Воля Липецкая
Тысяча шестнадцать дней

Неопознанный

После травмы на производстве у Андреева постоянно болела голова. Сотрясение, как предположили врачи.

Но нет, понял Андреев, это явно что-то другое. Где-то с левого бока от себя, если сильно скосить глаза, Андреев стал видеть длинную полуразмытую фигуру. Сначала даже подумал, что это тень от него самого, но потом мысленно соотнес с освещением в помещениях, временами дня, своими действиями, и понял: нет-нет, бесформенное пятно было отдельной личностью.

Андреев жил бобылем, в отдельной однокомнатной квартирке в пригороде Москвы. Теперь вместе с Андреевым там поселилось и Это.

Андреев жутко нервничал, приставал к коллегам и знакомым, видят ли и они непонятного субъекта за его спиной. Даже жаловался врачам и всезнающим бабкам у подъезда. Потом понял, что видит странность только он и решил наблюдать самостоятельно. Даже идея-фикс появилась: поймать это самое неопознанное явление и предъявить, так сказать, в виде открытия научной публике и телевидению.

Андреев стал тренировать глаза. Только просыпался – и сразу вращал яблоками по часовой стрелке раз тридцать и обратно. Потом косил влево и вправо, вверх и вниз, тоже раз по тридцать. Даже ванночки из заваренной ромашки применял для улучшения склеры, как советовал журнал «Здоровье». Голова болела больше, а волновала меньше. Все силы Андреева теперь были направлены на наблюдение и заметки, которые он исправно вносил в маленький карманный блокнотик.

В первые дни начавшегося целенаправленного наблюдения Андреев косил влево не более минуты за раз, потом глазам требовалось минут пять отдыха, а также проморгаться и смотреть вперед или вниз. Поэтому и действия неопознанного объекта, «Эн-О», как назвал его в блокнотике Андреев, носили чисто номинальный характер. Эн-О присутствовал, пульсировал и передвигался непонятно каким образом следом за Андреевым.

– Андреев, – сказал через пять дней обеспокоенный бригадир, – у тебя косоглазие, что ли, появилось? Тебе вообще за станком работать-то можно?

Столярить, и вправду, стало опасно. Андреев сходил к начальнику цеха и попросился на более легкую работу, временно, с сохранением ставки. Эн-О маячил в дверях и терпеливо ждал на выходе.

– Да-а уж, – протянул начальник, глядя как голубые радужки подчиненного убегают постоянно куда-то в бок, – ты с походом к окулисту-то не тяни, Андреев. Мало ли что там у тебя после травмы.

Андреев пообещал и перешел работать укладчиком. Стой себе да раскладывай руками по коробкам детали, а глазами коси сколько влезет. За неделю такой практики Андреев научился удерживать периферийное зрение подолгу. Буквально минут десять-пятнадцать мог наблюдать за Эн-О без всяких болезненных ощущений. С перерывом часа на два.

Этот Эн-О даже перестал пугать Андреева. Да и очертания у объекта какие-никакие, а стали прослеживаться. Самые что ни на есть человекоподобные. Нижние конечности. Верхние конечности. Тело и голова. Сидел Эн-О или стоял, различалось уже хорошо. Комплекции Эн-О был хоть и бесформенно-пульсирующей, однако действия производил, копируя Андреева. Всё лучше и лучше.

«Ишь, наблюдает за мной тоже. Старается», – не без гордости подумалось Андрееву.

Незаметно для себя Андреев стал выбирать тротуары и лестницы пошире, чтобы и Эн-О было удобнее следовать за Андреевым сбоку. И шагать он стал медленнее, чтобы Эн-О не уставал. А в записях помимо фиксации времени и действий субъекта стали появляться эпитеты «неплохо», «молодец», «вылитый я».

Эн-О держался на расстоянии. Не отставал, но и ближе не приближался. Если Андреев забывался и резко поворачивался всем корпусом или головой, то Эн-О также резко исчезал из зоны видимости, буквально растворялся где-то за спиной Андреева.

Пока никого из людей рядом не было, Андреев пытался разговаривать с объектом, полагая, что существо это разумное и, может быть, инопланетное. А он, Андреев, получается, первый на Земле человек, вышедший на прямой диалог с внеземными цивилизациями.

В один их дней состоялось знакомство. Так как лицом повернуться было пока невозможно, Андреев помахал левой рукой и членораздельно громко проговорил:

– Я – человек и вижу тебя. Ты меня слышишь? Понимаешь?

Существо махнуло конечностью.

Этот был прорыв. Андреев жирно обвел дату в блокноте, размашисто подписал: «Есть контакт!»

Через месяц наблюдаемый объект стал плотнее, перестал пульсировать и проходить через предметы, а Андреев, словно о ребенке, написал в блокноте горделивое: «Способный чертяка!»

Не косить глазами Андреев стал забывать. Привык косить. Теперь смотреть прямо Андреева даже удивляло. Да и что там можно было увидеть такого, что Андреев бы не видел ранее? Из укладчиков Андреева перевели сначала в разнорабочие с уменьшением оклада, потом в уборщики. А после того, как Андреев не доглядел и кто-то из мужиков стал свидетелем странного диалога в пустоту, начальник и вовсе поставил Андреева на заметку к дальнейшему сокращению.

Андрееву было всё равно. Разве могло его расстроить какое-то уменьшение зарплаты, когда в одно счастливое утро Эн-О доверчиво придвинулся чуть ближе.

– Ну вот, вот! Терпением-то еще и не такого можно достигнуть, да? – Андреев собой был доволен. Он чувствовал себя служителем зоопарка. Дрессировщиком! Педагогом!

Стал покупать детские игрушки и книги, бросать их влево, косясь на то, как темная фигура ловит и проглатывает дары. У пришельца стало формироваться подобие лица, а месяца три после этого стали заметны зачатки рта и носа.

Андреев ясно видел Эн-О, но понимал, что наблюдаемый питомец все еще не виден для окружающих. Это было обидно и волнительно.

Андреев стал все чаще беседовать с наблюдаемым, обнажая душу, изливая поток сознания и многовековую человеческую мудрость. Иногда вечерами сидел на подоконнике и пел грустные застольные песни про камыш и березу.

Это оказалось крайне полезным, так как пришелец проникся и подвывал тоненьким трубным клаксоном.

А вскоре и заговорил. Сначала слогами. Потом словами и короткими предложениями.

Время шло, и трансформация гостя из космоса каждый день радовала чем-то новеньким. Андреев, испытывая родительский восторг, пытался вложить всего себя в эту новую растущую особь. Свои привычки, вкусы, мысли.

И однажды понял, что страха у Эн-О больше нет. Он стоял вплотную к Андрееву и смотрел в того, как в зеркало. Похожий на землянина, но чуть более парящий.

– Я – Андреев, – сказал Эн-О, приложив конечность к груди, а потом вытянув её куда-то вбок, – Ты слышишь меня? Понимаешь?

У инопланетного «Андреева» была андреевская одутловатость, тени под глазами и небритая щетина.

Андреев засмеялся от души, а потом протянул руку к Эн-О и проникновенно изрек:

– Ты – Эн-О, что значит «неопознанный объект», но это имя тебе уже не подходит. Ты может назваться, как там у вас, инопланетян, принято, или выбрать себе что-то новое. А Андреев – это моя фамилия, дружище.

Инопланетянин нахмурился и стукнул Андреева по руке.

– Я – Андреев, – убедительно твердо произнес он, – А ты сможешь выбрать себе что-то новое…

Удара по руке и враждебности Андреев не ожидал. Испуганно отпрянул, прижал ноющую руку к себе. Пришелец уже не казался милым и безобидным.

Чужеземный «Андреев» перестал парить, встал плотно ступнями на пол, спокойно оделся в одежду Андреева и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

– Товарищ Андреев! – услышал Андреев за дверью голос соседки, обращавшийся к самозванцу. – Вы на собрание жильцов вечером придете к девятнадцати?

– Постараюсь быть, – услышал Андреев свой же глухой голос и взвыл раненым зверем.

Выскочив как был, в семейниках, майке и шлепках, и, прихватив блокнотик, он помчался, перескакивая через три ступеньки вниз, за инопланетным негодяем, слизавшим его, Андреева, внешность до мельчайших подробностей.

– Люди! – Закричал он на улице, понимая, что в шлепанцах далеко не убежит, а сволочь стремительно удаляется в сторону остановки. – Люди! Ловите его! Это инопланетная мразь! Это пришелец, и он скоро впустит сюда своих и научит их копировать внешности!

Кто-то останавливался и смотрел на раздетого Андреева со смехом, кто-то шарахался и шел дальше по своим делам, а кто-то более бдительный не поленился набрать на телефоне «ноль-три» и вызвать неотложку.

В скорой Андреев всю дорогу то плакал, то кричал: «Что я наделал?!», то пытался доказать очевидность неопровержимых фактов, тряся разлетающимися блокнотными мелко исписанными листиками, тормоша за руки всех, кто сидел рядом.

– Думаете, легко было косить глазами? – Орал он ничего не понимающим медбратьям. – А головную боль терпеть всё время? А? А условия ему создавать? Да ведь я для Человечества это всё делал! Во имя науки и мира!

Медбратья и шофер переглянулись.

– А давай-ка на Потешную. Да побыстрее. – Скомандовал тот, что сидел рядом с водителем и был в бригаде за главного.

Машина развернулась и понеслась к Психиатрической.

– У нас тут неопознанный с психозом! – Вскричали медики, волоча Андреева в приемный покой. – Буйный!

Тут же забегали, навалились. Прижали раскрасневшегося орущего Андреева со всех сторон. Затоптали последние листы с записями из разжатых рук.

– Клянусь! Он стал точной копией меня! – бился в руках санитаров раскрасневшийся Андреев, пока те ловко заворачивали его в белый халат с непомерно длинными рукавами. – Это инопланетянин! Понимаете? Пришелец!!!

Андреев зло топал, рычал и плевался, попутно выдув из носа большой пузырь.

Потом нашел глазами внимательного слушателя в лице подошедшего пожилого врача и, уже обращаясь к нему, с убеждением проговорил:

– Он всему научился от меня и стал мной! Один в один! Инопланетянин украл мою личность!

Доктор понимающе кивнул. Однако промелькнувшая высокомерная улыбка врача дала понять Андрееву, что диалога на равных не получится.

Разве могли осознать всю важность информации Андреева в этом лечебном учреждении? Вспотевший, взъерошенный, запеленутый туго, как младенец, пациент Андреев сопротивлялся, мычал и бился, пока его отводили в палату, а там привязывали к кровати и вкалывали успокоительное.

Зло вращая глазами и пытаясь усмотреть среди персонала перехитрившую его инопланетную тварь, Андреев выплевывал слова: «Учатся. Обманывают. Мимикрируют. Копируют людей. Занимают их места! Почему? Вы мне… Не верите?» Видя снисходительные жалостливые улыбки, Андреев пару раз озлобленно выгнулся, словно пытаясь разорвать путы, прокричал что-то нечленораздельное, устал и затих.

– Снимочек черепа надо бы сделать в месте шрама, – спокойно продиктовал доктор медсестре и вышел.

Пациент сдался. Белый безмятежный космос, облупившийся и пожелтевший у плафонов, перед глазами манил неизведанными просторами. Где-то там высоко, уже в черном и безграничном, мириады космических челноков приближались к Земле, но спелёнутый человек перестал беспокоиться об этом.

«Кто я? – подумалось ему отстраненно, – Как меня зовут? Где я?»

Он стал легким, бесформенным и почти невидимым, а из головы, наконец-то, испарилась боль.

В это время ничем не примечательный человек, но распознаваемый многими как Андреев, вошел в здание НИИ космического приборостроения и обратился к вахтеру:

– Слышал, институт слесарей набирает?

– А документы с собой? Паспорт есть? – строго потребовал вахтер и, сравнив фото Андреева с личностью, пропустил пришедшего через турникет, – Направо по коридору четвертый кабинет. Увидите табличку «Руководитель по персоналу».

Андреев уверенной размашистой походкой пошел направо, разглядывая таблички на дверях наметанным цепким глазом.

Работы наметилось невпроворот.

Когда…

– Ну что там, на поверхности? Есть улучшения? – Саныч, дежуривший в эту смену, торопливо задраил за вошедшим Андреем гермодверь и суетливо захромал к аппарату обеззараживателя. Андрей пожал плечами, хоть дежурный на него и не смотрел. Сдернул тяжелый рюкзак с плеч.

Саныч, шустрый старик, вывернул все вентили, запрыгал, ковыляя вокруг Андрея, удерживая руками непомерно тяжелый для своего веса толстый шланг: “Давай, давай, едрит твою кочерыжку”. И тугая плотная струя пара тут же обволокла и всего Андрея в защитном обмундировании и обзорное стекло противогаза.

Андрей привычно поднял руки, медленно повернулся вокруг себя. А когда шум агрегата затих и дымка перед глазами рассеялась, снял противогаз.

– Так чо там? Чо? – еще раз переспросил Саныч, – Изменения есть?

– Да нет там ничего. Голяк. Все также.

– Едрит твою кочерыжку, – разочарованно протянул старик и вздохнул.

Он, как и остальные жители подземки, надеялся, что ядерная зима подошла к концу. Им так говорили в самом начале, когда он, еще совсем малец, с матерью оказался в метро на момент взрыва.

Он помнил тот день как вчера. Ему было пять и мама звала его Коськой.

“Сейчас пересядем на эту линию, а там до бабушки рукой подать, Кось!” – сказала она.

А потом случилось то, что врезалось в память до мельчайшей детали, больше, чем образ бабушки или папы, так навсегда и оставшимися где-то там наверху.

Грохнуло. Качнуло поезда с двух сторон от платформы. Осыпалась плитка со сводов потолка и где-то далеко забабахало так, что людей мгновенно прижало к полу. Почти сразу стало темно.

В полной густой и вонючей черноте Коська стоял с матерью, по счастливой случайности прижатыми к выемке между колоннами, и обнимал её. Одним ухом он слышал как бешено колотится ее сердце, а вторым – как орущая людская масса давит друг друга в панике.

– Едрит твою кочерыжку, москвичи! – услышал он тогда спокойный и громкий бас где-то недалеко перед собой, – Да остановитесь вы. Стойте! Что вы мечетесь как крысы? Включите фонарики на телефонах, ну! Живо!

И тут же один за другим вспыхнули квадратные огоньки. Засветились в отблесках лица, обреченные, полные безумия. Взрослые, вдруг превратившиеся в жалких потерянных детей. Жуки, разом попавшие в коробок.

– Едлит твою кочелышку, – повторил Коська про себя волшебные слова, чтобы тоже стать таким отважным.

– Я – машинист Сомов, – пробасил снова тот, что единственный был спокоен, и Коська увидел усатого дяденьку в темной фуражке, – С двух сторон по ветке справа от путей есть аварийные входы в бомбоубежища. Пассажиры двигаются в обратную сторону от хода движения поезда. Артемьев, ты тут?

– Тут, – подтвердил чей-то голос из дальнего полумрака.

– Поведешь со своего перрона пассажиров направо, – произнес Сомов и оглядел людей перед собой, – а мы, граждане, идем спокойно, и не толкаемся, в этот туннель, – Да не давите вы друг на друга, едрит твою кочерыжку. Будьте людьми!

Всё задвигалось, зашевелилось и человеческая масса плавно потекла в две разные стороны.

Сомов же, заметив Коську с мамой, зачем-то ободряюще подмигнул, словно это могло помочь хоть немного.

– Испугался? – спросил Сомов уже не так громко у Коськи, и тот кивнул.

Ему понравился дяденька Сомов сразу и навсегда. Наверное потому, что Коська вдруг перестал бояться. Он понял, что дядя Сомов их всех спасет. И тех, кто остался наверху, тоже. Выйдет, отлупит злодеев, наведет порядок и всё будет как прежде.

– Как тебя зовут? – спросил Сомов, пока последние люди проходили мимо них по перрону в сторону убежища, перешагивая через трупы раздавленных и унося последние телефонные огоньки перед собой.

– Консантин Алесанлович, – ответил Коська и вынул вспотевшую ладошку из рук матери, которая пыталась дозвониться до родных.

– Константин Александрович, значит, – пожал Сомов гигантской рукой маленькую ладошку, – Весомо, едрит твою кочерыжку. Я – дядя Вася.

– Дядя Вася Сомов, ядлит твою кочелышку, – повторил Коська.

– Мне надо наверх. Наверх! – заплакала мама, снова и снова тыча в непослушные кнопки.

– Да что вы, ей-богу, какой тут может быть “верх” и какая связь, едрит твою кочерыжку? При таком то взрыве? – сказал матери Сомов и тоже включил фонарик на своем мобильнике.

Он повел их с матерью следом за остальными, и чтобы хоть как то успокоить молодую женщину, заговорил о непонятных для Коськи вещах. Костя слышал слова про нападение, бомбовые удары, о которых за считанные минуты до взрыва передали машинистам по внутренней связи.

Константин всего не запомнил, лишь обрывки, пронесенные сквозь свою жизнь, как сокровенные знания. Он и еще пара подростков, лет через десять, процарапали их на стене. Всё, что осталось в памяти: “ Если за нами не придут…”, Пять лет не выходить, опасно”, “Черные дожди”, “Десять лет – ядерная осень, выждать”, “ Десять лет – ядерная зима…”, “Через 25 лет все вернется в норму”, “Выйти, когда деревья снова станут зелеными”.

И они все стали ждать. Задраили гермодвери. Включили аварийные генераторы. Вскрыли продуктовые хранилища.

Считали дни и года. Привыкли к замкнутому пространству. Научились экономить воду, еду и силы. Дежурили. Учили детей. Дружили. Влюблялись. Женились. Старились и умирали, передавая путанные знания как эстафетную палочку. Рождались и росли. Строили планы и работали. Мечтали о зеленых деревьях где-то там наверху и отчаянно пытались их найти при каждой вылазке.

Андрей был из тех, что родились уже под землей, и слабо представлял тоску старшего поколения по холодному и чужому верхнему миру. Каждый раз, поднимаясь по полуразрушенным ступеням неподвижного эскалатора, он пытался представить то, что ему описывали старики. Например, что лестницы двигались, или что наверху могло быть также тепло и уютно, как у них в отсеке.

Или что между серых развалин обрушенных зданий однажды вдруг он увидит что-то необычное, маленькое и хрупкое, тянущееся отростками к верху.

Сначала он даже подумал, что это трещина на стекле противогаза. Но потом понял, что это.

Андрей провел рукой в перчатке по отросткам с уплощенными тончайшими блинчиками, цветом схожими с образцовой меткой на рукаве, и те затрепетали.

“Так вот ты какое, зеленое дерево”, – подумалось Андрею и сердце его гулко застучало.

Рюкзак уже был полон находок и пришлось выложить треть, чтобы влез еще и раздвижной контейнер. Потом срезал отросток для исследования, поднял его и сквозь зеленые сплюснутые кусочки посмотрел на солнце.

Словно микроскопическая карта метро насыщенного яркого цвета была нарисована на каждом… “Листике” – вдруг вспомнилось ему название с урока.

“Когда деревья снова станут зелеными, ребята, – говорил им учитель, в прежней наземной жизни бывший музыкантом в переходе метро, – это будет значить, что атмосфера очистилась и на земле снова можно жить. И тогда вы выйдете наверх и начнете расчищать город…”

Андрей оглядел бесконечный горизонт вокруг себя с одной и той же картиной запустения рухнувшей цивилизации.

От привычной спокойной жизни под землей до неизведанной трудной на поверхности народ его убежища отделяло только это растение.

И тогда он положил срезанную веточку рядом с деревцем и отошел.

Мог бы затоптать, но что-то его удержало. Что-то, когда-то услышанное ранее о том, что процесс этот будет не остановить и земля очистится и зазеленеет.

“Но не сейчас. Не сейчас”, – струсил Андрей и почти вернулся знакомыми дорогами к своей станции. А потом вдруг вспомнил Саныча, что дежурил сегодня на входе в убежище. Сколько тому? Всю жизнь старик мечтал только об одном: увидеть, как земля наверху начала оживать. А вот ведь, пожалуй, так и умрет, не узнав про дерево.

“ Да едрит же…” – выругался на себя Андрей и вернулся за веткой. Упаковал её, сунул в рюкзак и уже с более легким сердцем дошел и спустился в подземку.

“Сразу ему не скажу, а то еще окочурится от переизбытка чувств. Вечером объявим вместе с начальником. А пока сделаю вид, что ничего не произошло”.

Ему стоило больших трудов не улыбаться и не броситься развязывать рюкзак и открывать контейнер прямо тут же на обработке, просто чтоб первым увидеть реакцию старика.

“Едрит твою кочерыжку, едрит твою кочерыжку”, – весело повторял Андрей любимую присказку старика Саныча, представляя, как озарится морщинистое лицо вечером на общем собрании.

Он шел по коридорам убежища прямиком к начальнику станции, неся в контейнере драгоценную ношу. Мимо выцарапанных древних скрижалей, напоминавшим маленькому подземному племени выживших о великом и славном будущем, “когда деревья снова станут зелеными”.

Как я провёл…

Привет, бро. Давно не общались. Не знаю, доведется ли еще. Возможно, аккумулятора хватит лишь на это сообщение. В общем, решил черкнуть тебе. Хоть мы и в ссоре.

Не знаю, увидишь ли ты это послание. Скорее всего, нет. Вероятно, кто-то из выживших найдет его. Или оно останется погребенным на веки вечные. В памяти потухшего гаджета. Пусть так. Мне же хочется думать, что ты рядом. Слева от меня, как в детстве.

Помнишь, как в школе учились? Сидели рядышком за последней партой. Заглядывали друг к другу в тетради. Мне было интересно, что ты старательно выводишь. Ты косился в мои каракули. Все время же соревновались друг с другом. С самого рождения, мать говорит.

Ну да, такими вот были. Дрались, а друг без друга не могли. Все равно ведь дружили, да?

А сочинение, помнишь, “Как я провел лето”? Лето было одно, а впечатления разные. Хоть и были мы всегда рядом. В то же время далеко друг от друга. Я считал тебя занудой. Ты меня – хулиганом. Я думал, что лучше тебя. Ты пытался доказать мне обратное.

Так и жили. В постоянном стремлении переплюнуть друг друга. Выпендриться. Обойти.

Признаю, ты тогда сильно вырвался вперед. Окончил школу с отличием. Поступил в летное.

Я же все никак не мог определиться. Мне было вовсе не до учебы. Отчаянно хотелось наслаждаться жизнью. Плыть под парусом. Путешествовать. Бесконечно пробовать себя. Искать свое место. Просто жить, понимаешь?

Как я провел то лето после выпускного? То самое, перед твоим летным училищем? Ну, ты же помнишь, да? Еще когда Марта не пришла тебя проводить? Догадываешься, почему? Я сказал кое-что Марте. Не важно, что это был поклеп. Любила бы – пришла бы. Ты же не обижаешься, верно?

Тебя это не сломало. Ты упрямо шел своей дорогой к мечте. И исполнил её. Сначала сдал тесты. Потом экзамены и нормативы. Видишь, я в курсе. После истребителей перешел на ракеты. Об этом мне говорили постоянно.

Предки гордились тобой. Да что там родители! Весь городок стоял на ушах. Еще бы, наш земляк Гордеев в космосе! Фамилия прогремела тогда на весь мир. Даже мне немного перепало от той славы. Хоть я и говорил: “Не мое!”

А когда все достало, я не сдержался. Сейчас-то уже нет смысла скрывать. Я съездил к тебе домой в Королев. Галка твоя, помню, тепло встретила. А я ей открыл глаза на тебя. На твою вечную тайную любовь к Марте. Я не сказал, что Марта в прошлом. Да Галка и не спрашивала. Поплакала, собрала чемодан и ушла. Я даже помог ей вызвать такси.

Я остаюсь при своём мнении. Если бы жена любила – она бы вернулась. Я знаю, ты тяжело переживал развод. Переключился на сборы, тренировки и испытания перегрузок. А потом снова полеты, полеты, полеты. Вечный одиночка, погрязший в своей работе.

Я же уходил в полный отрыв. Один из нас должен был уметь наслаждаться! Мать говорила, что я прожигатель жизни. Сейчас это звучит даже несколько иронично. Просто у меня тогда тоже был план. Я стремился к удовлетворению. Хотел достичь нирваны и понять суть счастья. Меня кидало из религии в религию. А потом в полное неверие и нигилизм.

Я перепробовал все алкогольные коктейли. Я был завсегдатаем злачных мест и борделей. Я кидался из одной авантюры в другую. Все время в драйве и навеселе. Не жалею, но гордиться особо нечем.

И знаешь, что меня тогда очень бесило? То, что родители ставили тебя в пример. То, что я сам чувствовал твое превосходство. То, что пытался дотянуться до твоего космоса. Но все глубже падал на самое дно.

Ты же звонил, а я блокировал вызовы. И на своем, и на родительских телефонах. Мне было невмоготу слышать твой спокойный голос. Такой вот неудачник под тенью звездного брата.

Знаешь, когда все встало на свои места? Буквально недавно. Тогда, когда я прочухал, что творится. Когда первый ядерный взрыв сотряс горизонт. Я тогда как раз вышел из дома. И сразу увидел вдалеке облачный гриб. Схватил в охапку предков. Рванул в советское бомбоубежище в глубине леса. Мы спускались сюда как-то в детстве. Помнишь? Хватило дня, чтоб заполнить его самым необходимым. Единственно стоящее, что я сделал в жизни. Я про спасение отца и мамы.

Так мы и засели здесь словно тараканы. Глубоко под землей. В ожидании спасения и прекращения ада. Зная, что наверху Судный день и Чистилище.

Сейчас сижу в полумраке и пишу тебе. Ты где-то сверху над пылающей планетой. В бесцельно плывущей по орбите станции. Без связи. Без возможности вернуться. Смотришь, как родина превращается в выжженную землю. И впервые мне жаль тебя, брат. Ведь ты мучаешься в неведении. В отличие от меня. Я-то знаю, что мои все живы.

Вот что, бро. Давай постараемся оба выжить. Нам будет, что рассказать друг другу. Ты поделишься потом, что видел в иллюминатор. Я – как отбивались от полчищ насекомых. Жарили крыс. Фильтровали грязную воду. Как я держал плачущую мать за руку. Слушал, как она молится. А еще, как отец строил планы спасения. Я впервые соглашался с ним во всем. Научился жить с ними в мире и согласии.

Не верится, что раньше было иначе. Когда-то я рвался дальше от них. Дурак. Сейчас запоздало дорожу каждой минутой. Просыпаюсь среди ночи и прислушиваюсь. Укрываю одеялами. Щупаю пульсы. Долго смотрю на них. Вспоминаю прошлое. Размышляю обо всех нас. Особенно о тебе, бро. Мне вдруг незачем стало быть лучшим.

Мой мир вдруг внезапно лопнул, как орех. Осталась лишь сердцевина. Снова лишь самое главное: папа, мама и ты. Как в детстве. Мать жарит оладушки. Отец возится с великом. Мы делаем уроки. Ты, как всегда, слева, ближе к сердцу. Заглядываешь через плечо в мою писанину. Сопишь над ухом. Я даже слышу твой голос. Спрашиваешь, какое сочинение задано. Я хихикаю и закрываю ладошкой часть выведенной строки “Как я провел…” Ты смеешься и пихаешь меня в бок. Мне ни капли не больно.

“Я понял! Я понял!” – кричишь ты. Разворачиваешь свою тетрадку и пишешь ровные буквы.

Только это и делает меня счастливым. Вот эти мгновения.

Пожалуйста. Брат! Давай начнем все сначала.

Сразу после Апокалипсиса.

Хочешь, я напечатаю солнце?

До конца смены оставалось минут тридцать, когда подвернулся долгожданный момент и начальник цеха отвлекся на новеньких. Ленка ловким движением сунула два пакета биочернил в карман халата и с бьющимся сердцем замерла над печатным полотнищем, где крошечные тканевые сфероиды нарастали под курсором принтера и превращались в человеческие щитовидные железы. Никто не обратил на Ленку внимания, и летающие роботы-счетоводы плавно проплыли по цеху к дальним столам. Теперь нужно просто не забывать в отчете всю неделю приписывать к браку лишние граммы, чтобы цифры свелись воедино, и никто не понял бы, что Ленка воровка. Тащит коммунистическую собственность, чтобы продать в запрещенном Контранете. Пусть думают, что она халтурщица и раззява. Ленке давно уже не стыдно. Но страх никуда не делся, и Ленка старалась соблюдать крайнюю осторожность: в раздевалке делала вид, что стесняется, и под прикрытием дверцы шкафчика незаметно перекладывала пакеты с биочернилами из кармана в бюстгальтер.

– Буланова, ты на соревнования после смены идешь? – сквозь шум от принтеров раздался вдруг звонкий голос комсорга Маши Кудрявцевой. Ленка посмотрела на розовощекое Машкино лицо под красной косынкой, пожала плечами, но потом прикинула: отказ вызовет подозрение. На нее и так уже начали коситься. Ведь она единственная отлынивала от всех мероприятий «молодых коммунистов» в последнее время. Начальник недавно спросил, нормально ли у нее со здоровьем и не нужно ли ей записаться в санаторий. Ленка, конечно, вывернулась, быстро сочинив историю про взятое обязательство по изучению трудов древнего мыслителя Маркса с подшефным кружком юного дезинсектора. Теперь же отказываться было чревато, и потому Ленка нарочито громко ответила:

– Конечно, иду. – Пусть все видят, что Ленка такая же, как все.

Соревнование по управлению беспилотниками длилось часа два. Ленка нервничала, но улыбалась в видеофиксатор роботов-дружинников. Так и простояла все два часа рядом с коллегами, топчась на одном месте, растягивая губы и повторяя за всеми, но не понимая происходящего, лишь ощущая всем телом: ей надо домой. А трибуны шумели, следили взглядами за проносящимися крыльями, в едином порыве кричали и размахивали флажками.

– Видела? Чертыхалов прорвался! Ну дает! Вон его беспилотник, синий, – запрыгала Кудрявцева, и Ленка ей подыграла: тоже закричала «ура» и пару раз взмахнула руками, чувствуя, как под грудью колыхнулись нагретые телом пакеты с биочернилами.

Во всем этом был один приятный бонус: на электронном счетчике баллов помимо стольника за отработанную смену добавились еще шестьдесят: тридцатка за участие в общественно полезном мероприятии, десятка за положительные эмоции, двадцатка за положительный образ комсомолки и здоровый вид.

Система была проста: здоров, красив, счастлив, трудишься во благо других, занимаешься спортом, поддерживаешь активность – получай трудовые баллы и трать их потом на что хочешь, так же, как когда-то древние «сорили деньгами». И все старались. Стахановцы на Марсе сверх нормы, опережая план, добывали вольфрам. Бамовцы протягивали рельсы через Ближний восток к странам Африки. Все улыбались, качали мышцы, пели и танцевали в кружках, а на заработанные баллы покупали машины и дачи. Каждый житель КоммунСоюза получал по заслугам и потребностям, если достоин. И такими были почти все! И только Ленка ощущала, что несчастна.

К дому Ленка в тот вечер добралась с тяжелым сердцем, и предчувствие ее не обмануло. Вошла в квартиру, включила режим засова, вынула и кинула на стол пакеты, прислушалась. Из средней комнаты раздавались тихие всхлипы и тонкоголосые завывания.

Ленка отперла комнату, опустилась на пол рядом с матерью и попыталась ее успокоить. Мать сидела, уткнувшись лицом в колени, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону, подвывая, как больная собака.

– Мам! Испугалась? Ну, прости, прости. Мне пришлось задержаться.

– Ты – Лена? – отняла руки от лица мать и посмотрела на Ленку испуганным взглядом.

– Ленка, твоя дочь, – привычно ответила Ленка и погладила красную мокрую щеку матери.

– Ты меня бросила? – спросила мать, как делала каждый вечер, когда Ленка возвращалась. Снова и снова. Изо дня в день. Раскрасневшаяся и наверняка опять прорыдавшая весь день в голос, и кто знает, слышали ли ее соседи. И хотя звукоизоляция была по всему периметру, Ленке казалось, что крики из их квартиры разносятся по всему дому.

– Я тебя не брошу, мам, – ответила Ленка, как и всегда. Это был их ритуал с момента начала болезни матери: сначала долгие уговаривания остаться дома вместо работы, потом вот эти вечерние материны: «Бросила меня?» и утром неизменное Ленкино: «Я вернусь, я тебя не брошу. Я иду печатать тебе солнце».

Мать у Ленки болела давно. Подолгу сидела на больничных, и с ее счета списывались за это баллы. Переходила с места на место, но нигде долго не задерживалась. Много плакала. То спала сутками напролет, то, наоборот, мучилась бессонницами и мигренями. Диагнозы ставились разные, от «симуляции из-за легкой усталости» до «депрессивного психоза на фоне выгорания», но лечение было сумбурным, интуитивным и даже вредным. Мать закормили нейролептиками, и ей стало только хуже. А потом однажды Лена услышала от врача: «Вам бы ее обнулить. Вызовите бригаду через ноль-два». И больше к врачам они не обращались.

Больным с ментальными проблемами не было места в коммунистическом идеальном обществе. Они были не нужны. Таких изолировали и обнуляли. Что значит «обнуляли», Ленка поняла не сразу. Сначала думала, что «обнуление» – это списывание баллов под ноль за содержание в закрытой клинике. Но потом набрала в поисковике интересующее слово и почитала отзывы, сводящиеся к одному: «Все правильно делает партия. Пользу свихнувшиеся уже не принесут. Взять с них нечего. Ресурсы только расходуются на них да баллы родных. Таких нужно уничтожать на корню. Обнулять! Выпиливать. Усыплять…»

Нервная соседка сверху как-то выловила Ленку на лестнице и, схватив за рукав, вкрадчиво прошептала: «Ну хочешь, я позвоню? Нам же всем легче будет!». Ленка отпрянула. В тот же вечер заказала звукоизоляцию с доставкой, и нанятый в магазине робот обколотил панелями комнату со всех сторон, включая ставни на окнах. Не раздражать соседей и власти стало Ленкиной задачей на первое время, пока она искала возможность для улучшения маминого состояния.

И Ленка эту возможность нашла! Вычитала в Контранете о трансплантации гипоталамуса и части нервной системы. Стоила такая операция не хило: больше миллиона баллов, но обещанные результаты ошеломляли. Ленка сначала позвонила в Минздрав и спросила, делаются ли такие операции в КоммунСоюзе. Нет, не делаются, ответили ей, в стране же психов нет.

«Ну конечно, – зло подумала Ленка, но промолчала, – откуда бы таким больным взяться, если вы их всех обнуляете».

Трудовые будни стала копить, но те все равно таяли со счетчика: коммуналка и еда на двоих, штрафы, обязательные отчисления в пользу голодающих австралийцев. Ленка стала думать, как бы заработать, но вторую работу не потянула физически. А Контранет пестрел объявлениями и запросами о донорских и искусственных органах.

Ленка, будучи оператором биопринтера, раньше никогда не задумывалась, насколько несправедливо происходит распределение напечатанного конструктива. Ведь, чтобы получить новый искусственный орган взамен вышедшего из строя, обычный человек должен копить баллы лет двадцать-тридцать. Или скинуться баллами с родными и друзьями. «Это отлично! – утверждали блогеры-эксперты, – Это дает возможность почувствовать поддержку со стороны и стремиться самому работать во благо всего социума!»

Ну а если человек был один и не мог ждать этих двадцати лет? Получалось, что сам виноват: плохой друг, семьянин, работник, не активен, не красив, не счастлив. Пусть копит, старается. Стал инвалидом? Обнулить!

«Несправедливо!» – решила тогда Ленка, и при первой же возможности, как только принтер засбоил и вместо печени в середине процесса начал печатать желчный, утянула в карман первую пачку биочернил. И прокатило!

Ту пачку она загнала через Контранет за целых пятьсот баллов, которые отложила в анонимную электронную копилку, не видимую службе Госконтроля баллооборота.

Так и пошло: биочернила, схемы и чертежи печатных органов, комплектующие и расходники к трехмерным биопринтерам. Каждую смену она зорко следила за тем, как бы что умыкнуть, и пока другие были заняты статусностью комсомольца, активностью и рекордностью, Ленка тащила все, что плохо лежало.

Конечно, все это было до поры до времени. Ленка рисковала и торопилась насобирать нужную сумму баллов. К концу года в кошельке было около двухсот тысяч. Рекордная сумма для обычного гражданина, но все равно недостаточная для операции.

Но однажды в Контранете ей пришло сообщение:

«Привет. Барыжишь биочернилами? Тыришь?»

Ленка вспыхнула и ответила: «Не ваше дело».

Она не волновалась, что ее вычислят, но и поддерживать беседу не хотела.

«Эй, бро, не сердись. Не хотел обидеть. Мне все равно, откуда у тебя товар. Если еще есть, я все куплю. Любой партией. И за ценой не постою. Или, может, есть что печатное?»

Ленка задумалась. По идее, если заранее припасти брака и не весь регистрировать в отчете, то потом можно было и отковырнуть с подложки парочку лишних хрящей или волокон мышечной ткани.

«Ну, предположим, есть кое-что», – ответила она, и сразу завязалась беседа.

Ленка для конспирации назвалась Марли. А собеседник назвался Бобом. Ленка шутку оценила. Боб Марли – это был такой допотопный черный чувак, который любил музыку и свободу. Ленка тоже хотела свободы.

Еще через месяц, когда в ее копилке было уже больше трехсот тысяч, Боб спросил в чате: «Ну что, повысим ставку? Сможешь добыть почку?»

«Как он себе представляет добычу почки?», – подумалось Ленке. Почки печатались в закрытом цеху на отдельном принтере, где помимо биочернил закладывались нефроны и соединительная ткань, выращиваемая отдельно в лаборатории. Да и потом, сразу же после изготовления почка чипировалась индивидуальным номером, тут же погружалась в питательную смесь в контейнер и отправлялась на операционный стол.

Так Ленка Бобу и объяснила.

«Жаль», – ответил Боб и какое-то время был неактивен в сети.

«Но ты, как бы, шаришь же по печатям на биопринтерах, так?» – как ни в чем не бывало пришло сообщение от Боба через неделю.

«Шарю? Да я сама, что хочешь, могу напечатать, дайте только расходники и программные схемы, – ответила Ленка. – У меня высшее по биоконструктиву. Теоретически я знаю всю механику создания искусственного человека. Вот!»

Это была лишняя бравада. Неуместная похвальба. И Ленка почти сразу о ней пожалела.

«Отлично. Тут просто как раз ищут спеца. И почти все комплектующие есть. Если сможешь напечатать хотя бы почки, то тебе хорошо заплатят. Сколько ты хочешь? Назови цену».

Ленка поколебалась, задумалась, а потом решительно написала: «Мне нужна трансплантация гипоталамуса и нервяшки к ней. Часть баллов для оплаты есть. Нужен хирург».

«Операция тебе?»

«Нет, матери».

«Марли, у тебя губа не дура. Сейчас уточню», – и Ленка еще неделю ждала ответа. Ходила на работу. Спешила домой. Кормила мать. Ждала доставщиков. Поглядывала в Контранет.

А потом Боб наконец-то ответил:

«Короче, за операцию тебе придется потрудиться. Одними почками уже не отделаешься. Хирург сказал, с тебя самостоятельная печать для твоего гипоталамуса серого бугра и сосцевидного тела на соединительной ткани. Присылай ему медицинские сканы по матери, ссылка вот. Да, еще с тебя сердце и почки. Это для нас. Схемы печати ищи. Срок – чем быстрее, тем лучше. Сможешь?»

«Я могу узнать инфо про хирурга?»

«Да», – он тут же скинул ссылку на страницу, и Ленка изучила ее досконально. Крупный центр Китая, регалии, грамоты, перечень достижений в медицине.

«Отлично. Меня устраивает».

Ленка отправила файлы с доками матери по ссылке, и через день ей пришло сообщение с номером видеофона:

«Хорошо. Как только раздобудешь схемы печати сердца и почек, набери этот номер. Это мой».

Схемы печати органов для принтеров загружались непосредственно начальником цеха и хранились на его сервере. Проникнуть в кабинет можно было только в двух случаях: быть вызванным на воспитательную беседу или обратиться с заявлением о взятом на себя обязательстве по пятилетке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.