Константин Соловьев
Канцелярская крыса. Том 2

© Константин Соловьев, текст, 2024

© goldeldarka, иллюстрация на переплете, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

Часть 4
Машины и демоны

Не хвастайся, дряхлый рассудок людской,
Безумству – любовь и почет.
Сулишь ты, рассудок, уют и покой.
Безумство восторг нам дает![1]

Роберт Бернс

– Значит, ничего нельзя сделать? – уточнил Герти упавшим голосом.

Тон этого голоса ему самому не понравился. Именно таким тоном мальчишки обычно спрашивают у строгой матери, нельзя ли не есть спаржу на обед.

– Насколько я могу судить, терминал совершенно исправен, сэр, – сухо заметил техник.

Таким тоном строгие матери обычно говорят: «Спаржа необычайно полезна, и в твоем возрасте есть ее совершенно необходимо».

Машина тихонько посвистывала, остывая после напряженной работы, из ее недр еще тянулись струйки дыма, отчего казалось, будто внутри притаилось не меньше полудюжины карликов, курящих крошечные трубки.

Карликов там, конечно, не было и не могло быть. Герти убедился в этом лично, когда техник, недовольно ворча, вскрыл терминал и разложил на полу его потроха – великое множество деталей, похожих на запчасти часового механизма. Крошечные муфты, шатуны, двойные шестерни, балансиры, протяжные валы, зажимы, штыри, подшипники, рычаги, болты… Свободного места не хватило бы даже для мыши, не говоря уже о семействе работящих гномов. Дым, поднимавшийся над поверхностью гудящего терминала, был лишь рассеивающимся паром, на энергии которого и работал аппарат.

Но, даже зная все это, Герти никак не мог проникнуться к терминалу уважением. Его медная тумба, водруженная неподалеку от письменного стола, отчего-то ассоциировалась у него с вещами неприятными и тревожными. То с древним алтарем, терпеливо ждущим жертвоприношения, то с урной для человеческого праха. За все время Герти так и не удалось научиться воспринимать терминал естественным элементом обстановки. Он неизменно выбивался из нее, мозолил глаза и обращал на себя внимание.

Следовало ожидать, что проклятая машина подбросит подлость в тот единственный раз, когда по-настоящему окажется нужна.

– Послушайте, эта штука не работает, – сказал Герти в который раз, наблюдая за тем, как техник, пыхтя, собирает медные и никелированные потроха в единую конструкцию. – Вы слышите? Она не работает!

– А я нахожу, что терминал в полной исправности, – отвечал ему техник откуда-то из самых недр машины. – Вплоть до последнего болта.

– От башенных часов моей прабабки и то было больше пользы, чем от этого аппарата, – с раздражением заметил Герти. – Я же говорю вам, он не работает!

– Не вижу никаких повреждений, мистер Уизерс.

– Он поломан!

Техник устало вздохнул, на секунду перестав протирать ветошью какой-то хитрый узловатый вал.

– Вы не могли бы сказать, что именно не работает, мистер Уизерс?

– Все не работает! – в сердцах бросил Герти. – Согласитесь, если бы он работал, мне не пришлось бы посылать за вами! Но я был вынужден обратиться за помощью.

– Уточните, что именно не функционирует, – терпеливо попросил техник.

Он был похож на всех служащих Канцелярии, как одна человеческая тень похожа на все прочие. Тот же глухой старомодный костюм со строгим галстуком, более уместный на похоронах, чем в государственном учреждении, то же невыразительное, нездоровой бледности лицо, тот же голос, глухой и совершенно бесстрастный. Герти даже не был уверен в том, что узнает этого техника, если встретит его где-нибудь в коридоре Канцелярии получасом позже. В этом мире полумрака и болотной сырости все обитатели были пугающе похожи друг на друга.

«Может, и мне со временем уготована такая метаморфоза? – уныло подумал Герти, наблюдая за тем, как россыпь деталей постепенно превращается в ненавистный ему корпус терминала. – Может, это будет происходить со мной постепенно, исподволь, как течение хронической болезни?.. Сперва я потеряю интерес и аппетит, потом сделаюсь равнодушен и хладнокровен, как рыба. Ну а костюм, должно быть, станет последним штрихом в деле превращения Гилберта Уинтерблоссома в полковника Уизерса, плоть от плоти Канцелярии…»

Именно поэтому ему нужно покинуть Новый Бангор настолько быстро, насколько это возможно в его, Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, обстоятельствах.

Именно поэтому ему нужна эта проклятая счислительная машина.

– Что-то, должно быть, разладилось в ее внутренностях, – сказал он технику. – Вы уверены, что их не надо почистить от ржавчины или, например, смазать?..

– Совершенно уверен, мистер Уизерс. Что именно неправильно делает терминал?

– Он не может выдать дело, на которое я направил запрос!

– Вы уверены, что верно составили запрос, сэр? Счислительная машина обрабатывает лишь те запросы, которые составлены на ее математическом языке.

– О да, вполне уверен! – язвительно заметил Герти, демонстрируя целую россыпь усеянных крохотными отверстиями мемокарт на своем столе. – Я компостирую эти картонки уже третий день, и у меня свело руку от компостера настолько, что временами я ощущаю себя кондуктором на королевской железной дороге!

Язвительность не могла в должной мере пронять техника Канцелярии. Возможно, его могла пронять лишь выпущенная с близкого расстояния пуля. Герти почувствовал, что в скором времени будет готов и к подобному испытанию.

– Составление запросов – непростая процедура, мистер Уизерс. Существуют определенные правила и формы. У вас в кабинете должна быть инструкция…

– Талмуд толщиной в тысячу страниц, – вставил Герти. – А уж содержание! По сравнению с ним даже учебник латинского языка кажется легкой современной пьесой!

– …при составлении запроса советую особенное внимание уделить разделу третьему «Первичный синтаксис линейных команд ввода», а также разделу пятому «Семантика поисковых запросов» и семнадцатому, добавочный пять, «Макрокоманды и их обособленные переменные».

Герти подавил желание схватить пухлый том инструкции, покоившийся на полке, и вышвырнуть его из окна кабинета прямиком на мостовую. Но ему самому пришлось признать, что хоть это и вызвало бы на какое-то время душевное облегчение, едва ли приблизило бы его к цели. Поэтому он несколько раз медленно вздохнул, успокаивая нервы, и вновь обратился к технику:

– Будьте уверены, я штудировал все эти разделы три дня и перевел уйму картона! Я уверен, что в итоге запрос составлен мной по всей установленной форме, на языке вашей разлюбезной машины. Видите? – Он помахал перед лицом техника мемокартой. – Вот мой запрос. Но вместо того, чтоб передать из архива запрошенное дело, машина несет какую-то чушь! Взгляните, что она выдала мне вместо дела, которое я запрашивал! Полюбуйтесь!

Но техник не горел желанием вникать в содержимое протянутой ему папки. Он спешил вернуть разобранный терминал в прежнее состояние и, кажется, не собирался хоть сколько-нибудь медлить. А может, работа сама спорилась в его умелых руках.

– Возможно, проблема не в терминале, – предположил он, проворно завинчивая крошечные болты. – Он всего лишь устройство ввода, своего рода пишущая машинка, один из множества элементов «Лихтбрингта».

– Ах да, мистер «Лихтбрингт»!.. Снова этот механический гений! – Герти вновь не удержался от язвительности. – Великий и могущественный! Превращающий безмозглые пугала в мыслителей, а трусов – в храбрецов!

«А еще ни в чем не повинных людей в служащих Канцелярии! – мысленно добавил он, вспоминая свое мгновенное преображение из клерка Уинтерблоссома в зловещего полковника Уизерса, тень которого то и дело преследовала его даже за стенами Канцелярии. – Впрочем, не могу отрицать, что волшебные башмачки пришлись бы сейчас как нельзя кстати…»

– Я не могу судить о том, верно ли составлен запрос, – сообщил техник, деловито вставляя во внутренности терминала какую-то сложную пружину. – Я обычный инженер, а не управляющий или что-то в этом роде. Мое дело – проверить, работает ли терминал. Ваш полностью исправен.

– Мне кажется, для обслуживания этого Гаргантюа хватило бы взвода трубочистов! – раздраженно бросил Герти, откладывая бесполезную мемокарту.

– «Лихтбрингт» – очень умная машина, сэр, – заметил техник, впервые выказывая что-то похожее на эмоцию, а именно уязвленную гордость. – Это самая совершенная счислительная машина на острове, а может, и на всем свете. Уверен, вы даже не представляете ее истинной мощи и размеров.

– Она настолько велика?

– Размером с город, – просто ответил техник. – «Лихтбрингт» – это не какой-нибудь счетный аппарат, помещающийся в несгораемый шкаф. Это тысячи и тысячи сложнейших приборов и узлов, связанных в одну систему. Шестерни, цилиндры, передаточные ленты, поршни, валы… Все это пронизано гальваническими кабелями и паровыми трубопроводами. Только чтобы смонтировать основные его контуры, в свое время потребовался не один год. Одни только банки его логической памяти занимают шестнадцать акров!

У Герти вытянулось лицо. Его опыт общения с «Лихтбрингтом» был невелик и не сказать чтоб приятен, но он полагал, что имеет дело с чем-то вроде огромного арифмометра, запертого в подвале Канцелярии. Но это… Подобное могло потрясти воображение.

– Где же хранится… кхм… все это?

– По большей части под землей, сэр. Требование безопасности. Все механические части «Лихтбрингта» должны быть надежно защищены от постороннего влияния. От влажности, насекомых, механических повреждений и всего прочего, что может нарушить их работу.

– Сложная, должно быть, штука.

– Необычайно сложная, – подтвердил техник самым серьезным тоном. – Насколько я знаю, нигде в мире не существует машин, подобных «Лихтбрингту». Уникальное устройство, детище профессора Неймана.

– Не знаю, чье он детище, но глубоко убежден, что союз, в котором он родился, был определенно порочен, – не слишком вежливо заметил Герти. – Сейчас меня интересует лишь то, почему я не могу получить дело, которое у него запрашиваю. Как видите, я составил запрос по всем правилам, но в ответ получил какую-то белиберду!

Техник равнодушно стер со щеки потек густого, как патока, масла.

– Я не уполномочен решать подобные вопросы. Могу лишь засвидетельствовать, что ваш терминал в полном порядке и функционирует исправно. В полном соответствии с заложенными в него алгоритмами он отправил ваш запрос дальше, к тому, кому полагалось его обработать.

– И кто же это?

– В зависимости от того, что вы запрашивали.

– Я запрашивал дело Уинтерблоссома. – Герти побарабанил пальцами по столу, демонстрируя полную безмятежность духа. – Может, слышали о таком? Бангорская Гиена.

Техник покачал головой.

– Не припомню. Но если это текущее расследование Канцелярии, вероятно, ваш запрос отправился в оперативный архив. Там собираются все незаконченные дела. Видимо, по какой-то причине в архиве не смогли правильно обработать ваш запрос.

– Просто замечательно! Не смогли обработать, значит! То есть, если полковнику Уизерсу немедленно нужны материалы дела Уинтерблоссома, он не может даже получить дело без того, чтоб не потерять драгоценное для расследования время? Нет, в самом деле, замечательно. Как зовут того, кто занимается архивом? Я немедленно напишу на него жалобу самому мистеру Шарперу!

Техник улыбнулся тонкими и бескровными, как у рептилии, губами.

– Едва ли это возымеет действие, сэр.

Герти выпятил подбородок, чувствуя нарастающее в груди праведное возмущение. Может, на фоне канцелярских крыс он иной раз и выглядел неуклюжей белой мышью, но это не значило, что он позволит обращаться с собой подобным образом!

– Имя! – потребовал он решительно, шаря рукой в столе в поисках чистого листа. – Кто руководит архивом?

– Малфас, сэр.

– Превосходно. Немедленно ему напишу! Мистеру Малфасу придется держать ответ за манкирование собственными обязанностями, раз уж возглавляемый им отдел некомпетентен! Сегодня же и напишу!

– Хорошо, сэр, – равнодушно отозвался техник. – Тогда вам понадобится вот это.

Техник протянул ему чистую мемокарту, которую Герти в замешательстве принял. Обычный лист картона, ничем не отличающийся от тех, что он во множестве извел за последние три дня. Простой прямоугольник, лишенный каких бы то ни было обозначений или надписей. «Что-то вроде билета, – отстраненно подумал Герти. – Только без места назначения, даты и пассажира…»

– Это что же, какая-то шутка? – осведомился он, добавив в голос толику строгости, холодной, как стетоскоп, который врач прикладывает к груди больного.

Конечно же, это была шутка. Одна из тех шуток, которыми персонал любой канцелярии при случае угощает друг друга. Вроде ваксы в чернильнице или приклеенной к столу печати. Только вот техник сохранял на лице абсолютную серьезность. Едва ли он шутил хотя бы раз в жизни. Среди служащих Канцелярии шутки не были распространены.

– Это не шутка, сэр, – спокойно ответил техник, возвращаясь к прерванной работе. – Дело в том, что архивом Канцелярии заведует логический блок «Малфас». Английского языка он не понимает в силу своего устройства.

Покрутив в руках чистую мемокарту, Герти бросил ее к прочим, столь густо испещренным неумелым прикосновением компостера, что они походили на борта кораблей, побывавших в эпицентре Трафальгарской битвы.

– «Малфас»? Так у вас тут две счислительные машины?

– Не совсем. Машина лишь одна, сам «Лихтбрингт». Но для распределения задач и лучшей производительности некоторые ее задачи выполняются четырьмя отдельными логическими блоками. «Малфас» лишь один из них.

– Значит, пять коней в одной упряжке?

– «Лихтбрингт» заключает в себе основные вычислительные мощности и банки памяти. Он – центральный компонент системы, если так можно выразиться, ее ядро и мозг. Все остальные блоки выполняют роль его рук, причем каждая из них занята своим делом, для которого проектировалась.

– Еще лучше, тело с четырьмя руками, – не без сарказма заметил Герти. – Могу себе представить, к какой путанице это приводит, особенно когда хочется поковыряться в носу…

– Никакой путаницы нет, сэр. Машина не совершает ошибок. Вся информация, которая в нее попадает, подвергается детальному анализу и коррекции. Ошибки полностью исключены тремя раздельными проверочными контурами. Машина попросту не умеет ошибаться.

Герти почувствовал себя уязвленным. Быть может, оттого, что сам был живым доказательством: ошибаться проклятая машина умеет самым наилучшим образом. Если бы не ее ошибка, сейчас он носил бы данное ему судьбой и родителями имя.

«И слушал бы, как его выкрикивают надзиратели в местной тюрьме, – оборвал он сам себя. – Эта ошибка, если разобраться, спасла мою шею. Мне стоило бы быть благодарным этому механическому истукану и до конца дней потчевать его лучшим машинным маслом!»

– Так значит, «Малфас» ведает здесь архивами? – спросил он уже не так едко.

Впрочем, технику его отношение было решительно безразлично. Он торопился закончить свою работу и отвечал без излишней охоты.

– Именно так, сэр. «Малфас» распоряжается огромными банками памяти, хранящими тысячи тонн мемокарт и сотни тысяч миль намагниченной проволоки. Это долгосрочная память «Лихтбрингта», его библиотека и архив в одном лице. Там содержится все, что можно выразить в единицах информации, от огромной библиотеки классической литературы до материалов всех текущих дел и расследований.

– Полагаю, информация обо всех гражданах Нового Бангора хранится там же?

– Совершенно верно, сэр.

– Ну хорошо, а чем же заняты другие блоки? Ты сказал, их всего четыре. Значит, «Лихтбрингту» помогает еще кто-то?

– Еще имеются «Асмодей», «Фокалор» и «Набериус».

– Отдает претенциозностью, – проворчал Герти. – Можно было бы назвать их «Джордж», «Фрэнк» и «Гарри», если на то пошло, или…

– Так уж повелось.

– И чем занимается эта троица? «Малфас» у них за архивариуса, это я уже понял, а прочие?

– У каждого из блоков свой круг задач, – терпеливо пояснил техник, пристраивая какой-то громоздкий кожух. – «Асмодей» управляет заводами и фабриками Коппертауна.

Герти уставился на техника с самым неподдельным изумлением.

– Что, швыряет уголь в топку и орудует шкворнями?

– Нет, сэр. Фабричные процессы давно автоматизированы. «Асмодей» контролирует всю производственную линию, от температуры домны до скорости конвейеров. Рабочие – лишь мускульная сила, приводящая в движение технологическую цепочку. Они носят заготовки, убирают мусор, смазывают подшипники…

– Подумать только, машина помыкает людьми!

– В отличие от людей, эта машина не способна ошибаться, – с холодным достоинством заметил техник, которого беседа явно стала утомлять и который не собирался этого скрывать. – А кроме того, она не способна обманывать, воровать сырье, завышать сметы, производить брак, фальсифицировать отчеты и жаловаться на непомерные нагрузки. В конечном итоге работа «Асмодея» оборачивается городу выгоднее.

– Но как же аварии? – не сдавался Герти. – Насколько я знаю, за последние два месяца там было около шести аварий! Это ли не свидетельство того, что ваша машина не справляется со своими обязанностями?

– Аварии были незначительны. И, кроме того, вызваны исключительно человеческим фактором. После каждой аварии мы досконально осматривали все контуры «Асмодея» – он ни на шаг не отступал от производственного плана. Ошибаются люди, мистер Уизерс, машины вроде «Лихтбрингта» не ошибаются.

У Герти было на этот счет свое мнение.

– А этот, как его, «Фокамбор»?

– «Фокалор». В его ведении порт и навигационные службы Нового Бангора.

– Стало быть, он ведет учет складских товаров, руководит погрузкой и выгрузкой, составляет расписание и все прочее в этом духе?

– Еще он занимается лоцией.

– В каком это смысле?

– В самом что ни на есть прямом, сэр. Досконально зная акваторию, все ее течения, банки и отмели, «Фокалор» занимается, помимо прочего, тем, что прокладывает курс для кораблей, которые заходят в порт. Он определяет безопасный маршрут для корабля данной осадки и тоннажа, после чего преобразует его в короткую цифровую команду и передает ее на борт судна в виде радиосигнала при помощи аппарата Попова. Очень практично и удобно, город экономит изрядную сумму на услугах лоцманов.

– Не боитесь, что в один прекрасный день ваш разлюбезный «Фокалор» уведет корабль на поиски капитана Франклина[2]?

– По статистике, около сорока процентов катастроф и аварий в акватории порта происходит из-за небрежности или невнимательности лоцманской службы. Машина же избавлена от недостатков. Она не спит, не путает координат, не спорит с начальством и не обладает ложной самоуверенностью.

Герти отчего-то вдруг захотелось разорвать проклятую картонку с запросом пополам и швырнуть в корзину. Невольно вспомнился тот момент, когда он разглядывал Новый Бангор со спины неуклюжей качающейся «Мемфиды». Знай он, что курсом корабля руководит не обычный лоцман, какой-нибудь пьяный и хамоватый уроженец Уэльса, а неведомая механическая сущность, в чьих металлических венах вместо крови находится сжатый под давлением пар…

Герти невесело вздохнул, бросив взгляд в окно. Чего уж теперь рассуждать… Знай он, чем вообще обернется его назначение на остров, – бросился бы за борт еще посреди Индийского океана и отправился бы вплавь до самых британских островов наперегонки с акулами, на зависть настоящему полковнику Уизерсу…

– Ну а чем занят ваш четвертый цербер? Издает законы? Пишет эссе? Выращивает розы?

Техник, обтиравший руки ветошью, взглянул на Герти с откровенным презрением. С тем особым презрением, с которым инженеру железной дороги позволительно глядеть на дикаря в набедренной повязке, насмехающегося над неуклюжей металлической лошадью.

– «Набериус», сэр. Он занимается анализом долгосрочных перспектив. Опираясь на цифры, предсказывает все, от биржевых котировок до погоды и урожая. И довольно успешен в этом.

– Личный Нострадамус Канцелярии?

– Можно выразиться и так, сэр.

Техник с удовлетворением посмотрел на плоды своего труда. Терминал был собран и выглядел безукоризненно. В отличие от техника, Герти вид этого металлического алтаря ничуть не порадовал. К «Лихтбрингту» он при первой их встрече проникся искренней антипатией. И даже теперь, после всего того, что он узнал о возможностях машины, ощущение это не прошло, лишь окрепло.

Сложная, хитрая и самоуверенная машина, держащая остров в стальной хватке механических пальцев. Быть может, ей удалось задурить голову служащим Канцелярии и даже Шарперу. Быть может, все настолько поверили в мощь логического титана, что отдали в его ведение едва ли не весь город. Возможно, Герти был единственным человеком на всем острове, который доподлинно знал: машины тоже ошибаются. Даже такие грандиозные, как «Лихтбрингт».

Страстно захотелось, приложившись к рифленому медному боку ботинком, заставить самодовольный сверкающий от смазки аппарат издать жалобный стон вроде того, что издает потревоженная урна. Герти с трудом сдержал этот неуместный порыв. Во-первых, невидимый паровой демон «Лихтбрингта», совершающий сорок математических операций в секунду, едва ли будет посрамлен подобным ударом, которого, вероятнее всего, попросту не заметит. Во-вторых, Герти подозревал, что металл окажется прочнее бренной человеческой плоти и из схватки, чего доброго, может выйти победителем.

Герти смел со стола груду испорченных мемокарт и швырнул их в корзину для бумаг. На душе сразу сделалось легче.

– Бог из машины, – проворчал он, разглядывая испещренные, будто источенные термитами, листы картона. – Подумать только! Я, конечно, всецело за торжество технического прогресса и всегда был уверен, что Британия находится в его авангарде, но это… Это уже чересчур, как мне кажется. Отдавать целый город во власть машины!.. А что, если в один прекрасный день у вашего «Лихтбрингта» в голове заржавеют шестеренки? Или он перепутает цифры? Последствия могут быть катастрофические!

Его тирада ничуть не впечатлила техника, собиравшего в саквояж свои инструменты, маленькие и блестящие, как у часовых дел мастера.

– В том-то и дело, мистер Уизерс. «Лихтбрингт» не ошибается. Не ошибся ни разу за все восемь лет, что работает.

Герти разозлился. Вера канцелярских клерков во всемогущество их механического владыки отдавала фанатизмом. Удивительно, как легко слепой фанатизм сплетается с самим техническим прогрессом…

– Все на свете ошибаются! Даже императоры и судьи! Даже божества!

– «Лихтбрингт» не ошибается, сэр, – сухо сказал техник, отряхивая брюки. – У него есть три специальных логических контура, которые постоянно проверяют правильность обрабатываемой информации. Всякая неточность или несоответствие мгновенно устраняются. Это машинная логика. Она не позволит существовать в системе неверным значениям. Это гораздо более сложное, рациональное и надежное устройство, чем человеческий рассудок.

– А я вам говорю, что он может ошибаться! Что он уже ошибся!

– Доброго вам дня, сэр.

Техник, подхватив свой саквояж с инструментами, развернулся к двери.

– Стойте!

– Да?

Техник замер у выхода. Бесстрастный, спокойный, с холодным, как у всех здешних клерков, взглядом, он выглядел так, словно натянул человеческую кожу заодно со строгим черным костюмом и еще не полностью в ней обвыкся. Не человек. Просто еще одна крыса из канцелярской стаи. Его, полковника Уизерса, коллега. А скоро, быть может, и близкий родственник. Член его стаи.

– Если… кхм… Если у меня есть жалоба на работу «Лихтбрингта», к кому я могу обратиться?

Техник помедлил с ответом лишь самую малость.

– На вашем месте я бы обратился ко второму заместителю, мистеру Беллигейлу. Он большой специалист по «Лихтбрингту». Когда-то он помогал профессору Нейману его монтировать и настраивать.

Ничего более не говоря, техник исчез за дверью, оставив Герти наедине со своими мыслями. Мысли его сейчас были подобны забракованным мемокартам, над которыми на славу потрудился компостер. Множество отверстий, и все бесполезны.

Терминал ехидно блестел медью на своем обычном месте. Сейчас он казался Герти уродливым, как старая гаргулья на парапете.

Без сомнения, «Лихтбрингт» издевается над ним. Сначала насильно напялил на него чужую личину, теперь откровенно насмехается, подсовывая какую-то ерунду вместо нужного ему дела.

– Шкаф с болтами! – Герти в приступе злости схватил с полки том с инструкциями по составлению машинных команд и занес его над ни в чем не повинным терминалом, намереваясь обрушить на рифленый корпус. – Проклятая жестянка! Смеешься ты надо мной, что ли?

Терминал вдруг выпустил две шипящие струи пара, вынудив Герти отскочить в сторону. Шипение было саркастическим и откровенно презрительным. «Слабак ты, Уинтерблоссом, – слышалось в нем. – Не твоему умишке состязаться с самой сложной машиной на свете!»

Герти швырнул книгу следом за мемокартами в корзину для бумаг и заходил по кабинету взад-вперед.

Ему кровь из носу надо было раздобыть дело Бангорской Гиены. И незамедлительно, пока крысы Шарпера, преследующие его, не впились своими крохотными острыми зубами ему в пятки. На миг Герти даже показалось, что он слышит за спиной шуршание множества мягких лапок. Игра воображения, конечно, – в кабинете полковника Уизерса, как и прежде, никого больше не было. Кроме самого Герти в нем находился лишь машинный терминал, но уж он, конечно, подобных звуков производить не мог. Герти вздохнул, вертя в руках бесполезную мемокарту с запросом.

Ему надо обратиться к мистеру Беллигейлу.

При одной лишь мысли об этом по спине прошел неприятный, как от сквозняка, холодок. Герти совершенно не выносил общества второго заместителя, взгляда его бесцветных, равнодушных и в то же время пронизывающих глаз. Его глухого, как у всех служащих Канцелярии, похоронного костюма. И всего прочего, что относилось к мистеру Беллигейлу. Из всех крыс Канцелярии мистер Беллигейл, пожалуй, был наиболее пугающей и зловещей. Хладнокровный мертвец в неизменном черном костюме, обладающий способностью особенным образом улыбаться. Как улыбается задумчиво гробовщик, вперившись взглядом в фигуру, уже готовую примерить его товар.

Только не мистер Беллигейл!

Герти стиснул зубы. А что еще остается, позвольте спросить? Ему нужны материалы дела Уинтерблоссома. Его собственного дела. Все оригиналы хранятся в архиве могущественного и упрямого «Лихтбрингта». Если он хочет уничтожить или подменить часть из них, остается лишь заставить проклятую машину выполнить его волю. А значит, ему нужен мистер Беллигейл.

Не в силах принять решение, Герти положил руку на телефонный аппарат. Быть может, есть и другой путь, которого он пока не видит… Надо все хорошенько обдумать. Наверняка есть способ все провернуть, не общаясь с мистером Беллигейлом. Должен быть. Думай, Уинтерблоссом, думай, старое ты пугало, безмозглая жестянка…

Звонок телефона раздался столь внезапно, что Герти от неожиданности едва не сорвал аппарат со стены. Вот до чего нервозность доводит, мистер Уинтерблоссом… Потребовалось несколько секунд, чтоб перевести дыхание, улыбнуться самому себе и снять эбонитовый наушник немного подрагивающей рукой.

– Полковник Уизерс, – произнес он в микрофон твердым, хорошо поставленным голосом. – Слушаю.

Некоторое время трубка молчала, потрескивая. А потом чей-то голос, глухой и равнодушный, произнес:

– Господин полковник, вас немедленно просит зайти к нему второй заместитель секретаря Канцелярии, мистер Беллигейл.

Не слушая ответа, голос пропал, как обрубленный. В трубке осталась лишь шуршащая колючая тишина, которая внезапно показалась Герти самым противным звуком на свете.

Осторожно повесив трубку на прежнее место, Герти попытался улыбнуться вновь. Но другой Гилберт Уинтерблоссом, отражавшийся в полированном черном эбоните, лишь беспомощно дернул губами, как подсеченная рыба.

* * *

Мистер Беллигейл, второй заместитель секретаря Канцелярии, писал.

Как у всех пишущих, особенно по делам службы, лицо у него было строгим и сосредоточенным. Но Герти знал, что даже в тот миг, когда господин второй заместитель оторвется от своей работы, лицо его ничуть не переменится. У господина второго заместителя имелось лишь одно выражение лица на все случаи жизни, как и костюм, столь строгий и черный, что он выглядел неуместным в любом окружении, кроме кладбищенского. Стальное перо в руке господина второго заместителя скрипело тревожно и громко, напоминая царапанье насекомого, запертого в спичечном коробке.

– Обождите, – сказал господин второй заместитель, не поднимая головы.

Герти принялся ждать.

Ожидание в этом кабинете само по себе могло сойти за пытку. Возможно, из-за того, что сам кабинет чрезвычайно мало походил на помещение, предназначенное для человеческого существа, – скорее на футляр для сложного механизма. Тесное пространство и голые стены скверно действовали на нервы, а обстановка казалась столь пустой и выхолощенной, будто ее создавал не человек, а существо иного биологического вида, попытавшееся смоделировать обычное человеческое убранство, но не обладающее ни знанием предмета, ни фантазией.

Все здесь было безлико, строго и аккуратно, как никогда не бывает в обычном кабинете. Ни клочка бумаги на столе, ни единой лежащей отдельно скрепки. Здесь не было даже пыли. Герти готов был поклясться, что всякая пылинка, зародившаяся здесь или занесенная извне случайным посетителем, разлагалась на атомы прежде, чем достигала пола. Атмосфера стерильной сухости была такова, что даже вода в тяжелом графине не воспринималась как жидкость, годящаяся для утоления жажды, – скорее как прозрачный стерильный раствор неизвестного вещества.

Кабинет не знал снисхождения к посетителям и их представлению о комфорте. Здесь не имелось картин, или панно, или статуэток, или еще чего бы то ни было из числа тех нехитрых предметов, которыми скучающие клерки имеют обыкновение скрашивать свои казенные кельи. Собственно говоря, здесь не было даже окон. Лишь безликие шкафы, полнящиеся одинаковыми кожаными переплетами, письменный стол с набором принадлежностей да терминал «Лихтбрингта», кажется, чуть более современный и сложный, чем у самого Герти.

Мистер Беллигейл поставил точку. Он сделал это так резко и энергично, будто в руке у него было не перо, а рапира, острие которой он вонзил в живот зазевавшегося противника.

– Полковник?

Второй заместитель поднял глаза на посетителя. Герти выдавил приветственную улыбку. Взгляд мистера Беллигейла отчего-то напомнил ему нечто давно забытое, из другой жизни. Спустя несколько секунд Герти уже вспомнил что. Стальные щипцы семнадцатого века для извлечения пуль, виденные им когда-то в лондонском музее. Взгляд мистера Беллигейла не выражал ни гнева, ни раздражения. Собственно говоря, он ничего не выражал. Но Герти вдруг ощутил прикосновение потертого холодного железа к собственной груди.

Герти постарался издать смешок. Добродушный смешок уверенного в себе человека, чья совесть кристально чиста.

– Прибыл по вашему вызову. – Под взглядом Беллигейла Герти ощутил, как сами собой слабеют мимические мышцы лица, растянувшие было заранее приготовленную улыбку. – Что-то произошло?

– Произошло. – На лице Беллигейла серебрился отсвет от пенсне, но даже он не мог заставить его мертвенную кожу выглядеть более живой. – Два часа назад. В Коппертауне.

– Авария? – мгновенно насторожился Герти.

– Седьмая за этот месяц. И, похоже, самая крупная из всех. Взрыв в гальванизирующем цеху. Корпус фабрики наполовину разворотило. Четырнадцать погибших. И бог знает сколько еще под завалом.

– Ужасно, – с чувством сказал Герти.

– Ужасно неприятно. – От того, как произнес это мистер Беллигейл, у Герти заныли корни зубов, как от глотка ледяной воды. – Одни только прямые убытки встанут городу по меньшей мере в сто двадцать тысяч фунтов. Не считая того, какой это удар по индустриальным показателям. Я отрядил в Коппертаун трех своих лучших клерков, но считаю, что подобный случай заслуживает самого пристального внимания. Мистер Шарпер полагает, что у вас прирожденный нюх, полковник. Если так, пришло время проверить его. Вы будете руководить расследованием аварии от лица Канцелярии.

Герти живо вообразил себя, ползающего по руинам среди чада, дыма и облаков пыли, в обществе молчаливых канцелярских крыс и размозженных, изломанных тел. Перспектива представилась ему столь неприятной, что даже кабинет мистера Беллигейла на миг показался почти уютным.

– Кхм. Дело в том, что промышленные происшествия – не вполне моя сфера. Все эти заводы, станки, цеха… Признаться, я мало что соображаю в заводской работе. Едва ли имеет смысл…

– Вам и не понадобится разбираться в технических нюансах, полковник. Вы будете расследовать не промышленное происшествие.

– Что же тогда?

– Вы будете расследовать диверсию.

Последнее слово мистер Беллигейл произнес не громче прочих, но от него отчего-то пошла рябью вода в графине. Подобная же рябь прошла по всему телу Герти, от враз онемевших коленок до затылка.

– П-простите?

– Диверсию, – повторил мистер Беллигейл с жутковатым спокойствием. – Потому что мы имеем дело не с аварией. Кто-то осмелел настолько, что решил подорвать промышленные мощности Коп-пертауна. Кто-то потратил много сил, чтобы нанести нам удар. И Канцелярия не станет закрывать на него глаза. Нет, полковник, не станет.

– Но кому?..

– Могу лишь догадываться. Работал, судя по всему, профессионал. Или, что вероятнее, группа профессионалов. Вы удивитесь, но остров в последнее время часто становится объектом пристального наблюдения со стороны самых разных лиц. Мы с вами, может, и находимся на краю мира, да только не за его углом. Когда в Европе делят пирог, не забывают и про крошки. А Новый Бангор – это очень жирная и лакомая крошка для многих наших… европейских партнеров. И не только.

– Германцы? – отчего-то шепотом предположил Герти.

Мистер Беллигейл неохотно кивнул.

– Возможно. Их резидентура в Полинезии всегда была весьма активна. Черт возьми, город давно уже наводнен их наблюдателями и промышленными шпионами. Видимо, они созрели для большего. Впрочем, это могут быть и французские агенты. После семьдесят первого года[3] лягушатники не раз пытались запустить руки в Полинезию и обосноваться на островах. Не удивлюсь, если они решили подорвать промышленную мощь Нового Бангора. В любом случае вы выявите виновных и доставите их в Канцелярию.

– Но, быть может, это все-таки обычная авария? – вяло запротестовал Герти. – На заводах подобное иногда случается. Даже на столь современных, как заводы Коппертауна. Знаете, какое-нибудь нелепое и трагическое стечение обстоятельств…

При одной мысли о том, что ему придется выслеживать германских шпионов, Герти почувствовал, как желудок наполнился мелкой ледяной крошкой вроде той, которую аптекари добавляют в содовую воду жарким летним днем. Ему никогда не доводилось встречаться с настоящими шпионами, но, благодаря лондонским периодическим изданиям вроде «Панча»[4], он успел составить о них некоторое представление.

Это были хмурые и неулыбчивые джентльмены с усами в виде аккуратной щеточки и колючим немецким акцентом. В любую погоду они были облачены в глухие серые плащи, а лицо прикрывали полями стетсоновских шляп. У всякого уважающего себя шпиона в потайных карманах обязательно имелся стилет крупповской стали, револьвер и ампулы со смертоносным ядом. И, насколько помнил Герти, весь этот арсенал они применяли не задумываясь и не терзая себя излишними рассуждениями. Если где-то в Новом Бангоре затаилась целая германская шпионская сеть, причем столь могущественная и решительная, что способна бросить вызов самой Канцелярии, остров делается еще более неуютным местом, чем ему думалось изначально.

– Это не авария, здесь нет никакого стечения обстоятельств. – Мистер Беллигейл был непреклонен. – Немедленно после аварии я запросил у «Асмодея» детальный отчет по всем операциям за последние сутки. Никаких отклонений от производственного плана. Все цеха и конвейеры работали строго по заданному графику в штатном режиме. Ошибка со стороны управления полностью исключена. А значит…

Герти ощутил глухое отчаянье от этого весомого канцелярского «значит», безошибочно уловив его смысл. Браться за подобное дело было сущим безумием. Особенно сейчас, когда он почти вплотную подобрался к «делу Уинтерблоссома», то и дело ускользавшему от него подобно призраку. Охота за шпионами в планы Герти на ближайшее будущее не входила.

– А может, это и не германцы, – заметил мистер Беллигейл задумчиво, разглядывая через пенсне свои идеально подстриженные ногти. – Может, это полли. Местные борцы против британского протектората. Они необразованны, но среди них встречаются радикалы, готовые бросить вызов британской короне и открыть войну за независимость Полинезии. Мне приходилось сталкиваться с такими. Между прочим, интересные люди. Нехватку теории они восполняют энтузиазмом и хорошим знанием человеческой природы. Как-то раз они похитили заместителя британского консула. Разрезали его на части какими-то специальными бамбуковыми ножами, да так, что бедняга еще двое суток трепыхался, как выпотрошенный карась. Возможно, они решили перейти к более прогрессивным средствам борьбы. Да, пожалуй, не стоит сбрасывать их со счетов.

– Минутку, господин заместитель… – Герти облизнул пересохшие губы. – Я хотел уточнить. Вы все-таки уверены, что речь идет о диверсии?

Мистер Беллигейл взглянул на него с удивлением.

– Хотел бы ошибаться, но не могу себе этого wпозволить. Мы имеем дело с диверсантами и саботажниками, полковник. Но я уверен, что вы справитесь. Вам ведь не впервой сталкиваться с подобным.

– Я хотел сказать, можем ли мы с полной уверенностью полагать, что в Коппертауне произошла диверсия? Взрыв на заводе вполне мог быть роковым стечением обстоятельств. Такое часто случается на заводах, по-моему.

– Исключено, – твердо ответил мистер Беллигейл. – Я уже сказал вам, что «Асмодей» отправил мне подробный отчет. Он действовал строго по своему плану, не отклоняясь ни на дюйм.

– Значит, все наши выводы опираются на свидетельские показатели «Асмодея»?

– Которым я склонен абсолютно доверять.

– Но разве не опрометчиво строить политику Канцелярии, исходя из показаний какой-то машины? – Герти ощутил себя так, словно забрасывает удочку в пруд, кишащий аллигаторами.

Мистер Беллигейл взглянул на Герти своим равнодушным акульим взглядом, который не делался мягче, даже проходя через линзы пенсне. Обладать подобным взглядом может только человек, лишенный души, по собственной воле превративший себя в оружие, в холодный канцелярский инструмент.

– «Лихтбрингт» – не просто машина, полковник. Это самая совершенная и надежная счислительная машина в мире. И она не ошибается.

«Они все здесь рехнулись, – тоскливо подумал Герти, ерзая на стуле для посетителей. – От Шарпера до последнего клерка. Верят своей проклятой механической игрушке, как оракулу. Какое-то неистовое поклонение, ей-богу… Не удивлюсь, если через пару лет им придет в голову возлагать счетной машине жертвы. А что, очень миленькая будет картина. Быть может, я когда-нибудь прочитаю об этом в “Таймс”…»

– Все ошибаются, – заметил он вслух, стараясь держаться доброжелательно и открыто под вдавливающим в кресло серым взглядом второго заместителя. – Говорят, даже Моцарт, исполняя свои симфонии на рояле, бывало, брал не ту ноту. Попросту случайно нажимал одну клавишу вместо другой. Что уж говорить о таком сложном аппарате, как ваш «Лихтбрингт»! Предположим, отошел у него где-то провод или, скажем, заело шарнир…

Мистер Беллигейл поднял руку, вынуждая Герти замолчать.

– Полковник, восемь лет назад я лично участвовал в монтаже «Лихтбрингта» и относительно знаком с его архитектурой. Уверяю вас, более надежной и защищенной машины не существует. Даже если на землю хлынет огненный град, который размолотит Новый Бангор в крошку, «Лихтбрингт» продолжит функционировать и при этом не допустит ни единой ошибки. Он создавался как инструмент высочайшей надежности. В его структуре есть три…

– …логических контура, которые уничтожают даже мельчайшую вероятность ошибки. Спасибо, мистер Беллигейл, я знаю. И искренне уважаю создателя этой машины, кем бы он ни был. Но все же задумайтесь. По иронии судьбы, чаще всего тонут те корабли, которые еще на стапелях торжественно именуют непотопляемыми. И больше всего галстуков сожжено именно патентованными утюгами, которые совершенно безопасны в использовании.

Мистер Беллигейл рефлекторно коснулся своего галстука, остро очерченного и похожего на свисающее с его шеи бритвенное лезвие. В отвороте его безукоризненно выглаженной рубашки на миг мелькнул кадык, бледный и острый.

– Я понимаю, к чему вы апеллируете, полковник. Но вынужден отвергнуть ваше предположение немедля. «Лихтбрингт» не ошибается. Или вам придется предоставить существенные доказательства в пользу этой теории.

Герти ощутил подавленность. Перспектива борьбы с невидимым механическим чудовищем, надежно укрытым в толще земли и представляющим собой пышущие паром мили трубопроводов и колючих шестерней, представилась ему не более заманчивой, чем преследование германских шпионов. С другой стороны, она была куда безопасней. В отличие от шпионов, счислительные машины не оборудованы оружием и не способны причинять вред человеку, в чем уже заключено немалое их достоинство.

Мгновение спустя на воображаемом горизонте Герти, уже затянутом свинцовыми предгрозовыми тучами, зажглась крохотная звезда.

– У меня есть доказательства! – выпалил он решительно.

Мистер Беллигейл приподнял бровь. На любом другом лице подобное мимическое движение выглядело бы выражением легкого удивления. На лице второго заместителя оно выглядело зловеще.

– Слушаю вас, полковник.

Герти небрежно положил на стол мистера Беллигейла увесистую папку, которую на протяжении всего разговора держал в руках.

– Вот.

Мистер Беллигейл даже не сделал попытки ее открыть.

– Что это?

– Это материалы по делу Бангорской Гиены.

– Помню. Уинтерблоссом, так?

– Он самый. – Герти кисло улыбнулся. – С разрешения мистера Шарпера я приступил к собственному расследованию. И вот что я получил, когда запросил у вашего «Малфаса» всю соответствующую документацию.

– Спасибо, мне знакомы эти материалы.

– И все же взгляните. Пожалуйста.

Мистер Беллигейл беззвучно открыл папку и принялся читать. Его бесцветные глаза быстро бегали по строкам. И чем ниже они опускались, тем больше в их углах собиралось крохотных морщинок.

– Что за ерунда? – наконец спросил он, отрываясь от чтения. – Это не дело Уинтерблоссома. Это сборник рецептов пирога с ревенем.

– Сто сорок четыре рецепта, – подтвердил Герти с некоторым злорадством. – Встречаются весьма интересные. Но есть один недостаток. К делу Уинтерблоссома они не имеют никакого отношения.

Мистер Беллигейл с некоторой брезгливостью отодвинул папку от себя.

– Все элементарно, полковник. Вы попросту неверно составили запрос. Это бывает с теми, кто слабо знаком с машинной логикой.

Поверх папки Герти шлепнул усеянную дырками мемокарту, ту самую, на создание которой потратил столько времени. Жест получился красивый, точно это был козырный туз, элегантно брошенный на стол в разгар партии.

– Мой запрос в полном порядке. Можете проверить.

Мистер Беллигейл нахмурился. Герти подумалось, что сейчас он попросту велит самонадеянному клерку убираться из его кабинета. И впрямь, мелькнуло в глазах второго заместителя нечто подобное, сродни колючему гальваническому разряду.

Однако мистер Беллигейл не случайно считался одной из опытнейших канцелярских крыс. Крысам свойственны многие чувства, не понаслышке известные человеку, в том числе хитрость, подозрительность, ярость и даже дерзость. Но также им свойственно и любопытство. Именно поэтому мистер Беллигейл молча взял мемокарту. Его ловкие тонкие пальцы, которые в то же время выглядели достаточно сильными, чтоб согнуть дюймовую свинцовую трубу, быстро прыгали по отверстиям в картоне, ощупывая их, как пальцы слепого ощупывают набранную шрифтом Брайля книгу. В этот миг он сам походил на считывающий контур «Лихтбрингта».

На проверку у него ушло не более десяти секунд.

– Есть ошибки в синтаксисе, – заметил мистер Беллигейл, все еще держа карту в руках. – Но, справедливости ради, не очень существенные. Насколько я понимаю логику «Лихтбрингта», подобный запрос он должен был обработать верно.

– Возможно, он умнее, чем нам кажется, – язвительно предположил Герти. – И рассудил, что преследование Уинтерблоссома стоит отложить и сделать перерыв на пирог с ревенем?

Ему мгновенно перехотелось острить после того, как мистер Беллигейл поднял на него взгляд. От этого взгляда, должно быть, молоко мгновенно скисало, а горящее в камине пламя тухло.

– «Лихтбрингт» не умеет рассуждать. Он всего лишь машина. Современная, сложная, логичная, но все же. Он должен был выполнить подобный запрос без ошибок.

– Быть может, вы попробуете, мистер Беллигейл? Как вы правильно заметили, у меня нет большого опыта в общении с вашим… вашей… машиной.

– Так и поступим. Но если окажется, что с «Малфасом» все в порядке и адекватность «Лихтбрингта» не может быть подвергнута сомнению, вы немедленно отправляетесь в Коппертаун выполнять свою работу.

– Да будет так, – торжественно кивнул Герти.

Он ожидал, что мистер Беллигейл достанет чистую мемокарту и, вооружась никелированным компостером, примется выбивать на ней отверстия, но второй заместитель ничего подобного делать не стал. Он протянул руку к собственному терминалу и достал из него что-то вроде телефонной трубки на гибком металлическом шнуре.

– Наш новый метод связи с машинными контурами, – пояснил мистер Беллигейл, уловив недоумевающий взгляд Герти. – В свое время мы намеревались обучить машину человеческой речи. Отчасти удачно. «Лихтбрингт» способен воспринимать команды, отданные голосом. Сеанс один. Мистер Беллигейл. «Малфас». Запрос. Приоритет один. Вывод третьим каскадом. Протокол «Эф». Дело Уинтерблоссома.

Помимо телефонной трубки, у терминала имелся и наушник, на который Герти машинально уставился.

– Оно и ответит вам человеческим голосом?

– Что?.. Нет. Пока еще «Лихтбрингт» не способен к полноценному двустороннему общению. Может, лет через пять или шесть нам удастся научить его изъясняться подобно человеку, но пока еще нет… Идет обработка запроса. Вот видите, полковник, вы зря подняли панику!

Терминал едва заметно дрожал и вибрировал, из его щелей пробивались, мгновенно тая, язычки белесого пара. Герти, как обычно, ощутил себя неуютно, представив, как в недрах здания Канцелярии сейчас вертятся шестерни и стучат поршни механического титана.

Наконец терминал изрыгнул из себя стопку еще горячих листов. Мистер Беллигейл взял их в руки, многозначительно взглянув на Герти. Тому оставалось лишь изобразить на лице вежливое любопытство. Что ж, стоило хотя бы попытаться. Быть может, это было глупо, но, в конце концов, он выиграл для себя немного времени. Интересно, стоит ли ему захватить респиратор в Коппертаун? Говорят, там отчаянно едкие испарения, а уж после аварии…

– Ничего не могу понять, – раздраженно произнес мистер Беллигейл, рассматривая листы. – Какая-то шутка?

– Что такое?

– Послушайте…

Мистер Беллигейл прочел без всякого выражения, но с явственным отвращением на лице:

«Из Франции вы прибыли?
К Лондону спускаетесь?
Видали Джорди Щенка и его красавицу?
Бывали вы в заведении,
именуемом Борделем?
А видели вы Светлость Джорди,
скачущего на гусыньке?»[5]

– Очень мило, – заметил Герти нарочито ровным голосом. – Кажется, что-то подобное я читал у Хогга.

– Это не дело Уинтерблоссома!

– Да, полагаю, не оно.

Мистер Беллигейл взглянул на Герти так, точно перед ним сидел германский шпион во плоти. На какой-то краткий миг Герти даже показалось, что проще всего будет мгновенно принять вину на себя, включая взрыв в Коппертауне. Впрочем, справедливости ради, мистер Беллигейл не посчитал необходимым излишне задерживать на нем свое внимание.

– Возможно, какая-то мелкая техническая оплошность, но не серьезная ошибка, – заметил он. – Скорее старик Бенсон[6] явится на поклон к Папе Римскому, чем машина ошибется.

Герти постарался изобразить что-то вроде вежливого сочувствия. Как и полагается джентльмену, наблюдающему за тем, как другой джентльмен находится в весьма затруднительном положении, но не желающему нарушать эту картину.

– Быть может, стоит попробовать еще раз?

– Вы правы, полковник. Попробуем.

Мистер Беллигейл повторил в микрофон свой запрос. В этот раз каждое слово он произносил предельно четко, через равный интервал, словно говорил с неразумным ребенком.

Ждать пришлось даже меньше, чем в прошлый раз. По терминалу прошла короткая дрожь, и на его поверхность выбросило одну-единственную карточку вроде почтовой открытки. Это не могло быть делом Уинтерблоссома, но Герти все равно терпеливо ждал, пока второй заместитель пробежит ее глазами.

– Что за дьявол?

– Опять ошибка?

– Вероятно.

Мистер Беллигейл швырнул карточку на стол. И, хоть она была перевернута, Герти в несколько секунд успел прочитать ее содержимое, состоящее всего из двух строк:

«Считаю необходимым довести до сведения всех лиц, которые в силу обстоятельств имеют касательство, что миссис Бьюконен в среду после обеда выпила два стакана сельтерской с сиропом».

Более ничего на карточке не значилось.

– Кто такая миссис Бьюконен? – ошарашенно спросил Герти.

– Не имею ни малейшего представления, – раздраженно произнес мистер Беллигейл, разглядывая злополучную карточку. – Какой-то сбой, по всей видимости. Что-то вроде короткого замыкания.

– Но «Лихтбрингт» не совершает ошибок.

– Как будто бы я не знаю!

– Может, попробовать еще раз? – осторожно предположил Герти.

Мистер Беллигейл уже не был так уверен, как несколькими минутами ранее. Впервые в его образе, прежде казавшемся Герти безмерно зловещим, проступило что-то новое. Прежде никем не виденное и оттого непонятное.

– Вы считаете?

– Конечно. Попробуем еще раз.

Они попробовали еще раз. В этот раз мистер Беллигейл читал команду так, словно разговаривал с умственно отсталым глухонемым. Ее понял бы любой, владеющий английским языком, будь он даже из индийских колоний или дебрей Северной Америки.

«Лихтбрингт» недолго размышлял над ответом. Вынырнувшая из терминала карточка оказалась не менее лаконичной, чем предыдущая.

Не сговариваясь, Герти и мистер Беллигейл молча ее прочли.

«Для приготовления превосходного средства от сорняков нам понадобятся две унции китового жира, килдеркин[7] лучших красных чернил, ручка от вешалки и рецензия на роман “Тетя Энн”[8] трехгодичной давности».

– Нелепица, – кратко сказал мистер Беллигейл, раз за разом перечитывая глубокомысленный ответ «Лихтбрингта».

– Может, какой-то шифр?..

– Это не шифр, это белиберда. Возможно, все дело в этом новом устройстве речевого ввода? Пожалуй, стоит попробовать обычный способ на мемокарте.

– Верно, – поддержал Герти, стараясь выглядеть как можно более индифферентным. – Я всегда за старые добрые методы. Новые веяния зачастую приносят больше путаницы, чем пользы.

Мистер Беллигейл достал из письменного стола пустую мемокарту и, задумавшись на непродолжительное время, принялся ее компостировать. Несомненно, у него был огромный опыт в этом деле. Круглые кусочки, подобно конфетти, летели на пол, а поверхность карточки на глазах покрывалась причудливым перфорированным узором. Запрос, на оформление которого Герти потратил несколько мучительных часов, мистер Беллигейл закончил менее чем за минуту.

– Готово, – сказал он, вкладывая мемокарту в терминал. – Теперь никакой накладки быть не может. С помощью отдельных синтаксических суффиксов я продублировал команду. «Лихтбрингт» распознает ее в любом случае.

– Будем надеяться, – лицемерно согласился Герти.

Им не пришлось долго ждать. Разогревшись, «Лихтбрингт» работал со скоростью хорошо отлаженного станка.

«Лечебный сателлит скучающе прерывавшегося зафрахтовавшее и нелюбезно оживившее убиение, хотя юдофильски всосавший приступал приподнимать закрыто сотрудничающий разъемными и афиширующими фиксаторами. С первыми петухами укороченные деноминаторы могут приравнивать раздраженную зыбь однова улучшавшими канделябрами. Возможно, что вымороченный соглядатай является. Монофизитский самоцвет давненько не старается на основании хука».

– Неплохо, – сдержанно одобрил Герти. – В этом есть определенный настрой. Мне даже кажется, если бы это опубликовали в одной из лондонских газет, уже на другой день появились бы похвальные отзывы новому гению пера, отважно бросившему вызов устаревшей и сонной британской словесности.

Этот комментарий ничуть не обрадовал мистера Беллигейла. Напротив, на Герти он бросил такой взгляд, что зубы сами собой щелкнули, едва не прикусив язык, точно были не его собственными, а «зубами Ватерлоо»[9], вздумавшими действовать по своему усмотрению.

– Это недопустимо, – произнес он, разрывая карточку пополам. – Но приходится признать очевидное: машина работает со сбоями. Никогда бы не подумал, что «Лихтбрингт» может ошибаться… Остается надеяться, что поломка незначительна и локализована в одном месте. В таком случае ремонт не должен занять много времени.

– Извините, мистер Беллигейл, но я вынужден вас огорчить, – заметил Герти. – Насколько я понимаю, все блоки «Лихтбрингта» обособлены друг от друга?

– Так и есть. «Лихтбрингт» является их логическим центром, но действуют они сами по себе. Так надежнее.

– В таком случае речь уже идет не о локальной ошибке. Судите сами. «Малфас», который служит при Канцелярии архивариусом, в нерабочем состоянии, как мы только что убедились. «Асмодей», заведующий Коппертауном, допустил ошибку. Судя по количеству аварий, не одну…

– У нас нет доказательств, позволяющих предположить некорректную работу «Асмодея»!

– Будут, – мрачно пообещал Герти, продолжая загибать пальцы. – Кто у нас третий? «Фокалор», смотритель порта?..

– Он самый, – подтвердил мистер Беллигейл.

– Боюсь, болезнь коснулась и его. Причем не сегодня.

– Что вы имеете в виду, полковник?

Герти принялся загибать пальцы.

– В прошлом месяце «Герцогиня Альба» не зашла в Новый Бангор из-за какой-то путаницы в командах. «Фокалор» увел ее в Веллингтон. «Дымный» сел на рифы, повинуясь, опять же, наводке вашей машины. Тогда я посчитал, что это досадные совпадения, которые время от времени случаются… Теперь же мне видится в этой череде случайностей определенная зловещая закономерность.

– А вы внимательно следите за всеми кораблями, заходящими в порт, полковник, – негромко сказал мистер Беллигейл, внимательно разглядывая собеседника. – Даже не подозревал, что вы интересуетесь транспортными сообщениями острова.

Герти в этот момент захотелось иметь при себе что-то вроде зеркального щита Персея.

– Я стараюсь интересоваться всеми событиями города, – с достоинством сказал он. – Вы сами знаете, что служба в Канцелярии сопряжена со всеми сферами здешней жизнедеятельности… Какой из блоков у нас остался? «Набериус»? Ваш придворный предсказатель?

Мистер Беллигейл был слишком озабочен, чтоб обратить внимание на эту колкость.

– Понимаю, к чему вы ведете. Вы правы, стоит проверить и этот блок.

В самое короткое время второй заместитель набросал еще одно послание на мемокарте, на этот раз к «Набериусу», содержащее в себе запрос о том, сколько будет стоить каменный уголь в Новой Зеландии к следующему кварталу при текущих биржевых котировках.

«Набериус» не затруднился с ответом. По его мнению, тонна каменного угля должна быть равноценна бушелю морковной ботвы при сохранении текущего атмосферного давления. Но в случае, если четверг будет ясным, не исключена тенденция к изменению цены, которая в самом негативном варианте может достичь сорока галлонов мартовской росы.

– Он пьян, – пробормотал мистер Беллигейл с удивлением и отвращением одновременно.

– Счислительные машины едва ли потребляют горячительные напитки, – резонно заметил Герти. Но заслужил лишь очередной испепеляющий взгляд.

– Но тогда получается, что… Что машина неисправна?

Мистер Беллигейл произнес это с недоумением и даже какой-то искренней обидой. Как джентльмен, расстроенный в лучших чувствах, узнавший о чем-то, что решительно невозможно и никак не может случиться, но в то же время случилось. О том, что Ее Величество королева Виктория приняла мусульманство или вода в русле Темзы обратилась бобовой похлебкой. Герти даже стало его жаль. Мистер Беллигейл, всегда невозмутимый, строгий, уравновешенный, выглядящий так, будто является единственным стабильным и незыблемым элементом в окружающем мире, в какой-то миг потерял всю свою власть и даже немного сгорбился. Точно чья-то могущественная и злая воля выбила из-под его ног в черных, безукоризненно начищенных ботинках земную твердь.

– Вероятно, речь идет о незначительном сбое, – поспешил сказать Герти. – Уверен, что обойдется без серьезных последствий, если вовремя принять меры и приступить к ремонту…

Его прервала внезапная и тревожная трель. На этот раз звонил обычный телефонный аппарат. Мистер Беллигейл так резко взял наушник, что едва не порвал провод. Герти не слышал, что ему говорили, но явственно видел, как в лице второго заместителя с каждой секундой делается все больше острых черт. Это было неприятное зрелище, и Герти в который раз пожалел, что в кабинете второго заместителя не имеется окон, которые можно было бы разглядывать в подобные моменты.

– Вы уверены?..

– …

– Когда это стало известно?

– …

– Что это значит? Дьявол. Попробуйте еще раз! И свяжитесь с прочими!

– …

– И я тоже надеюсь. Не предпринимать никаких действий. Я со всем разберусь.

Когда мистер Беллигейл повесил наушник, он выглядел еще более бледным, чем обычно, хоть Герти и не предполагал, что это возможно.

– Что-то случилось? – спросил он, ощущая во рту необыкновенную сухость.

– Случилось, – подтвердил мистер Беллигейл. – В порт прибыла «Заря Норфолка».

Он замолчал, сосредоточенно разглядывая чистый бумажный лист и, кажется, совершенно забыв про посетителя.

– И что с того? – негромко спросил Герти, терпеливо прождав полминуты.

– Кажется, в вашу копилку неисправностей «Лихтбрингта» только что поступил дополнительный довод. – Второй заместитель кисло усмехнулся. – «Фокалор», судя по всему, и впрямь сошел с ума.

– В каком смысле?

– Не знаю. Но он ведет себя так, будто окончательно свихнулся. Он должен был автоматически отправить «Заре Норфолка» ее курс, отведя на безопасное место стоянки подальше от острова дожидаться своей очереди на разгрузку. Вместо этого он приказал ей зайти в гавань. Это не было предусмотрено утвержденным графиком движения.

– Приказал? Он ведь всего лишь машинка, не так ли? Передаточное звено?

– «Фокалор» вооружен мощнейшим комплексом алгоритмов, он сам следит за судами и работает в автоматическом режиме.

– Так отмените приказ!

– Не получится, – мистер Беллигейл отстучал пальцами по столу колючее неприятное арпеджио, – «Фокалор» также заведует всеми аппаратами Попова, при помощи которых мы связываемся с кораблями. Но по какой-то причине он отключил связь, будто принял обет молчания. Мы не можем связаться с кораблями.

– Машина решила немного пошалить, а?

Оставшись без ответа, улыбка Герти быстро растаяла.

– То же самое происходит и с прочими кораблями. «Фокалор» связывается с ними и заставляет передвигаться самым непредсказуемым образом. Как будто играет в крикет, используя для этого корабли возле острова.

Герти перехотелось улыбаться.

– Н-да… – протянул он, не зная, что сказать.

– Благодарение богу, сейчас светло, кораблям удается держаться подальше друг от друга и избегать аварийных ситуаций, но что станет через два-три часа, если не удастся образумить машину?.. В кромешной темноте, лишившись управления, мы рискуем пустить ко дну больше кораблей, чем в битве при Абукире[10]!

– Ужасно, – совершенно искренне согласился Герти. – Уже не говоря о том, что подобное происшествие нарушит портовый график…

– Сейчас нас должен заботить не график, – произнес мистер Беллигейл неприятным тоном, вновь делаясь прежним – решительным и собранным. – Полагаю, есть проблемы и посерьезней. Я уже сказал вам, что «Заря Норфолка», нарушив все планы, вошла в гавань и расположилась на стоянку. Она стоит в нескольких милях от берега.

– Счет за простой будет просто огромный. Но если дело в ее грузе…

– Да, полковник, дело именно в ее грузе. Дело в том, что «Заря Норфолка» перевозит восемь тысяч галлонов жидкого аммиака.

– О Господи! – вырвалось у Герти.

– Да, – согласился мистер Беллигейл, – весьма неприятный груз, и в опасной близости от города. «Фокалор» выбрал весьма неудачный момент, чтоб подтвердить вашу точку зрения.

– Значит, вы признаете, что машина сбоит? – Герти едва сдержал торжествующую улыбку.

– Ничего другого мне не остается. Ваша интуиция еще раз проявила себя должным образом, полковник. Судя по всему, в машине и в самом деле возникли какие-то неполадки. Но, если не возражаете, поздравления отложим до лучшего времени. Сейчас меня заботит только то, как восстановить контроль над акваторией острова, раз уж «Фокалор» объявил забастовку.

– Используйте обычные средства, – пожал плечами Герти. – Если вы лишились аппаратов Попова, используйте маяк. Уверен, если подать сигнал, моряки с «Зари Норфолка» разберутся, что к чему. Пусть держатся на рейде, пока мы не восстановим связь и…

Глаза мистера Беллигейла неприятно потемнели.

– Я бы так и сделал в обычной ситуации. Однако не могу. Все портовое оборудование тоже подключено к общей машинной сети. Это целостная система управления, которая подчинена «Лихтбрингту». И сейчас вся она оказалась намертво заблокирована.

У Герти отчего-то пропало желание улыбаться. Интересно, как пахнет аммиак?.. Этого он не знал, но поймал себя на том, что стал делать куда более короткие и осторожные вдохи. И что впервые испытывает облегчение от того, что в кабинете второго заместителя нет окон.

– Что за ерунда! В конце концов, это всего лишь машина. Почему бы вам просто не обесточить ее?

– Уже пытались, – отрывисто сказал мистер Беллигейл. – Кажется, это системный сбой. Переключатели, переводящие аппаратуру в ручной режим, вышли из строя. Автоматические двери заблокированы. У технического персонала даже нет доступа к оборудованию.

– То есть «Фокалор» взбунтовался?

– Инструменты не бунтуют, полковник, – отчеканил мистер Беллигейл. – Речь идет о кратковременном техническом сбое. Техники Канцелярии уже ищут способ вернуть нам управление.

– А что, если попросту перерезать кабель, который питает «Фокалора»?

– Невозможно. У каждого блока множество резервных линий питания. На случай серьезных повреждений всей сети. «Лихтбрингт» строился со значительным запасом прочности, он способен выдержать выход из строя большей части своих узлов, но при этом продолжить работу.

– Но ведь в его конструкции есть выключатель? – на всякий случай уточнил Герти.

И испытал безмерное облегчение, отразившееся румянцем на щеках, когда мистер Беллигейл кивнул:

– Есть. У любого прибора есть выключатель.

– Тогда, быть может, пришло время его повернуть?

Герти машинально оглянулся, окидывая взглядом кабинет мистера Беллигейла. «Где бы ни был расположен этот выключатель, – подумалось ему, – кому-то пришлось немало постараться, чтобы замаскировать его в спартански обставленном кабинете второго заместителя. Может, скрытая панель в стене?..»

Ему не понравилось то молчание, с которым мистер Беллигейл рассматривал свои ухоженные ногти. Мистер Беллигейл ему тоже не нравился, но его молчание почему-то не нравилось еще больше. А если начистоту, то попросту пугало.

– Здесь мы столкнемся с небольшой проблемой, полковник.

– В чем дело?

– То, что вы называете выключателем, находится в центре управления «Лихтбрингта». Он расположен на большой глубине в тоннелях под Канцелярией. Кроме того, он надежно защищен и экранирован от любого постороннего вмешательства.

– О Господи! Только не говорите, что у вас нет туда доступа!

– Есть, – спокойно сказал мистер Беллигейл. – По счастью, я являюсь одним из трех человек в Канцелярии, у которых есть личный код доступа, позволяющий туда попасть.

– Не пора ли в таком случае им воспользоваться?

– Иного выхода у нас не остается. Я немедленно созову аварийную команду и отправлюсь туда в сопровождении техников. Необходимо остановить машину прежде, чем она сможет всерьез навредить городу.

– Кажется, вы не испытываете удовольствия от этой мысли?

– Совершенно не испытываю, полковник. Дело вот в чем: отключить машину, подобную «Лихтбрингту», – не то же самое, что потушить газовый рожок на кухне. Это сложнейший аппарат, который все еще продолжает функционировать, хоть и со сбоями. Вам, часом, никогда не приходило в голову отключить идущий полным ходом локомобиль, лишив его управления и превратив в неуправляемый снаряд? «Лихтбрингт» так глубоко внедрен во многие службы города и его процессы, что сделался их неотъемлемой частью. Никто не может предсказать, какой ущерб получит Новый Бангор, если мы повернем, как вы выразились, выключатель.

– За все время вы ни разу не останавливали машину? – недоверчиво спросил Герти.

Мистер Беллигейл развел руками.

– Ни разу. Не было нужды. Поэтому моя задача, как временно исполняющего обязанности главы Канцелярии, предусмотреть все возможные риски и осложнения.

– Исполняющий обязанности? А разве мистер Шарпер…

– Мистер Шарпер в данный момент отсутствует на острове.

Герти уставился на второго заместителя в немом удивлении.

– Но разве… Я думал…

– Что такое, полковник?

– Я полагал, что за последние два месяца в порт не заходило ни одно пассажирское судно. А дирижабль стоит на ремонте. Как мистеру Шарперу удалось покинуть остров?..

Он немедленно пожалел об этом вопросе. Несмотря на то, что пламя в глазах мистера Беллигейла было бесцветным и невыразительным, обжигало оно не хуже настоящего.

– Это не самый насущный вопрос сейчас, полковник. Предлагаю вернуться к нему после того, как мы найдем способ обуздать капризничающую машину.

– Да, конечно, – пробормотал Герти. – Вы правы, нельзя терять времени. Так значит, никто точно не знает, как отключить машину?

– Этого я не говорил. Я лишь сказал, что машину никогда прежде не отключали. И едва ли на острове найдется человек, который сможет утверждать, с чем мы столкнемся, отключив «Лихтбрингт».

– Но ведь есть чертежи, схемы… – растерянно произнес Герти.

– Этого мало, как мало медицинского атласа для того, чтоб провести сложную хирургическую операцию, полковник. Это всего лишь схемы. Нам нужен человек, который доподлинно разбирается в механической и логической начинке.

– А техники? У Канцелярии же есть собственный технический штат!

– Боюсь, в данном случае от них будет мало толку.

– Разве разбираться в устройстве машины не их обязанность?

– Они всего лишь инженеры и обслуживающий персонал. Превосходно разбираются в магистралях высокого давления, тяговых передачах, практической механике, протоколах связи, гальванике… Но никто из них даже близко не представляет, как устроен «Лихтбрингт». Я имею в виду его истинное устройство.

– А… а вы? Я слышал, вы принимали участие в постройке машины.

Мистер Беллигейл вздохнул.

– Рабочий, который всю жизнь подает камни, не становится от этого архитектором. Я и в самом деле принимал участие в разработке и монтаже отдельных узлов «Лихтбрингта» и даже могу похвастаться тем, что знаком со многими его принципами и алгоритмами. Но не более того. Боюсь, в мире есть лишь один человек, который в полной мере понимает, что такое «Лихтбрингт».

– Кто это?

– Профессор Карл Готфрид Нейман.

– Кажется, я уже слышал это имя…

– Вероятно. Его математический гений и создал эту машину.

– Тогда вызовите его немедля! – воскликнул Герти, нервно сжимая пальцы. – Этого вашего профессора Неймана! Отправьте за ним клерков на автомобиле, пусть вытащат его из кровати и доставят сюда! Черт возьми, эта свихнувшаяся машина может причинить городу множество бед, если не приструнить ее!

Мистер Беллигейл поднял на Герти свои бесцветные и невыразительные глаза, от взгляда которых ему впервые не захотелось чем-нибудь прикрыться. Возможно, оттого, что в этот раз в них не было ничего зловещего. Одна лишь опустошенность.

– Вы не понимаете, полковник. Профессор Нейман никак не может быть доставлен в Канцелярию, даже если я подниму на ноги всех своих крыс.

– Но отчего, черт подери?

– Оттого, что никто не знает, где его искать. Профессор Карл Готфрид Нейман пропал без вести полгода назад.

* * *

Подземелья Канцелярии мгновенно оправдали все худшие предположения Герти.

Как ему и представлялось, в них оказалось темно, сыро и в высшей степени неуютно. Настолько, что временами он не без ностальгии вспоминал свой собственный кабинет, теперь уже казавшийся проникнутым комфортом и по-своему приятным.

Это было даже не подземелье, а целая разветвленная сеть тоннелей, тянущихся, судя по всему, на много миль под городом.

«Крысиные норы, – подумал Герти с отвращением, вжимая голову в плечи. – Тесные, вонючие и темные норы. Теперь ясно, отчего Новый Бангор порой выглядит столь зловеще. Все его недра изгрызены, как кусок забытого в кладовке сыра…»

Справедливости ради, стоило отметить, что тоннели не были столь узки, как представлялось Герти поначалу. Их диаметр был достаточно широк для того, чтоб он и мистер Беллигейл могли свободно идти плечом к плечу, а сопровождающие их техники, двигающиеся впереди, – нести многочисленные баулы и саквояжи с оборудованием. Лампы здесь были редки, да и те, что горели, имели привычку часто мигать или даже тухнуть, погружая тоннели в непроглядный мрак, от которого у Герти стыли пятки. По счастью, у всех имелись с собой гальванические фонарики, помогавшие разгонять темноту.

Кроме того, тут царил отвратительный запах, характерный для всех помещений, расположенных ниже уровня земли. Пахло затхлым, кислым и гнилым, как обычно пахнет в погребе, давно заброшенном хозяевами, где все содержимое успело прогнить и прорасти.

И насекомые. Герти отчего-то полагал, что в безлюдных тоннелях под Канцелярией должно быть безжизненно, но ошибся и тут. Подземные тоннели кишели насекомыми, причем временами попадались столь жуткие, что сам Александр Халидей[11], пожалуй, счел бы разумным пуститься от них наутек. Некоторые из них ползали по бетонным стенам, извиваясь самым отвратительным образом, некоторые копошились под ногами, впервые за свою недолгую жизнь, должно быть, оказавшись на свету. Герти то и дело приходилось переступать наибольшие их скопления и надеяться, что какой-нибудь представитель фауны Нового Бангора не шлепнется ему на голову.

А еще здесь можно было разглядеть истинные корни «Лихтбрингта». Из бетонных сводов над их головами выглядывало бесчисленное множество маслянисто блестящих труб и гофрированных кабелей. Все они тянулись хаотично, переплетаясь временами друг с другом так плотно, что можно было представить их сетью хищного подземного паука.

Герти уже трижды пожалел о том, что сунулся сюда, а не остался ждать техническую команду наверху. Если здраво рассуждать, какой в нем здесь толк? Он ничего не смыслит в механике, не говоря уже о потрохах сложнейшей счислительной машины. Он не любит темноты и сырости. А еще его охватывает дрожь при виде мистера Беллигейла или кого-то из его крысиной своры. Но нет, вызвался идти с ними. И зачем? Рисовался? Хотел произвести впечатление?.. Ну не дурак ли?

– Не самое удачное место для размещения важного оборудования, – пробормотал Герти, чтобы хоть на миг нарушить тягостную и липкую подземную тишину.

– Наилучшее место, – возразил мистер Беллигейл.

Он тоже был вооружен гальваническим фонариком, но даже не подумал сменить свой черный костюм на что-то более подходящее для подземных прогулок и практичное. Оттого время от времени сливался со здешней темнотой, будто бы растворяясь в ней.

– Все каналы связи «Лихтбрингта» многократно дублированы и защищены. Они разрабатывались для самых неблагополучных вариантов, включая извержение вулкана или бомбардировку острова вражеским флотом. Центральный пульт управления машины требовалось расположить как можно дальше от всего, что представляет для него потенциальную опасность. По сути, он заперт в бронированном подземном саркофаге и защищен многотонными дверями, по надежности превосходящими даже банковские.

Герти с отвращением оторвал от своего саржевого пиджака клок липкой паутины.

– Не очень-то ухоженное местечко. Кажется, «Лихтбрингт» не очень-то часто принимает гостей?

– Он не требует постоянной заботы, – невозмутимо отозвался мистер Беллигейл, в очередной раз сливаясь с темнотой. – Мы проводим ежегодную инспекцию центра управления, но ни разу нам не приходилось вмешиваться в его работу. Разве что подновить краску.

– То есть этого железного болванчика не требуется даже смазывать и чистить от ржавчины?

– Совершенно верно. Его срок автономности составляет около восьмидесяти лет. «Лихтбрингт» необычайно надежен. Раз в год я спускаюсь сюда, убеждаюсь, что все работает как часы, и ухожу. Дверь в центр управления после этого блокируется и опечатывается. И еще год эти тоннели не знают человеческого присутствия. Еще одно подтверждение математического гения профессора Неймана.

Мистер Беллигейл неразборчиво выругался, поскользнувшись на куске слизкого мха.

– Прекрасная задумка, – согласился Герти, стараясь ступать след в след за ним. – И очень досадно, что ваш математический гений в данный момент не может разделить наше общество.

– Я тоже предпочел бы, чтоб профессор присутствовал здесь. Но, как видите, есть вещи, неподвластные даже Канцелярии.

– Вы знали его? – помолчав, спросил Герти. Тишина делала подземное царство еще более зловещим и давящим.

– Разумеется. Впрочем, не могу сказать, что хорошо. Профессор не из тех людей, с которыми все стремятся водить дружбу. Приятелями мы не были.

«Еще бы, – подумал Герти с неприязненным мысленным смешком. – Человек, способный назвать мистера Беллигейла приятелем, должен быть смертельно пьян или же безумен от рождения!»

– Расскажите про него, – попросил Герти.

Мистер Беллигейл отозвался не сразу. В свете фонаря стекла его пенсне горели завораживающим лунным блеском.

– Профессор Карл Готфрид Нейман родился в тридцать втором году. Немец. Кажется, из Кенигсберга. Одно время был профессором в Базеле, потом некоторое время преподавал в Тюбингене и Лейпциге. Специализировался на дифференциальных уравнениях и алгебраических функциях. Уже в Лейпциге увлекся новым для себя направлением, стал изучать формальные системы, математическую логику и булеву алгебру.

– Едва ли это что-то мне говорит, – признался Герти. – Математические изыскания никогда не были моей сильной стороной.

– Возможно, это к лучшему. Некоторые люди, имевшие удовольствие быть хорошо знакомыми с профессором Нейманом, утверждали, что он был немного… оторван от жизненных реалий. Честно говоря, у меня тоже сложилось подобное впечатление.

– Он был сумасшедшим? – уточнил Герти.

– Едва ли. Но, как и все математики, был чудаковат.

– Если учесть, как далеко его занесло от Лейпцига, обычным чудачеством это уже не объяснить. Почему он покинул Европу? С каких пор среди математиков возникла мода покорять джунгли Полинезии? Или он полагал, что с удалением от центра цивилизации значение числа пи будет меняться?

Кажется, мистер Беллигейл усмехнулся. Но, вероятнее всего, это был лишь оптический обман, вызванный преломлением света.

– В семидесятых годах он разрабатывал свою концепцию счислительной машины. Прообраз «Лихтбрингта». Тогда это было на уровне недоказуемых концепций и смелых предположений. Даже, пожалуй, дерзких. Говорят, профессор Нейман в своих изысканиях забрался даже глубже, чем отважные исследователи-натуралисты осмеливались забираться в неосвоенные и дикие полинезийские джунгли…

– Не смог найти финансистов для своего детища? – понимающе кивнул Герти.

– Не смог найти ни единого человека, полагающего это возможным. Джордж Буль[12], британское светило математики, называл эксперименты Неймана в логике бессмысленными забавами, а Феликс Клейн[13] разгромил все его изыскания в области автоморфных функций. Некоторое время Нейман пытался найти единомышленников в Италии и России, но в восемьдесят пятом году был вынужден оставить Европу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. С. Маршака.

Вернуться

2

Капитан Джон Франклин – глава пропавшей в 1847 году британской экспедиции по поиску северо-западного прохода из Атлантического в Тихий океан.

Вернуться

3

Франко-прусская война 1870–1871 гг.

Вернуться

4

«Панч» (англ. Punch) – британский литературно-сатирический журнал, издававшийся с 1841 года.

Вернуться

5

Фрагмент старобританской песни Cam Ye O’er Frae France («Из Франции прибыли?»), датируется серединой XVIII века. Впервые была опубликована в сборнике Джеймса Хогга.

Вернуться

6

Эдвард Бенсон – епископ Кентерберийский, глава англиканской церкви до 1896 года.

Вернуться

7

Килдеркин – старинная английская мера жидкости, приблизительно равная 83 литрам.

Вернуться

8

«Тетя Энн» – роман британской писательницы Люси Клиффорд, 1893 г.

Вернуться

9

«Зубы Ватерлоо» – устоявшееся название для британских зубных протезов, материалом для которых долго время оставались зубы погибших в битве при Ватерлоо солдат.

Вернуться

10

Битва при Абукире (1798) – решающее морское сражение между Великобританией и Францией.

Вернуться

11

Александр Генри Халидей (1807–1870) – ирландский энтомолог.

Вернуться

12

Джордж Буль (1815–1864) – английский математик и логик, один из основоположников математической логики.

Вернуться

13

Феликс Х. Клейн (1849–1925) – германский математик.

Вернуться