Роман Папсуев, Вера Камша
Битва за Лукоморье
Книга 3

© Камша В.В., Папсуев Р.В., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Заветный курган

«Везучая ты, Варвара, – частенько повторяла Румяна. – Не иначе, одарил тебя Белобог удачей, что ни беда – тебе выгода».

Варя в ответ смеялась, вспоминая поговорку: «Кому страсти-напасти, кому смехи-потехи», но сейчас слова подруги-самовилы [1] казались более чем уместными.

Освещая путь факелом, Варвара шла по широкому проходу и рассматривала стены, дивясь умельцам, что смогли в камне выбить столь искусные изображения. Их смысл девушка не понимала, но резчики тут потрудились знатные: ишь какая работа старательная и тонкая! То ли долгие года корпели, то ли волшебство применяли. Письмена возле изображений казались странными – одновременно знакомыми и нет. Некоторые начертания и руны распознавать удавалось, некоторые она видела впервые, но сомнений больше не осталось: Варвара пришла куда нужно. Эту темную, мрачную и при этом красивую гробницу точно строили волхвы-русичи. С чего их занесло аж за Градимирские горы, так далеко на восток от Руси – не совсем понятно. Но ведь занесло, причем они потратили немало сил и времени, возводя в тайге столь причудливое сооружение.

А уж сколько времени ушло у нее самой на поиски этого места! В начале пути только и было известно, что где-то есть гробница, в которой давным-давно похоронили важного волхва по имени Всемысл, а вот где та гробница расположена, не знал никто. Сведений – с гулькин нос, с чего начинать – непонятно. Скольких людей Варвара потревожила, сколько свитков и книг перерыла, все без толку! И надо же такому случиться, что искомое нашлось в ставшем ей вторым домом Вышегорье, когда она навещала чародеек-самовил.

Заметив настроение уставшей от поисков и уже почти отчаявшейся Варвары, Румяна стала настойчиво ее расспрашивать. А узнав о причине, молча повела девушку к старшей жрице самовил. Усохшая, дряхлая и почти слепая старушка-Теменужка сильно отличалась от соплеменниц – статных красавиц с золотыми волосами до пят. Сколько лет она прожила на белом свете, не знал никто, даже она сама. Но прожила много и разум сохранила. Ее замечательная память и подарила Варваре ключ к разгадке.

Теменужка припомнила, что давным-давно знавала она этого самого Всемысла, и в один из последних своих наездов он, пропустив чарку-другую, разоткровенничался, поведал о своей мудреной задумке. Сказал, мол, времена суровые грядут, а я стар стал, силы истратил, срок уж близко, но даже после смерти буду караул нести. Самовила попросила объяснить, он и ответил: наказал, говорит, я братьям заранее гробницу построить, а после смерти похоронить меня вдали от родных земель, за горами, за лесами, далеко на востоке, в Великой Тайге. На вопрос «зачем же?» волхв только рукой махнул: мол, так надо, для кого-то смерть – отдых, а для меня – служба почетная. Что он имел в виду, жрица так и не поняла, но не удивилась: Всемысл чудил и в молодости, а под конец жизни так и вовсе частенько сумасбродничал.

Простившись с самовилами, воодушевленная Варвара времени даром не теряла – одного знакомца спросила, второго, так и разузнала, что в Великой Тайге недалеко от Градимирских гор и Кущанского перевала и впрямь есть некий странного вида холм, по описаниям – несомненно курган. На юге Славии такой никого бы не удивил, чай не редкость, одни волотки чего стоят – достойное и величественное напоминание о павших великанах. А вот таежные племена курганов не насыпают – земля в тех местах твердая, промерзшая, слишком муторно такую ковырять, семь потов сойдет. Откуда же там взяться именно кургану?

Зацепка была, прямо скажем, так себе, да цепляться за соломинку Варя привыкла. Долго ли, коротко ли, но добралась до цели. Путешествие подходило к концу – она нашла что искала.

А ведь поначалу казалось, что все идет не так. Едва Варвара с проводниками благополучно пересекли Кущанские Ворота, как началось! Четверо спутников, такие собранные и спокойные в горах, вдруг принялись бурчать: мол, на север надо идти, в Югрик-городок, зачем тебе в лес? В Югрике крыша над головой и горячее вино, а в тайге – сплошь мороз и ужасные чудовища. Она не спорила, отшучивалась, но твердо добавляла, что работа есть работа – раз плату приняли, не нойте. Поначалу эти слова приводили ворчунов в чувство.

За два дня, что они шли от перевала – сначала пересекли равнину с замерзающей рекой, а потом углубились в Великую Тайгу, – голос проводники стали подавать все чаще. А сегодня поутру, узнав, куда именно собирается чужачка, спутники разом затрясли головами, забормотали что-то о проклятом, запретном месте. Мол, идти туда ни в коем случае нельзя, древнее зло… и прочая чепуха.

Удивляться не приходилось. Варвара много где бывала, много с кем общалась и много древних руин облазила. Она не раз сталкивалась с подобным: местные о своих проклятых местах всегда и все знают. Одно и то же, оскомину набило. Спросишь – ворох преданий вывалят и непременно припомнят, что кто-то в жутком месте совсем недавно сгинул. «Не ходи, не смей, там зло»!

Сама же Варя всегда рассуждала просто: как узнать, проклято ли место, если туда не сходить? С одной стороны, то, чего не знаешь, пугает сильнее, с другой – ты не можешь бояться того, чего не знаешь. Глупым предупреждениям внимать, на слово верить, дрожа вечно, как осиновый лист, – так лучше вообще из дома носа не казать. Да и предусмотрительна Варвара: недаром же таскает с собой всякие полезные зачарованные штуковины! Амулеты, защищающие от происков зла, всегда при ней. И в одежду вшиты, и в доспех, да и в сумочках полно диковинных оберегов, добытых в разных частях Белосветья. Раз с Варей ничего страшного не случалось, значит, выручали. Выручат и на сей раз – от очередного «древнего зла» охранят.

Настораживало, конечно, что не только проводники предупреждали ее о кургане, но и самовилы. Румяна и та была на удивление серьезна.

– Знаю, что не отступишься, – разволновавшись, подруга по своему обыкновению принялась наматывать на пальчик роскошную светлую прядь, – но будь осторожна! Пожалуйста! Волхвы знали, что делают, и если забрались так далеко от Руси, значит, была веская причина. Не шла бы ты туда, Ласочка.

Ласочка… Прикипело к ней это прозвище, настолько, что Варвара часто сама себя так называла. Предупреждение подруженьки она, само собой, выслушала и даже согласно кивнула. Румяна не могла знать, что у Вари имелась веская причина отправляться в путь. Когда на кону жизнь хорошего человека, отступать нельзя, да и не взять Ласку страхами! «Древние проклятия» и «запретные тайны» ее никогда не пугали.

Дело надо делать, несмотря на жуткие слухи. Осторожно, обдуманно – но делать. Только местным этого не объяснить. Наотрез отказались провожать, еще и обзываться вздумали. Ишь, разговорились после перевала, один даже пару глупых шуток отпустил по поводу коротких волос, сложения и ума. Эх, дала бы она по морде шутнику, да так, чтобы надолго запомнил, как его, здоровенного силача, «девка стриженая, мелкая да безмозглая» отметелила. Но ссориться с проводниками Ласке не хотелось: они ей еще пригодятся, когда придет время обратно на Русь путь держать. Да и Ойка, старший над ними, был хоть и непреклонен, но достаточно разумен. Указал нужное направление и сказал: мол, хочешь идти на смерть – иди. Мы тебе не указ. Но и с собой не зови, не пойдем, никакое золото жизни не стоит. Будем ждать здесь, на опушке, ровно два дня. Потом отправимся к Югрику.

Варя задерживаться и не собиралась: вышла со стоянки затемно, в надежде управиться до полудня. Всю дорогу до кургана она злилась на суеверных проводников и переживала… но не из-за проклятия. По своему обыкновению девушка предпочитала думать о насущном, и волновало ее совсем другое – то, о чем рассказывали стражники-русичи, когда она гостила на заставе возле входа в Кущанские Ворота.

То ли волхвы так нарочно задумали, то ли все случайно так вышло, но курган был возведен на меже, рядом с землями чуди белоглазой. Таежные жители боятся этих свирепых диких людей не просто так. Договоров с ними никто не заключал, а потому рубежи, отделяющие людскую вотчину от чудинской, оставались очень размыты. Где заканчивалась одна земля, а начиналась другая – того даже китежанские землемеры сказать бы не смогли. Чем чудь и пользовалась, совершая набеги на межевые поселения. Недаром Югрик так мощно укреплен – отродья злобных великанов-асилаков людей ненавидели и убивали при любой возможности. И земли свои они стерегли пуще глаза, и, бывало, нападали на неразумных смельчаков, решивших добыть пушнину рядом с межой. Поэтому Варе тревожно и было – лучше внимания к себе не привлекать и с чудинами не встречаться. Они-то есть на самом деле, а потому куда опасней призрачных угроз, исходящих от какого-то там зла.

Расположение Всемыслова кургана смущало еще и по другой причине. Слава о «дурном месте», похоже, гремит далеко по округе. А в Великую Тайгу со всего Белосветья идут люди суровые, готовые на все, а порой – и отчаянные. Промышляют не только пушниной, ежедневно рискуя жизнями, и многих из них суевериями не испугать. Те, кому сам худ не брат, навроде ее самой, могли решить быстренько разбогатеть, покопавшись в кургане, благо стоит он не очень далеко от Югрика. Вожделенная гробница запросто может оказаться пустой… и что тогда делать? Да и неизвестно еще, сумеет ли Варвара найти вход… Если здешний курган похож на волотки в Славии, будет он глухим, и попасть внутрь без помощи волшбы или десятка крепких землекопов не удастся.

Вот такие, очень простые мысли о том, что она, возможно, проделала весь огромный путь впустую, сильно тревожили Варю-Ласку, когда она шла к кургану. Как оказалось, не напрасно.

* * *

Варвара оказалась права в своих опасениях, почти во всех. Гробница в самом деле была погребена под здоровенным курганом, оплывшие склоны которого заросли деревьями. И сюда и впрямь наведывались охотники за сокровищами – потому что один из склонов оказался разрыт, обнажая каменную стену усыпальницы. С краю раскопа Варя обнаружила полуобвалившийся проход: стяжатели рыли наобум, но им повезло, нашли вход быстро, все основание кургана сносить не пришлось. Судя по всему, случилось это довольно давно, ишь как зарасти успело. Несколько десятков лет назад – точно.

В расстроенных чувствах Варя достала из малого заплечного мешка надежную и крепкую лопатку и принялась расчищать заваленный вход, обрубая сплетенные мерзлые корни и отбрасывая в сторону стылую землю вперемешку с камнями древней кладки. Много времени потратила, но справилась. Убедившись, что расширила лаз достаточно, она пропихнула в отверстие мешок с вещами, а потом полезла и сама, извиваясь и костеря зимнюю одежку, из-за которой обычно ловкая Ласка сейчас напоминала самой себе неуклюжий капустный кочан. Протиснувшись внутрь, она неловко упала боком на каменный блок внизу и поневоле отметила, что только что мешавшая зимняя одежда на этот раз уберегла от сломанных ребер. Что ж, как говорят – нет зла без добра.

Поднявшись, Варвара огляделась. Впереди тянулся длинный и темный проход, узкий и невысокий. Дальше без света не обойтись. Достав из мешка один из заготовленных заранее факелов, девушка запалила его и, закинув мешок за плечо, осторожно двинулась вперед.

Возле лаза было сыро и холодно, но чем дальше шла Варя, тем теплее и суше становилось, а под ногами в толстом слое пыли все четче проступали человеческие следы. Предшественники. Судя по всему, их было трое, шли они друг за другом и торопились. Варя же не спешила, двигалась осторожно, время от времени останавливаясь, чтобы получше рассмотреть стены прохода. Кто его знает, что тут волхвы оставили, могли ведь и ловушки установить.

Непонятные картинки и надписи, оставленные на стенах мастерами-резчиками, завораживали, и она с сожалением подумала, что недостаточно знает и о волхвах, и о древнем языке Первых людей. Вот что здесь написано? Вдруг ответы на все загадки мира? Советы юным девам, как жизнь свою счастливо обустроить? Наставления юным мужам, как славу мировую добыть? Или – что важнее – как охотнице за сокровищами до клада быстрее добраться?

Впереди что-то зашуршало, по проходу эхом пролетел знакомый звук – камень ударил о камень, покатился и затих. Что это? Кто-то затаился в темноте древней гробницы или просто щебень с просевшего потолка посыпался? Сооружение-то старое, если не повезет – может и обрушиться.

От таежной свежести не осталось и следа, воздух стал спертым, сухим и пыльным, и Варе было жарко и душно. Она ослабила шерстяной платок у горла и расстегнула застежки тяжелой парки, сшитой на заказ в Велигоре. Так чуть полегче…

Дрожащий свет факела высветил глухую стену впереди. Неужели тупик? Нет, поворот направо, который можно заметить, лишь подойдя совсем близко. Варя осторожно выглянула из-за угла и обнаружила перед собой здоровенную дыру в полу от стены до стены. Факел высветил на дне нанизанный на заточенные железные колья скелет в истлевшей зимней одежде.

Так-так. Один из кладоискателей окончил свой путь в волчьей яме. И не только он – внизу девушка разглядела еще и кости каких-то зверьков. Падальщики проникли внутрь гробницы через разрытый вход, нашли мертвое тело и прыгнули вниз, полакомиться. Труп-то они обглодали, но сами выбраться наружу не смогли, так и остались лежать навеки рядом со своей трапезой. Возле останков валялись еще и осколки плоского камня, давая понять, как именно горемыка угодил в ловушку – наступил на «морочную» плитку, та раскололась и обрушила еще несколько вокруг. Похоже, стяжатели в самом деле торопились. Может, пока искали вход в гробницу, устали от раскопок и потеряли осторожность. Или просто новички, мозгов не хватило подумать о том, что здесь могут быть ловушки.

Справедливости ради стоило признать, что предшественнику просто не повезло, в такую волчью яму мог угодить любой. Место выбрано удачно – сразу за поворотом, – да еще и хитроумная «морочная» плитка в пол вмурована, что от веса ломается: по всему видно, ставившие западню дело свое знали. А сравнительно опытной Варваре свинью подложил бы именно ее опыт, ведь обычно руины – они и есть руины, все там запущенное, сломанное, негодное, и никаких ловушек нет. По крайней мере, ей не встречались. Но ведь недаром издревле известно, что мертвые не любят, когда их беспокоят. А уж богатые и наделенные властью умирающие запросто могли наказать могильщикам обеспечить им вечный покой после смерти. Если верить словам нанимательницы и старой Теменужки, Всемысл был волхвом очень важным, одним из старших, и явно не хотел, чтоб по его гробнице шастали чужие.

Надо глядеть в оба. Одно дело ловушки навроде волчьей ямы, а вдруг и волшебные имеются? Волхвы ведь строили, не абы кто! Наверняка что-то эдакое соорудили… Если знаний не хватит, а нужных зачарованных предметов при ней не окажется – придется сдаться и уйти ни с чем…

Решительно отбросив в сторону мысли о возможной неудаче, Варя подняла факел повыше, вглядываясь во тьму. По ту сторону дыры на полу виднелись смазанные следы – двое более везучих кладоискателей явно перепрыгнули через провал, оставив тело спутника в ловушке. Да и что им еще было делать?

Варя примерилась. Яма хоть и внушительная, но перескочить ее можно без особых трудов. Правда, места для разбега совсем не оставалось, угол же. И в тяжелой одежде особо не посигаешь. Придется разоблачаться.

Первым делом она сняла широкий большой пояс, на котором было навешано ее снаряжение, а затем стянула через голову тяжелое оплечье с капюшоном и треугольным плащиком с меховой опушкой. Сбросив с плеч парку и размотав длинный шейный платок, Варя зябко поежилась. Ничего, шерстяной серо-черной верховицы [2] с высоким воротом хватит. Сейчас нужно двигаться легко и ловко, а когда на тебе столько всего намотано, и не повернуться толком. Она бережно сложила снятую одежду на пол – пусть пока тут полежит, подождет, на обратном пути забрать можно. Высокие, выше середины бедра, унты снимать не стала – морока с ними возиться, отстегивая от малого пояса, да и не сильно они мешали: легкие, прочные, мягкие… Осталось только снова надеть пояс с кошелем и ножом – и вперед!

Эхнув, девушка закинула на ту сторону ямы заплечный мешок и без разбега с факелом в руках прыгнула следом, легко преодолев ловушку.

* * *

Она и раньше не торопилась, а теперь пошла еще медленнее, осторожнее, хотя умом понимала, что следы предшественников – вот же – перед глазами, а значит, путь впереди безопасен. Все верно. «Кому страсти-напасти, кому смехи-потехи». Страсти-напасти в виде раскопок входа и волчьей ямы свалились на горе-стяжателей, а ей, идущей на все готовенькое, остались только смехи-потехи. Хорошо бы так и было, но Варю терзали скверные предчувствия, и она вдруг сообразила почему. Следы вели в глубь гробницы, но не обратно.

Либо здесь имелся второй выход, а это очень сомнительно, ведь усыпальницы так обычно не строят, либо – что куда вероятней – ее предшественники так назад и не выбрались. Скорее всего, разделили судьбу своего товарища, навеки оставшись во Всемысловом кургане, а значит, впереди – смертельная опасность. Правда, в этой пригоршне горестей затесалась и крупинка радости: сокровища наверняка еще на месте, а значит, она недаром проехала тысячи верст.

Возможно, ей и в самом деле везет. Как и говорила Румяна.

Казавшийся бесконечным проход закончился стенкой, столь же красивой и резной, как и остальные. Снова какие-то картинки, надписи, символы, и пусть Варя их не понимала, общий – и очень знакомый – посыл она уловить смогла: поворачивай, впереди тебя ждет смерть, дальше хода нет, место не для смертных, и прочая… ерунда.

Это наверняка вход в сокровищницу, в сердце усыпальницы – огромная дверь из цельной плиты. Как же ее открыть? Варя занялась осмотром, искренне надеясь, что это не «заглушка» – так охотники за сокровищами называют выезжающие из стен плиты, навсегда отрезающие вход в гробницу. Тогда без волшбы точно не обойтись. Придется разрушать стену, чтобы проникнуть внутрь, благо у нее имелось нужное средство, но за ним нужно было возвращаться на стоянку. Впрочем, Варя почему-то не сомневалась, что эта причудливая стена – именно дверь, нужно лишь найти рычаг, чтобы ее отворить.

Пламя начало мигать. Варя торопливо присела возле мешка, доставая новый факел – оказаться в полной темноте, пусть всего на минуту, ей совсем не хотелось… однако пришлось. Мигающий огонек погас, и Варя отбросила ставшую ненужной палку в сторону. Достала кресало, быстро высекла огонь, зажгла факел… и прямо перед собой увидела справа в стене неприметную изогнутую рукоять, расположенную на уровне ее щиколоток. Надо же, проглядела, увлеченная стеной-дверью!

Неужели все так просто?

– Ну нет, так просто не бывает, – пробормотала Варвара, отвечая самой себе.

Натренированные чувства кричали о западне, а она привыкла своему чутью доверять. Девушка внимательно осмотрела и прощупала все вокруг, пытаясь понять, цельные ли стены, пол и потолок, нет ли потаенных ловушек – вдруг на нее что-нибудь рухнет, когда она нажмет на рычаг? Или пол провалится, открывая очередную волчью яму. Или из стен колья отравленные полезут.

Ничего подозрительного не обнаружив, Варя решила, что можно рискнуть. Отошла от стены-двери подальше, отложила в сторону мешок и вставила факел между плитами пола, освобождая руки. Минуту попрыгав на месте, потянулась, чтобы как следует размять мышцы, и отцепила от пояса свернутый длинный и толстый кнут. Точнее, за кнут это можно было принять со стороны, на самом же деле это была обрезанная когда-то давным-давно, в прежней жизни, Варина коса. Около трех локтей в длину, толстая у кнутовища, она постепенно сужалась, заканчиваясь тупым золотым наконечником-узлом. И это были уже не просто срезанные волосы, а «коса-вите́ня [3]», чудо-оружие, которое не раз выручало свою хозяйку в самых разных переделках.

Чародеи, с которыми Варвара имела дело, недаром называли ее «предметницей [4]» – зачарованные предметы она использовала часто и с удовольствием, особенно – любимую «витеню». Нажатие на голубой камень в основании рукояти пробудило оружие, и девушка мысленно велела косе распрямиться. Та, будто живая, гибко и со щелчком вытянулась и затвердела, став своеобразным древком. Новый мысленный приказ – и коса укоротилась до двух локтей, а ее золотистый наконечник превратился в багор с острием и крюком. Зачарованное самовилами железо никогда не подводило, изменяясь и обретая ровно тот вид, что был нужен хозяйке. Сейчас ей требовался именно багор – цеплять и, при необходимости, бить…

Ухватив крюком рукоять в стене, Варя вздохнула и дернула, готовая ко всему: отпрыгнуть, броситься назад, увернуться, ткнуть зачарованным острием багра в какого-нибудь волшебного врага… но заскрежетали механизмы, скрытые внутри стен, зазвенели цепи, посыпалась с потолка мелкая пыль – и стена-дверь начала лениво подниматься. Никаких ловушек…

Взяв в руки факел, Варвара вернула косе прежний вид, скатала и повесила на пояс, после чего медленно подошла к открывшемуся проему. Темнота не позволяла ничего разобрать, было ясно лишь то, что впереди какое-то большое, даже огромное помещение. Постояв несколько минут, Варя убедилась, что падать дверь не собирается, но тревога не отпускала. Девушка достала из мешка лопатку и кинула через порог, готовая в любой момент отскочить. И опять ничего: дверь не шелохнулась, ловушки не сработали, только весело зазвенела упавшая на каменные плиты лопатка.

Обрадованная и при этом слегка разочарованная добытчица закинула мешок за спину, одновременно дивясь: неужели все и вправду так просто? Ну, не отведав, вкуса не узнаешь – не поворачивать же? Отринув сомнения, Варвара решительно шагнула в темноту.

* * *

Новый зал оказался и впрямь большим – чтобы оценить размеры, света факела не хватало. К счастью, трепещущий огонь хорошо освещал широкие ступени под ногами. Мягко ступая унтами по древнему камню, Варвара осторожно спускалась по лестнице, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Она не успела пройти и десятка шагов, как вдруг справа и слева что-то клацнуло, потом щелкнуло и за спиной, а затем раздался раскатистый грохот и гулкий удар – дверь-стена рухнула вниз. Варвара бросилась назад сквозь облако поднятой пыли, отказываясь верить, что все пропало… но пришлось смириться со случившимся. Девушка уперлась лбом в гладкий камень стены и от бессилия застонала. Дверь опустилась, и никаких рычагов-рукоятей поблизости не видно.

Ты же чуяла, что не все так просто, да? Ожидала подвоха? Знала, что ждет западня? Что ж, умна. Получи, чего ждала. Ловушкой была сама дверь. Заходить – заходи, но выйти уже не сможешь!

Варвара отступила от стены, пытаясь взять себя в руки, приказывая себе не реветь и не сокрушаться. Должен быть либо другой выход, либо дверь как-то можно поднять. Волхвы определенно собирались сюда вернуться, иначе зачем строили такое сложное сооружение, с проходами, дверьми и механизмами? Закопали бы Всемысла в земле, и дело с концом. Значит, есть способ выбраться, надо только как следует осмотреться.

Пыли здесь было намного меньше, а глаза уже привыкли к полумраку, благо темноту рассеивал свет факела. Круглое помещение, стены которого, как и все здесь, покрывали изображения и письмена, оказалось не сокровищницей, а своего рода сенями – залом меж двумя ходами. Напротив лестницы виднелась вторая каменная дверь – большая, круглая и тоже вся изрезанная картинками. Зал, впрочем, не был совсем уж пустым: по кругу возле стен стояли высокие светильники на кованых витых ножках, справа девушка приметила два небольших сундука, слева – полдюжины хорошо сохранившихся бочонков, а в самом центре темнело погасшее кострище, возле которого валялись два пустых бурдюка, разгрызенные кости, щепки от расколотых бочек и брошенная ею лопатка. А еще – обтянутые кожей скелеты.

Двое стяжателей, по следам которых она шла, встретили свой конец здесь, в этих «сенцах», так и не сумев найти выход. Один, одетый в парку и штаны из оленьей кожи, скрючился возле круглой двери, рядом с ним поблескивал большой охотничий нож. В сухом воздухе гробницы плоть мертвеца обтянула кости, но не обратилась в прах, и можно было различить даже черты бородатого лица, искаженного в предсмертной муке.

Второй кладоискатель лежал с другой стороны зала, возле ступеней. Этот был раздет: его обувь, парка и прочая одежка валялись неподалеку. А еще он был безногим. Подойдя поближе и склонившись, Варя осветила факелом останки и отшатнулась, сообразив, что здесь произошло.

На сухом торсе «неполного» мертвеца отчетливо виднелись следы ножа. Горло ему перерезали так, что едва не отделили голову от туловища, а из тела вырезали куски – аккуратно, неспешно, ломтями, когда человек был уже мертв. Проверять Варя не стала, и так было ясно, что обглоданные кости возле кострища – человечьи…

Тот, что скрючился у двери, убил и съел своего товарища, когда они оба, не в силах найти выход из темницы, умирали с голоду.

Никогда не отличавшаяся буйным воображением Варвара похолодела, давя поднимающийся к горлу ужас, отказываясь представить, каково было этим замурованным в гробнице искателям наживы. Хотя чего представлять? Она сейчас точно в такой же передряге, разве что спутника нет, и, если не найдется выход из этой мрачной усыпальницы, ждет несчастную Ласочку голодная смерть. А был бы спутник – решилась бы она?.. Смогла бы?..

Варвару аж передернуло. Займи себя, сосредоточься на деле, приказала она себе. Мысленный окрик подействовал, и девушка, сжав зубы, занялась подробным осмотром зала-ловушки. Сундуки, крепкие, с ручками по бокам, оказались пустыми: видать, стяжатели притащили их с собой, чтобы загрузить сокровищами, да не довелось. А вот в одном из бочонков Варя с радостью обнаружила вполне пригодное масло.

Не теряя времени, она быстро заправила и зажгла все светильники – сразу стало светло, и Варвара вновь пошла по кругу, внимательно рассматривая резные стены. Вскоре она убедилась, что открывающего рычага здесь и в самом деле нет. Оставалась вторая дверь, возле которой лежал скелет людоеда. Это ключ к спасению, в этом нет сомнений… Нужный рычаг расположен в следующем помещении – и никак иначе!

Варя подошла к спасительному выходу и принялась его изучать. В центре основной круглой двери располагался блок поменьше – он был оправлен широкой рамой, внутри которой отдельным слоем выпирали плитки с изображениями и знаками. Располагались они как-то беспорядочно, к тому же обращали на себя внимание странные желобки и один пустой прямоугольник в углу, словно там плитки не хватило. Это что, игра какая-то? Головоломка? Определенно создавалось впечатление, что плитки можно двигать туда-сюда – возможно, нужно их как-то правильно составить, и замок откроется.

Со странной дверью ее предшественники не справились, значит, отворить ее непросто, но в себя Варя верила, да и что ей оставалось делать? Ничего, разберемся! Что тут у нас? Картинки изображают людей, занятых всевозможными делами… Нет, так подробностей не разобрать. Подтащив к двери тяжелый светильник, чтоб получше рассмотреть плитки, девушка подошла поближе, протянула руку…

– Приветствую! – прямо из двери возникло полупрозрачное и зеленоватое бородатое лицо с горящими глазами.

От неожиданности Варя вскрикнула и отшатнулась. Попятившись, она споткнулась о собственный заплечный мешок и упала, больно приземлившись на зад, но тут же вскочила, потирая ушибленное место и ойкая. А прозрачное лицо выплыло в зал, и стало ясно, что это призрак кого-то кудлатого в темных одеждах.

Непритомников Варя раньше встречала, и они ее не пугали, но внезапное появление перед глазами светящейся морды да глухой голос ошарашат кого угодно. Источающий запах плесени и тлена призрак завис между невольной пленницей и дверью, не касаясь ступнями пола. Да и были ли они у него? От колен и вниз ноги чернели и растворялись в плотном тумане, что медленно клубился вокруг непритомника.

Обитатель подземелья вообще выглядел неопрятно и даже отталкивающе. Его грязная, спутанная борода и длинные патлы казались обмазанными смолой и налипали на темную робу мокрыми прядями, да так, что поди пойми – где заканчиваются волосы, а где начинается одежда. Полупрозрачная голова мерцала изнутри тусклой зеленью, напоминающей свет гнилушек в темноте, делая кожу настолько прозрачной, что были видны и череп, и хрящи носа, и даже паутинки вен. В темных глазницах горели маленькие бесстрастные глаза.

Привидение некоторое время рассматривало Варю, а затем участливо спросило:

– Испугал?

– Маленько, – призналась Ласка, отряхиваясь. – Грешным делом подумала, что ты вот этот, – она кивнула на покойника у двери.

Непритомник возмущенно фыркнул.

– Ну вот еще! Этот елдыга [5] меня обижал, ругался. Кричал: «Открывай двери, а то хуже будет!» Ну и кому теперь хуже? Мне-то спешить некуда – я к себе ушел, а он так тут и подох, и приятель не помог, даже не доел его. В общем, плохой был человек, нехороший. Отребье.

Зелененькие глазки скользнули по Варе, будто оценивая.

– А ты вроде не такая, – решил призрак. – Не боишься, не голосишь, не оскорбляешь. Ты какими судьбами здесь, да еще одна?

Лукавить Варя не стала, честно объяснив: так, мол, и так, пришла за вещицей, которая в сокровищнице Всемысла спрятана. Очень эта вещица нужна, судьба хорошего человека от нее зависит.

– Ты, часом, не Всемысл? – закончила она свои объяснения вопросом.

– Всемысл? – переспросил призрак и вроде как задумался. – Не знаю такого имени. Не мое оно точно, но своего не помню, так что какой с меня спрос… А внутрь тебе нельзя.

– Почему?

– Не поняла еще? Западни тут понаставлены неспроста же! Только не покой мертвых они оберегают, а хранят сокровищницу. Потому нельзя тебе туда, никак нельзя. Беда будет.

Варя недоверчиво прищурилась и с вызовом вскинула подбородок:

– И откуда ты все это знаешь?

Непритомник указал вокруг:

– Так написано же тут все на стенах, ты разве не читала?

– Язык Первых людей, – насупилась Варвара. – Я его не разумею.

– Неуч ты. Я вот даже имени своего не помню, а языки-то не позабыл, изучал, наверное… Ну, для таких, как ты, картинки вот нарисованы. Коли языка не понимаешь, догадаться же можно.

Варя не взбрыкнула чудом. Ну не для того же она за тридевять земель ехала, чтобы картинки всякие рассматривать! Но спор был не ко времени, и девушка со вздохом признала:

– Прав ты, не такая уж я и умная, что есть, то есть. Далеко мне до тебя, но, может, поможешь? Поделишься знанием, как в сокровищницу попасть, а потом наружу выйти?

– Нельзя, – отрезал бесплотный незнакомец. – Нечего тебе там делать. Мою сокровищницу тревожить нельзя.

«Мою сокровищницу»? Но при этом он не Всемысл… В голове у Варвары будто щелкнуло – да это же не просто непритомник! Это копша!

Знатоком потусторонних сущностей Варя себя никогда не мнила, но что призраки бывают разные, слыхала. Одни обращаются в болотные огоньки, другие привязываются к родному дому, третьи могут в живое вселяться – и в людей, и в животных, и даже в деревья! Всех их объединяет одно – не законченное при жизни дело, мешающее душе упокоиться с миром. Этот патлатый умник сначала показался обычным духом, застрявшим между дольним миром и Той-Стороной, но есть и особые сущности, охраняющие клады. Если тут засел копша, то за дверью и впрямь сокровищница, причем богатая. И большая удача, что при ней обретается такой вот страж.

Копши совершенно безвредны и по-своему несчастны. Зато могут помочь, если с ними обходительно обращаться. Уже ясно, что с наскока заручиться подмогой ученого призрака не выйдет, значит, надо с ним поласковей. Варя вздохнула, уселась на пол, поджав под себя ноги, и грустно сказала:

– Что ж, выходит, не видать мне больше света белого. Расскажи о себе, раз такое дело. Хоть время скоротаем, раз уж я тут застряла.

– Не ты одна тут застряла, – буркнуло привидение. – Я тоже пленник этой гробницы.

* * *

Копша помнил точно, что жил он на Руси, в Велигорской долине по ту сторону от Градимирских гор. Скрягой с младых ногтей был, жадничал, бедным не помогал, все себе греб. Думал в деньгах счастье найти, копил-копил, почти собрал вожделенное число золотых монет, но судьба по-другому распорядилась – хватил его удар, когда до желаемого оставалась сущая малость. А после смерти притянуло жадину сюда, во Всемыслов курган, к самому богатому кладу во всей округе.

– Поначалу я обрадовался, – грустно рассказывал копша, – мол, богатств сколько, всего ничего скопить осталось, чтобы дело неоконченное справить и мирно на Ту-Сторону уйти. Вот и связал себя с этим местом, начал из кургана выходить, людей искать, хотел им сделку предложить: вы мне монетки, а я вам – клад. Да только тут тайга и никого вокруг. А те, что есть, как меня видели – сразу голосить да наутек. А потом вовсе приходить перестали…

Варя кивнула. Понятное дело, ведь когда слухи о проклятом холме по округе поползли, местные начали обходить его стороной.

– Вот и сижу я тут прикованный к сокровищам. Уже почти век кукую, – призрак покосился на стяжателя у двери. – Несколько лет назад забрались сюда трое… Я в дреме был, упустил, когда они в гробницу пролезли. Пока дремал – один под пол провалился, а второй с третьим сюда дошли и застряли, дураки такие. Я им показываться-то не спешу, думаю, дай присмотрюсь. Лучше б не смотрел! Один, здоровый такой, у второго бурдюк с водой отнял, тот возмутился да драться полез, так бугай его ножом как пырнет, как по горлу полоснет! А потом и вовсе кушать стал. Противно и страшно, аж жуть…

И правда жуть, хоть и говорит это самый настоящий непритомник – нечисть, что и сама может такой ужас навести, что поседеешь.

– Ну, обессилел людоед, вода у него кончалась, – продолжал копша, – я и решился показаться, думал, он на пороге смерти сговорчивей будет. Я к нему – он от меня. Орет чего-то, руками машет. Дурной совсем стал, недаром же людоедствовать нельзя, заболеешь – и умом, и телом, и душой. В общем, обидел он меня, прогнал, да и сгинул сам без толку.

Призрак вдруг как-то поник и скуксился, словно в два раза меньше стал.

– И я скоро сгину. Выйдет отведенный мне срок, и уйду в небытие. Ты и представить себе не можешь, что это за мука – быть в шаге от покоя и его не получить…

Варя поджала губы. Ну, пришло время. Тут главное не спешить…

– Не пойму я никак, – произнесла она, поглаживая короткие волосы на затылке, – что сделать-то надо, чтоб ты на Ту-Сторону спокойно ушел?

– Говорю же, – терпеливо пояснил копша неразумной девчонке, – еще ценностей надо. Чтобы сокровищницу пополнить и набрать нужное число золотых монет. Тогда душа моя успокоится. Опять не поняла? Еще раз объясню. Не повезло мне – нас притягивает к самым богатым кладам, а меня закинуло к кладу запретному. Сюда никто не ходит, а если и ходят, то нахалы и грубияны. А так бы я сделку заключил: золотишко бы обменял на выход из гробницы. Я ж тут все знаю, как и что устроено. За долгие года весь курган излазил, все стены осмотрел, все прочел, все механизмы изучил – тут же все написано…

– И много тебе золота надо?

– В том-то и беда, что всего-навсего две золотые монетки. В этом-то и весь ужас моего несчастного положения.

Два золотых! Да, права Румяна, везучая ты, Ласочка, аж не верится. Ведь в кошеле лежат три златника, припасенные для оплаты обратного прохода через Кущанские Ворота, на Русь. Два отдашь, за оставшийся золотой да за серебряную и медную мелочь проводники через перевал не поведут… Но раздумывать было нечего, Варвара уже поняла, что монетами придется пожертвовать – иначе отсюда не выбраться. То есть, может, и выбраться, но сколько времени на это уйдет? Как там Ойка говорил? Жизнь важнее золота. К тому же, доброе дело можно справить, несчастному непритомнику помочь. А дальше? Дальше разберемся.

– Ну, – произнесла она, поднимаясь, – за чем дело стало? Сказочно тебе повезло, дружище. Отворяй дверь, добавим к кладу монетки, у меня есть!

Копша недоверчиво повертелся на месте и даже тумана вокруг себя напустил побольше, словно пытался в нем спрятаться.

– Правда поможешь? – в глухом голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что Варваре стало даже как-то неловко. А копша тем временем горячо затараторил: – Если ты мне поможешь да не обманешь – я и правда ведь тебя выведу! Обещаю, честное слово даю! А про деньги я никогда не шучу, сама понимаешь!

Варя развязала завязки кошеля на поясе, порылась в монетках и, достав два великоградских златника, гордо предъявила их ахнувшему от радости призраку. И все вроде хорошо, но кое-что Варвару смущало, тяготило. Конечно, она могла промолчать, но раз уж решила играть по-честному, надо уточнить правила.

– Послушай, – зашла она издалека, – ну вот положу я монетки в клад – и что дальше?

– Надо сказать: «Пусть лежат тут эти монеты веки вечные, преумножая клад», – торопливо объяснил копша, – и дело будет сделано.

– Нет, погоди. Я же тебе сразу сказала, что сюда не просто так пришла. Мне нужно забрать из сокровищницы одну вещь. Наверняка ценную, и без нее я отсюда не уйду. Так вот, если я возьму часть клада, получается, снижу тем самым его стоимость, разве нет? Это тебя не вернет ли назад, не прикует ли снова к неполному сокровищу?

Копша замер, уставившись на Варвару, будто не верил свои ушам…

– Ты, – наконец произнес он, – и вправду обо мне печешься?..

Варвара пожала плечами в ответ:

– Хочу, чтобы все было по-честному, а в делах ваших призрачных не разбираюсь.

Непритомник качнулся из стороны в сторону, исходящее из него сияние усилилось, на полупрозрачной коже явственно проступили все венки да жилки, казалось, приглядись – и увидишь, как по ним кровь течет. Хотя какая кровь у призрака? Да и вены у него откуда? Странные все-таки создания. Вроде бы бесплотные, а плоть видна. И запах от них исходит…

Додумать Варваре захватившую ее мысль не дали.

– Как только ты положишь монеты и скажешь заветные слова, – обрадовал копша, – клад будет считаться полным, собранным, завершенным. Душенька моя успокоится – и я смогу уйти на Ту-Сторону. А что ты дальше с кладом будешь делать – мне уже неважно, хоть целиком его забирай. Хорошая сделка, правда ведь?

– Правда. А если я нужную мне вещицу заберу до того, как монетки положу и слова скажу?..

Копша поник.

– Тогда обманешь меня, лишишь доброго посмертия, потому что никогда уже не соберу я нужного мне числа монет и ждет меня небытие…

– Ну-ну, не собираюсь я тебя обманывать, и в мыслях не было! – живо успокоила его Варвара, даже шагнула вперед, подняв руку, будто хотела похлопать по плечу, но вовремя вспомнила, что перед ней бестелесная сущность. – Сделаю все честь по чести, обещаю!

Непритомник висел, покачиваясь, рассматривал ее и молчал. Что у него в головушке светящейся сейчас творилось – неведомо, мысли сквозь кожу не просвечивают. Но явно зародились в нем сомнения в честности Варвары, несмотря на ее горячие слова.

– Ты лучше вот что скажи – как наружу-то мне выйти? – напомнила Варя. – А то ведь уйдешь на Ту-Сторону, а я тут куковать останусь, одна, со всем этим золотом… замурованная навеки.

– Покажу, – уклончиво отвечал копша и, повернувшись к ней спиной, заскользил к круглой двери.

Варя двинулась следом. В ней тоже зародились сомнения в честности собеседника. Может, покойный скряга и в самом деле хотел свою спасительницу тут навеки оставить, а она своим вопросом его замысел раскрыла?..

– Смотри сюда, – деловито сказал призрак, зависая возле каменной двери. – Видишь картинки на плитках? Их двигать надо по желобкам. В сторону отодвигай ненужные, а нужные я тебе укажу. Вот эту сдвинь вправо, на пустое место, эту – вверх, а эту – вниз. Ну да, туго двигаются, так их давно не трогали! Теперь вот эту сюда двигай, ближе к середке. Да, вот так.

Копша говорил и говорил, а Варя двигала плитки то туда, то сюда, поначалу бездумно, слепо выполняя указания, но вскоре девушка стала видеть разумность в этом, казалось бы, беспорядочном перемещении резных плиток – здесь был смысл и очевидная цель.

– Так-так, – наконец догадалась она. – Надо собрать четыре плитки в центре, но не просто так, а чтобы сложилось изображение.

– Молодец, сообразила, голова-то у тебя, оказывается, варит. И без моей помощи справилась бы… но со мной быстрее. Тут же не просто картинки, тут история гробницы рассказана. Присмотрись: вот волхвы сооружают гробницу, вот несут почившего друга в тайгу, вот кладут его и сокровища, вот творят волшбу и запечатывают, а теперь смотри – видишь, плитки с картинками сложились в одну, а в центре – дерево оказалось? Не простое дерево, Мировое!..

– Ничего не происходит, – расстроенно заметила Варя.

– Ну погоди уж минуту-то! Здешним непростым устройствам, почитай, много больше века!

Словно в ответ, что-то лязгнуло, зашумело и дверь пришла в движение, тяжело поползла в сторону, обильно осыпая Варю вездесущей мелкой пылью.

* * *

Затащив по совету копши в сокровищницу масляный светильник, Варя невольно хмыкнула, увидев ряды доверху набитых золотом и серебром раскрытых сундуков да старательно сложенные в нишах украшения и горсти самоцветов. Посреди немалой комнаты красовалось возвышение с окруженным всевозможной утварью каменным гробом, на бронзовой крышке которого покоился длинный витой посох с причудливым навершием.

Сокровищница вызывала уважение. Варя, правда, видала и побогаче, но собранных здесь драгоценностей хватило бы на десять беспечных жизней в любом уголке Белосветья. Интересно, для чего тут эдакое богатство? Это сокровища Всемысла, который не пожелал расставаться с ними и после смерти? Или часть какого-то обряда? А может, волхвы просто спрятали свои сбережения на черный день, думая вернуться, когда заставит нужда? Только вот не вернулись. Не понадобятся им, давно ушедшим на Ту-Сторону, все эти роскошества.

От раздумий девушку отвлек нетерпеливо заерзавший копша. Он смотрел выжидающе и с надеждой, и Варвара вспомнила о своем обещании.

Подняв руку с зажатыми в ней златниками над одним из сундуков, она торжественно произнесла:

– Пускай эти монеты лежат тут веки вечные…

– Стой!

Варя с недоумением подняла взгляд на разволновавшегося призрака, который ее так резко оборвал.

– Ух, душа-девица, – произнес копша, качая кудлатой головой, – ну и простецкая же ты! Совсем забылась, о себе думать перестала. Вот сказала бы слова, исчез бы я – и как бы ты отсюда выбралась? Ведь сама же только что про это говорила!

Девушка растерянно заморгала, будто очнувшись от сна. И в самом деле, как можно было так сглупить? Отвлеклась на мысли о богатствах, потом думала лишь о том, чтобы обещание исполнить, а о себе и вправду позабыла!

– Раз желаешь сделать все по-честному, так и будет, – продолжал копша, медленно скользя по воздуху к постаменту с гробом. – Сначала я тебе выход открою, а потом уже ты монетки добавишь. Рискую, конечно, да вижу, добрая ты. Иди сюда и делай, как скажу.

Варя послушно подошла к каменному постаменту.

– Трижды усопшему поклонись и нажми на три неприметных серых камушка, что в край встроены… да, вот эти. По очереди нажимай, слева направо. Они дверь внешнюю и откроют.

Варвара сделала все, как велел копша, и за спиной натужно заскрежетало – дверь-стена, открывающая проход наружу, честно поползла вверх. Призрак замолчал, снова замер в ожидании.

– Спасибо тебе, безымянная добрая душа, – искренне произнесла девушка. – Не знаю, каков ты был при жизни, тому Белобог будет судья, но после смерти ты меня уважил – спас. Будь счастлив на Той-Стороне!

Поклонившись ему в пол, Варя быстро подошла к сундукам и, сказав нужные слова, бросила златники на гору других монет. Копша счастливо улыбнулся, вздохнул и растаял, успев прошептать: «Спасибо тебе, душа-девица».

* * *

Теперь оставалось найти то, за чем пришла – некое ожерелье. Но вот какое именно, о том нанимательница не знала. А ожерелий тут много: и на отдельных постаментах, и в нишах, и в сундуках. И разные все. Какое же взять? Подумав, Варя решила забрать все, что можно было посчитать ожерельем, разумно рассудив, что Василиса сама разберет, какое именно – нужное.

Достав сумку, девушка принялась копаться в сокровищах, потратив на это занятие немало времени.

Кажется, собрала все… Выпрямившись, она утерла вспотевший лоб и бросила взгляд на постамент с гробом Всемысла. Что там говорила про него Теменужка? Что он и после смерти службу нести будет? Любопытно…

Варвара залезла на постамент, сняла странный, видать чародейский, посох и осторожно прислонила к стене. Затем, слегка поколебавшись, поднапряглась и сдвинула бронзовую крышку – к счастью, та оказалась не такой уж и неподъемной.

Лежавший в гробу скрестив руки на груди волхв Всемысл сохранился лучше, чем скелеты в «сенях», и выглядел умиротворенно… и даже торжественно. Одет он был в просторные белые одежды, тщательно расчесанная грива седых волос обрамляла узкое волевое лицо, а длинная белоснежная борода оказалась заботливо обвязана золотыми лентами. Обтянутые желтой кожей тонкие пальцы украшали перстни с самоцветами, а на груди, под ладонями волхва, лежало… что-то.

Поначалу Варя не могла сообразить, что именно она видит. То ли сложенная и широкая пластинчатая цепь, украшенная изумрудами и адамантами, то ли узкое оплечье. Но почему волхв это странное украшение держит в руках? Почему не надел на шею? Может, это именно то, что она ищет, та самая реликвия, которая поможет Василисе?

Что ж, будь это цепь или оплечье – и то и другое можно счесть ожерельем, а значит…

– Прости, пожалуйста, волхв Всемысл, – тихо произнесла Варя, вынимая из рук покойника загадочную диковину. – Поверь, не для себя беру, а для дела доброго.

Вернув крышку гроба на место, добытчица спрыгнула вниз и сунула увесистую сумку с ожерельями в заплечный мешок. Ну что ж, дело сделано. Посмотрев на окружающие ее со всех сторон богатства, девушка задумалась и по привычке провела рукой по коротким темно-русым волосам.

Походи Варвара хоть чуточку на давешнего копшу, она бы непременно пожалела об оставляемых ценностях. Но Ласочка отличалась от большинства искателей кладов тем, что не была жадной, и ей не раз доводилось покидать найденные сокровища. Такой уж склад ума – всегда думать лишь о насущном. Насущное же заключалось в том, что впереди долгий переход через горы на Русь. Волочь на себе груз, от которого пуп трещит? Нет уж, спасибо, и так набрала достаточно тяжести. Взять немного, на оплату проводников и возможные дорожные расходы? Это можно. Золото, конечно, оттянет поясной кошель, но это не сундуки по горам таскать.

Да и не за тем разыскивала она Всемыслов курган.

Собирая старинные монеты, Варя вдруг подумала: а, собственно, зачем ты, Ласочка, сюда шла? Ну не для того же, чтобы разбогатеть, верно? И так богатая – могла бы жить припеваючи и горя не знать до конца своих дней. Нет, отправилась ты в дальние земли не за золотом.

Конечно, обещанная Василисой награда – более чем достойная. Хорошая оплата всегда в радость, приятно, когда твой труд ценят, но… важнее было само дело, что нанимательница поручила. Сейчас она спасает человеческую жизнь, а что может быть важнее? Прошли времена, когда Варвара бралась за все подряд. Нынче она выбирает задачи сложные, чтоб вызов был, чтоб головой рисковать да опыта необычного набираться. К примеру, самой себе доказать, что не лыком шита. Что хватит ей и сил, и ума решить такую заковыристую загадку – найти гробницу, о которой на Руси все позабыли. И смогла же!

Так и зачем ей золото?

Что ж, можно уходить… но сначала – оставить свой след. Достав топорик с коротким шипом на обухе, Варя подошла к стене и решительно начертала шипом на голом камне сначала рогатую галочку, затем – перечеркивающую ее лунницу, а сверху выбила точку. Отошла, полюбовалась. Ну да, не резчица-мастер, но дело ведь не в красоте изображения, а во вложенном смысле. «Здесь была Ласка». Это ее знак. Знак первооткрывательницы, клеймо победителя.

Удовлетворенно хмыкнув и закинув на плечо тяжелый мешок, Варя направилась к выходу.

Ночь кромешная

Нет ничего бессмысленней заочного спора. Алеша это понимал и все равно спорил сразу и с Несмеяной – и ведь не дура же, если о делах ратных говорить, но в главном-то глупей глупого! – и с собой прежним, а всего сильней с кем-то незримым, что словно бы рядом пристроился, мешая наслаждаться последним осенним теплом да упругим конским бегом. Грядущей драки за Лукоморье китежанин не боялся, а вот зло на готовящего набег непонятного колдуна брало, и кабы только на него!

Умники великие яроместо от своих стерегли – мудрили, хитрили, скрытничали и доигрались до того, что всё на паре Охотников повисло, старом да молодом. А могло бы и вовсе на одном Стояне, который тревогу и поднял. Мало того, бывалый Охотник про затею гада-Огнегора узнал не в Китеже и не от княжьих людей, а от подавшейся в яги зазнобы. А если б не стала Марфа жутковатых чужачек слушать? Дождалась бы своего Стояна и зажили б они рядком да ладком? Совет да любовь – дело хорошее, особенно на склоне лет, но с Лукоморьем-то что бы сталось? С Лукоморьем, с Русью, со всем Белосветьем?

Негоже, когда младшие дальше старших видят.

Эх, не затем богатырь Алеша отказался от обузы воеводства, не затем броню на китежанский распашень сменял, чтобы опять сомневаться. Драться он шел, и чтоб ясно все было – вот зло, вот ты, обученный это самое зло бить, и дело твое пусть и не слишком приметное, зато нужное. Чтобы не было на Руси никакой дряни, ну а «то, не знаю что» пусть кто поумнее ищет. У них и мозги, и опыт, и от книг да свитков архив ломится! Старшие сотнями глаз смотрят, сотнями ушей слышат, а с Алеши взятки гладки. В Охотниках он без году неделя, ему бы не думать, а исполнять… Ну так и Несмеяна такая же. Чего ж от нее смелых мыслей да быстрых решений ждать, если сам разнылся? Прежде чем с других спрашивать, на себя оборотись!

Мир сложнее, чем кажется, простоты не найти. Нечисть выслеживать да супостатов иноземных рубить – еще не значит защитить Русь и Белосветье. Одним булатом, пусть и звездным, по нынешним временам не отбиться, хоть всех худов со змеевичами повыведи, не в них дело…

«Ноги в сапогах, – доложил не забывавший следить за дорогой Буланыш. – Сидят, отдыхают. Объедем, противно».

– Далеко? – уточнил, с радостью отбросив не самые простые думы, богатырь.

«С версту. Не хочу туда».

– Потерпишь, – отрезал Алеша. – Нюхать не будешь, обойдем, встанешь по ветру.

«Ты нюхай, а я пастись пойду. Противно».

– Я уже понял.

Прекращая перепалку, китежанин недвусмысленно шевельнул поводом. Буланыш недовольно мотнул гривой, но артачиться не стал: выказал свое мнение, и ладно. Нюхом даже обычные кони не всякой собаке уступят, а богатырские сильнее во всем. Впрочем, унюхать княжьего гонца смог бы и Алеша, пусть и не за версту. Запах был сильным и, прямо скажем, странноватым, но Охотник чего только не нюхивал, а тут всего лишь зачарованные сапоги, пусть и не снимаемые неделями. Иначе-то не выходит: боязно гонцам такую ценность из рук, то есть с ног выпускать. Украдут, не ровен час, век с казной не расплатишься, да и не всё меряется деньгами. У княжеских скороходов, а было их в Великограде куда меньше, чем Охотников в Китеже, есть и своя гордость, и свои правила, и своя волшба, и даже штаны особенные, чтоб ноги друг о дружку не слишком терлись.

Стать таким бегуном мог не всякий, требовалось для того врожденное чутье, и все равно приходилось годами учиться и самому бегу, и тому, как дорогу выбирать и препятствия обходить. Гору миновать еще полбеды, а ты попробуй на полном разгоне в человека или зверя не впечататься, но и это еще не предел. Случались среди гонцов искусники, что могли по верхушкам деревьев бегать: этих считали получародеями и слегка опасались.

В стародавние же времена от скороходов с их сапогами по понятным причинам и вовсе шарахались. Само собой, прежде чем допускать пред светлые княжеские очи, гонцов гнали в баню; вроде бы не такая уж и большая задержка, но однажды именно этого часа не хватило, чтоб отвести большую беду. После этого великий князь строго-настрого наказал вести скороходов к нему, как есть, а княгиня после первого же раза собрала чародеев и посулила награду тому, кто сумеет одолеть дорожно-сапожную вонь. Такой искусник сыскался, и с тех пор от скороходов, сколько бы дней они ни были в пути, пахло чем-то вроде распаренного банного листа, только не березового, а похожего сразу и на перечную мяту, и на таволгу. Людям это не мешало, а коней никто не спрашивал.

«Нечестно, – не желал униматься Буланко. – Я родился конем, я бегу. С подковами легче, но я и без подков – я. А этот надел сапоги и стал быстрее коня. И еще пахнет!»

– Тупой не пахнет, – напомнил про Стоянова коня Алеша, – он тебе что, больше нравится?

Буланыш не ответил, задумался, но ненадолго; вернуться к своим мыслям Алеша, по крайней мере, не успел.

«Тупой хуже, – торжественно объявил жеребец. – Он весь поддельный, а тут только сапоги нечестные. Близко уже. Спешишься?»

– Посмотрим, – вывернулся относившийся к скороходам со всем уважением богатырь. – Ты не злись, гонцы великоградские свой хлеб не зря едят. Сапоги волшебные, они не для всех, и управиться с ними немногим легче, если легче, чем с… Тупым. Тут и навыки нужны, и сила, и разум быстрый, и все равно погибнуть можно запросто. Случалось, и не раз.

Буланко смолчал, но на горку взобрался безропотно, даже не пытаясь увильнуть. Охотник усмехнулся и вдруг загадал, знакомый будет гонец или нет. Всего Владимир держал девять скороходов, по двое на каждую из сторон света и еще одного на всякий случай, Алеша в бытность свою в Великограде знал в лицо четверых, так что получалось четыре против пяти, почти как монетку бросить. Если выйдет знакомый, ущучат они Огнегора еще до зимы, ну а нет… Не последний день живем.

Зловредному колдуну не повезло – гонец оказался знакомым, Охотник даже имя вспомнил – Закат Полуденович. Крепкий, крутой, уже в годах, Закат всегда был настороже. Алешу признал сразу, правда, радости особой не выказал, спасибо хоть поздоровался.

– И тебе по здорову, Полуденович, – откликнулся, спешиваясь, китежанин. – Куда путь держишь, не в столицу часом?

– На юга, – буркнул гонец, убирая вынутый на всякий случай кинжал.

Подумывавший, не подать ли в Великоград весточку, Алеша чуток расстроился, но виду не показал, лишь подбородок вскинул:

– Новостями не побалуешь?

Ответ был ожидаемым:

– «Побалуешь», ишь. Не до баловства нам, – набычился Закат. – Что сказали донести, то и доносим. А что до самих дел – так они не нашего ума.

– Так и не моего, – отмахнулся Алеша, вдыхая столь противный Буланышу запах. – Княжьи дела мне теперь без надобности. Скажи лучше, не приметил ли чего по нашей части. Худов там или еще каких упырей.

– Худов не было, – сменивший гнев на милость Закат оказался не прочь поболтать, – но вообще-то беспокойно. Люди на дорогах всякое болтают. На побережье о чудах-юдах снова заговорили. Мол, топят лодки рыбацкие, житья нет. Люди лихие по лесам да горам расселись, куда ж без них. Сколько в той болтовне правды, не наше дело, но ваш брат вон разъездился, не на пустом же месте!

– Наш брат, говоришь? Охотник, что ли?

– Лясы я с ним не точил, и знака он мне не показывал, – вновь насупился гонец, но в подробностях объяснил, что обогнал караван, в голове которого ехали двое, и один, на гнедой белоногой лошади, был в китежанском распашне. Останавливаться Закату было недосуг, но запомнилось – тем более что и караван какой-то странный. На купцов с товарами не похоже, на переселенцев или воинский обоз тем паче, а лицедеи со скоморохами караванами не ходят и охранников не нанимают. Странно, короче, только зачем гонцу княжьему всякие странности? Он куда пошлют, туда и бежит, главное – вести в срок доставить.

– И то, – согласился китежанин, гадая, кто из братьев или сестер мог отправиться на юг. – Ну а для меня странности – милое дело. Спасибо тебе, поеду гляну, может, помощь требуется.

– Это вряд ли, – усомнился Закат, – спокойно ехали, не таясь, да и тихо тут. Или нет?

– Разбойники были, но не здесь, да и те кончились, а так да, тихо.

– Куда ж без них, – повторил, поднимаясь, скороход. – Ладно, бывай, Охотник, пора мне.

– И тебе доброй дороги без оврагов да буераков, – от души пожелал китежанин, но Закат уже сорвался с места, одним махом одолев золотой от солнца спуск. Алеша хмыкнул и приставил ладонь ко лбу, провожая взглядом негаданного собеседника.

А на что посмотреть было – скороходы ходят огромными скачками, часами двигаясь, будто таежные лыжники, потому и штаны у них такие – изнутри на бедрах толстенная кожа нашита для защиты. Без нее, будь ты хоть сто раз умелый, собственную шкуру там даже не сотрешь, стешешь.

Подошел Буланко, молча ткнулся мордой в плечо, дескать, чего здесь торчать, воды нет, а трава сухая да пыльная. Торчать и впрямь было нечего.

– Слыхал? – деловито осведомился Охотник, разбирая поводья. – Брат наш поблизости объявился, должно быть, из поиска летнего возвращается. Перехватим, и будет нас уже трое.

* * *

Примеченный скороходом караван полз небыстро, и Алеша, прикинув скорости и расстояния, рванул на перехват по полям да лесным тропам. Расчет оказался верным: на тракт они с Буланышем выскочили возле немалого села, где скучавшие на завалинке деды наперебой объяснили, что ничего похожего здесь не появлялось. Ну и отлично – Охотник, как и собирался, неспешно двинулся навстречу вряд ли сулящей неприятности загадке.

По всему, странный караван должен был уже появиться, но Буланыш пробегал версту за верстой, а тракт, тянувшийся сквозь густой – не свернуть, тем паче со здоровенными возами – лес, оставался пустым. Одинокие пешеходы и пара мужиков на телеге в счет не шли, да и двигались они в ту же сторону, что и Алеша. Впору было забеспокоиться, но китежанин, доверяя и своему чутью, и своим расчетам, упорно ехал вперед и оказался прав. Лес словно бы прогнулся, уступив место обширной, испятнанной валунами поляне, опоясанной не то слишком полноводным ручьем, не то речушкой. Тракт, повторяя ее изгиб, забирал налево, а направо, у самой кромки леса, весело пестрел лагерь. Непонятные караванщики предпочли устроиться на ночлег в чистом поле и сделали это основательно.

– Ну, – окликнул Алеша примолкшего к вечеру жеребца, – что скажешь?

«Зверинщики, – уверенно определил, принюхиваясь, Буланко. – Как на ярмарке, только всего больше. Медведей не чую, волков, лис тоже. На кабанов похожее есть, но не кабаны… Сильный запах, всех забить норовит. Люди есть, волы, коней много… Простых… И еще что-то… Непонятное, но не злое, нет. И ровно травой сладкой вешней тянет… Откуда? Осень ведь».

– Волшбы не чуешь?

«Чуял бы, сказал. Посмотреть бы…»

– Лады. Прятаться нечего – Русь вокруг, тракт наезженный…

Подъезжали медленно, не скрываясь. Буланко деловито принюхивался, то и дело норовя ускорить шаг, Алеша не давал, хотя любопытство и разбирало.

Уставшее солнце светило в спину, и по-ярмарочному пестрые шатры у опушки видно было отлично. Как и сгрудившиеся слева от них крытые повозки, из-за которых почти сразу выехала пара всадников, судя по легкой броне, из числа опекающих караваны охранников. С лошадьми, на первый взгляд очень приличными, пара управлялась неплохо, что до наездников, то передний, похоже, когда-то ходил не меньше чем в десятниках, да годы свое взяли. Второй, круглолицый и румяный, был с ног до головы обвешан оружием, отчего казался вовсе юнцом. Зато глядел, ну или пытался глядеть, матерым зверем. Съехались возле странного, словно сросшегося из двух камней, валуна, на который умудрился взгромоздиться растрепанный, почти высохший репейник. Буланыш, не дожидаясь приказа, встал, для порядка фыркнув и топнув ногой.

«Не боятся, – подсказал он. – Не злятся, не тревожатся. Довольны, встречей довольны… Любопытно им».

– А тебе нет, что ли? – шепнул Алеша, спокойно откидывая капюшон. – Здравствуйте, люди добрые.

– И ты здрав будь, Охотник, – степенно откликнулся ничуть не удивленный «десятник». – Ищешь чего?

– Человек всегда ищет, а наш брат и подавно, – начинать с расспросов про собрата-китежанина Алеша все же не стал. – Скажи, все ли у вас ладно-хорошо, не встречали ли нечисть какую, а не встречали, так, может, слышали?

– Пока ладно все, не жалуемся, – на словно бы рубленом лице старого вояки проступило нечто вроде колебаний. – Ты, вижу, не шибко торопишься, раз с дороги свернул?

– Спешить буду, когда дело найду.

– А коли не спешишь, то дело найдется, – старший обернулся к юнцу. – А ну, Зринко, дуй к хозяину. Скажи, Охотник китежский объявился.

– Да, дядько Боро, – брякнул железяками круглолицый, но свою кобылу заворотил ловко, – я мигом!

– Строго у вас, – хмыкнул Алеша, – ровно казну везете.

– Казну не казну, а ценности немалые. До Великограда чужих глаз стережемся, а дальше как выйдет.

– Чего же тогда меня не спровадил? Сказал бы, что не видели ничего, я б своей дорогой и отправился.

– С того и не спровадил, что к месту ты. Надо ярмарку эту, – для вящей убедительности вояка ткнул пальцем в сторону лагеря, – до Великограда дотащить. Нет, от лихих людей мы отобьемся, только нам скоро через лес, что за Гвоздеевым, ехать, а там, говорят, башня, и в ней колдунья-отшельница живет. Места страшные, дикие, да и сама Мирава, так ее кличут, дурная нравом, а то и вовсе ведьма. Местные ее десятой дорогой обходят.

– Ну так и вы обойдите, – посоветовал Алеша, прикидывая, не заглянуть ли ему в этот самый лес, который на картах вообще-то значился Сивым. С ведьмой всяко следовало разобраться, ну а если эта Мирава – волшебница, то хорошо бы ее на помощь высвистать. Люди незнающие склонны всякого чародея ведьмой или колдуном обозвать, им неважно. Знающим – важно.

– Нельзя обойти, – с явным сожалением вздохнул Боро, – то есть нам нельзя.

– Чем же вы так провинились?

– Да не мы… Лучше пусть хозяин обскажет, а то как бы я чего не того… Темнить не люблю, а без спросу говорить не велено.

– Тогда про зверье расскажи, – не сдержал любопытства Алеша. Нечисти и чудищ молодой Охотник навидаться успел, а вот диковины, от которых вреда никакого, а детишкам и не только – радость, богатыря влекли, как когда-то карусели с расписными деревянными конями.

– Непростые вы люди, китежане. Вроде и мимо ехал, а про наше зверье тебе уже ведомо. Откель?

– Ветром принесло, – не стал вдаваться в подробности Охотник, усмехаясь. На такие отговорки вояки не обижаются. Так и вышло.

– Ну ты и шутник! – хмыкнул «десятник». – Ветер… Ветрила… Мне ваши тайны нужны, как собаке пятая нога, только что тебе говорить, коли ты и так все знаешь?

– Не все. Кого везете-то?

– Да много всякого. Я в названиях ихних звериных не силен, но знаю, что верблюды горбатые есть, свиньи водяные, злющие. Еще змеи толстые, неядовитые, черепахи всякие, козы винторогие, кошка вроде нашей рыси, только прыгучая страсть… Птиц заморских до дури, мелочи носохвостой целый выводок, а всего ценней… как их… гирихтун порченый да безьян с единорожицей.

«Единорожица?! – до того скучавший Буланко аж гривой затряс. – Белая и рог хрустальный? Желаю видеть!»

– Надо же, какие чудеса везете, – богатырь тронул разволновавшегося жеребца коленом, мол, успокойся. – А прячетесь-то с чего?

– Мне не докладывали. Может, того… опасаются? Сдается мне, гирихтуна хозяин беззаконно добыл, с того на Русь и подался. У вас-то правил для зверинщиков нету, потому как мало их у вас. Скоморохи с медведями да козлами не в счет.

– Ну да, единорогов у нас днем с огнем не сыскать.

– И хорошо! Уж больно тварь норовистая, но уж лучше она, чем Огнегор!

– Огнегор?! – не поверил своим ушам Алеша, но быстро нашелся. – То есть… ну и имечко.

– Так здоровый он. Гора горой, и рыжий, с того и Огнегор. Жуткая зверюга, да еще и с придурью.

– Так он… зверь?

– Безьян лесной. Его Слобо, хозяин наш, у корабельщиков заморских сосунком откупил и растил как родного, вместе со Зденкой, младшенькой своей дочкой. Только безьян и есть безьян. Как в года вошел… ну того, сила-то бычья, а умом по-нашему, по-человечьи, дите дитем, все играть хочет да ласкаться. Других-то безьян, бедолага, в жизни не видал, так он хозяев за свою родню признал. Решил, стал быть, что это они самые и есть, безьяны-то. Сперва смеялись, потом не до смеху стало. Он же не только угукает, он же лапы тянет. Как разойдется, его только Филимон, обаянник наш, унять и может. Зденке, было дело, руку вывихнул. Ох, Слобо и разозлился! Не будь Огнегорка редким таким, нет, прибить бы не прибил, уж больно хозяин зверье любит, но с рук бы точно сбыл, а так велел дочке десятой дорогой обходить. Оно и верно, не дело девке с тварями дикими возиться. И так озорничает дни напролет. Замуж бы ее…

– Что, хороша?

– Костлява только, ну да ничего, как детки пойдут, так и раздобреет.

– Не всем лебедушками быть, – назидательно произнес китежанин, – журавушки тоже неплохи. Этот, на пегом, часом не хозяин ваш?

– Он, Слобо. Слышь, Охотник, я тебе про гирихтуна по дружбе сказал, ты того… не выдавай.

– Так ты и не сказал ничего.

– А и верно!

* * *

Слобо-зверинщик, моложавый, но седоусый, походил сразу и на торгового гостя с юго-запада, и на удалившегося от дел воина из тех же краев. Звали его Слободан, а если по-простому, то дядька Слобо, и был он говорлив и обходителен. Чистый трактирщик, сейчас меду поднесет, а потом за одну чарку сдерет, как за две. Впрочем, и средь воевод случаются болтуны, и харчевники порой сквозь зубы цедят, только о воронье не по белым воронам судят.

Начал дядька Слобо с того, что отчитал своих охранников. Нехорошо, дескать, дорогого гостя за порогом держать.

– Ну какой же я гость? – возразил Алеша. – Не жури стражу. Мимо ехал, любопытство одолело, они и приветили.

– Любопытство чужое меня и кормит, – подмигнул зверинщик, – сейчас все расскажу, покажу, а потом, глядишь, и ужин поспеет, а там и до дела дойдем.

«Про единорожицу скажи, – завел свое Буланко, – пусть покажет».

– Посмотреть не откажусь, – напрямую отвечать коню при чужих Алеша избегал, да и не ждал Буланко ответа. Вот напомнить о чем-то мог или совет дать, чаще всего толковый. – Говоришь, дело?

– После ужина. Коня можно у крайних возов оставить, там до ручья два шага и трава еще свежая, или овсом угостить?

– Он не откажется. Если заночуем.

– Еще бы не заночевать, солнышко вон как низко. Что тебе сказали уже? Повторяться не хочу.

– Да мы все больше про зверье говорили. Любопытство берет, что это за носохвосты такие.

«И единорожица!»

– Еще, говорят, единорожица у вас есть.

– Да много чего есть, проще показать. За тем и еду, надоело скитаться, а про Русь хорошо говорят. Спокойно здесь у вас да справно. И денежки у людей водятся, и любопытства хватает – самое то, чтобы нашему брату осесть, домом обзавестись, сыновей женить, дочку пристроить. Зверинец мой и сейчас неплох, а если дела пойдут, еще краше будет. Птиц-зверей заморских со всего света соберу, дай только срок…

Зверинщик болтал вроде и весело, и складно, но время от времени замолкал, точно ждал какого-то вопроса и дивился, что его нет. Когда добрались до первых возов, за которыми вперемешку паслись верховые и тяжеловозы, Алеша в этом уверился окончательно.

– Лошадок своих мы тут оставляем. Развьючивать твоего? – Слобо очередной раз значительно замолк. – Люди у меня знающие, надежные.

– Я сам, – отрезал, спешиваясь, Алеша. Подпускать кого-нибудь к своей поклаже он не собирался.

– Ну как знаешь… – протянул тоже слезший со своего пегаша зверинщик, следя за Охотником сразу с нетерпением и легкой обидой. – Собрат твой нам доверяет, не жалуется. Вон его Гнедко, у красного воза.

«Мерин, – немедленно доложил Буланко. – С того и жирный. Плохо быть мерином».

Лоснящийся гнедой с белыми бабками, на вкус Алеши и впрямь перекормленный, почуяв взгляд, поднял голову и добродушно фыркнул. Задираться он и не думал, обычные лошади редко задирают богатырских коней, разве уж вовсе дикие и гордые собой жеребцы, да и то до первой трепки.

– Хорош, – со значением произнес Слобо, – да твой лучше.

«Зачем сравнивает? – немедленно обиделся Буланыш. – Еще б тебя с каким увальнем сравнил!»

– Да, мой лучше, – согласился богатырь, со всем вниманием разглядывая злополучного мерина. При всей своей ухоженности Гнедко казался слишком уж заурядным, хотя братья на ком только не ездят. Хороший Охотник отнюдь не всегда хороший наездник, пусть это и приветствуется.

– Жди тут, – тихонько велел Алеша коню. – Гляди, с чужими конями не задирайся.

«Много чести, а травка хороша. Про единорожицу спроси».

– А звери-то ваши где? – словно бы ненароком полюбопытствовал богатырь. – Погода хорошая, неужто в повозках держите?

– Дальше, на опушке у ручья. И с дороги не видать, и лошадки не волнуются, – объяснил уже на ходу Слободан и внезапно насупился. – Хитро у вас, у китежан, все устроено. Плащи эти, знаки тайные… Я-то человек простой, привык людей по имени звать, особенно, если в пути, а с вами и того нельзя. Брат да брат…

– Отчего ж нельзя? Алешей зови. Мне скрывать нечего, это ты что-то крутишь.

– Да не кручу я! Просто с вами говорить, как меж яиц выплясывать да еще с завязанными глазами! То не поминай, туда не гляди, там не ходи… Голова кругом, а деваться некуда, сам я не справлюсь.

– Ну и с чем ты не справишься?

– Да все с тем же! Собрат твой, когда на помощь звал, не сказал разве, зачем?

– Собрат собратом, – выкрутился все меньше понимавший китежанин, – да голова себе я сам. Если помощь нужна, так прямо и скажи.

Зверинщик свел черные с проседью брови, походя рыкнул на кого-то с ведрами и принялся обстоятельно, с вывертами, объяснять то, на что у «десятника» Боро ушло с дюжину слов. Нужно было протащить караван сперва мимо засевшей в башне не то чаровницы, не то ведьмы, а затем мимо гиблых пустошей, в которых якобы гнездились какие-то «нети». Люди мимо ходить могли и ходили, потому что имели душу, а вот в зверей, особенно больших и диких, эти самые «нети» так и норовили вселиться, после чего в новом теле начинали людоедствовать. Все это очень походило на бабьи сказки и почти наверняка ими и являлось, однако зверинщик верил в гвоздеевские страхи твердо.

Про колдунью-отшельницу и опасные для зверья пустоши Слободан услыхал в Ольше, когда задумал податься на Русь и выяснял, как бы это половчее сделать. Добрые люди объяснили, что лучше всего найти Охотника и уговорить, чтобы проводил до самого Великограда. Слобо пригорюнился, и тут ему сказочно повезло – в пригороде Ольши по каким-то своим делам объявился китежанин. Сторговались, и сразу же в дорогу, только чем ближе был Гвоздеев, тем больше Охотник хмурился и наконец признался, что не рассчитал своих сил. И если за ведьму он ручается, то есть не за саму ведьму, а за то, что с ней управится, то протащить столько зверья через пустоши в одиночку сможет вряд ли, нужна помощь. Слобо тут же согласился, и китежанин послал весточку собрату.

Думали, ждать придется не меньше, чем с четверть месяца, а и дня не прошло, зато теперь все в порядке будет. Только и осталось, что с платой решить. Будет справедливо, если Алеша получит одну треть, а его собрат две, ведь он как-никак от самой Ольши караван охраняет, уже два дурных места миновали, никто и не заметил. Охотнику, правда, после того худо становилось, ну да дело его такое, сам выбрал.

– Ну, Алеша, – от волнения зверинщик аж остановился, – что скажешь? Возьмешься? Раз уж все равно здесь…

– Поглядим, – как мог спокойно бросил подобравшийся китежанин. – Для начала с братом побеседую.

– Оно конечно… Только я… ну… поиздержался. Нет, скажи мне Охотник сразу, что один не сдюжит, я б выкрутился. Может, продал бы кого… И работы меньше, и деньги б водились, а так, сам понимаешь…

Алеша понимал, но отнюдь не то, что суетящийся хозяин, которого впору было не то изругать последними словами, не то утешить, но все-таки больше – изругать.

– Хватит, я понял, – прервал затянувшиеся объяснения богатырь. – До Великограда вы если не так, то эдак доберетесь, но через голову брата ни о чем с тобой договариваться я не буду. Где он?

– Должно, с Филимоном, обаянником моим. Дела у них какие-то чародейские.

– Пошли к ним.

– Ну и суров же ты, парень.

– Каков есть, – отрезал Алеша, и Слобо послушно двинулся мимо повозок, больше похожих на расписные летние сторожки.

Возле одной на разрисованной ягодами и листьями подножке грызла орешки юная смуглянка в замызганном переднике поверх ярко вышитых одежек. Темные с бронзовым отливом кудри стягивала малиновая лента, на шейке поблескивали простенькие бусы из стеклянных шариков, а к обутым в видавшие виды сапожки ногам жалось нечто несусветное. Головой оно напоминало пресловутых шен-га, как их рисуют в китежских книгах, только поушастей, а телом – длинноногого кабана, но было безволосым и к тому же ярко-розовым.

– Зденка, – с явной гордостью представил девицу зверинщик, – дочка моя и помощница. Никто лучше нее с мелочью не управляется. Нет, сыны у меня тоже молодцы, увидишь их еще, но Зденка, она прямо чует…

Застигнутая врасплох помощница при виде батюшки с гостем выронила свои орешки и торопливо вскочила, явно огорчив розовое существо, бестолково затоптавшееся на месте и затрясшее ушами. В левом болталась дешевенькая серьга с малиновым стёклышком, похоже, хозяйкина.

– Кто это? – не сдержал улыбки Алеша, но девица поняла по-своему.

– Мальчик, – коротко бросила она, хмуро глядя на отца. – Зовут его так.

– А сам-то он кто?

– Слониша со Среднемо́рских островов. Батюшка, нам что, одного дармоеда мало было?

– Помолчи, – в голосе Слобо слышалась откровенная досада. – Не твоего ума дело. Не слушай ее. Взъелась она на вас, китежан, а с чего – не понять.

– Не понимаешь, потому что не хочешь, – отрезала девушка, а розовый слониша поднял нос-хобот и скрипуче протрубил. Видимо, согласился.

– Вот ведь крапива ходячая! – поморщился счастливый родитель. – Дождешься, выдеру, не посмотрю, что невеста уже.

Зденка не то пожала, не то передернула плечами, ярко блеснули бусы. Она в самом деле была крапивой, и красивой она тоже была, но сейчас о своей красе не думала.

– Постой, Слободан, – Алеша сам не понял, как ухватил закипающего зверинщика за плечо. – Пусть скажет, что с нами, Охотниками, не так. Страсть как узнать хочу.

– А ты головой подумай, – Зденка повернулась, явно собираясь уйти, – авось догадаешься.

– Куда?! – Слобо ухватил непослушную дочь за плечо. – С нами пойдешь! Ишь, расфыркалась тут…

Зденка неожиданно потупилась, потрясла головой, будто очнувшись. Раздражение с ее лица как стерли.

– Прости, батюшка, – негромко произнесла она. – И ты, гость, прости. Может, птиц моих посмотришь? А то солнышко сядет, уснут они, а с братом ты потом переговоришь. Как раз и ужин поспеет.

Может, Алеша бы и согласился, будь они вдвоем, а верней всего и нет. Уж больно хотелось побыстрей с собратом встретиться.

– Прости, Зденка, птиц я утром посмотрю, – Охотник тоже опустил глаза и увидел, как розовый слониша обнял хоботом ручку хозяйки. – А сейчас – дело.

– Была бы честь предложена, – вновь сверкнула карими с прозеленью глазами зверинщица. – Грозился петух утром кукарекнуть, да лиса ночью пришла.

– Примолкни, – прикрикнул отец, не выпуская дочкиного плеча. – Язва! Накличешь еще… И впрямь пошли, пока сговоримся, как раз чорба [6] поспеет.

Осеннее солнышко, словно прощаясь, ласкало все, до чего могло дотянуться, и отвергать эти ласки не хотелось. При таких погодах ничуть не удивляло, что обаянник с гостем устроились на открытой телеге, доверху заваленной тюками с каким-то особо душистым сеном, как тут же объяснил Слобо, для винторогих газелей, бывших большими привередами.

Обаянник, внушительный дядька в подбитой мехом ольшанской серой безрукавке, сидел к подошедшим спиной и что-то рассказывал, для пущей выразительности размахивая руками. Слушателя из-за него разглядеть толком не удавалось, Алеша мог оценить разве что ширину обтянутых распашнем плеч предполагаемого собрата и кусок ухоженной бороды.

Обойти воз китежанин не успел, не отстававший от хозяйки слониша вновь громко и совершенно не к месту протрубил. Прервавший на полуслове рассказ обаянник обернулся, явив гостю красный, говорящий о многом нос, и открыв собеседника, рослого парня, нет, пожалуй, пусть и молодого, но уже мужа. Русая борода и длинные усы прибавляли детинушке солидности, как и видневшаяся из-под распашня добротная одежда. На широком поясе богатырь углядел дорогущий кинжал западной работы, но всего занятнее оказались полезшие от удивления мало что не на лоб глаза.

– Вечер добрый, Охотник, – с достоинством произнес Слобо, – вот и товарищ твой подоспел, сейчас все и обсудим. А ты, Филимон, уж не обессудь, погуляй пока.

– Ну, привет, братец, – руку в китежском приветствии Алеша поднял для порядка, по привычке, хотя уже не сомневался, что перед ним самозванец – и распашень не в Китеже шит, и руны на капюшоне неправильные, и, главное – смотрит, ни худа не понимая.

Нет, понял! Не жест, не слова: то, что его раскрыли. Прибрюшистый обаянник и сморгнуть не успел, а лже-Охотник уже перекатился к дальнему краю воза, молодецким прыжком слетел наземь и в следующий миг исчез в густых кустах – те только и смогли, что затрещать под воистину лосиным напором. Не сплоховал и Алеша: под двойное оханье чародея и зверинщика сбросил распашень и метнулся через воз следом за беглецом. Давать обманщику время на то, чтобы затеряться в зарослях, китежанин не собирался – бегай потом по чащобам, вылавливай. Ничего зловредного ни они с Буланышем, ни вязь китежанская не чуяли уже давненько, но разобраться с самозванством было нужно.

В заросли Алеша нырнул, отстав совсем ненамного, лишь на мгновение задержался, чтобы по шуму определить, куда движется лже-собрат. Тут же выяснилось, что ходить по лесу хитреца не учили, ну или он был очень скверным учеником. Слышал его богатырь просто отлично и вначале, когда тот сохатым ломился прочь от лагеря, и дальше, когда свернул в сторону и попробовал красться тихо. То есть это ему самому казалось, что тихо, но шум дыхания и шорох то и дело цеплявшейся за ветки одежды выдавали голубчика с головой. Китежанин лишь хмыкал про себя, легко скользя сквозь заросли: подобные «хитрости» могли сработать разве что с неумехой-горожанином, к тому же обалдевшим, как глухарь на токовище. Обманщик, похоже, и обалдел; его перемещения, по крайней мере, Алеша отслеживал легко, незаметно приближаясь к пыхтящей добыче.

Особого азарта игра не вызывала: ни тебе усилий, ни хотя бы любопытства, разве что легкая злость, и все же расспросить самозванца требовалось, и с пристрастием. Верней всего нечистый на руку наглец решил заработать на незнакомом ни с русскими порядками, ни с китежанскими обычаями иноземце, но могло быть и что-то еще. Слегка прибавив шагу, богатырь обошел «дичь» по широкой дуге, чтобы появиться перед беглецом откуда тот не ждал – со стороны чащи. И появился, как из воздуха соткался, изрядно удивив выскочившего прямо на него умника. После пробежки лжесобрат выглядел уже не столь бодро – покрасневшее лицо расцарапано, борода растрепана, сам то и дело крутит головой, оглядываясь, в глазах опаска, движения суетливые. Не лось, а удирающий от лисы суслик.

– Ну и куда бежим, «охотничек»? – Алеша широко ухмыльнулся. – Не дело на полуслове разговор обрывать. Вежеству тебя не учили, что ль?

Схватить запыхавшегося хитреца за грудки и от души приложить о ближайшее дерево китежанину хотелось, но он как-то сдержался, да и самозванец, поначалу окаменевший от неожиданности, опомнился. В драку, надо отдать ему должное, не полез и за кинжалище свой хвататься не стал, а то быть бы ему без руки. Взгляд метнулся влево-вправо, и обманщик сорвался с места, надеясь вновь скрыться в зарослях. Не вышло – Алеша взмыл в рысьем прыжке и всем телом обрушился на спину беглеца, сбивая того с ног. Крепкий детина и тут не растерялся, крутанулся на земле, пытаясь вырваться, сбросить Охотника, только куда там! Правая рука как в капкан попала, выламывающееся из сустава плечо ударило непереносимой болью, и парень, взвыв, прохрипел:

– Всё… Всё… Хватит!

– А вот сразу так надо было, – с некоторым сожалением буркнул Алеша, стягивая локти самозванца его же поясом. – Ну, давай поговорим… Вопросы у меня к тебе, братец, есть, и ответить на них придется. Звать-то тебя как?

«Братца» звали Любодаром, и отвечал на вопросы он охотно, заливаясь прямо-таки соловьем. Оказалось, что был голубчик поиздержавшимся боярином из Алыра. Как его в Ольшу занесло, Алеша так толком и не понял, да оно и не нужно было. Вроде бы у любодаровой родни не сложилось с новым алырским царем, и мать, судя по всему, женщина пугливая, отправила единственное чадо от греха подальше. Чадо не возражало и, вырвавшись на свободу, пустилось во все тяжкие.

Все было прекрасно, пока не кончились деньги. Добыть их в Ольше не получалось, родня на слезные письма не отвечала, а возвращаться в Алыр было боязно. Любодар, успевший еще и зазнобой обзавестись, крутился ужом, и тут ему кто-то сказал, что наладившийся в Великоград богатый зверинщик ищет в проводники Охотника-китежанина. Промотавшийся умник счел это подарком судьбы и решил поправить свои дела. То, что на Руси иноземцев, если они явились по делу или по дружбе, не обижают, он знал, да и Охотников пару раз видеть доводилось. Люди как люди, только в распашнях. Пока ничего не случится, подмены не обнаружить, ну так на Руси ничего и не случается: на трактах спокойно, а задурить зверинщику голову, чтобы тот всю дорогу чужих сторонился, не штука.

Сказано – сделано. На последние монеты алырец добыл себе распашень, самолично расписал тем, что могло сойти за руны, и отправился наниматься. Все вышло донельзя просто, и караван тронулся на северо-восток.

Поначалу Любодар упивался своей хитростью, но потом забеспокоился, что продешевил и можно было взять подороже. Что Охотники единожды данное слово держат, самозванец знал, но почему бы не получить свое, якобы позвав на помощь? Дней через пять умник собирался объявить, что собратья заняты, да и он больше ждать не может, и «честно» вернуть задаток. Слобо, и к бабке не ходи, заметался бы и, в конце концов, приплатил бы хитрецу за риск, еще и уговаривал бы, только не вышло – худ Алешу принес…

– Не принес, а унес, – хмыкнул китежанин, сдерживаясь уже из последних сил, – совесть твою. Ну да то ваше с ним дело. Кто «нетей» этих выдумал? Ты?

– Э-э-э…

– Ты или нет?

– Сказку нянька-горянка сказывала, вспомнилось, а Слободан уши и развесил…

– А лесную колдунью?

– Она взаправду есть, про нее аж в Ольше сказывают. Слободан провожатого из-за нее искал… Отпустил бы ты меня, а? Вроде будто не догнал… Ну ведь не сделал я ничего такого… не навредил никому. А я тебе за это кинжал дедов отдам, он ведь ценный. Его даже не купил никто, мол, не доказать, что не краденый. И письмо к матушке дам, она отблагодарит, только ее найти надо.

– Дел у меня других нет, матушку твою искать! Вставай, пошли!

– К-куда?

– На кудыкину гору!

По закону обманщика следовало более или менее целым дотащить до ближайшего города и сдать с рук на руки тамошнему посаднику, но возиться с поганцем Алеше не хотелось. Хотелось отлупить смертным боем, а то и вовсе прибить. И даже не потому, что каждый дурак, что подлости творит, Тьму ими кормит. Мерзко наживаться на чужом доверии и беспомощности, а уж за то, что на Руси все задарма имеют, деньги драть…

– Слышь, Охотник, – похоже, алырец расценил Алешино молчанье как почти согласие и теперь «дожимал». – Ты только отпусти, а за мной не заржавеет. Отблагодарю. Чистым серебром. В охранники наймусь, что ли… Так отпустишь?

От богатырской затрещины Любодара избавил шум в кустах, не слишком громкий, но отчетливый. Кто-то умело пробирался по следу, вот и ладно. Алеша поморщился и сразу же глубоко вздохнул, унимая злость.

– Что с тобой делать, пусть Слобо решает. Ты его морочил, ему с тебя и спрашивать.

– Уж он спросит, – посулил, выбираясь из зарослей лещины, Боро. – А ловко ты заразу этого раскусил!

– Ты бы тоже раскусил, если б при тебе какой увалень мечником назвался.

– Оно так, – согласился охранник и вдруг засмеялся. – Увальни, они такие, только помяни…

На сей раз треск в лещине стоял такой, что хоть за кабанью рогатину хватайся.

– Зринко? – усмехнулся Охотник.

– Кто ж еще?

Не валяйся поблизости связанный проходимец, «десятник» наверняка б добавил еще что-нибудь, но над своими при чужих не смеются. Особенно при таких поганых.

Круглолицый Зринко вывалился из кустов, брякая плохо притороченным железом и шумно, по-собачьи, дыша, сейчас язык вывалит и хвостом завиляет. На переносице парня красовалась свежая царапина, глаза возбужденно блестели. Злоумышленника он бы изловил обязательно, да вот беда – старшие помешали.

– Берем, – Боро кивком указал помощнику на притихшего Любодара, – и к хозяину.

* * *

Китежанин опасался, что зверинщик пошумит, поохает да и простит обманщика, но добрякам порой тоже обидно становится. Слобо разозлился не на шутку, причем дело было даже не в деньгах, хотя и они при таком ремесле даются непросто – зверье-то еще добыть надо, а потом поить-кормить-обихаживать.

– До Вилова в клетке доедешь, – отбушевав и отбранившись, объявил самозванцу зверинщик. – Там властям отдам. И еще спасибо скажи, что с Огнегором не запру!

– Ну, «спасибо» ты от него вряд ли дождешься, – усомнился Алеша, глядя, как изрядно помятого и словно бы съежившегося самозванца уводит грозный Зринко.

Дрянью алырец был редкостной, такие жалеют не о том, что натворили, а о том, что попались. Когда вместо совести страх, хоть перед тумаком, хоть перед законом, это паршиво, пусть со стороны бессовестный трус и кажется приличным человеком. До поры до времени. Потом страх отступает, осмелевший трус грабит, насилует, убивает, а вокруг только руками разводят. Дескать, ничто же не предвещало…

– Раз уж я на Русь подался, пусть его по вашим законам и судят, – Слобо шумно втянул воздух. – Эх, моя бы воля, отметелил бы, живого места не оставил!

– А ты строг, как я погляжу, – не удержался Алеша, хоть и сам недавно раздумывал о том же.

– Так я же из-за этого пакостника чуть без Зденки не остался, – Слобо приобнял раскрасневшуюся от ярости дочку. – Нипочем прощелыгу этого терпеть не хотела, ровно чуяла, умница моя! Чуть в Ольше не осталась, из-за слониш своих только с нами и поехала.

– Надо же, – Охотник покосился на все еще сжимавшую кулачки смуглянку. – А не из-за батюшки с братьями?

– Какое там! Вдребезги разругались. Мы, зверинщики, ведь сумасшедшие – хоть огнем вокруг всё гори, хоть сами помирай, а любимцев холь да лелей. Вот и Зденка такая же. Ни за что не поверит, что другой не хуже ее сделает, так ведь и не сделает! Мальчика ее розового видел? Это он со Зденкой такой, с другими и не признать будет. Заморышем родился, чудом выходили! Тебе-то, небось, смешно…

– С чего бы? Мне мой Буланко тоже, считай, родной.

– Ой, не то это, – покачал головой Слободан. – Прости великодушно, только конь тебе для дела нужен, как меч там или сапоги. Случись с твоим красавцем, тьфу-тьфу, что дурное, ругнешься, да нового купишь. Сядешь, поедешь, через месяц про старого коня и не вспомнишь, а для нас каждая зверушка – дите родимое. Сами недоедим, накормим… Зденка, мы ж с этой беготней кормежку птичью предвечернюю прозевали!

– Не прозевали, – мотнула головой зверинщица, змейкой выскальзывая из родительских объятий, – но и впрямь пора…

Не проводить ее взглядом было трудно, Охотник и проводил. Слободан заметил и довольно усмехнулся.

– Ты уж прости мою крапиву, что о вас, китежанах, по прохиндею этому судила. Что, кстати, ему за обман причитается?

– Откуда мне знать, – отмахнулся Алеша, – я все больше по нечисти, а с ней разговор короток.

– Вот! – непонятно чему обрадовался зверинщик и ухватил гостя за руку. – Врун-то он врун, только мимо ведьмы нам все одно ехать! Вдруг она до зверья охоча? Век себе не прощу, если с красавцами моими что дурное приключится… Проводи нас, яви милость, а уж я отблагодарю! Все, что этому… обещал, твое будет.

– Ты разве не понял еще? – удивился богатырь. – Не берут плату Охотники.

– Как же так? – растерялся Слобо.

– Да вот так! Следующий раз как работников искать станешь, разведай прежде, с кем связываешься. Наше дело и есть наша плата, потому я Любодара этого, даже не видев, и заподозрил.

– А живете-то вы на что? – захлопал глазами зверинщик. – Да и снасть ваша не из дешевых.

– Все, что нужно, Китеж дает, а коли чего не хватает, берем и пишем расписку. По ней в любом городе посадник заплатит, а уж князь с Китежем всегда сочтутся.

– Как же мне тебя умолить тогда? Ну, хочешь, на колени встану?

– Я тебе что, злонрав какой? – прикрикнул Алеша. – Это они любят, когда перед ними на колени падают да на брюхе ползают… Мимо ведьмы я вас провожу, а дальше уже сами.

– Спасибо тебе! – Слобо расплылся в улыбке и тут же вновь насупился. – Только стыдно мне задарма на чужой шее ездить. Денег тебе не надо, может, другим возьмешь? Слушай, ну давай я тебе своих питомцев, пока не вовсе стемнело, покажу. Будешь знать, кого спасаешь, а там и за ужин.

– Лады, только ведьма, может, и не ведьма еще.

– А чего она тогда в лесу сидит да людей пугает?

– Откуда мне знать? Может, надоели ей все.

– Надоели? Ну ты, ха-ха, и скажешь…

Слобо смеялся долго, с удовольствием, так смеется человек, сбросивший с плеч непосильную тяжесть. Смеялся – и вел богатыря мимо повозок, у которых возились младшие зверинщики. Кто-то перекрикивался, что-то стрекотало, один раз вроде бы протрубил Мальчик, звякнуло оброненное ведро. Солнце еще не зашло, но начинало холодать, от близкого ручья тянуло сыростью, скоро и туман поползет, но пока была видна каждая травинка.

– Буланыш, – улучив мгновенье, тихонько, в кулак, окликнул Охотник, – давай вдоль бережка ко мне! Единорожицу смотреть будем.

«Понял. Бегу. Найду».

– Что-что? – некстати просмеявшийся Слобо слышал не хуже кота. – Прости, не разобрал.

– Кашлянул я, – выкрутился Алеша, – в горло что-то попало. Давно спросить хотел…

От необходимости врать Охотника избавил какой-то не то стук, не то скрежет. Китежанин обернулся на звук и увидел пару здоровенных черепах. В южных степях хватает похожих тварей, но мелких, эти же вымахали по мужское колено. Два живых черных с желтым казана замерли, упершись друг в друга, будто бараны на мосту, только бараны упираются лбами, а черепахи головы предпочли спрятать. Потом опять скрежетнуло, и один «казан» подался назад. Другой последовал его примеру, но пятились драчуны недолго. Отступивший первым стремительно выбросил вперед змеиную башку с приоткрытой пастью, но достать так и не высунувшего голову врага не смог, а тот вслепую рванул вперед, разгоняясь на кривых, но сильных лапах и явно собираясь наподдать вражине как следует. И наподдал, только башка противника успела втянуться, так что обошлось очередным стуком и оседанием на задние ноги.

– Здоровые какие, – с уважением заметил богатырь. – Чего это они?

– Соперники. Из-за самки, видать, сцепились… – Слобо нахмурился и уставился в траву. – Точно, вот она! Опять попастись не в очередь выпустили… Всё вверх дном, за всем глаз да глаз нужен!

– Не покалечатся хоть?

– Да нет, разве что опрокинет кто кого, а то и оба сразу кувыркнутся. Были бы сами по себе, тут бы им и смерть лютая приключилась, а так перевернем, и порядок.

– Помочь-то не надо? – без особого желания предложил китежанин, оценивая как нарочно высунувшуюся из травы третью тварь. Черепашья красотка ничем не отличалась от оспаривавших ее любовь драчунов, разве что была чуть поменьше. – И как ты их различаешь… В смысле, кто у них парень, кто девка?

– Да запросто! У парней и хвост толще, и когти длиннее, и вмятина в пластроне… в панцире брюшном, чтоб с девкой управляться удобней было. Не ошибешься. Еще посмотришь или дальше пойдем?

– Если разнимать не надо, давай дальше.

– Без нас разнимут, но шею я кому-нибудь намылю! Ведь говорил же… Ну, куда сейчас? Зденкиных птиц лучше на восходе глядеть, Мальчика ты видал… Давай-ка я тебе главное наше диво покажу. Такое если где и есть еще, так у самого царя Салтана, и то вряд ли. Гирифтен! Слыхивал?

А, так вот кого несведущий в названиях Боро обозвал «гирихтуном». Вояке простительно.

– Про гирифтенов читывал. Вроде золото любят, хотят его себе для гнезда заполучить, потому и пещеры золотые вместе с фригалами, всадниками своими, охраняют.

– Есть такое, но нашего мы от золота отучили.

– А разве так можно?

– Можно, если сам такой. Филимону-обаяннику до золота дела нет, он живое любит, вот и сумел. Если б он еще поменьше в кружку глядел!.. В дороге-то особо не разгуляешься, а в городах харчевни с винищем на каждом углу. Хотя нет худа без добра… Будь с Филимоном все в порядке, не пошел бы он с таким даром к простому зверинщику, а другой с Малышом бы не управился.

– Надо же! – совершенно искренне подивился Алеша, – а в книгах пишут, что гирифтены без пары не живут, двое их всегда: всадник-фригал и гирифтен, птицезмей когтистый. Один гибнет, и второму тоже конец.

– Оно и так, и не так, – Слобо самодовольно погладил усы, точно и не собирался только что на колени бухаться. – Бывает, хоть и редко, что добытчики привозят гирифтеновы яйца, еще реже из них птенец вылупляется, а вот вырастить его, почитай, никому не удается. А Филимон сумел! Сейчас сам увидишь.

Драгоценный гирифтен путешествовал в крытой повозке, но на привалах его выводили подышать и размяться, вывели и сейчас. Здоровенная, с хорошего тяжеловоза, страшная и при этом потрясающе красивая тварь смирно сидела на траве возле корыта с водой и таращилась на оседлавшего пустой бочонок красноносого обаянника.

Из всех виденных Алешей чуд и чудищ гирифтен по прозвищу Малыш больше всего напоминал пещерного василиска, но при этом был крупнее и не казался ни отвратительным, ни смертоносным, хотя подходить к такому близко богатырь бы не посоветовал никому. Конники шутят, что у лошадей перед кусается, а зад лягается; гирифтен был опасен еще и с боков, поскольку обладал крыльями. В том, что они могут поднять эдакую тушу, Алеша был отнюдь не уверен, а вот перебить хребет какому-нибудь раззяве запросто. Впрочем, сзади было еще хуже – мощный, постепенно сужающийся хвост ближе к концу украшали костяные лезвия, больше всего похожие на брюшные рыбьи плавники. Рубанет такими со всей силы – руку-ногу точно посечет, а то и пополам перерубит.

– Фригалы-наездники на шею садятся? – определил единственное подходящее место китежанин. – У самого основания?

– Куда ж еще? – удивился Слобо. – Филимон, разверни-ка Малыша к нам передом. И чтоб встопорщился.

Красноносый обаянник кивнул, снял с шеи одну из многочисленных висящих там свистулек и поднес к губам, однако никаких звуков не раздалось. Зато гирифтен словно бы приосанился, взмахнул оказавшимися разной длины крыльями и начал неспешно, как ладья на большой воде, разворачиваться на мощных лапах. Показалось брюхо, покрытое мелкой мерцающей чешуей, на боках переходящей в золотистые, словно львиная шерсть, перышки. Длинная, хоть и не чрезмерно, шея вытянулась, большой со светлым кончиком не птичий и не черепаший клюв приоткрылся, позволяя видеть прихотливо изрезанную костяную полосу. Казалось, в пасти бесценного зверя зубцами друг к другу вставлено два королевских венца.

– Ушки! Ушки-то каковы! – горячо шептал зверинщик, указывая на украшавшие голову зверя длинные изумрудные перья, как раз вставшие торчмя. Такие же, только покороче, росли и на шее, образуя нечто вроде короткой, постепенно сходящей на нет гривы.

– Ушки знатные, – согласился Алеша. – Любой филин обзавидуется, а с крылом-то у него что? Сломано?

– Родился таким. Может, яйцо порченое было, потому из гнезда и выкинули, а добытчики подобрали. Ничего. Если что с самого рождения не так, то оно уже так. В детстве кошка у меня была, трехлапка, видел бы ты, как она мышей ловила!

– Тут мышами не обойдешься, – китежанин попробовал поймать изумрудный, под стать «ушкам», взгляд калеки – не вышло, гирифтен глядел куда-то ввысь, – тут овец с козами подавай.

– Да все он ест, хоть траву, хоть рыбу. Курочку-другую при случае проглотит, молочко любит, яблочки. Кашу варим, репу парим… Главное не перекормить, двигаться вволю-то он не может.

– Из-за крыла?

– Сейчас из-за крыла, только, будь все в порядке, пришлось бы либо крылья подрезать, либо на привязи держать, а это и собаке вредно. Разве что Филимон что-нибудь придумал бы. Эй, друже, что бы ты делал, если б у Малыша оба крыла в порядке были?

– Не знаю, – обаянник вернул свою свистульку на место и взял другую. – Да и зачем об этом думать? Он живет с одним плохим крылом, но не понимает этого. Он счастлив, только хочет свежей рыбы, а ее нет. Я попросил подождать и обещал молока.

Человеческую речь гирифтен вряд ли понимал, так что калечное крыло он расправил по чистой случайности. Медью блеснули поймавшие отблески заходящего солнца перья, легонько прошелестело…

«Тут я, на берегу за дальними возами, – малость не ко времени напомнил о себе Буланко. – На опушке три больших урода пасутся, в ручье мелкие плещутся. ЕЕ нет. Куда бежать?»

За излишнюю торопливость Алеша себя ругал частенько. Ругал, давал зарок впредь быть умнее и опять спешил. Ну вот зачем было звать Буланко прежде времени?! Теперь размечтавшийся жеребец, чего доброго, отправится искать единорожицу в одиночку, а волшебные кобылицы с чужаками ладят редко.

– Жди, сейчас подойдем, – шепнул в кулак Алеша, сдавленно, для прикрытия кашлянул и окликнул зверинщика. – Стемнеет скоро, а мне на единорожицу глянуть охота.

– На лугу она, – зверинщик все еще любовался своим гирифтеном, – никуда не денется. Сейчас мы с Филимоном тебе Огнегора нашего покажем, обезьяна лесного.

– Так и он никуда не денется, – отшутился Охотник, – на обратном пути и посмотрим.

– Не получится, – Филимон аж свистульку от губ отнял. – Спать я его после вечерней кормежки уложу, а то всю ночь колобродить будет.

– Ну, значит, до завтра отложим. Обезьян-то я в Великограде видал. У скоморохов.

– Мелких, поди?

– С кошку.

– А мой здоровенный, – Слобо никак не мог оторваться от своего гирифтена. – Ну скажи, красавец?

«Где вы там? Я жду, но тут плохо. Это отсюда свиньями пахло, я тебе говорил!»

– Конечно, красавец, – поспешно согласился со зверинщиком китежанин, – только мне жуть как охота единорожку поглядеть.

– Охота так охота, – Слобо казался слегка удивленным. – Пошли.

Солнце уже наполовину сползло за лесную кромку, но света еще хватало. Первым, кого увидел Алеша, был Буланко, замерший возле выбежавшей на середину луговины одинокой березы. Дальше темными стогами высились длинноногие горбатые верблюды, еще кто-то, явно не мелкий, развалился в траве, а возле ручья на валуне сидел парень в лохматом пастушьем плаще и возились не слишком большие, зато толстенные животины с огромными головами.

– Водяные свиньи, – немедленно объяснил Слобо. – Гляди, конь твой! Отвязался, что ли?

– Я его не привязываю никогда.

– У вас так заведено, что ли?

– У нас много чего заведено, – не стал вдаваться в подробности китежанин. – Эти свиньи, они где водятся?

– На Среднеморских островах, как и слониши. Дальше на юг, за морем, такие же живут, только большие. С ними ни один зверинщик не свяжется, уж больно злы и без болота своего долго не протянут, да и дорога… Вот слона я, Белобог поможет, добуду, это те же слониши, только каждый на дюжину коней потянет. Слон, если его обучить, сам пойдет, его даже нагрузить можно, а свиней водяных только везти, а где под эдакие туши повозку взять?..

«Спроси, где ОНА. Я к НЕЙ побегу, а ты свиней своих смотри, сколько хочешь».

– У тебя, Слобо, и так всего много, – говорить сразу с двоими, причем с одним еще и украдкой, то еще удовольствие! – Да и зачем большие, если есть мелкие такие же. На опушке, это ведь верблюды?

– Они самые. Чем хороши, так это тем, что почти без пригляда пасутся. Вот за свиньями водяными глаз да глаз нужен, а уж за гирифтеном…

«Спроси! В нетерпении я!»

– Хорошо, что верблюды умные, – перебил очередной рассказ о зверинщиковом любимце Алеша, – а как с этим у единорогов? И где твоя красотка, в лес ушла?

– Красотка?! – расплылся в улыбке Слобо. – Так ее и зовем, но ты-то как узнал? Или Боро разболтал?

– Сам угадал. В ученых книгах их так и описывают.

– Ох уж книги эти ученые! – фыркнул зверинщик. – Имя-то ты угадал, а саму что, не признаешь? Вон же она, не доходя верблюдов разлеглась. Грязь там, а она любит в грязи валяться…

«Эта?! Вот эта?!»

Иногда лучше не просить, не знать и не видеть. Иногда лучше не мечтать. Забравшаяся в грязь серая толстоногая тварь с полусвинячей мордой, обвислой верхней губой, коротким тупым рогом и могучими глубокими складками на шкуре Алешу и то расстроила, а уж Буланко разве только в голос не взвыл.

– В тайге похожие водятся, только шерстистые и больше раза в три, – Охотник с сочувствием глянул на поникшего коня, но утешать его при Слободане все же не стал. – Только этих тварей носорогами называют, чудь белоглазая на них верхом ездит. Я-то думал, у тебя настоящий единорог…

– В смысле волшебный конь с рогом, который лишь девиц слушается? Это не по нашей части… хотя, попадись мне такой жеребенок, я б не отказался! Филимон, конечно, не девица, но, чем худ не шутит, вдруг бы да справился? С гирифтеном же получилось, ты сам видел! Ты извини, я отойду, сыну кое-что сказать надо, пока он спать не ушел.

– Лады, – пробормотал Охотник, запоздало коря себя за болтливость.

И вольно же ему было во время странствий со скуки расписывать Буланко всяких книжных тварей! Конь эти рассказы в одно ухо впускал, а в другое выпускал, пока богатырь не добрался до единорогов. Чистые, прекрасные, непорочные создания, Белобоговы любимцы, да к тому же почти кони, жеребца впечатлили необычайно, но на Руси единороги пропали даже прежде Первозверей. Узнав про это, Буланыш взгрустнул и вроде бы выкинул недостижимую мечту из головы, и тут худы подсунули Слобо с его Красоткой.

Рог у серой губошлепины, впрочем, имелся, причем единственный, так что обмана никакого не было, вернее, наслушавшийся о чудесных зверях Буланко обманул себя сам. Размечтался о белой кобылице с хрустальным рогом и нарвался на развалившуюся в грязи не то свинью, не то слониху.

«Единорожица… Лучше б ее вовсе не было, – страдал жеребец. – Вот не было бы и все… Это она пахла. Свиньей».

– А ее и нет, – утешил Алеша, косясь на что-то втолковывавшего сыну Слобо. – Забудь, дружище. Попасись. Водички попей.

* * *

Вкуса знаменитой слободановой чорбы Алеша так и не распробовал, проглотил наспех сколько влезло, и помчался унимать негодующего Буланко. Оскорбленный в лучших чувствах конь то сетовал на обман, то рвался скакать, очертя голову, куда глаза глядят, то желал втоптать в грязь злополучную единорожицу, то принимался жалеть себя.

– Ее бы кто пожалел, – не выдержал в конце концов Охотник, – мало того, что страшная и в зверинец угодила, так еще и ты взъелся.

«Она себя не нюхает. Она себя не видит. Легла в грязь и лежит. Ей хорошо, а мне плохо. Зачем смотрел? Зачем ты меня к ней звал?»

– Ты сам ее повидать рвался, чуть дыру мне в голове не сделал.

«Все обман… Не хочу. Ничего не хочу. Совсем».

– Слушай, я пойду, – решил наконец богатырь, – хоть высплюсь, что ли.

«Иди куда хочешь, – дозволил гривастый страдалец, – не держу».

У лагерных костров было пусто, только на сваленных возле крайнего шатра вьюках развалилась пара караульщиков, да за повозками кто-то не то бубнил, не то порывался петь. Всего умней сейчас было забраться в шатер и хорошенько выспаться, но не хотелось, да и ночь выдалась знатная, особенно небо. Глядел бы на звезды и глядел. И думал… Обо всем и ни о чем. Еще лучше было бы вытащить гусли, душа просила, но свои вьюки Алеша отволок в слободанов шатер, не будить же добрых людей… А добрые люди сами пришли. Раздалось сопенье, и из-за темных кустов выкатилось нечто светлое, оказавшееся слонишей.

– Доброй ночи, китежанин, – выбравшаяся из темноты вслед за своим любимцем Зденка несла в руках что-то вроде подушки. – Вижу, не спишь.

– Да, не спится.

– Хорошо, что не спится. При батюшке трудно мне с тобой говорить… Я вино принесла, хорошее, старое. Много чего в Ольше оставили, а его взяли. Будешь?

– Спасибо, – так вот что у нее в руках, мех с вином. – Не хочется.

– Может, потом?

– Может.

– Я прощенья попросить, – молодая зверинщица легко опустилась наземь. Близко, но не рядом. – Зря я на тебя накинулась.

– Пустое. Слобо… Твой отец говорит, ты зверье чуешь, может, и не только зверье. С Любодаром было что-то не в порядке, и ты это поняла. Чуяла ложь, а думала, что дело в нас, китежанах. Так бывает.

– Так бывает, – тонкая рука оттолкнула сунувшегося поближе слонишу, в словно бы атласном ухе зверенка светлячком блеснула серьга. – Если тебя, маленького, укусит пес, ты, уже большой, станешь сторониться собак. В каждом из нас своя собака… Почему ты не убил лжеца?

– Тебе бы этого хотелось?

– Уже не знаю. Ты не будешь пить?

– Нет, – и впрямь не хотелось, зато потянуло объясниться. – Зденка, не поняв, убивают только в большой опасности. Мне ничего не грозило, ведь я намного сильнее.

– Ты – чародей, все китежане – чародеи. Я попросила прощения, ты простил?

– Как я могу простить, ведь я не обижался. Зачем ему серьга?

– Чтоб не потерялся. У нас семеро слониш, но особенный только Мальчик. Он тебе нравится?

– Еще бы.

– Тогда и ты ему понравишься. Мальчик, это друг. Поздоровайся.

Слониша мотнул ушами и медленно протянул хобот. Свет костра делал розовое нежно-золотистым, такого цвета плоды на исходе лета привозят в Великоград с юга. Утром залюбовавшийся Зденкой богатырь слонишу особо не разглядывал, а был он занятным и наверняка сильным, всяко посильней большой собаки. Мощное, покрытое морщинистой, почти голой кожей тело опиралось на четыре толстые ноги без копыт, хвост напоминал крысиный, а шеи не было, туловище сразу переходило в большую ушастую, украшенную носом-хоботом голову. Глазки большие, влажные, умные… Красотой создание не блистало, но было забавным, куда лучше злополучной единорожицы и пузатых водяных свиней.

– Здравствуй, Мальчик, – Охотник позволил обхватить свою руку. – Сколько ему?

– Девять, он еще маленький, – девушка легко поднялась. – Нам пора, доброй тебе ночи.

– Давай вино донесу, негоже такую ценность бросать.

– Донеси.

Шли молча, светили звезды, пахло то осенью, то зверьем, то снова осенью. Зденка остановилась возле небольшой расписной повозки, почти домика. Протянула руку забрать оказавшийся ненужным мех. Иногда пальцы встречаются случайно. Иногда это ничего не значит.

– Зачем ты стал Охотником, Алеша?

– Так получилось. Ты – зверинщица, я – Охотник.

– Я такой родилась, ты стал. Прощай.

– Доброй ночи.

Слобо за ужином предлагал заночевать в его шатре, и Алеша с удовольствием согласился, однако отчего-то вернулся к прогорающему костру. Почему он Охотник? Да потому что, как оказалось, не может быть никем иным! Большое счастье – найти свою дорогу, и он нашел. Мелочей на выбранном пути нет, ведь в любом пустяке может зло проклюнуться. Черный цыпленок – и тот способен подбить дурака-хозяина отдать свою душу и тем добавить сил нечисти покрупнее, что за один раз губит уже по полсотни душ. А каждая загубленная душа падает на весы на Той-Стороне, и через то Чернобог со Тьмой набирают силу. Если наберут, всем придется жить во зле, но это уж дудки! Не обломится им ничегошеньки, пока стоит Китеж и разъезжают по Руси Охотники. Братья и сестры.

* * *

Под такими звездами о демонах думается плохо, жаль, самим демонам живые звезды не помеха, хоть и не помощники. Красоты Чернобогу с его Тьмой никогда не понять и нипочем не создать, потому, видать, упыри с вештицами, спутавшись со злом, и становятся мало-помалу уродами. Иначе просто не выходит.

Мысль была странной, но в последнее время Алеше чего только в голову не лезло, правда, требовались для этого свободное время, одиночество и малая толика не пойми чего, которое то появлялось, то исчезало. Сегодня оно нахлынуло, вот Охотник и просидел возле почти погасшего костра, пока прямо на него не выскочил непонятный зверь, которого богатырь незамысловато сгреб за шкирку. Похожая сразу на лисицу и обезьяну животина с полосатым хвостом, как ни извивалась, вырваться из богатырских рук не могла. В здешних лесах такое водиться не могло, значит, удрало.

– Сюда, сюда побежал!

Вылетевший из-за шатров Зринко не врезался в Алешу лишь потому, что китежанин успел отшагнуть. Схваченная животина недовольно заверещала, парень, кое-как погасив разбег, захлопал глазами.

– Куда его? – для вящей убедительности китежанин сунул добычу охраннику чуть ли ни в нос.

– Вот сюды… – Зринко затряс большой торбой с завязками. – Ахти, беда-то какая!

– Да ладно, беда, не гирифтен же удрал, – утешил китежанин. – Да и поймали уже! Раскрывай свой мешок. И держи! Крепко.

– Этого-то словили, – запричитал под крепнущий шум парень, что не мешало ему выполнять приказы Охотника, – а других?!

Зринко был тем еще треплом, а Боро, чтобы заткнуть подопечного, рядом не оказалось. Алеша в два счета вызнал, что красноносый Филимон напился так, что лыка не вяжет. И ладно бы, не впервой, но малое зверье, что в клетках в крайних повозках сидело, как нарочно именно сейчас вырвалось на волю – и ну носиться по лагерю! Старый Слобо с сынами всех подняли, мечутся, ловят, но куда там, в темнотище такой.

– Сперва самых шустрых отловить надо, – посоветовал, затягивая ремни на мешке, китежанин, – чтоб далеко не забрались. Идем, помогу.

– Так темнотища ж хоть глаз коли!

– Я в темноте неплохо вижу, – распространяться о свойствах китежанской вязи Алеша не стал.

– Ух ты, – восхитился Зринко.

Алеша через мгновенье тоже восхитился – поднявшейся суматохой. Зверье, казалось, было повсюду. Выскакивало из-за возов и под них же пряталось, цеплялось за шатры, откуда-то спрыгивало, шуршало под ногами, путалось в траве. Растерялось, видать, столько взаперти просидев. Или боялось леса. Большой дикобраз, забившийся подальше в угол настежь открытой клетки, явно боялся.

С грохотом рухнул какой-то чан. Свалившего его здоровенного, с гончака, зайца Алеша ухватил за уши и всучил оказавшемуся на пути Боро. «Десятник» с добычей исчез за покосившимся шатром, и тут потеха пошла всерьез. Шум, гам, писк, взлаивания… Из-под телеги торчит чей-то хвост… Кто-то с кем-то сцепился… Кто-то запутался в упряжи, кто-то бросился закапываться, да так, что комья во все стороны полетели…

– Не этого, этот не уйдет. Вот того, того хватай!

– Лады…

Китежанин носился по взбудораженному лагерю и по указке пристроившегося к нему сына зверинщика по имени Давор хватал улепетывающие сокровища кого за шкирку, кого за лапы. За одной птицей дурной, здоровенной, с хвостом цепким, змеиным, пришлось аж на березу лезть.

Ничего, залез выше по стволу и накинул змеехвостке мешок на голову, один хвост снаружи и остался. Обвила та с перепугу ветку своим хвостом намертво, толку-то от того. Алеша ту ветку переломил да так, с веткой, дуру пернатую вниз и спустил.

– Да худ с ней, с мелочью! – на подбежавшем Слобо, как говорится, не было лица. – Охотник, помоги ради Белобога… Гирифтен сбежал! И Огнегорку унять надо, пока к Зденке не вломился! Ведь убить же придется!..

– Так, – Алеша пихнул мешок со змеехвосткой в чьи-то руки, – по порядку давай. Зденка где?

– В повозку ее загнал, запереться велел. Ну, Филимон, ну бражник худов, пусть только проспится!..

– Худ с ним, с Филимоном, кого первым ловим? Гирифтена?

– Огнегорку…

Из охов и причитаний много не выудишь, но китежанин все же понял, что причиной ночных бед стал сбежавший обезьян, для начала разломавший клетки с мелочью, а затем добравшийся до гирифтена. Хуже же всего было то, что разбушевавшийся Огнегор носился по лагерю, очень похоже, что в поисках «сестренки» Зденки. Этого еще не хватало!

Бежать за вьюками и в них рыться было некогда, ну да ладно, нож так и так за голенищем, палок тут на каждом шагу, но помощь всяко не помешает. Буланко богатырь позвал, почти не скрываясь – не до того, даже если расслышат и поймут, что к чему.

«Хозяин?»

– А ну дуй сюда! Помочь надо.

«Бегу! – лошадиные печали как рукой сняло. – Ты только… осторожно! Подожди. Меня подожди».

– Гирифтен… Филимон… – зверинщики продолжали бубнить на два голоса, но широко шагавший Алеша почти не вслушивался. – Зденка… Огнегорка…

– Сети порвал, – мало не взвизгнул кто-то плюгавый, – почитай, все!

– Ой, лихо!

– Тоже мне лихо, – Охотник взял Слобо за плечо. – Сейчас успокоим.

Каким уродился нацелившийся на Лукоморье колдун, Алеша знать не мог, но обезьян свое имечко получил по праву. Здоровенная, плосколицая, покрытая медного цвета лохмами тварь, похожая и непохожая сразу и на человека, и на ополоумевшего лешака, с дикими воплями носилась меж шатров и повозок. То выскакивала к кострам, враз становясь огненно-рыжей, то отлетала в полумрак, крутясь как детский волчок. Неслась, опираясь на пальцы длиннющих «рук», пинала косматыми «ногами» попадавшийся под них скарб, колотила себя по достойной молотобойца груди и не забывала при этом ухать, хрюкать и визгливо орать. Зверинщики с охранниками от разгулявшегося обезьяна шарахались, как куры от волка, и понять их было можно.

– Ты ведь сможешь? – стонал над ухом Слобо. – Охотники, они ведь и не такое видывали?

– Убить смогу, – быстрым шепотом откликнулся Алеша, прикидывая, как это чудо сподручнее свалить да скрутить, чтоб никого не зашибло, – но тебе ведь не того нужно, так что обожди малость, дай подумать.

– Не того, – подтвердил зверинщик. – Только если иначе никак… Нельзя так оставлять, из-за Зденки нельзя, а гирифтен – дороже. Второго такого мне нипочем не найти, а Огнегорка… куда денешься… Сам я кругом виноват!

– Погоди, говорю, не все так плохо.

Буланыш уже бежал, вдвоем они бы точно управились, но представление закончилось само собой. Не успел верный конь ворваться в проход меж повозками, как обезьян как-то по-особенному загугукал, плюхнулся на задницу, махнул напоследок лапой, словно муху ловил, и повалился на бок. Стало тихо, если, конечно, можно считать тишиной трески, скрипы, вопли взбудораженной живности и близящийся конский топот. Потом кто-то испуганно промолвил:

– Ой, никак сдох!

– Стойте здесь, – велел Алеша, – все стойте. Гляну сейчас.

Охотник к неожиданностям готов всегда, но в этот раз ничего не произошло, разве что молодецкий храп раздался. Зверюга была вполне себе жива, она просто уснула. Отчего и почему – китежанин решил себе голову не забивать, но ответ нашелся сам собой, от храпящего Огнегорки вовсю несло брагой.

– Жив, – успокоил китежанин честно стоявшего, где стоял, Слобо, – только пьян. Похоже, на пару с обаянником веселились.

Дальше было просто. С помощью Боро и Зринко выволокли храпящую тушу из лагеря и оттащили все к той же одинокой березе, вокруг ствола которой и замкнули найденную Давором медвежью цепь. Цепь была с ошейником, так что пришлось Огнегорку сажать как пса на дворе. Две обезьяньи цепи, ручная и ножная, как назло куда-то запропастились, как ни искали, не нашли.

– И куда он их только упрятал, разбойник, – причитал Слобо, наскоро проверяя каждое звено. – Наверное, в кусты забросил. Ведь всё… Всё понимает! Хоть бы Филимон, зараза, прежде него очнулся…

– Цепь выдержит? Не сорвется, если что?

За цепь Слобо ручался: слона, если что, сдержит, а сломать толстое дерево, да еще березу, чья древесина славна своей неломкостью, сил у Огнегорки не достанет. На всякий случай Алеша откатил подальше пару валунов, чтоб проснувшийся обезьян не дотянулся, а то как бы не запустил в кого.

«Ну вот… – расстроился подоспевший Буланко. – Опять без меня? Зачем тогда звал? Зачем от беды моей отвлекал?»

– Тоже мне беда, – отмахнулся богатырь.

Буланко смолчал, зато Слобо принял это на свой счет.

– Это для тебя не беда, – зверинщик, подавая пример сыновьям, таки бухнулся на колени, – а для меня… для нас жизнь рушится! Верни гирифтена, нельзя ему без пригляда и без кормежки правильной, да по холодам вашим, сгинет…

– Лады, – Алеша с раздраженьем оглядел стоящую на коленях троицу. – А ну вставайте, надоели чуть что на колени падать! А это еще откуда?!

Выкатившееся откуда-то «это» прошмыгнуло меж растерянно глядящими то на отца, то на богатыря Слободановичами, встало над валявшимся Огнегоркой и горделиво протрубило. Алеша огляделся, Зденки видно не было, зато чуть поодаль топталось еще трое слониш.

– И эти разбеглись! – всплеснул руками Зринко. – Ну дела!

– Так делайте, – непонятно с чего разозлился Охотник.

– Алеша, – у Слобо на уме был лишь гирифтен, – время дорого! Всех бери, только поймай!

– На кой мне все? У тебя тут работы по горло, вот и займись. Мне десятка загонщиков за глаза хватит, а уж выйдет ли, нет ли, не скажу.

Рассвета, спасибо китежанской вязи, ждать не требовалось. Без возглавившего поход Алеши зверинщикам не только пришлось бы ждать утра, но и вооружаться всерьез, и идти целой толпой, а так обошлись охранниками во главе с Боро и Давором. Беглеца надо было брать живым, по возможности ничем ему не навредив, так что основной снастью у ловцов стали любимый Алешин аркан, мотки веревок да чудом не порванная пьяным Огнегоркой сеть.

– Буланыш, ты постереги пока этого… Огнегора, – шепнул напоследок коню китежанин, пока Слобо отбирал загонщиков. – Если что, копытом приголубь. Только чтоб не насмерть.

«Постерегу», – в подтверждение обещаний жеребец клацнул зубами, заставив попятиться плюгавого зверинщика с сетью. – Пригляжу, будь спокоен. Делай дело».

Гирифтен, хоть и юный, и увечный, весил уже изрядно, как хороший тяжеловоз, так что следы его когтистых лап да полоса от хвоста на покрытой росой траве читались просто отлично, не промахнешься. Судя по следам, крылатый здоровяк от лагеря удалялся длинными прыжками, видать, в испуге. Потом, отбежав подальше, успокоился, с прыжков перешел на шаг и уже этим шагом добрался до опушки на дальнем конце луговины, но вот полез ли вглубь?

Алеша присмотрелся к темневшим впереди деревьям – не так уж и высоки, зато стоят густо, да и низкие ветви должны мешать. Был бы зверь испуган, ломился бы в чащу, оставляя за собой целую просеку, но коль малость подуспокоился… Да и не лесные твари эти самые гирифтены, с их-то крыльями! На открытом пространстве им привычней, а если и прятаться, то в горных пещерах, ну или, если таковых поблизости нет, в густом и высоком кустарнике. Наподобие того еще не до конца облетевшего орешника, куда и ведут следы.

Самим лезть в заросли показалось Алеше неправильным. Мощные когтистые лапы, хвост с костяными лезвиями и крепкий клюв, когда ими орудует испуганный «малыш» размерами с боевого коня, – весомый повод для осторожности. Не всякий захочет столкнуться с этаким дивом нос к носу.

– Алеша, – торопливо напомнил Давор, – не убивать идем, а ловить…

– Помню, не забыл, – успокоил зверинщика богатырь. – Он ведь в самую чащу не должен рвануть?

– Ну… Нет, не должен.

– Тогда нечего мудрить. Выгоним на открытое место, а дальше мое дело.

– Все, братцы, – вмешался до того молчавший Боро, – расходимся по краям этого малинника и шумим.

– Как на свадьбе! – задорно выкликнул круглолицый Зринко, похоже, получавший от охоты немалое удовольствие.

– Не малинник то, – вмешался заморыш с сетью, – а орешник. Им тут все заросло.

– Малинник, орешник… Невелика разница. Главное, орем.

– И палками его… палками.

– Сами ноги не поломайте. Не видно ж ни рожна! Ночь кромешная.

– А ты не смотри, ты горлань.

Загонщики со смешками, но споро рассыпались по краям зарослей. Первым подал голос Давор, и тут же во всю мочь завопили остальные, от души хлеща по горемычным зарослям. Вопли, разбойничий посвист, треск ломающихся под ударами веток. Первыми не выдержали какие-то птицы, взлетели шумно, заметались над головой, усугубляя поднятую суматоху, потом наискосок по луговине рванул отъевшийся на обильных осенних харчах русак.

Помощники орали, Алеша, сбросив плащ на траву, ждал с арканом наготове. Видать, гирифтен не слишком уютно чувствовал себя в своем случайном убежище, так как появился быстро. Первая сотня ударов сердца не отстучала, как треск кустов стал гораздо громче и что-то крупное и темное ломанулось из глубины орешника на опушку. Есть!

Здоровенная крылатая зверюга вымахнула на открытое место и на мгновение замерла, оглядываясь и смешно топорща совиные «уши». Клювастая голова несколько раз повернулась, изумрудами сверкнули глаза, и гирифтен длинным скачком сорвался с места. Второго прыжка не получилось – петля аркана послушно легла куда положено, и узел затянулся на длинной мускулистой шее. Богатырю осталось, как следует уперевшись, напрячь спину и дернуть способный удержать великана аркан на себя.

Пойманный прямо в воздухе зверь грузно кувыркнулся на бок. Упал – еще не значит сдался, и гирифтен тут же попробовал вскочить на лапы, однако новый богатырский рывок – веревка, к счастью, выдержала! – повалил его на траву. Клацнул бессильно клюв; чуть-чуть не добравшись до натянувшейся веревки, Малыш еще сильнее изогнул шею, чтобы достать-таки вредную гадость, но Алеша уже сам взвился в воздух, в три скачка покрыв разделявшее их с добычей расстояние. Глазомер не подвел. Успешно миновав бестолково бьющие крылья и хлещущий направо и налево хвост, Охотник, подобно загадочному фригалу, оказался на шее чудо-зверя, прямо-таки сел верхом. Ну и грохнул кулаком беднягу по макушке.

Голова и шея у подобных созданий крепкие от природы, их так просто не разбить и не сломать, так что за жизнь слободанового сокровища Алеша не волновался. И все же бить со всей силы счел излишним, мало ли, животинка и без того калечная. Одного богатырского удара гирифтену, однако, хватило с избытком – мышцы зверя расслабились, лапы подогнулись, и он начал заваливаться вперед. Ну и отлично.

Спрыгнув с падающей добычи, китежанин откатился в сторону прежде, чем гирифтен ткнулся клювом в траву. Дело было сделано, ну, почти. Стремительно вскочив, китежанин махнул рукой благоразумно державшимся поодаль помощникам.

«Хозяин!.. Хозяин!»

Буланко и прежде чуял, когда богатырь в одиночку ввязывался в передряги, и переживал, как там Алеша без него управится. А ну как оплошает и беда приключится?

– Порядок, Буланыш, – успокоил друга богатырь. – Поймали, не волнуйся ты так! Не дело было, безделица… У тебя-то что? Погоди… Парни, лапы ему спутайте, пока в беспамятстве, и хвост не забудьте. Пусть отдохнет, чудо такое.

– Осторожней! – Подскочивший Давор оттолкнул слишком ретивого помощника. – С крыльями осторожней, не поломайте! Спасибо тебе, Алеша, век не забудем… Что хочешь… Когда хочешь…

– Сочтемся, – отмахнулся уставший объясняться Алеша. – Как по мне, лучше его здесь оставить. Пускай полежит, покуда бражник ваш звероумный не оклемается.

– Да, так лучше всего, – сын зверинщика со знанием дела оглядел недвижную груду. – Сперва – клюв. Палку давайте… Нет, эта длинная слишком, другую ищите.

– А эта как?

– Годится.

Негаданные звероловы, поглядывая на бесчувственную добычу с настороженностью, на Алешу – с восхищением, а на Давора с намеком – такая работа дополнительной платы стоит, – принялись опутывать драгоценного зверя всеми прихваченными веревками, как паук муху, а то мало ли что… Лапы-то вон какие, да и хвост со штуками этими, еще саданет чего доброго! Богатырь незамеченным отошел в сторонку и с чувством выполненного долга вернулся к прерванному разговору.

– Буланыш, – окликнул он, – прости, дела были. Ты-то как?

«Пасся», – словно бы нехотя сообщил не то все же обидевшийся, не то вспомнивший об уже вчерашнем разочаровании друг. – «Сейчас сплю. У тебя обошлось, и ты спи».

– Куда я денусь? – зевнул китежанин, поднимая с травы верный распашень. – Только до лагеря доберемся… Ладно, друже, отдыхай. Сон, он все лечит, утром свидимся, раньше вечера-то эта ярмарка с места точно не тронется.

* * *

Проснулся Охотник от того, что в лицо ему словно бы теплым ветерком дунуло, да не простым, а пахнущим сухой степной травой. Приоткрыв один глаз, богатырь обнаружил возле самых глаз серую толстую змеюку. Та изогнулась, снова подуло, и окончательно проснувшийся Алеша, не выдержав, расхохотался. Слониша словно бы чихнул и попятился. В здоровенном ухе – сережка, как у Мальчика, только в отличие от питомца Зденки было это чудо не розовым, а серым. Братишка, видать, из тех, разбежавшихся…

– И чего? – осведомился богатырь, переворачиваясь на бок и подперев голову рукой. – Потерялся и оголодал?

Слониша еще разок чихнул, а может, это и не чих был вовсе, богатырь по-слонишьему не понимал.

– Нечего тебе тут делать, – сев, Алеша пригладил волосы на макушке пятерней. – И уж прости, чем тебя кормить, я не знаю.

В ответ раздалось уже знакомое чиханье и хлопанье ушами. Веселый розовый цвет превратил бы слонишу в ходячую охапку кипрея, но такие, как Мальчик, рождаются нечасто. Серых, видать, больше.

– Эх, ты, – богатырь с непонятным сочувствием трепанул жесткую холку, – чудушко! Ладно, идем, что ли…

Чудушко задрало хобот, словно принюхиваясь к веселым белым облакам, и безропотно потопало за богатырем. С толстокожей мелочью возилась Зденка, стало быть, вернуть беглеца надлежало ей, и Алеша был этому только рад. Ночной разговор с девицей выдался странным и каким-то оборванным, потому, видать, его и хотелось продолжить.

Единожды пройдя любой дорогой, китежанин запоминает ее навсегда. Алеша с так и норовящим прислониться к его ноге носатиком уверенно шел суетящимся лагерем. Зверинщики как могли изничтожали последствия ночного разгрома, но, посулив Буланышу отъезд к вечеру, Охотник явно погорячился. Хорошо, если за пару дней разгребутся. Это если ждать, но их-то с Буланко к разбитым клеткам никто не привязывал, да и с загадочной колдуньей проще объясняться без каравана со зверьем на плечах.

– Утро доброе, Охотник, – «десятник» Боро самолично и очень умело возился с раскуроченной повозкой. – Где ты Мальчонку-то подобрал?

– Кого? – не сразу сообразив в чем дело, богатырь завертел головой, но вояка глядел на слонишу. – А… Какой же это Мальчик, он же серый!

– Серьга у него приметная, не ошибешься, а посерел бедняга со страху, что потерялся, а то и замерз. Ночка-то не из теплых выдалась. Ничего, хозяйку увидит, разрумянится. Занятно у него это выходит. Сперва уши розовеют, потом тело пятнами идет, словно у коровы какой, и напоследок носяра с хвостом. Такова уж ихняя природа. Смех, короче.

– Да уж, – Алеша покосился на серого спутника. – Обаянник-то как, оклемался?

– Как водой отлили, так и очухался, обормотище… Свезло ему, что гирихтуна воротили, а то, друзья не друзья, век бы с хозяином не рассчитался. И ведь всю дорогу, почитай, держался, и вдруг на ровном месте!

– Бывает, – припомнил собственные великоградские загулы Охотник и тут же заработал ощутимый тычок под колено. Мальчик рвался к хозяйке. – Ладно, пойду, пропажу доставлю.

Зденкину повозку богатырь отыскал сразу, хоть перед ней теперь высилась куча каких-то обломков, а возле расписной лесенки в явной растерянности торчал Слободан.

При виде хозяйкиного родителя Мальчик уже знакомо чихнул, но Алешу не покинул, так и мялся возле ноги.

– Утро доброе, Алеша, – оглянувшийся на чих зверинщик удивленно поднял брови. – Откуда он у тебя?

– Приблудился. Вернуть хочу.

– И то, – кивнул Слобо и проорал: – Зденка, вставай уже! Тут Алеша пропажу твою нашел!

– Прости, батюшка, – раздалось из повозки, – мочи нет, головушка болит. Дай поспать-полежать хоть до полудня.

– Эк заладила! А ну, вставай, кому говорят! Ишь, затейница, головушка у нее болит. Да у кого она не болит после эдакого?

Девушка отмолчалась. Зверинщик недоуменно сопел, слониша пару раз чихнул и, обхватив носом Алешину ногу, попытался подтащить богатыря к повозке.

– Потерпи, – велел китежанин и принялся объяснять. – Зденка, я Мальчика привел, он ко мне прибился. Посерел с горя, бедолага.

– Прости, батюшка, мочи нет. Головушка болит… Дай поспать-полежать…

– Зденка, – вылупил глаза зверинщик, – да ты что, с Филимоном на пару браги перебрала?! Это ж гость наш…

– Прости, батюшка. Головушка…

– Зденка!

– Нет тут ее, – уже все понявший Алеша отцепил от себя Мальчика и, одним прыжком вскочив в повозку, пнул расписанную птицами дверку. Та безропотно слетела с петель. Богатырь был прав: внутри было пусто и очень опрятно.

Чернокудрая зверинщица, уходя, не только ничего не разбросала, но и прибралась. Спальная лавка была застелена пестрым ковриком, вымытые миски выстроились на посудном ларе, рядом притулился знакомый мех с вином, а столик украшала крынка с яркой осенней веточкой. Чистота и порядок, только по полу раскатились стеклянные бусины, словно ожерелье лопнуло, а собрать было недосуг.

– Что за… – Поднявшийся вслед за Алешей зверинщик обалдело оглядывался. – Как это… Куда она?

– Русь велика, – с какой-то злой горечью откликнулся китежанин, – а мир еще больше. Ты дочкины вещи должен знать, глянь, что пропало.

– В приданом ее я не копался!

– Ну котомки да побрякушки знать-то должен.

– Это да… Постой, а говорил-то с нами кто?

– Они, – китежанин наклонился и поднял с пола бурый стеклянный шарик. – Эта уже свое сказала, а вон та, у окна, еще нет. Старый способ и простенький. Не для всех, вестимо. Я сейчас выйду и Зденку по имени окликну, а ты стой здесь да смотри.

В таких делах Охотники ошибаются редко, и Алеша не ошибся. Оторопевший зверинщик отчего-то шепотом поведал вернувшемуся богатырю, как одна из бусинок полыхнула алым и с того места раздался Зденкин голос, повторивший все то же про головушку и батюшку.

– Где она, Алеша? – простонал как-то враз постаревший Слобо. – Где?!

– В дороге, – нехотя объяснил китежанин, – и вряд ли одна. Коней проверить надо.

Коней проверили и не досчитались зденкиной любимицы, рыжей кобылки с белой звездочкой во лбу. Перекормленный любодаров мерин тоже исчез, подтвердив и так напрашивавшуюся догадку. Деревья качаются не сами по себе, их качает ветер. И звери сами по себе из клеток тоже не вырываются, их выпускают. А ловить-то некому, обаянник пьян. «Всю дорогу, почитай, держался, и вдруг на ровном месте…» Не такое уж ровное место, видать, было. Вина у Зденки хватило и на обаянника, и на обезьяна, и на Охотника, только Охотник пить не стал.

Для очистки совести и из нежелания говорить богатырь потащил не перестающего причитать Слобо к возу с клеткой, в которую сунули алырского красавчика. Разумеется, его там не оказалось, зато нашлись пропавшие обезьяньи цепи и зденкины ключи, аж две связки.

– Это что же… – зверинщик поднял цепь, поднес к глазам и вдруг отшвырнул, будто она стала змеей, – что же такое… Выходит, это Зденка?! Подстроила, чтоб с полюбовником сбежать? Филимона подпоила, Огнегорку выпустила… А мне с самой Ольши голову морочила?! Это же ее… Зденкина подружка про страхи дорожные первой разговор завела! А врала-то как, придурялась! Дескать, не верю я Охотнику, дурной он человек, гнать его надо… Он-то дурной! А сама-то какова?! И я хорош! Всех на ловлю погнал, а ей запереться велел. Чтоб Огнегорку не распалять… Дурень старый! Будало! Зрно грахово… У свему што йе имала, што йе имала майка ляжна коприва…

Языка, на котором то орал, то причитал оглушенный случившимся Слобо, Алеша не знал, но понимал почти всё. Получалось, что крапива Зденка удалась в мать, тоже сбежавшую с полюбовником и бросившую на мужа двоих сынов и совсем еще крохотную дочку. Та выросла и тоже предала, причем Алеше посеревшего слонишу было чуть ли не жальче, чем Слобо. У зверинщика оставались Давор с Никшей, любимое дело и драгоценный гирифтен, а у не отходившего от хозяйки Мальчика?

Да и сама Зденка…

Может, все было именно так, как решил Слободан, и странная смуглянка еще в Ольше сговорилась с дружком, как половчее обобрать отца, а может, все вышло еще хуже. Юная зверинщица влюбилась в ражего «охотника» и прятала свою любовь в показной ненависти, а когда оказавшийся самозванцем Любодар угодил в клетку, бросилась его спасать. Если так, то ничего хорошего ее не ждет, такие, как алырец, добра не помнят и долгов не отдают.

«Я такой родилась, ты стал. Прощай…» Какой «такой», Зденка? Чующей зверье или невластной над своим сердцем? А может, наоборот, готовой на все, только ради кого или чего? А если ты не хотела уходить, если поняла, с кем связалась, но не смогла бросить алырского дурака на произвол судьбы? Особенно, если и впрямь все сама затеяла? Мог же лже-Охотник в конце пути броситься в ноги Слободану, дескать, полюбил всей душой твою дочь, не нужен мне больше распашень, и Китеж никакой не нужен, с вами остаюсь! И обернулся бы обман правдой.

Только дорогу мошеннику настоящий китежанин перешел, а Любодар показал себя не соколом, а мокрой курицей. И все равно – не бросать же его в клетке в чужом краю… Не бросила. И как ведь рассчитала! Поняла, что по-тихому ни милого из клетки не вызволить, ни коней не свести, да и батюшка в погоню кинется, а от разбежавшегося зверинца он точно никуда, вот и устроила тарарам. И знала ведь, что кто-то из питомцев в нем и пропасть может, да из мелочи, наверняка, и пропал. Хорошо еще, Мальчик с гирифтеном уцелели…

– Успокойся! – Алеша ухватил с хрустом раздавившего злополучную бусину Слобо за плечо. – Все уже случилось, не исправишь. Вон вино стоит, выпей, полегчает. Только полегче с ним, кто знает, что она туда намешала…

– Нецу пити! – замотал головой зверинщик и вспомнил, что говорит с русичем. – Хочу, но не стану. Поймай их, Охотник! Знаю теперь, денег не возьмешь, но ведь ведьма же! Сейчас с бусами наколдовала, дальше хуже будет! А уж я отблагодарю…

– Дядька Слобо! Я же тебе говорил…

– Да не тебя отблагодарю, Китеж твой. Половину выручки отдавать стану… Да что там половину! Все отдам, только зверью на прокорм оставлять буду. Найдешь?

– Нет.

– Ты же сам про зло говоришь, ну так вот тебе оно! Отца с братьями предала, это ладно еще… Девки, они такие, ради милого хоть в огонь, хоть в полымя! Только кто младенчиков да зверье бессловесное обманет, обидит да без помощи бросит, от того любой беды жди. А Зденка еще и кровей непростых…

– Жена тебя обидела, понимаю, но ведь она больше ничего не натворила. Почему вдруг дочка натворит?

– Не в жене дело, во мне. Бабка моя знающей была, а Зденка исхитрилась с бусами наворожить. Да и Филимон говорит, она такое может, чему не враз выучишься…

«Прости, батюшка…» Россыпь стеклянных ягодок, в каждую по волосинке продето и кровью капнуто. Девичья волшба, простенькая, глупая, да не у всех выходит, это точно. У Зденки вышло.

– Так поможешь?

Простого «нет» недостаточно, объяснить следует. Хотелось поначалу прямо заявить, мол, не дело Охотника за влюбленными беглянками гоняться, но горевавшего Слобо лучше попробовать утешить.

– Лучше сам ее сыщи, как в Великограде обустроишься, глядишь, и помиритесь. Может, и сама Зденка, если не по дому, так по слонишам своим затоскует, особенно, если… милый опостылеет. – А такой может, ведь тупой, как Буланыш говорит. Если чем и взял, так статью да русыми кудрями. – Ладно, пойду коня обихожу, а там поглядим.

Буланко стоял, опустив голову у ручья, но не пил. И то, встретив вместо дивной кобылицы с хрустальным рогом подслеповатое страшилище, затоскуешь.

– Ну что, друже, – тихонько окликнул богатырь, – не застоялся? Пробежимся?

«Нет».

– Да ладно тебе. На cкаку любая тоска развеется, а как в Китеж вернемся, архивщиков расспрошу. Должны же где-то и настоящие единорожицы быть, те, о которых в книгах написано.

«Должны, только не видать мне их. И с тобой не скакать. Ослеп я».

– Ты… что?! – не понял Алеша. – Как? Когда?!

«Ночью. Ты далеко был… гирифтена ловил».

Да, ловил и поймал. Он как раз стоял над упавшим птицезмеем, когда Буланыш внезапно закричал. Потом подбежали загонщики и стало не до коня. Подумалось, друг прыжок на гирифтена почуял, хотя что там чуять-то было?!

– Ты ведь меня звал! Что ж правды-то не сказал?

«Ты дело делал. Обо мне бы стал думать, ошибся бы. Нельзя Охотникам ошибаться».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Самовилы (вилы, самодивы) – амбивалентное племя диволюдов, почти целиком состоящее из женщин-чародеек. Самовилы обитают в горных лесах, ведут ночной образ жизни.

Вернуться

2

Верховица – северная вязаная шерстяная «рубашка» с высоким разворачивающимся воротом, свитер-водолазка.

Вернуться

3

Вите́ня – изм. «витень», одно из названий пастушьего бича, кнута.

Вернуться

4

Предметники (предметницы) – обычные люди, сами чародеями не являющиеся, но использующие зачарованные предметы. Так можно назвать любого человека, который либо владеет волшебным предметом, либо долгое время его использует.

Вернуться

5

Елдыга (нар.) – бранчливый, сварливый, грубиян.

Вернуться

6

Чорба – густой наваристый суп.

Вернуться