# Фотограф

Мэри Дикси Картер

Дельта Доун наблюдает через объектив фотоаппарата за жизнью элиты Нью-Йорка, снимая детские праздники и создавая иллюзию идеальных семей. Ведь она может превратить заплаканные лица малышей в радостные.

Но все меняется, когда Дельта попадает на праздник к Натали Страуб. Впервые ей хочется быть не просто свидетелем событий, и вскоре она сама появляется на фотографиях семьи Страуб. И, кажется, может стать частью их жизни…

Станут ли воображаемые воспоминания более правдивыми, чем реальные?..

Mary Dixie Carter

THE PHOTOGRAPHER


© Mary Dixie Carter, 2021

© Перевод. А. Ерыкалин, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

## Глава 1

Через стекло я мельком увидела Амелию Страуб. Затем дверь распахнулась, и я шагнула внутрь.

– Дельта, дорогая! – Она пристально смотрела на меня большими карими глазами. – Я так благодарна, что ты смогла добраться до нас в такую бурю. – Она драматично взмахнула рукой, указывая за окно.

Мы виделись впервые, но теплота в ее голосе была подобна той, что возникает при общении со старым другом. Амелия явно мне симпатизировала.

За ее спиной, будто подсвеченная сверху, виднелась изящная лестница с балюстрадами из стекла и поручнями из бронзы. Широкий коридор тянулся через весь дом, так что даже от входной двери я могла видеть сверкающую кухню и три раздвижные двери из стекла и стали, за которыми располагались терраса и задний двор. Роскошный особняк с фасадом в неогреческом стиле я видела не в первый раз – нашла в сети его фотографии «до» и «после» перестройки, сделанной Амелией и ее мужем Фритцем. Но фотографии едва ли передавали все впечатление. Окинув взглядом дом, я словно увидела серию картин, каждая из которых восхитительна. Лестница и сама по себе была настоящим произведением искусства, а в интерьере просто поражала воображение.

Амелия повесила мое пальто в шкаф рядом с явно дорогой блестящей пурпурной курткой. Тонкие, изящные руки женщины грациозно порхали в воздухе, пока она рассказывала мне – в наиболее выразительных эпитетах, – как восхищена моими работами.

Хозяйка провела меня в дальнюю часть дома, где за длинным столом, вроде тех, что стоят на фермах, сидели несколько девочек, а перед ними стоял десяток пластиковых контейнеров с бусами и цепочками. По смутному сходству с Амелией – черты лица, тон кожи, осанка, прическа – я догадалась, кто из них одиннадцатилетняя Натали Страуб. Фотографируя, я часто скрываю недостатки людей при помощи правильно выставленного света, но у Натали недостатков не было, хотя и особо ярких черт тоже. Она была высокой и всегда прижимала руки к телу, будто ей некомфортно занимать слишком много места. Можно сказать, что лицо в целом не запоминающееся, если бы не проницательные серые глаза. Это меня обрадовало, я всегда ищу искорку во взгляде. Если же объект съемки витает в облаках, то фото получаются безликим.

Маленькая девочка справа от Натали постоянно убирала мешающиеся рыжие волосы. До меня доносились обрывки их разговора, в основном касающиеся отдыха на День благодарения. «Монток[1], – говорила одна из них, – нереальные пробки».

У Натали овальное лицо, светлая, полупрозрачная кожа и невзрачные русые волосы. Я с уверенностью могла сказать, что мать отведет ее в салон на окрашивание, как только ей исполнится тринадцать, может, и раньше. Родители всегда хвастаются успехами дочерей в учебе, спорте, музыке или рисовании, но гордиться внешностью считается неприличным. Хотя, конечно, любой матери хотелось, чтобы ее ребенок был красивым.

Я работала семейным фотографом почти десять лет. Начала ассистентом на свадебных фотосессиях, но настоящий талант у меня оказался к съемкам детей. Родителям нравились мои кадры, ведь на них они видели воплощение своих мечтаний и планов. Скорее всего, их дети никогда не станут идеальными, но мои фотографии дарят им иллюзию успеха.

Белые мраморные столешницы и белая плитка на стене контрастировали с мебелью из темного дерева и подвесными стеклянными шкафчиками. Симпатичный мужчина, который, как я предположила, и был Фритцем Страубом, открыл холодильник и достал две банки пива. Одну из них он предложил темноволосому молодому мужчине – думаю, это кто-то из его коллег.

Я достала камеру и сделала несколько кадров. Чтобы получить хорошие фотографии, мне нужно верить в красоту человека в моем объективе. Если я ее не вижу, то камера – тем более, а значит, и никто другой не увидит. В моих глазах люди всегда прекрасны, и, даже если сперва мне так не кажется, я заставляю мозг переключаться. В случае с Фритцем и стараться не пришлось: рыжеватые волосы, волевой подбородок, зеленые глаза сверкают настолько ярко, что это заметно даже сквозь стекла очков.

Мне показалось, что Фритц рассказывает о чем-то личном: он понизил голос и повернулся спиной к выходу, поминутно оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что никто его не слышит. Я стояла достаточно близко, чтобы при желании разобрать слова. Меня часто не замечают, как и прислугу, словно я лишь выполняю функцию. Люди не задумываются, что я все вижу и слышу. Когда-то я даже обижалась в таких ситуациях, но со временем научилась их ценить.

Несколько минут спустя, когда Фритц все-таки заметил мое присутствие, я развернулась и вышла из огромной комнаты с высокими потолками, которая занимала всю заднюю часть дома. Пройдя через домашний кинотеатр, я вошла в библиотеку в передней части дома, где перед камином сидела Амелия в окружении четырех девочек, преданно на нее смотрящих. Это меня даже удивило: все-таки одиннадцатилетние дети обычно предпочитают общаться между собой, а не со взрослыми. Но Амелия была настолько яркой личностью, что с ней все было иначе. Игнорировать ее было невозможно, отчасти и потому, что она хотела быть заметной.

– Ингрид, мы так гордимся тобой. – Голос Амелии звучал весело. – Натали рассказала нам о чемпионате по теннису. – Одна из девочек покраснела и захихикала. Нежно коснувшись лица Ингрид, Амелия отвела с ее лица прядь волос. – Выйти в полуфинал! Это действительно большое достижение!

Объективно говоря, я была привлекательнее Амелии: больше грудь, тоньше талия, меньше морщин на лице. А еще я была моложе – по меньшей мере лет на десять. У нее же были точеные скулы и глубоко посаженные глаза и в целом немного резкие черты лица. Про таких говорят «эффектная». И нельзя переоценить харизму и обаяние – Амелия нравилась в равной степени и мужчинам, и женщинам.

Книжные полки, старинная мебель, стеклянные вазы и статуэтки – комната явно не предполагала присутствия в ней детей. Натали, похоже, была не по годам воспитанна и сдержанна, так что не представляла угрозы для хрупких предметов в комнате, и они не представляли угрозы для нее, по крайней мере сейчас – возможно, тут не обошлось без горького опыта.

Я бы никогда не смогла оставаться незаметной в этом доме, сливаться с окружающим пространством, если бы не один мой школьный бойфренд. Он был сыном успешного юриста из Орландо, и за три года, что мы были вместе, я отлично изучила, как живут богатые семьи, наблюдая за ним, его родителями и сестрой. Даже в пятнадцать я понимала, что нужно полностью погрузиться в тот образ жизни, которому хочешь соответствовать, и тогда люди поверят, что ты принадлежишь к их кругу. Парень тот оказался придурком и однажды решил припугнуть меня ножом. Когда же я в подробностях рассказала о случившемся его родителям, они помогли мне получить полную стипендию в Университете Западной Флориды – и это было меньшее, что они могли сделать, так что я не чувствовала себя должной. А если они хотели услышать от меня «спасибо», то должны были пристроить в Йель.

Мой талант фотографа – разноплановый. Иногда я просто документалист, фиксирующий кадры семейных и дружеских встреч. Но такая работа приносит мне мало удовлетворения. Я люблю создавать моменты и считаю себя режиссером.

Несколько минут спустя я снова оказалась в столовой, за мной следовал Ицхак – старый пес Страубов. Он присел рядом с Натали, и девочка рассеянно почесала его за ухом.

Осторожно, с расстояния метров в семь, я начала делать первые кадры и с интересом заметила, что большую часть времени Натали держалась словно немного отстраненно. Остальные девочки хоть и были ее подругами, но их дружбе она будто не доверяла, а еще, похоже, переживала, что должна развлекать их. Амелия неверно рассчитала, сколько времени гостьи потратят на плетение украшений, и большинство из них закончили с браслетиками очень быстро и теперь откровенно скучали.

За годы работы я поняла, что удачные фотографии детей получаются, только когда те в хорошем настроении. Измученные дети – не совсем удачный сюжет для съемки. Спасая провальные праздники, я стала мастером в изготовлении животных из воздушных шаров и аквагриме и на всякий случай носила с собой все необходимое: шарики, насос, краски для лица, кисти и трафареты. Удивительно, но даже тринадцатилетние подростки радуются таким развлечениям. Зверята из шаров вызывают искреннюю и невинную радость на лицах, какую редко встретишь у нью-йоркских детей, – и тут у меня появлялся шанс запечатлеть что-то, похожее на счастье.

Натали моя идея понравилась, и по заказам девчонок я сделала единорога, жирафа, пуму, замок, яхту и вертолет.

Все получилось: светящиеся лица Натали и ее подруг наполняли кадры энергией. Даже самые строгие и сдержанные родители хотели видеть своих детей радостными и счастливыми, без страха шагающими навстречу будущему, живущими полной жизнью. Они хотели этого и для себя, вот только не многие смогли добиться.

Обычно мне удается сделать нужные кадры, но, если не получалось, всегда есть фоторедактор.


Ближе к концу вечера Фритц собрал девочек вокруг обеденного стола, а Амелия принесла большой торт в виде виолончели и смычка и, лучезарно улыбаясь, опустилась на колени рядом со стулом Натали. Ее поза, склоненная голова, мягкая улыбка – все это символизировало безграничную преданность дочери. Не то чтобы я считала ее неискренней, но публичное проявление любви явно было призвано поддерживать образ хорошей матери, в том числе и в ее собственных глазах.

Подружки, подойдя поближе, чтобы рассмотреть торт, пропели традиционное поздравление, и Натали задула свечи. Это самые важные кадры, которые нельзя упустить: торт, общее поздравление, задувание свечей.

В идеале я должна запечатлеть всю семью вместе в момент выноса торта. Редко кто из взрослых признается, но видеть себя на фотографиях им хочется так же сильно, как и ребенка. Им нужны доказательства, что они – хорошие родители. И тут я могу помочь.

Фритц разрезал торт и раздал гостям. На этом праздник подошел к концу, и девочек начали разбирать по домам.

Я убрала камеру в сумку, сняла с вешалки пальто и уже собралась уходить, но Натали замерла в дверях, преградив мне путь.

– Дельта! Ты обещала сделать слона из шарика! Это мое любимое животное!

– Прости, Натали, мне пора.

Я старалась не оставаться дольше заранее оговоренного, чтобы, с одной стороны, не обесценивать собственное время, и, с другой, – не казаться навязчивой. В прошлом я допускала ошибку, позволяя себе подружиться с клиентами, и ничем хорошим это никогда не заканчивалось. Но перед этой семьей и этим домом устоять не могла.

– Пожалуйста! – Натали не сводила с меня широко распахнутых глаз.

Я уступила и вернулась в столовую, чтобы сделать слона и еще несколько фигурок для Натали и пары оставшихся девчонок. Краем глаза я следила за взрослыми. Фритц пожал руку уходящему мужчине и похлопал его по плечу: «Увидимся, Ян».

В итоге из гостей осталась только Пайпер, не по годам развитая девочка. Она побежала на второй этаж, и Натали последовала за ней. Несмотря на то что это был дом Натали, казалось, все решения принимала Пайпер.

Амелия и Фритц предложили мне вина. Если честно, втайне я на это и надеялась. Фритц поставил бокал пино-нуар на стеклянный кофейный столик.

– У тебя талант к общению с детьми. Впечатляет. – Его глаза необычайно яркого зеленого цвета сверкнули сквозь очки в черепаховой оправе. – Ты вообще когда-нибудь устаешь?

– Мне и правда с ними легко и приятно.

Я посмотрела на свою руку, держащую бокал, и пожалела, что не сделала маникюр. Наверняка маникюрша приходила в этот дом каждую неделю, занимаясь ногтями Амелии, получая за это гроши, пока та обсуждает по телефону рабочие вопросы.

– У тебя есть дети? – Амелия устроилась рядом с Фритцем, с ногами забравшись на один из двух диванов кремового цвета. Эта непринужденная поза, очевидно, была призвана создать образ обычной мамочки, болтающей с подругой.

Ицхак заскулил, испугавшись донесшегося снаружи шума ветра, и положил мокрую морду на диван рядом с Амелией.

Со второго этажа послышался голос Пайпер, но я не могла разобрать ни слова. Мои пальцы оставляли небольшие вмятины на подлокотниках кожаного кресла.

– Сын.

– Сколько ему лет? – спросила Амелия с такой заинтересованностью, что я могла бы поверить в ее искренность.

– Пять. Джаспер сейчас в Калифорнии с отцом. Мы недавно развелись.

– Ох, мне жаль это слышать. – Амелия прижала руку к сердцу в жесте наигранного сопереживания.

– Последние два года нашего брака у Роберта был роман на стороне.

– Сочувствую, – произнес Фритц, но при этом он не выглядел сильно смущенным от идеи внебрачной связи.

Я вытащила из сумочки телефон и открыла папку с избранными фотографиями.

– Это Джаспер. – Я показала им фото. – А это я с Робертом.

– Почему Джаспер в Калифорнии? – Желание Амелии знать обо всем было неотъемлемой частью ее самоуверенности. Ей даже в голову не приходило, что вопросы, которые она задает, могут показаться грубыми.

– Роберт там работает. До этого он проводил не слишком много времени с Джаспером, но на новом месте график более гибкий. Он попросил оставить сына с ним на пару месяцев, и я согласилась, но сейчас уже жалею об этом. – Мой голос сорвался. – Я навещала его на прошлой неделе.

– Представляю, как ты по нему скучаешь. – Амелия нахмурилась, и я заметила морщинку между ее бровей.

Долгое мягкое послевкусие пино-нуар урожая 2002 года было совершенно не похоже на мальбек, который я пила накануне вечером.

– Конечно, скучаю.

Фритц всем телом наклонился ко мне, его колено слегка коснулось моего, возможно, намеренно. Амелия почесала Ицхака. Никто не произнес ни слова. Я чувствовала себя обязанной заполнить тишину.

– По работе я провожу много времени с детьми, но и скучаю по тихим вечерам: чтение сказок на ночь, собирание пазлов. Я скучаю по, казалось бы, обычным, но таким важным занятиям.

На мобильный телефон Амелии пришло новое сообщение.

– Лорен сегодня не придет, – сказала она Фритцу, – у нее температура.

– Конечно, температура, а не свидание или прослушивание. – Фритц даже не пытался скрыть сарказм.

– А Эйвери нет в городе. – Амелия повернулась ко мне и объяснила: – У нас сегодня ужин с клиентами, а няня внезапно заболела. – Она проверила время на телефоне и резко рассмеялась: – Уже никого не найти.

Я почему-то заранее расстраивалась, что мне придется покинуть этот дом, а тут появился такой шанс.

– Может, я смогу помочь?

– Нам надо выезжать через полчаса. – Амелия ходила по комнате с телефоном в руках.

– Послушай, Амелия, – сказала я, – если это действительно важно, я могу остаться.

Она сложила руки перед лицом в молитвенном жесте.

– О, Дельта, тебе точно несложно?

Судя по выражению, застывшему на лице Фритца, ему эта идея не понравилась.

– Если такой форс-мажор, – сказала я. – Обычно я не сижу с детьми, но…

Фритц вздернул брови и широко улыбнулся, будто решив, что это отличный выход.

– Похоже, только ты и можешь нас выручить в этом безвыходном положении.

– Отменить ужин не получится… – Амелия развела руками.

Я почувствовала каждую мышцу в теле – ноги, плечи, челюсти свело от напряжения. А потом наступило облегчение.

– Тогда я готова помочь.

## Глава 2

Вообще-то, обычно я зритель, а не участник. Но Амелия и Фритц быстро приняли меня и словно включили в семью, обратившись ко мне в трудную минуту как к надежному другу.

Они отправились наверх, чтобы собраться. Натали в коридоре попрощалась с Пайпер. В одиночестве, без друзей, мне было легче изучить характер и внешность девочки. Ее чертам – за исключением серебристых глаз, окруженных черными ресницами, – будто не хватало четкости.

– Пайпер начала делать мне прическу, я хотела колосок. Сможешь заплести? – Она потеребила что-то похожее на косу, которую пытались изобразить на довольно коротких волосах.

Я перебрала руками копну спутанных волос Натали.

– Давай попробуем.

Натали отвела меня в маленькую, но безупречную ванную комнату на втором этаже. Девочка выбрала тонкую фиолетовую ленту для волос, одну из множества лент и заколок, лежавших на мраморном туалетном столике.

– И ленточку вплести.

Косы плести я умела, но со стрижкой Натали это было сложновато. Самые короткие волосы пришлось подкалывать невидимками, но в целом получилось достаточно аккуратно.

– Мама! – Девочка выбежала из ванной и скрылась в одной из комнат – видимо, в спальне родителей. – Смотри!

– Красиво, милая.

Голос Амелии доносился из-за закрытой двери, и я представила ее сидящей за туалетным столиком с зеркалом в голливудском стиле, а на кресле рядом лежал наряд, который она выбрала для вечера.

– Чувствуй себя как дома, Дельта, – крикнула Амелия. – Всё в твоем распоряжении.

Еще одна волна тепла затопила мое тело, как и раньше, когда Амелия согласилась, чтобы я присмотрела за их дочерью. Что именно она имела в виду, когда сказала «всё»? Еда, вино, одежда, косметика, постельное белье?

Натали снова вбежала в ванную.

– У меня идея! Я могу сделать прическу тебе!

Мне не нравилось, когда кто-то, пусть и ребенок, трогает мои волосы.

– А давай ты попробуешь плести косу себе, – предложила я девочке.

– Но это не то же самое, что делать прическу кому-то другому…

Но из этой затеи ничего не вышло: Натали была слишком нетерпелива и с каждой неудачной попыткой все больше расстраивалась.

Минут через десять наших мучений Амелия и Фритц появились в дверях ванной. Амелия сменила джинсы на шелковое фиолетовое платье с запахом и туфли на низком каблуке, на губах красная помада, в ушах золотые серьги-кольца.

– Похоже, вы, девчонки, веселитесь. – Фритц, который тоже переоделся, поправил галстук.

– В холодильнике остатки лазаньи на ужин, – сказала мне Амелия, а затем повернулась к Натали: – Отбой в девять тридцать, дорогая.

Родители поцеловали девочку в лоб.

Натали отпустила волосы, и даже та небольшая часть косы, что почти получилась, рассыпалась.

– Я не хочу, чтобы вы уходили! Сегодня мой день рождения!

– Твой день рождения завтра. – Амелия явно старалась говорить ласково. – Сегодня же была только вечеринка.

Фритц поднял руку, словно хотел, чтобы дочь хлопнула его по ладони, мол «Отличная вечеринка», но, увидев разочарование на лице Натали, заколебался.

– Ну что… Утром поедим шоколадных блинчиков? Или на завтрак в день рождения будут оладьи из шпината?

Ответа он и не ждал. Вместе с Амелией они спустились по лестнице и вышли через парадную дверь.

– Если что-нибудь понадобится, звони! – крикнула мне Амелия. Я услышала, как за ними закрылась тяжелая входная дверь.

Разочарование Натали в своих парикмахерских способностях усилилось после отъезда родителей.

– С прическами у меня вообще не получается, – грустно пробормотала она.

Нужно было придумать новое занятие.

– Знаешь, что я только что осознала? Я еще не видела твою комнату! –

– Хорошо, пойдем. – При этом Натали громко вздохнула, как будто ей совсем не хотелось показывать мне свою спальню.

Девочка провела меня на третий этаж и остановилась у закрытой двери.

– Тема моей комнаты – единороги. Ты знала, что я коллекционирую единорогов?

– Нет, не знала. Покажешь?

Мы вошли в детскую. Действительно, единороги были везде. Маленькие статуэтки единорогов стояли на трех полках, на стенах висело несколько картинок, один единорог был нарисован прямо на стене, по-видимому, самой Натали. Она рассказала мне о каждом из них, и ее настроение явно улучшилось. Я остановилась перед радужным единорогом, стоящим на книжной полке. Это был сувенир из «Диснейуорлда». Мои родители работали уборщиками в этом парке в Орландо, и именно там я провела большую часть своего детства.

Такой спальне я даже завидовала. Или, скорее, завидовала жизни, которую символизировала такая комната. Я видела много детских в богатых домах, которые пытались сделать «волшебными», но Амелия и Фритц работали на гораздо более глубоком уровне. Большая часть волшебства в комнате Натали исходила от освещения. Было ясно, что материалы и цвета штор, ковра, мебели, стен и потолка были выбраны для того, чтобы соответствовать освещению – чтобы отражать или поглощать свет, в зависимости от желаемого эффекта – и создавать истинное ощущение магического мира. С тем же успехом эта детская комната могла быть художественной инсталляцией, настолько хорошо она была продумана. При этом для непрофессионала она казалась личной, самобытной и искренней. Вот что делало ее такой впечатляющей.


Поворот латунных переключателей на духовке, то, как ощущалось скольжение выдвижных ящиков, гладкая ручка крана, – все эти действия приносили мне удовольствие.

Натали сидела за стойкой и наблюдала за мной.

Я достала лазанью из холодильника.

– Выглядит вкусно. Мама приготовила?

– Мама? – Натали саркастически рассмеялась. – Нет.

Я могла с уверенностью заявить, что Натали нравилось указывать на недостатки матери.

– А папа умеет готовить?

Все предметы на кухне стояли в идеальном порядке, и ими явно не пользовались. А еще, похоже, купили все разом, выкинув старые. Амелия явно была решительна в выборе и предметов, и людей, что ее окружают. Для меня было честью оказаться среди избранных, особенно сейчас.

– Иногда. Но обычно нам доставляют еду.

Страубы, вероятно, часто работали с клиентами, для которых семья была приоритетом, а кухня – центром дома, независимо от того, готовили на ней или нет. И естественно, их собственный дом отражал такой подход. Я попыталась представить типичный вечер этой семьи, и почему-то мысль о кухне, которая не используется, вызвала раздражение.

Натали вертелась на табурете.

– Пайпер кажется хорошей подругой, – заметила я.

Девочка пожала плечами.

– Ну да.

– Но парикмахер из нее тоже не очень.

Я с облегчением увидела, как Натали широко улыбнулась. Казалось, она немного расслаби лась.

– Тебе с ней весело? – спросила я.

На руке Натали я заметила почти сошедшую временную татуировку со словом «Вдохновение». Поставив на стойку тарелку с лазаньей, я тоже присела на табурет.

– Пайпер любит рассказывать, как ей весело с другими друзьями.

– Понятно.

– Она не хочет, чтобы я считала себе ее настоящей подругой.

– Может, она беспокоится, что это ты ее не считаешь настоящей подругой?

Натали сделала паузу, словно обдумывая эту идею.

– Может быть.

Пока девочка ела, она была тихой и задумчивой. На десерт я достала нам по кусочку торта. Вообще-то, я следила за фигурой и сладкого избегала, но мне хотелось, чтобы Натали почувствовала, что ее праздник для меня действительно важен.

– Твоя мама сказала, что ты мастерски играешь на виолончели. – Я искала тему, которая подняла бы ей настроение.

– Ей бы этого хотелось.

Пришлось придумывать легкомысленный и приятный ответ.

– Ты что! Она действительно считает, что ты потрясающая! Тебе самой нравится играть на виолончели?

– Я не знаю, что мне нравится делать. – Натали натянуто улыбнулась.

– Сыграй что-нибудь для меня.

Натали быстро вдохнула.

– Ладно…

Покончив с тортом, мы прошли в комнату, где стоял инструмент, и Натали сыграла отрывок по памяти. Она действительно была очень неплоха.

Я захлопала в ладоши.

– Просто супер!

Девочка сдержала улыбку, но я была уверена, что она довольна моей реакцией.

– Это был концерт Элгара для виолончели, который я играла на сольном концерте на прошлой неделе. – Она спрятала инструмент в футляр.

– Жаль, я не была на выступлении.

– Родители не снимали, но у учителя есть видео. Так что можно будет посмотреть.

Чуть позже, поднявшись наверх, Натали надела пижаму с единорогом, почистила зубы и забралась в постель – на постельном белье, конечно, тоже были единороги. Я поцеловала ее в лоб, точно так же как родители перед отъездом.


Запустив посудомоечную машину, я протерла столешницы – от мятного запаха органического моющего средства меня подташнивало. Затем накормила Ицхака органическим кормом для собак. Когда мне было восемь, меня укусил ротвейлер, и я попала в больницу. С тех пор при общении с собаками я никогда не чувствовала себя полностью расслабленной. Ицхак был слишком стар, чтобы кого-то обидеть, но некоторые страхи нерациональны.

Снаружи поднялся ветер, и стекла в окнах громко задрожали. Ицхак завыл в потолок.

Я же размышляла, какова моя жизнь по сравнению с жизнью этого пса. Его воспитывали в безоговорочной любви люди, которые заботились о его физическом и психическом благополучии.

Закончив дела на кухне, я провела остаток вечера в одиночестве, осматривая дом. У многих моих клиентов в комнатах были установлены камеры, но меня не удивило, что у Страубов их нет. Камеры нарушили бы изысканные линии созданного ими дизайна.

В библиотеке я осмотрела полки, особо останавливаясь на тех книгах, которые, очевидно, много раз читали: я вынимала книгу и проглядывала несколько страниц, затем пролистывала, чтобы посмотреть, не оставил ли кто-нибудь в ней пометки, после чего возвращала ее обратно на то же самое место.

Как я и думала, многие издания были посвящены архитектуре и искусству: изысканные, большие, тяжелые книги с плотными глянцевыми страницами и качественными фотографиями. Многие из них явно были дорогими – такие обычно кладут на журнальный столик, чтобы впечатлить гостей, – но у Страубов их было слишком много.

В одном из дальних шкафов часть книг стояла корешками внутрь, я достала всю стопку. Все они были о беременности и родах. Я пролистала одну из книг. В главе «Выкидыш» несколько страниц подряд были с загнутыми уголками. Кто-то написал на полях: «нарушение свертываемости крови, спросить Мецгера». Основываясь на датах на полях, я предположила, что у Амелии было четыре выкидыша, и все они произошли после рождения Натали. Это была ценная информация. Мне казалось важным узнать как можно больше об этой семье – вдруг так случится, что им понадобится моя поддержка.

Я вернулась в кухню и заглянула в кладовку: пылесос, швабры, а также большое количество чистящих средств, стоявших ровными рядами. Вторая дверь вела в уютную комнату, где я еще не была, – похоже, это был кабинет, их домашний офис. Одну из стен заменяли большие стеклянные двери, которые вели на узкую веранду, огибавшую дом, спиральная лестница спускалась на задний двор.

В середине комнаты друг напротив друга стояли два письменных стола. Один из них явно был стол Амелии – на спинке стула висел бордовый женский шарф. Я просмотрела папки и стопки бумаг, которые были разборчиво подписаны и стянуты резинками. Амелия, как и я, ценила порядок. Лишь несколько наклеек с рукописными пометками омрачали идеально организованное рабочее пространство. На одном листке были слова «учитель по виолончели» и номер телефона, на другом – «Дженни Дуглас», а затем номер телефона и слова «срок родов 10 июля». Странно, не могу припомнить случая, когда мне была бы так важна чья-то планируемая дата родов, чтобы даже записать ее. На третьем листе бумаги после слов «биологические матери» следовали три имени. Возможно, Страубы планировали усыновить ребенка. Мой пульс участился.

Вернув каждую из записок на прежнее место, я села за стол Фритца. Его система хранения была не такой последовательной, как у Амелии, зато почерк мог рассказать больше, чем у жены. За эти годы я прочитала несколько книг о графологии и даже проверяла свои знания, сравнивая почерк и поведение знакомых. Узкие петли, выведенные Фритцем, указывали на напряжение, вероятно, в семейной жизни. Возможно, он был разочарован неспособностью жены выносить еще одного ребенка. Косо поставленные знаки препинания навели меня на идею, что у него невероятное воображение. От мыслей о Фритце по моему телу пробежала дрожь.

В десять тридцать, захватив с собой фотоаппарат, я поднялась на третий этаж, чтобы проверить Натали. Свет, падавший из ванной, освещал комнату, и я могла легко разглядеть лицо девочки. Она крепко спала, сжимая в руках плюшевого единорога. Я поправила тонкое хлопковое одеяло и села на край кровати. Поднеся руку к ее лицу, я почувствовала теплое дыхание.

Когда я смотрю на кого-то через видоискатель камеры, я словно вижу, что скрывается внутри. Я сделала несколько снимков спящей девочки – возможно, в какой-то момент подарю эти фотографии ее родителям. Грудь Натали почти незаметно двигалась вверх и вниз, лицо было худым и хрупким, как и тело. Она напомнила мне меня саму в этом возрасте, так же как и я, она нашла убежище в фантазиях. Дети с гиперактивным воображением обычно от чего-то убегают, пытаются от чего-то спрятаться. А у некоторых детей нет воображения, потому что оно им не нужно.

Я играла сама с собой в поисках идеальных родителей. Уж в парке развлечений мне было из чего выбирать. Со временем я нашла великолепную мать и приветливого отца и назвала их Изабель и Питер. Изабель была похожа на балерину, безупречная кожа цвета слоновой кости, длинная шея, выворотные ступни. У Питера были волосы цвета соли с перцем и большие ясные глаза. У их детей наверняка были бы все игрушки, куклы, книжки и платья, о которых я мечтала. В следующие несколько лет, когда бы я ни чувствовала себя плохо или была в депрессии, я представляла себя их дочерью. Со временем я забыла, как выглядели Изабель и Питер и как они разговаривали. Но в отличие от настоящих родителей, я всегда помнила о самом их существовании. Долгие часы под солнцем Флориды сделали лицо матери грубым уже к тридцати. «Твоя кожа слишком гладкая, – говорила она мне. – Уходи, терпеть не могу смотреть на тебя».

Воспоминания о лишениях и горе иногда будто скрываются, и может показаться, что все в прошлом. Но на самом деле они совсем близко и готовы заявить о себе при малейшей провокации.

Встреча со Страубами напомнила о моей воображаемой семье – я всегда была уверена, что Изабель и Питер архитекторы.

Внизу хлопнула дверь, и я услышала шаги. Минутой позже я встретила Страубов, спускаясь по лестнице, камеру я спрятала в футляр. Я знала, что они не поймут, если увидят меня с фотоаппаратом. А для меня камера – еще одна пара глаз, помогающая интерпретировать мир вокруг.

От Фритца пахло алкоголем, и лицо у него было красное. Амелия, споткнувшись, подбежала ко мне и чуть не упала в мои объятия. Макияж у нее почти стерся, а губы были подкрашены неровно – помада размазалась и отпечаталась на зубах.

– Дельта, красавица, что это за цветок у тебя? – Она пропела первые строчки песни Тани Такер[2]. – Может быть, это увядшая роза давно минувших дней?

В голове у меня зазвенели колокола. Неожиданно, что Амелия знает эту песню. Это было еще одним знаком нашей прочной связи. Мать назвала меня Дельтой, потому что это имя подходит к фамилии Дон. Матери нравилась Таня Такер. Я не гордилась своим именем, но не могла от него отделаться. И Амелия пела мне так, будто все это понимала. Она меня поняла. Она узнала меня.

– Амелия думает, что умеет петь, – сказал Фритц. – Жаль, что она выросла не в Нэшвилле или Питтсбурге.

Этот комментарий, вероятно, был шуткой, но прозвучал несколько враждебно, хотя Амелия, похоже, его не заметила. Она полезла в сумочку и вытащила четыре хрустящих двадцатидолларовых купюры.

Мне и в голову не приходило, что они решат мне заплатить.

– Нет, не надо…

Знакомая боль сжала грудь, но, посмотрев в глаза Амелии, я поняла, что это не было попыткой меня унизить. Напротив, я увидела в них искреннюю благодарность и настоящую привязанность.

– Дельта! – воскликнула она, сунув купюры мне в руку. – Ла дивина![3]

## Глава 3

Колокола медленно затихали, пока я ехала на поезде домой в Краун-Хайтс, и полностью исчезли к тому моменту, как я вошла в квартиру. Кошка Элиза, бирманка цвета шампанского, встретила меня у дверей. Десять лет назад, прямо перед переездом в Нью-Йорк, я забрала ее из приюта в Орландо. У нее был незаурядный ум, чувствительность и способность понимать характер людей. Я считала ее своим самым близким другом.

Элиза обошла комнату, вскочила на спинку дивана, прошла по ней, как гимнастка, и вновь спрыгнула на пол. Повесив пальто и положив фотоаппарат, я прошла в кухню и насыпала корм в миску Элизы. Пока та ела, я протерла пыль со шкафов, журнального столика, маленького обеденного стола и кухонной стойки.

Окна моей квартиры выходили на север, во внутренний двор. Из гостиной была видна полоска неба на горизонте, внизу, во внутреннем дворе, преобладал бетон и стояло несколько жалких клумб с растениями и цветами. В попытке привести двор в порядок был даже сформирован комитет дома, но ни один из скупых жильцов не хотел тратить на это деньги.

Пять ламп в гостиной давали достаточно света в темное время, но днем отсутствие естественного освещения было очевидным. Когда я переехала в эту квартиру шесть лет назад, то покрасила стены в бледно-лиловый, но краска была дешевой, и тусклый свет придавал стенам мутный оттенок. Увы, тогда у меня не было денег на реализацию своего художественного видения.

Включив телевизор, я прошла на кухню за бокалом вина. Один из клиентов недавно подарил мне штопор из латуни и мрамора. Мне часто дарят дорогие подарки, не соответствующие моему образу жизни, – в маленькой квартире не было места для лишних вещей, не говоря уж о предметах роскоши. Я не пила почти год, но недавно, из-за появления эксклюзивного штопора, снова начала – время от времени, бокал или два.

Я открыла бутылку мальбека. Вес штопора приятно ощущался в руке. Я оглядела квартиру в поисках места, где мог бы быть домашний бар: нижняя полка книжного шкафа или часть кухонной стойки… Наконец я нашла идеальное место: стол из ротанга со стеклянной столешницей, на который я сваливала всякий хлам. Он стоял недалеко от входа, чтобы его можно было заметить и оценить, как только заходишь в квартиру.

Среди подарков еще были пресс для льда, создающий идеальные шарики, сделанное вручную черепаховое ведро для льда и позолоченные щипцы, латунная открывашка для бутылок в форме белки. Все это я выставила на ротанговом столике, достав также шесть бокалов для вина и шесть бокалов для крепкого алкоголя. Подарки я никогда не возвращала, потому что верила, что однажды буду устраивать вечеринки и развлекаться. Однажды я буду хозяйкой, а не гостем. Однажды друзья задержатся у меня до рассвета, увлекшись беседой. И каждый из подарков пригодится.

Переодевшись в удобную домашнюю одежду – шелковые брюки и атласную кофточку, – я налила бокал вина и принесла его к рабочему столу. На мониторе была открыта папка с фотографиями, были там и фото Джаспера и Роберта, которые я показывала Амелии и Фритцу.

Накануне вечером я работала до трех часов ночи, пытаясь спасти фотографии ужасной вечеринки по случаю дня рождения Джаспера. В нескольких кадрах он кричал, широко открыв рот. Но мне удалось превратить крик в улыбку, приподняв уголки губ и глаз. Я хотела сделать хотя бы один снимок, на котором Джаспер и его отец обнимаются, но, к сожалению, так и не заметила между ними особой привязанности, так что и тут пришлось прибегнуть к фоторедактору: на одном фото Джаспер обеими руками обнимал отца за шею, на другом – положил голову на плечо отца. И наконец, фотография со мной и Джаспером, моя рука касается его щеки.

Чуть позже, просто ради развлечения, я сделала коллаж, где сижу рядом с Робертом, положив голову ему на плечо.

Фотография, на которой мы с Джаспером разворачиваем подарок, оказалась той еще задачей, но на самом деле получилась неплохо. Мне удалось создать выражение ожидания и надежды на его лице.

Прежде чем перейти к фотографиям с праздника Натали, я решила сделать еще фото Джаспера на пляже в Калифорнии – его жизни нужно больше измерений. И вот – Джаспер занимается серфингом. Я распечатала фото и повесила в углу гостиной. Это было восхитительно. Удивительно, как работает визуализация. Все, что нужно, это создать воспоминания – те образы, которые мы проигрываем в уме. И они могут стать сильнее и ярче, чем настоящие воспоминания, если думать о них достаточно часто.

Вообще-то, я редактирую фотографии только в случае крайней необходимости. Но люди запоминают события выборочно – это вопрос самосохранения, и я не вижу в этом ничего плохого. Кто может сказать, что создаваемое мной воспоминание менее «правдиво», чем исходное?

Закончив с фото Джаспера, я загрузила материалы с вечеринки Натали. Прокручивая их, я чувствовала, как уходит напряжение. Фотографии меня порадовали: Натали с подругами, несколько отдельных фотографий девочки. Задержалась на одном фото Фритца: он стоял в библиотеке, смеялся, яркие зеленые глаза смотрели прямо в камеру. Доброта и ум делали его красивым. Я почувствовала укол тоски – некое сочетание пустоты и желания.

Я открыла несколько своих фотографий и поместила себя к Фритцу: теперь мы стояли рядом, будто разговаривая. А потом я сделала лица еще ближе. Его теплые губы прижались к моим. По телу прокатилась дрожь удивленного восторга.

Первая попытка была не идеальной. Наши губы выглядели неловко и искусственно. Тогда я немного изменила форму рта Фритца и подняла его руку, словно он ласкает мое лицо. Это была потрясающая фотография. Я не целовалась с красивым мужчиной несколько месяцев, но фотография была почти такой же хорошей, какой могла быть реальность. Это меня воодушевило. Раньше я не редактировала фотографии в таком личном ключе. Возможно, меня сдерживали какие-то сомнения, или же Фритц вызвал во мне чувство, которое я не могла игнорировать.

Я представила себе реакцию Амелии, если бы она увидела эту фотографию: она весело закатывала глаза, а я смеялась и говорила: «Какая нелепость, правда?»

Вернувшись к папке, я нашла фото Амелии, дружески обнимающей мать одной из подруг Натали. Я заменила ту женщину на себя, но у меня не было фото с такого же ракурса, так что пришлось оставить ее тело, подставив мое лицо. Но все равно получилось не очень хорошо.

Потом я дошла до фотографий с тортом. Амелия стояла на коленях рядом с дочерью и с гордостью смотрела на нее. Теперь это я смотрела на Натали, когда она задувала свечи.

Наконец я добралась до фотографии, о которой думала весь вечер. Амелия и Фритц делили кусок праздничного торта. Амелия протягивала вилку, чтобы Фритц мог откусить, и он наклонился вперед, обхватив вилку ртом. И вот уже я ем торт с вилки Амелии, и мой рот испачкан шоколадной глазурью. Мы смеемся над какой-то шуткой. Мы близкие люди. Я смотрела на фотографию и чувствовала приступ оптимизма. Меня поразило, насколько получившиеся кадры сходились с тем, что я искала.

Я распечатала фотографию целующего меня Фритца и фотографию Амелии, которая кормит меня тортом. Поместив каждую в рамку, я повесила рядом с фотографией Джаспера.

Было уже два часа ночи, а на следующий день у меня было много работы. Я назвала одну папку «Страуб» и вторую – «Страуб замены», в ней были изображения для моего личного использования. Выключая компьютер, я радовалась, что смогу вернуться к этим кадрам, как только мне понадобится поднять настроение.


На следующее утро я получила сообщение от Амелии: «Натали от тебя в восторге. Ты произвела такое впечатление!»

Я почти дышать перестала. Не приди это сообщение, пришлось бы самой выходить на связь.

Ответила: «Натали – особенная девочка. Я с удовольствием еще посижу с ней в любое время».

«Серьезно? Как насчет пятницы?»

Они хотели, чтобы я вернулась. Они хотели, чтобы я участвовала в жизни их семьи. Теперь у меня были доказательства этого. Как ни странно, приближения пятницы я боялась столь же сильно, сколь хотела ее скорейшего наступления. А боялась я того, что дальше у меня не будет момента, которого я жду с таким нетерпением, и ощущения подавленности, что вновь навалится.

В воскресенье я не ложилась допоздна, просматривая в сети работы Страубов, начав с их веб-сайта. Я уже заглядывала на него перед вечеринкой Натали, но теперь изучала с новым интересом. Потом нашла большое интервью, вышедшее десять лет назад в «Архитектурном дайджесте», в котором Страубы обсуждали успех своего партнерства: «“Фритц видит всю картину целиком, а я отвечаю за детали”, – сказала Амелия Страуб с самоироничным смешком. – “Он самый талантливый архитектор, которого я когда-либо встречала. Поэтому я и вышла за него замуж!” Фритц Страуб перебил: “Да, верно. Но мы-то все знаем, кто из нас главный”».

У недавнего интервью в «Метрополисе» был совершенно другой тон. «“У Фритца есть свои проекты, а у меня – свои, – поясняет Амелия Страуб, – и на самом деле у нас не так много общих работ”». Фритца же вообще не цитировали.

Перед сном я заказала в интернет-магазине книгу «Определяющий свет: архитектура XXI века» от «Страуб Групп» стоимостью шестьдесят пять долларов.

Следующие несколько дней я была занята фотосессиями, а вечера посвящала редактированию и верстке альбомов. В среду, когда я пришла домой и увидела посылку, мне показалось, что наступило Рождество. Я долго не ложилась, изучая книгу Страубов от корки до корки. Сделана она была изысканно, текст сопровождался стильными иллюстрациями, и придраться я смогла к очень немногим фотографиям.

Я не торопилась, задерживаясь на каждой странице, анализируя каждую картинку и вчитываясь в каждое слово. Я все больше убеждалась, как много у меня общего со Страубами. Количество и качество света повлияли на большинство их архитектурных решений, тоже было и с моими фотографиями. Страубы словно бы больше использовали естественный свет для создания пространства в домах, чем несущие конструкции и стены.

Первые пять глав книги рассказывали о загородных коттеджах Лонг-Айленда, Нантакета, Мартас-Винъярда, Гудзон Вэлли и Коннектикута, следующие пять были посвящены городским домам, главным среди которых стала резиденция Страубов в Бруклине. В книге фотографий было больше, чем я до этого нашла в сети: лестница, библиотека, большая гостиная и двойные двери из стекла и стали, ведущие на просторную открытую террасу. Два разворота были посвящены спальне хозяев: ее сняли с разных ракурсов, в том числе захватив и ванную.

Я изучала фотографии и представляла себя в этом доме, но мне хотелось большего. Хотелось проникнуть в их пространство, сделать его своим.

Самая последняя фотография удивила меня больше всего. На снимках была двухкомнатная квартира, расположенная в цокольном этаже. Она была такой же эстетически безупречной, как и сам дом. Я и не подозревала о ее существовании.


Наступила пятница. От волнения я не смогла съесть ни завтрак, ни обед. В 16:00 начала готовиться к вечеру. Одежда для присмотра за Натали должна отличаться от той, что я выбираю для роли фотографа. Сегодня я должна быть ответственной, зрелой, энергичной и очаровательной, ведь родители доверяют мне своего ребенка. Я должна быть взрослым, на которого можно положиться, но который в то же время находится на одной волне с детьми, – бодрым и веселым взрослым. Я выбрала темные джинсы, кожаные ботинки, тонкий свитер и блестящее ожерелье – уверена, оно понравится Натали.

Гардероб у меня был неплохой, ведь к тратам на одежду я относилась как к представительским расходам, понимая, что мой внешний вид имеет значение, особенно когда работаю у состоятельных семей. Я не хотела привлекать к себе слишком много внимания, однако выглядеть нужно так, будто я принадлежу к этому обществу и чувствую себя комфортно. Конечно, мне тоже платят, но уровень мой выше тех людей, кто готовит и подает еду, и уж тем более выше тех, кто убирается и моет посуду. Для нанимателя я должна быть почти что ровней. Никто особо не стремился со мной общаться, но в случае необходимости беседа должна быть комфортной.

Мои клиенты, вероятно, полагали, что мое образование и воспитание не соответствуют их статусу. Но правда ли это? Как посмотреть. Нельзя сказать, что я не получила образования, пусть и окончила весьма посредственный колледж. Фотографии я училась самостоятельно и продолжала в этом направлении развиваться. И из одного изображения я могла извлечь больше информации, чем некоторые получили бы из целой книги. Одного взгляда на фотографию группы людей мне достаточно, чтобы с удивительной точностью определить, какие у них отношения.

Я всегда знала о своих недостатках и много работала, чтобы их восполнить. Честно говоря, я в чем-то напоминала типичного английского дворецкого, который изучил все нормы и буквально им следует, не обязательно вникая, что они на самом деле подразумевают. Я выучила правила с единственной целью – работать на элиту, делать их жизнь комфортнее и вписаться в общество.

Идея социального разделения общества меня никогда не беспокоила. Только признавая существующую иерархию, можно использовать обстоятельства в свою пользу.

Я обращала внимание на каждую интонацию, и как они завязывали шнурки на ботинках. Была так пристальна к мелочам, пока это не стало моей второй натурой. В то же время мне не хотелось, чтобы казалось, будто я стремлюсь к чему-то, что не было мне дано при рождении. Да, я родилась в семье из социальных низов, но у меня был превосходный ум и тонкая душевная организация. Мои клиенты чувствовали себя достаточно расслабленными, чтобы обсуждать при мне финансовые вопросы, а уж при бедняках они бы не стали говорить о деньгах.

Мне было важно показать, что я понимаю их мир и мир их детей. И именно потому могла воплотить их желания в фотографиях.


Подойдя к дому Страубов, я сделала небольшой крюк, чтобы взглянуть на лестницу в саду, ведущую в квартирку. Шторы на окнах были опущены, свет не горел. Похоже, там никого не было.

Вернувшись к главному входу, я обратила внимание на фонари по обеим сторонам, которые выглядели как подлинники девятнадцатого века. Амелия встретила меня у дверей. Она стояла босиком, блестящие каштановые волосы небрежно собраны заколкой, золотые серьги и ожерелье в виде ацтекских монет можно было недооценить, если не разбираешься в дорогих украшениях, настолько они были нетрадиционными и непринужденными.

От улыбки Амелии по моему телу словно прошла волна тепла и света, как и при первой встрече. Казалось, она видела во мне что-то необычное.

– Натали считает, что она уже взрослая, и няня ей не нужна, – Амелия говорила тихо. – Но она чувствует, что ты для нее, скорее, подруга.

Мы прошли в кухню. Амелия протянула мне кружку воды с лимоном и присела на табурет у стойки. Улыбка исчезла с ее лица.

– По вечерам мы часто не можем быть дома. Такая уж работа. Большинство наших клиентов – прекрасные люди, но время от времени находится кто-то недовольный. Но работать все равно надо. Хотя кому я рассказываю, да?

Мне было приятно, что она сравнивает свою работу с моей. Однако я колебалась, не желая критиковать заказчиков.

– У вас сейчас сложный клиент?

– Не совсем. Но год и правда был тяжелый.

– Да?

– Просто… Много разочарований. – Амелия нахмурилась. – Но я c благодарностью принимаю то, что имею.

И хотя лицо у нее было уставшим, я не могла не отметить, насколько она привлекательна. Даже на прошлой неделе, придя домой с размазанным макияжем, она продолжала светиться изнутри, как маяк.

– Если тебе надо это с кем-то обсудить…

– Ой, да не хочу тебя грузить. – Амелия скользнула пальцами по своей шее.

И я почувствовала, что поговорить ей на самом деле очень хотелось.

– Я восхищаюсь тобой, Амелия. Семья, профессиональный успех. Если бы ты только знала, какое впечатление производишь на посторонних!

– Ты не посторонняя, Дельта!

– Для меня большая честь быть включенной в вашу жизнь.

– Когда ты снова увидишь своего сына? – спросила она.

– Я стараюсь созваниваться с ним каждый день.

– Это, должно быть, сложно… А где ты выросла? – Вопрос прозвучал так, словно только пришел ей в голову.

Мне было жаль, что она подняла эту тему. Разговор о моих корнях был не из тех, что мне нравились, и я всячески пыталась от него увильнуть.

– Во Флориде.

– Где конкретно? Мои родители живут во Флориде.

Амелия игнорировала социальные сигналы, которые других бы уже заставили оставить расспросы. Не то чтобы она их не замечала, она их игнорировала. Обычно у меня получалось избегать разговоров о семье, ограничившись парой фраз, но не в этом случае.

– В Орландо.

– У тебя большая семья?

– Только старшая сестра. – Я всегда хотела старшую сестру. – Родители умерли несколько лет назад, с разницей в несколько месяцев.

Мама погибла в автокатастрофе сразу после того, как я окончила среднюю школу, а отец, может, тоже уже умер. Я не видела его пятнадцать лет и не имела никакого желания общаться. В каком-то смысле для меня он был мертв.

Я продолжила говорить:

– Мне нравится в Бруклине. После развода моя семья – это друзья. Мы вместе отмечаем все семейные праздники: День благодарения, Рождество, Новый год.

Амелия сочувственно кивнула.

– Кое-кто из наших сотрудников тоже не имеет семьи, но есть Ян Уокер, он словно удерживает нас всех вместе. Может, ты видела его на дне рождения Натали? – Глаза Амелии загорелись, когда она заговорила о Яне. – Он как член семьи, и это здорово. Тем более пока нас всего трое, ведь у Натали нет братьев и сестер. Пока.

Я подумала, что хотела бы быть на месте Яна.

– Пока? – переспросила я. – Ждете в гости кого-то из родни?

Амелия опустила взгляд в пол и покачала головой.

– Знала бы ты, как я хочу еще одного ребенка. – Ее глаза наполнились слезами.

Непроизвольно я потянулась к ее руке. На миг испугалась, что перешла черту, но Амелия так крепко сжала мою ладонь, будто искала в этом утешения. Ее кожа была очень мягкой, пальцы были длинными и тонкими, на безымянном сверкало бриллиантовое колечко. Интересно, играет ли она на пианино.

– У меня не получается выносить ребенка. Это ужасно. – Плечи Амелии опустились. – Полагаю, желание иметь еще одного ребенка – это что-то на уровне инстинкта. А может, мне просто вновь хочется стать молодой? – Она неловко засмеялась. – Но выкидыши меня измучили. – Она вытерла слезы, размазав тушь. – Но приходится поддерживать образ. Ради Фритца. Думаю, ему нужно, чтобы я была сильной.

С лестницы донеслись шаги Натали. Амелия достала салфетку из коробки, стоящей на столике, промокнула глаза и вытерла щеки. Натали, в шортиках и растянутой футболке, вбежала в кухню. Знала ли она о выкидышах и о том, как ее мать мечтает о ребенке? Амелия не была похожа на тех, кто мог бы поделиться таким с дочерью.

– Привет, Дельта. – Натали повернулась к матери. – Мне нужна помощь с заданием по математике.

Она положила несколько скрепленных страниц на белый мрамор столешницы.

– Моя дочь учится в самом сильном математическом классе из всей параллели, – Амелия подвинула бумаги обратно к Натали, – и на самом деле ей не нужна помощь.

– Нет, нужна!

– Домашнее задание – не мое дело!

Амелия зажмурилась и даже прикрыла глаза ладонями, наиграно показывая, что и не собирается смотреть в примеры. В этот момент она напомнила мне ребенка, отказывающегося есть овощи.

Я хорошо разбиралась в математике и была уверена, что пойму задания Натали, даже если они продвинутого уровня. Тем не менее в этом был некоторый риск.

– Может, я могу помочь?

– Хорошо, – согласилась Амелия. – Но, Натали, не особенно к этому привыкай.

Мы расположились за обеденным столом, по центру которого вместо цветов стояла кованая менора[4]. Ицхак устроился у Натали в ногах, ему явно нравилось быть с ней рядом. В домашнем задании было несколько страниц задач с десятичными дробями, я знала, как их решать, да и Натали тоже. Вероятно, ей больше было нужно внимание, чем помощь. Она хотела, чтобы кто-то позаботился о ее домашней работе, позаботился о ней самой.

Амелия проскользнула наверх и вернулась через полчаса в кремовом брючном костюме и на каблуках. Наклонившись над Натали, она погладила ее по волосам.

– Все наши вечерние отлучки – это встречи с клиентами. – В ее тоне я заметила нотки самодовольства. – Мы никогда не оставляем Натали ради светских мероприятий.

Возможно, Амелия думала, что я ее осуждаю, и хотела убедить меня, что она хорошая мать.

– Конечно, я понимаю, – сказала я.

Амелия поцеловала дочь в лоб.

– Дельта, не стесняйся взять что-то из книг или посмотреть телевизор, как только Натали отправится спать. – Амелия направилась к двери. – Мы будем дома к полуночи.

Закончив с математикой, мы с Натали перешли к диораме, над которой она работала для школьного конкурса, – трехмерной модели идеального общественного парка. Я ходила в обычную государственную школу, а не в элитную частную, как Натали, и не помню, чтобы у меня были подобные задания, в которых можно проявить художественные способности. Девочка же принимала их как должное.

Натали хотела начать с карусели.

– Раньше я ходила с отцом в Проспект-парк, – сказала она, – а еще в тот, что у моста, обнесенный стеклянной стеной.

Я много знаю о каруселях. Больше, чем обычный человек. Я, наверное, провела сотни часов на скамейке перед аттракционом «Золотая карусель Золушки» и все еще могла подробно описать каждую лошадь. И я все еще слышала музыку.

Мы с Натали вырезали каждую деталь карусели и каждую лошадку, а затем установили их на картон. Затем вырезали и установили фигурки детей. Каждый картонный ребенок был уникальным: Натали, должно быть, думала об их характере, пока рисовала. Такой целостный подход показался мне крайне необычным для ребенка, даже многие взрослые, считавшие себя художниками, не уделяли столько внимания деталям.

– Помнишь, как в «Мэри Поппинс», – сказала Натали, – когда дети прыгают в рисунок английской деревни, нарисованный мелом на тротуаре. Они приземляются внутри рисунка, и весь мир оживает. А затем они катаются на карусели, а лошадки оживают и продолжают бежать, все дальше от своего обычного круга, по полям, куда им только ни захочется?

Я кивнула, хотя не уверена, что вообще когда-то смотрела «Мэри Поппинс».

– Лошадки прикреплены к карусели, едут по кругу и словно застряли. Но оказывается, на них можно уехать куда угодно. И всегда было можно, просто они об этом не знали. Каждый раз, катаясь на карусели, я прошу свою лошадь спрыгнуть и убежать, – она рассмеялась, – но ни одна меня не послушалась.

Наконец девочка приклеила последнюю фигурку на место. Мы перешли к деревьям, саду, камням и игровой площадке.

Натали осмотрела законченную диораму.

– Однажды я хочу построить этот парк по-настоящему, – заговорщицки сказала она мне.

– Ты собираешься стать архитектором, когда вырастешь? Как и твои родители?

Меня поразила резкая зависть в, казалось бы, мягком взгляде девочки.

– Если у меня получится.

И по тихому тону голоса было понятно, что она в это не верит. Как будто думала, что в одной семье не может быть столько таланта: большая часть досталась матери, и даже отцу – лишь небольшой остаток.

– У тебя получится.

– Надеюсь, я выиграю конкурс, – прошептала она, хотя в доме были только мы двое.

Я поняла, что беспокоюсь о Натали. Она была очень ранимой, и, как бы я ни восхищалась Амелией и Фритцем, я чувствовала, что они не справляются с потребностями дочери. Ей не хватало внимания. Я точно знала, что она ощущает.

После ужина Натали легла в постель и полчаса читала. Я поднялась в ее комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. Она загнула край одной из страниц «Дающего» Лоис Лоури, чтобы отметить место, где остановилась, а затем положила книгу на тумбочку.

– Как тебе книга?

– Это история о сообществе, где каждому поручено дело всей его жизни, – сказала она. – И никто не может ничего решать или выбирать.

Я вгляделась в лицо мужчины на обложке.

– Мне бы хотелось решать хоть что-то самой.

– Ты будешь делать свой выбор, – я на секунду запнулась, – как и я.

## Глава 4

В кабинете Страубов я включила верхний свет и села за ореховый стол Амелии, где обнаружила два новых стикера. На одном было написано «путешествие», а ниже несколько дат. На другом – «семейный психолог» и телефон. Неспособность Амелии выносить еще одного ребенка, очевидно, осложнила брак Страубов. Конечно, я искренне переживала за них, но при этом меня не покидало чувство, что мы встретились не просто так. Возможно, я могла им помочь.

Рядом с клавиатурой Амелии я заметила изысканную баночку с бальзамом для губ, открыв которую обнаружила, что это блеск цвета красной пожарной машины. Амелия была старовата для такого яркого оттенка – он бы придал ее чертам резкости, а вот для меня тон был идеальным. Я нанесла мазок на губы и вернула баночку на прежнее место. На полу рядом со столом стояла обувная коробка с наклейкой «возврат». Внутри оказалась пара явно дорогих кроссовок. Перед тем как выйти из комнаты, я осмотрелась, чтобы убедиться, что все осталось на прежних местах, и только после этого выключила свет.

Два предыдущих дня я вновь и вновь возвращалась в мыслях к спальне Страубов и ощутила трепет, стоило мне только в нее войти. Это было такое интимное чувство, будто я оказалась в самой глубине их жизни. Словно плавала в бассейне их слитых воедино личностей, вплетенных в одну большую семейную идентичность. Окна комнаты выходили на задний двор. Под большими створками, отделанными латунной фурнитурой, вместо подоконника было устроено сиденье, что значительно увеличивало ширину комнаты. Белоснежная лепнина на потолке оттеняла стены цвета слоновой кости. Одеяло, как и шелковый ковер, походило на акварельную картину. Шкафы в гардеробной были явно сделаны на заказ, качество их не уступало мебели на кухне, а внутри – одежда на тысячи долларов.

Больше всего меня очаровала ванная. Фотографии, которые я до этого видела, не позволяли оценить, как каждый слой взаимодействует с другими. Это было потрясающее зрелище: зеркальные серебряные стены, полированный каменный туалетный столик, большие бра, просторная, облицованная мрамором душевая кабина с тропическим душем, мозаичный пол и огромная ванна в форме яйца.

Я подошла к туалетному столику и встроенному над ним зеркалу, чтобы рассмотреть свое отражение: золотистые волосы обрамляли лицо, цвет лица юной девушки и блестящие красные губы. Лишь в прошлом году, когда мне исполнилось тридцать пять, я заметила несколько тонких морщинок на лбу, но видно их, только если внимательно вглядываться. В одном из верхних ящиков туалетного столика я нашла несколько красиво упакованных кремов для кожи, а также тушь за тридцать долларов, консилер за семьдесят долларов и пару пинцетов, которыми я удалила несколько волосков на бровях.

Закончив у зеркала, я повернулась, чтобы полюбоваться великолепием ванны. Я никогда не купалась в такой ванне, а потому прикинула, сколько у меня было времени. Сейчас десять вечера, Страубы определенно не появятся раньше одиннадцати, и Амелия дала понять, что, скорее, даже позже. То есть у меня как минимум час, прежде чем придет пора беспокоиться о возвращении хозяев.

Стянув через голову рубашку, я сняла бюстгальтер и еще раз глянула в зеркало: у меня по-прежнему был плоский живот и тонкая талия. Я думала о зачатии и вынашивании ребенка, а роды могут изменить тело женщины, иногда навсегда. Затем я сняла носки, джинсы и трусики и просто стояла обнаженной в роскошной ванной и смотря на свое отражение, наслаждаясь ощущением связи и близости со Страубами.

Я осознала, что не могу воспользоваться полотенцем – высохнуть оно не успеет, а хозяева обратят внимание на влажное полотенце и влагу в комнате. Может, стоило дождаться следующего визита и принести полотенце с собой. Мысль о том, чтобы отложить принятие ванны, испортила мне настроение. Я заметила влажное полотенце, накинутое на крючок, и подумала, не использовать ли его. Наклонившись, я уловила запах Амелии.

Так и не приняв окончательного решения, я вернулась в спальню, чтобы изучить кровать Страубов. Дюжина подушек разного размера и из разной ткани, покрывало и обивка изголовья оттенков синего. Мне захотелось лечь прям так, обнаженной, на простыни из натурального хлопка. Интересно, Амелия и Фритц занимаются сексом или перестали после всех выкидышей. Может, теперь для них это момент слишком травмирующий.

В дверном проеме показалась Натали, но, заметив меня, она отпрянула.

– Привет, Натали. – Я старалась говорить спокойно, хотя меня захлестнула волна паники. Оглядевшись, я заметила на ближайшем стуле плед. – Такое дело… – Я завернулась в плед. – Вот только что… Ицхака вырвало. Ему так плохо. В самом деле. – Я старалась не смотреть девочке в глаза. – Так что вся моя одежда… Пришлось все убрать. Такой беспорядок, и я… Придется постирать одежду и походить в полотенце, пока она не высохнет.

– Бедный Ицхак. – Натали прошла мимо меня в сторону ванной.

Я боялась, что она решит посмотреть на мои вещи, чтобы узнать, говорю ли я правду. Но девочка замерла перед одной из прикроватных тумб, на которой стояли часы. Глянув на время, она вышла из спальни.

К счастью, после стакана молока Натали довольно быстро вернулась в постель. Меня слегка волновало, что и как она расскажет об увиденном родителям. Похоже, в историю про Ицхака она поверила, но точной уверенности у меня не было.

Все еще завернувшись в плед, я вернулась в ванную комнату, где оставила одежду, и отправила Амелии сообщение: «Могу ли я постирать одежду в стиральной машине? К сожалению, Ицхака стошнило».

«Не может быть! И он тебя испачкал?»

«Да все в порядке».

«Наша ванная в твоем полном распоряжении».

Ответ отогнал все мои страхи и наполнил тем же чувством эйфории, что было раньше.

Загрузив чистую одежду в стиральную машину, я вернулась в ванную хозяев, но уже не как нарушитель, а как приглашенный гость, и с удовольствием погрузилась в горячую воду. Струи воды массировали мое тело, и я представила, что это чьи-то руки. Мысли о Фритце захватили мое воображение. Затем последовали мысли об Амелии. Я завороженно смотрела на светильник на потолке: миллион капель хрусталя, удерживаемых какой-то невидимой силой. Чувство глубокого удовлетворения и оптимизма наполнило мою душу. Из ванны я вышла воодушевленная. Высохнув, я вернулась в прачечную, чтобы переложить вещи в сушилку.

Когда Амелия и Фритц вернулись, оба без конца извинялись. Они чувствовали себя ужасно виноватыми, что оставили Ицхака – собаку с хроническими желудочно-кишечными проблемами – на моем попечении.


На следующий день я проснулась словно с похмелья: поздно и с головной болью, – хотя накануне вечером выпила совсем немного. Первым делом схватилась за телефон. В прошлый раз, когда я присматривала за Натали, Амелия написала мне рано утром, но на этот раз сообщения не было. Через двадцать минут я проверила телефон еще раз. И потом еще раз. Я надеялась, что наши отношения стали крепче, и боялась отката назад. Выпив чашку кофе, я приняла душ, оделась, снова проверила телефон, а затем собрала технику для запланированной на этот день работы.

Приехав на место, я вышла из лифта прямо в угловой двухуровневый пентхаус: шестиметровые потолки, белые дубовые полы, ухоженная терраса и потрясающий вид. Отсняв более восьмисот вечеринок, устроенных богатыми жителями Нью-Йорка, я больше не впечатлялась размером жилища, произведениями искусства, дорогой мебелью или отделкой – все же у большинства богатых людей дурной вкус и второсортные дома. Можно нанять людей, которые расскажут, какие покупать картины, посуду и простыни, в какой цвет красить стены, но тогда результат не отражает личность, вкус или внутренний мир хозяев. Как и при любом общем представлении о хорошем, итог получался, скорее, плохим.

Дом Страубов был другим. Амелия и Фритц не проектировали свой дом в попытке воссоздать то, что они видели раньше. Они сами были художниками. У них было свое видение.

Я пришла раньше всех гостей. Семилетний Бо́рис сидел в гостиной один, играя во что-то на планшете. Я подошла к крепкому на вид мальчишке и вручила ему коробку, обернутую зеленой бумагой и серебряной лентой.

– С днем рождения! – сказала я.

Он взял сверток и положил его на пол у своих ног, а затем прыгнул на него всем весом. Подняв раздавленный сверток, он вернул его мне с ехидным выражением лица.

– Не хочу вечеринку, – сказал он. – Не люблю никого из приглашенных.

Я вертела в руках смятый подарок, впервые заметив, что моя зеленая блузка сочетается с оберточной бумагой.

– Даже меня? – Я улыбнулась мальчику.

Он внимательно осмотрел на камеру на моей шее и наморщил нос.

– Особенно тебя.

Отойдя от Бориса, я решила повторить попытку через несколько минут.

На кухне встретила Симону, шеф-повара, которая готовила свиные отбивные и канапе с козьим сыром.

– Привет, Дельта, – сказала она мне, когда я подошла, а затем тихо добавила, кивнув в сторону Бориса: – Маленький засранец.

За эти годы я выработала невозмутимое выражение лица, в котором не было ни согласия, ни отрицания. И это было выражение, которое я продемонстрировала Симоне. Не хотела, чтобы во мне видели сплетницу. Откровенно говоря, она недооценивала хозяев: такое отношение точно чувствуется. Многие из моих клиентов были вульгарными, поверхностными, высокомерными или наглыми. Но они не были глупы. Они ожидали, что люди, работающие на них, будут проявлять уважение, независимо от того, искреннее оно или нет. Я рано усвоила этот урок от Эмили Миллер – светской львицы, которая работала организатором мероприятий, – когда помогала ей на свадьбах. Если у клиента было хотя бы смутное подозрение, что вы о нем невысокого мнения, то вас больше никогда не пригласят на работу.

Приехали друзья Бориса, а потом Мак-Волшебник. Я знаю Мака много лет. Он всегда хвалился, что вообще-то выступает на больших площадках, а вечеринки – это особая услуга из уважения к родителям. Но все мы знали, что это неправда. Каждый раз у него были одно и то же шоу и одни и те же несмешные шутки.

Обычно дети толпой окружали Мака во время номера с жонглированием ножами, из-за чего у меня не раз замирало сердце, хотя я видела его выступление раз двадцать, и никто еще не пострадал. Родители Бориса, потягивающие вино на кухне, ножей даже не заметили.

Борис был единственным ребенком, который не получал никакого удовольствия от шоу, да и вообще от всей вечеринки. Три часа я ждала, надеясь, что его настроение изменится, но ничто, даже кексы с супергероями, не могли его взбодрить. Пришлось смириться с мыслью, что финальные кадры будут полностью вымышленными.

Я взяла за правило не пить во время работы, делая исключение только для самых настойчивых хозяев. Но в этот раз выпила перед выходом полбокала шампанского. Мои нервы были на пределе.


Пока я ждала такси, пришло сообщение от Амелии. Открывая его, я почувствовала прилив возбуждения. Она писала, что они уезжают из города на две недели зимних каникул. Раньше забыла об этом упомянуть.

Мои руки и ноги налились тяжестью.

Несколько минут я размышляла над ответом. Не хотелось выглядеть слишком нетерпеливой, но мне нужно было держаться рядом со Страубами.

В конце концов написала: «Я могу приглядывать за Ицхаком и поливать цветы. Мне будет ничуть не сложно. Дай знать, если нужна помощь!»

«Бог мой, Дельта! Ты лучше всех. Ицхак в отеле для собак, но, пожалуйста, полей цветы! Как же прекрасно, что ты предложила помощь».

Ее сообщение меня обрадовало: безумно хотелось находиться в их доме.

Еще одно сообщение от Амелии:

«Помнишь, я рассказывала тебе о Яне Уокере? Он просто душка. Я дала ему твой номер!»

Мысленно возмутилась, что Амелия спихивает меня на Яна. Это несколько неуважительно. Как она вообще узнала, что я свободна? Но, подумав, решила, что при случае все равно пойду с ним на свидание – такой шанс узнать побольше о Страубах.

Вернувшись в квартиру, я уселась за компьютер. Работа оказалась долгой. По сути, мне пришлось создать вечеринку по случаю дня рождения, которой никогда не было, чтобы продемонстрировать восхитительного и ласкового ребенка, которого тоже не было. Когда мне требовалась пауза, я открывала папку со дня рождения Натали. В каждом кадре я видела возможности для нового коллажа, возможность провести время со Страубами. Мое общение с ними, даже если только на фотографиях, было бальзамом для души.


Два дня спустя мы с Яном ужинали в шумном и многолюдном итальянском ресторане. Приехав, я заметила его в другом конце зала, – именно с ним Фритц разговаривал в кухне в день рождения дочери. Лет сорока, темно-каштановые волосы, густые брови. Так сразу и нельзя было сказать красивый он или нет. В отличие от остальных мужчин в ресторане, он был при галстуке. Волосы были очень короткими, будто только после стрижки. И похоже, во время бритья он порезал подбородок.

Ян, казалось, удивился при виде меня. А может, растерялся. Стало ясно, что он не привык встречаться с красивыми женщинами.

Начала я с вопросов о нем самом. Я всегда предпочитала спрашивать первой: спрашивающий обладает большей властью, отвечающий – более уязвим. Среди прочего я узнала, что он вырос в Нью-Джерси и учился в Университете Райса, получив степень магистра. Он рассказал об отце, умершем в прошлом году, и о последующем одиночестве матери. Как же мне наскучило слушать об одиночестве других людей! Но Ян этого знать не мог.

Недавно он помогал матери с уборкой квартиры перед продажей. У нее был острый артрит, и сама она передвигалась с трудом. По словам Яна, мать была настолько скупа, что сама сфотографировала квартиру, отказываясь тратить деньги на профессионального фотографа.

Некоторые считают себя фотографами, сделав несколько удачных снимков на телефон. Бесконечное количество обезьян с бесконечным количеством пишущих машинок и бесконечным количеством времени могло написать полное собрание сочинений Шекспира. Это называется теоремой о бесконечных обезьянах, и она также применима к фотоаппаратам и фотографиям. Я не стала рассказывать о ней Яну.

– Фотографии могут иметь большое значение, – только и заметила я.

– Я знаю. – Он с раздражением покачал головой. – Ее паршивые фотографии, вероятно, будут стоить процентов сорок от рыночной цены.

После пары мартини Ян немного расслабился.

– Дельта Дон. Разве это не песня?

Я улыбнулась.

– Угу.

– Красивое имя.

– Мне оно никогда не нравилось.

– О, сочувствую.

– Обычно об имени говорят люди, с которыми мне некомфортно.

– Некомфортно? В смысле?

– Да во всех, на самом деле. – Слова сами вылетели из моего рта.

Я заметила, что этот комментарий обеспокоил Яна, и пришлось рассмеяться:

– Да я шучу!

Он неловко улыбнулся и заказал еще мартини.

Как только разговор перешел на Страубов, вечер потек быстрее – оказалось, нам обоим нравилась о них говорить. Ян рассказывал мне о жилых и коммерческих проектах, над которыми они работали вместе на протяжении многих лет. Он сам проработал в фирме десять лет, хотя раньше мечтал открыть свое дело, но решил, что это слишком сложно в нынешних условиях.

Ян рассказал о Страубах то, что я не могла узнать, лишь находясь в их доме. Например, я лучше разобралась в отношениях Амелии и Фритца – как личных, так и деловых. Фритц был вундеркиндом, основавшим собственную фирму в двадцать с небольшим лет. Сперва он пригласил Амелию как рядового сотрудника, но вскоре сделал своим партнером. Где-то по пути они и поженились. Между тем, хотя Ян не сказал этого прямо, я поняла, что спрос на услуги Амелии быстро вырос, и в итоге она стала привлекать большинство клиентов. Такая вот смена власти.

Ян был настоящим кладезем информации и в целом довольно очарователен.

– Я благодарна Амелии за дружбу, – заметила я, допив третий бокал вина и прикончив тарелку спагетти болоньезе. – Ее пример вдохновляет! – Мне приходилось повышать голос – за последний час людей в ресторане прибавилось.

Я рассказала Яну, что сидела с Натали, и упомянула конкурс диорам.

– Натали милая девочка, – согласился он. – Но я беспокоюсь о ней. Ей будто бы одиноко.

Комментарий прозвучал несколько нелояльно по отношению к Амелии и Фритцу. К счастью, в этот момент официант принес нам капучино, и мне не пришлось высказывать свое мнение. Ян отпил кофе.

– Может быть, скоро появится еще один маленький Страуб, – предположила я.

Ян откашлялся.

– Может быть.

– Мне кажется, Амелия действительно хочет второго ребенка. Ты так не думаешь?

Он поерзал в кресле.

– Ну, они не скрывают, что уже несколько лет пытаются завести ребенка.

– Несколько лет?! – Мне не хотелось, чтобы Ян решил, что я не просто друг семьи, но человек в отчаянном поиске информации.

Мы не заказывали десерт, но официант все равно принес тарелку с профитролями. Я сделала еще глоток кофе.

– Хотела бы я помочь Амелии. Как-то ее поддержать.

Ян изучил тарелку с маленькими пирожными и затем выбрал одно. Очевидно, отвлекшись от темы бесплодия Амелии, он подвинул тарелку в мою сторону.

– Действительно вкусные.

Пришлось попробовать десерт, хотя есть больше не хотелось.

– Амелия сказала, что у тебя есть сын. – Ян улыбнулся, будто хотел показать, что эта тема его не смущает.

– Да, Джаспер. – Я вытащила телефон и открыла фотографию, где Джаспер катался на серфе. Это был один из лучших моих коллажей, и я решила показать его Яну. – Он в Калифорнии, с отцом.

– Хорошее фото. Твой бывший муж тоже фотограф?

– Нет. – Я попыталась рассмеяться. – Во всяком случае, не профессионал. Джаспер начал заниматься серфингом – разве это не круто? Ему всего пять.

– Потрясающе!

Я убрала телефон.

За ужин платил Ян. И тогда я решила сохранить небольшую дистанцию при расставании: дать понять, что пока мы просто друзья, но намекнуть, что в будущем это может измениться.

Мы направились к гардеробу у входа ресторана, протискиваясь между столиками и пробегавшими мимо официантами.

– Послушай, Ян, – сказала я, пока мы стояли в очереди, – если хочешь, могу сделать несколько снимков квартиры твоей матери до того, как она выставит ее на продажу. Бесплатно, само собой.

Он явно хотел сказать «да», но был слишком вежлив, чтобы сразу согласиться, и опустил глаза.

– Не хочу тратить твое время.

Я передала номерок гардеробщице.

– Эти фото пригодятся мне для портфолио.

– И все равно не хочу навязываться. – Ян покраснел, но явно был рад моему предложению.

– Ян, когда вам будет удобно?

Он задумался.

– Она собиралась выставить ее уже в понедельник, но…

– Так как насчет завтрашнего утра? – Вообще-то, у меня уже была запланирована съемка, но ее можно было перенести на пару часов. Возможно, у меня не будет другой возможности снискать расположение Яна.

– Спасибо за предложение. Правда.

Ян помог мне надеть тяжелый пуховик, сам накинул куртку, и мы вышли на улицу. Он наклонился ко мне, чтобы поцеловать на прощание, но я, будто не осознавая его намерений, сделала небольшой шаг в сторону.

– Значит, до завтра?

Ян улыбнулся, и я заметила ямочки на его щеках.

– Спасибо, Дельта.


Большие окна в квартире матери Яна давали отличный свет. В гостиной я безжалостно убрала все личные вещи: удалила из кадра 90 процентов ваз, подносов, коробок, тарелок, корзин и других безделушек. Беспорядок препятствует красивым линиям и свету. Много лет назад я научилась не спрашивать разрешения в подобных ситуациях. Я намеревалась сделать фотографии, которые точно бы продали эту квартиру.

Хорошие снимки создают иллюзию новой реальности, как и с фотографиями детей. Они важнее, чем то, что вы увидите, войдя внутрь: наш мозг может по-разному интерпретировать то, что видят глаза, а картинки – фиксированы, их не так легко изменить. Это одна точка зрения, один момент времени. Мы склонны доверять тому, что видим на снимках.

Ян и его мать Паула следовали за мной, наблюдая за работой. Иногда я позволяла им посмотреть в видоискатель. Паула засыпала меня вопросами, и я объясняла, как создать впечатление большего пространства, более высоких потолков и в целом простора. Здесь важны ракурс и освещение. Я снимала с высоты колена и из угла в угол, и почти в каждом кадре было одно из зеркал, висящих на стенах.

– Если снять зеркало под правильным углом, – заметила я, – вы можете создать еще одно окно, или картину, или комнату, которая будет выглядеть вдвое больше.

Тем же вечером я отправила Яну и Пауле несколько лучших кадров: из неплохой, но унылой квартиры получился шедевр. Эти фотографии могли бы появиться в любом журнале по дизайну и архитектуре – я говорю это без всяких преувеличений. Благодаря моей работе с освещением квартира стала не просто больше, казалось, над ней работал профессиональный дизайнер. Я создала искусство. Я создала иллюзию.


В пятницу вечером я стояла у дома Страубов. Амелия дала мне код от небольшого сейфа, установленного за живой изгородью у входа в квартирку в цокольном этаже. Ключ от входной двери висел на одной связке с еще двумя ключами без опознавательных знаков. Вероятно, один из них был как раз от квартиры. Я бросила взгляд на ее окна: свет не горит, шторы опущены. Надо будет узнать у Страубов, живет ли там кто-нибудь.

Я поднялась по главной лестнице и открыла парадную дверь.

– Здравствуйте! – крикнула я, сама не зная зачем.

С собой у меня были два пакета с продуктами – я планировала приготовить курицу с пармезаном. На такой кухне самые приземленные дела становились магией.

Поскольку Страубы уехали на две недели, я запланировала четыре визита, решив, что каждый раз смогу спокойно провести в их доме несколько часов. Уверена, Амелия и Фритц будут не против, но в любом случае надо вести себя осторожно.

В холодильнике стояла почти полная бутылка пино-гри. К возвращению хозяев вино выдохнется, так что я без смущения налила себе бокал и выпила. Со вторым бокалом вина я ходила из одной комнаты в другую, вверх по лестнице и обратно вниз, впитывая каждую деталь. Я отмечала, как все без исключения точки пространства сочетались одна с другой, давая потрясающий совокупный эффект. Переходы между комнатами, как и лестница, были изолированными, но полными воздуха, а сами комнаты были такими обжитыми, семейными – казалось, сам дом олицетворял собой связь между изоляцией и сообществом.

Я поставила бокал вина на латунный столик в гостиной. До этого не обращала внимания на четыре шелковых коврика, но, судя по подписям к фотографиям в журнале, стоимость каждого из них была тридцать тысяч долларов. Акварельные эскизы к ним сделал бруклинский художник, а выткали их в Непале. Я села на пол рядом с самым красивым и провела рукой по гладкой серой поверхности, оказавшейся мягче, чем большинство простыней и наволочек. Я коснулась коврика щекой, просто чтобы почувствовать шелк на лице. На нем было бы легко и приятно заснуть.

Сняв всю одежду, включая нижнее белье, я легла на коврик лицом вниз и почувствовала себя частью дома Амелии и Фритца, словно в глубине их жизни. Несмотря на то что я проводила по многу часов в домах клиентов, всегда натыкалась на стены, которые не давали мне проникнуть внутрь. Этих стен не было видно, но они ощущались, если подойти слишком близко, попытаться пересечь границу.

В начале своей карьеры я совершила несколько таких ошибок: прилегла на диван, достала еду из холодильника. Реакция хозяев всегда была одинаковой и очевидной: я вторглась в их пространство, пересекла черту, позволила себе вольности.

Теперь, лежа обнаженной на ковре, я чувствовала свою власть. Я проникла сквозь стены, преодолела барьер, заявила права на территорию. Это было полной противоположностью почтению и нерешительности, которые так часто меня ограничивали. Теперь никто не мог меня остановить.

Все еще обнаженная, я вернулась в кухню и нашла лейку, чтобы полить фикус в гостиной и каучуковое дерево в библиотеке. Проходя мимо большого зеркала, я остановилась и некоторое время изучала свое отражение. Нагая и с лейкой в руке я словно была статуей кого-то из античных богинь.

Одевшись, я налила еще один бокал вина и приступила к приготовлению ужина: отбила куриные грудки, обваляла их в муке, яйцах и панировочных сухарях, а затем добавила томатный соус и сыр. Хозяйка этой кухни была замечательным человеком. Но даже не будь она столь выдающейся с самого начала, время, проведенное в этом доме, изменило бы ее внутренне. Мы, люди, меняемся, чтобы соответствовать окружению.

Поставив медную форму для запекания в духовку, я наполнила свой бокал, и тут с заднего двора послышался какой-то шум. Если кто-то и жил в цокольной квартире, то сейчас там никого не было. Тогда кто это? Хозяева точно оценят, если я выясню, что происходит.

Выйдя через двойные двери и спустившись в сад, я крикнула:

– Эй, кто там?! Здравствуйте!

Тут я почувствовала странный запах. Утечка газа? Страубы будут благодарны за мою бдительность. Я дошла до двери квартиры и постучалась.

– Эй!

Света в окнах все так же не было, и мне никто не ответил. Тогда я достала связку ключей, и второй из них подошел.

Включив свет, я отметила, что внутри все было именно так, как в моем представлении, – будто это место проектировали специально для меня, под мой вкус. Каждый элемент дизайна был продуман и безупречно реализован.

Амелия – полагаю, автором проекта была именно она, – выбрала для этой квартиры более яркие цвета, чем в большом доме: дымчато-зеленый в гостиной и серовато-фиолетовый в коридоре.

– Есть тут кто? – громко позвала я. Если бы оказалось, что внутри кто-то есть, я бы объяснила, что почувствовала запах газа и проверяю, все ли в порядке.

Я вошла в просторную спальню. Белоснежный пододеяльник на кровати был из того же набора, что и постельное белье в спальне хозяев. На прикроватной тумбочке стояли две фотографии в рамках: группа женщин лет двадцати в отпуске на Багамах и молодая невзрачная женщина рядом с пожилой парой, возможно, родителями. Эта женщина тут и жила? Интересно, сколько она платила или какую работу выполняла. Мне было интересно, была ли она любовницей Фритца. Я открыла шкаф, в котором весело несколько костюмов. Может быть, она юрист? Финансист? Перебрав небогатую коллекцию украшений, я сразу отметила ее аккуратность.

# Примечания

1

Курортный городок в графстве Саффолк, штат Нью-Йорк, является крупным туристическим центром с шестью государственными парками.

2

Американская кантри-певица. «Дельта Дон» – песня, ставшая популярной в исполнении Тани Такер. Ее главная героиня одержима до безумия давним воспоминанием о женихе, который ее бросил.

3

Богиня (итал.).

4

Подсвечник для семи свечей, один из символов иудаизма.