Александр Фесик
Три шага сквозь время

Шаг первый: Сказочное прошлое

ХУДОЖНИК, ЛЮБИВШИЙ ЭДО

Время подобно широкой реке, оно неспешно и необратимо. И как крестьянин ставит запруду, чтоб оросить возделанное поле, так человек ревностно следует традициям в напрасных попытках удержать прошлое. Но когда-нибудь вода переполнит запруду, и всё, что крестьянин пытался уберечь, окажется во власти стихии. Стихии столь мощной, что не каждый отважится встать у неё на пути.

В те далёкие времена, когда растущий и беспокойный город Токио ещё носил имя Эдо, в семье небогатого самурая родился мальчик. Имя ему дали Токутаро. Рос он смышлёным и любознательным. Ещë будучи малышом, успел Токутаро облазить все закоулки замка Эдо, где жила его семья. А когда чуть подрос, стал ходить по городу и наблюдать за кипением городской жизни. Куда он только ни забегал: до позднего вечера гулял Токутаро по ремесленным кварталам, ходил на пристани и смотрел с мостов на неспешно текущую реку Сумида. И было это для Токутаро в сотни раз интереснее, чем наука его отца, чиновника пожарной службы.

– Андо, да за твоим сыном глаз да глаз нужен – когда тебе за огнём следить? – подтрунивали над отцом друзья-самураи.

– И правда, – соглашался отец. – Пора бы мальчишку делом занять.

Едва исполнилось сыну шесть, отдал его Андо в храмовую школу учиться грамоте и искусству. Последнее, на удивление, давалось неусидчивому мальчишке легче лёгкого. Появилась у Токутаро страсть к рисованию, и посвящал он ему немало свободного времени. Но не отбила эта страсть охоты гулять по Эдо, а лишь усилила любознательность мальчика. Начал Токутаро рисовать всё интересное, что видел за день, будь то воздушный змей, запущенный кем-то над кварталом красильщиков, или заморский корабль, заходящий в порт. Рисунки он показывал родителям – безмерно радовались они успехам сына.

Но однажды отец возвратился с дежурства хмурый и запретил Токутаро выходить за ворота. Пришла в ту пору в город иноземная болезнь, и не знали доктора, как еë остановить. Не обошла она стороной и замок Эдо. Заболели отец и мать Токутаро, болели долго, да так и не оправились. На смертном одре призвал Андо к себе сына.

– Дзюэмон, – обратился он к отроку новым именем, потому что исполнилось тому уже тринадцать лет. – Завещаю тебе служить нашему господину так же верно, как служил я. Беречь замок от огня и злого духа. Отныне тебе быть на моем месте, так исполняй же свой долг с честью. Совершай обходы каждый вечер и следи внимательно, чтобы нигде не случилось пожара. А коли встретишь ты в тёмную пору сгорбленного старика в одежде ямабуси, гони его прочь! Это тэнгу; с давних пор они питают страсть к огню и поджигательству, потому прогнать тэнгу – твой долг. Слушать же его не смей: обманет и с ума сведёт.

Спустя несколько дней умер отец Дзюэмона, а за ним последовала и мать. И остался отрок один. Сильно тосковал он по ласковым объятиям матери и ободряющему взгляду отца. Но шло время, и грусть сменилась светлой печалью. А затем лица родных в памяти Дзюэмона словно подёрнулись дымкой и навсегда остались в другой, неизмеримо далёкой жизни.

Поначалу честно исполнял Дзюэмон обещание, данное отцу. Но ежедневные обходы оказались занятием скучным, и всё с большей неохотой совершал их отрок.

– Лучше бы я потратил это время на рисование, – думал он, в очередной раз возвращаясь домой промозглой ночью.

Однажды осенним вечером, когда деревянные перекрытия замка Эдо скрипели от сильного ветра, сидел Дзюэмон во дворе и пытался изобразить облака, бегущие над рекой. Словно пеший строй воинов, надвигались они на замок и по первому слову даймё Сусаноо готовились обрушить шквал стрел на крышу и стены. Дзюэмон щурился и всё ниже склонялся над листом, добавляя в неверном свете недостающие штрихи. Окунувшись в занятие с головой, он не замечал появившегося во дворе гостя, пока вдруг не услышал над головой старческой голос:

– Да у тебя талант, мальчик.

Дзюэмон выронил лист от неожиданности. Но сгорбленный монах-отшельник, заговоривший с отроком, проворно нагнулся и подобрал рисунок с земли.

– Большой талант, – повторил он. – Должно быть, ты учишься в школе Утагава? И, наверное, один из лучших учеников?

– Нет, – покачал головой отрок. – Я учусь в школе Кано, у друга моего отца.

Конечно же, Дзюэмон слышал о школе Утагава, но туда брали только лучших. Дзюэмон же не думал, что рисует искуснее других.

– Кажется, завтра Утагава проводят испытания, – задумчиво произнёс монах. – Будь у меня такие способности, я обязательно поучаствовал бы. Как жаль, что у меня их нет.

Вздохнул старик и, не выслушав слов благодарности, ушёл. Но заронил он в душу Дзюэмона желание учиться, и не у простого мастера, а у лучшего наставника легендарной школы. Не совершив обхода, пошёл отрок спать, потому что хотел он проснуться на утро бодрым и готовым к испытаниям. Однако посреди ночи разбудили его крики обитателей замка:

– Пожар! В замке пожар!

Горело дальнее крыло, где находились кухни. До самого утра тушили огонь, а друга отца Дзюэмона подвергли строгому наказанию, ведь пожар случился в его владениях. Хоть и было это в противоположном конце замка, далеко от казарм, но Дзюэмон всё равно чувствовал угрызения совести, потому что не совершил обхода.

Заснул Дзюэмон лишь под утро и после пробуждения не чувствовал себя отдохнувшим. Умывшись холодной водой, он побежал на другой конец города, где располагалась школа Утагава. Вместе с другими отроками усадили его во дворе школы, выдали чистые листы. Будущим ученикам предстояло нарисовать кленовое дерево, растущее посреди двора.

Дерево колыхалось на ветру. Дзюэмон, высунув от усердия кончик языка, старался правдоподобно изобразить изгибы ветвей и жëлтые листья, которые напоминали юноше лепестки пламени вчерашнего пожара. Лепестки мерно покачивались и убаюкивали. Он и сам не заметил, как задремал.

Когда прозвучал удар гонга, испуганный Дзюэмон вскочил и, сунув неоконченную работу в стопку других листов, стремительно выбежал со двора. Остаток дня он бродил по городу, утирая бегущие по лицу слёзы. Заснуть посреди испытания значило показать себя слишком легкомысленным, неспособным поставить обучение выше собственных желаний. Не суждено ему, ленивому и безрассудному, учиться в школе Утагава.

С грустными мыслями Дзюэмон вернулся в замок. И как стемнело, не захватив с собой ни кистей, ни красок, отправился в обход. На том же месте, что и вчера, встретил он горбатого монаха. Старик стоял возле стены, поджидая отрока.

– Глубокая печаль в твоих глазах, – проговорил монах. – Неужели не прошёл ты испытания?

Дзюэмон тяжко вздохнул и отвернулся.

– В невезении рождается удача, – утешил его старик. – Будешь готовиться усерднее и через год обязательно пройдёшь.

– Не буду, – пробормотал в ответ Дзюэмон. – Я снова провалюсь. Да что провалюсь, меня даже за порог не пустят – после того, что сегодня случилось.

И он рассказал старику, как заснул на испытании и не выполнил задания. Монах удручённо покачал головой:

– Да, всё очень плохо. Учителя в Утагава не простят подобной выходки… Но я могу тебе помочь.

Дзюэмон поднял глаза и впервые посмотрел монаху прямо в лицо. У старика был крючковатый нос, а кожа напоминала скорлупу сморщенного ореха. Маленькие колючие глаза внимательно разглядывали юношу.

– Как же вы мне поможете? – удивился Дзюэмон.

– Я сделаю так, что учителя в Утагава забудут твою непочтительность. Но за это тебе придётся исполнить мою просьбу.

– Какую?

– Учись усердно, и через двадцать лет я приду к тебе с ней.

Дзюэмон обомлел. Он понял, что это тэнгу стоит перед ним, и очень испугался. Отец предупреждал, что говорить с тэнгу опасно. Они мудры как лисицы и столь же коварны. Кто знает, о чём попросит «небесный пёс» через двадцать лет?

Дзюэмон раскрыл рот, чтобы отказаться, но старик не стал его слушать. Он достал деревянный веер и, взмахнув им, в тот же миг исчез, оставив Дзюэмона в одиночестве.

Миновала вьюжная зима, отцвела весна, а за ней пришло погожее лето.

Всё это время Дзюэмон совершенствовал своё умение. Он рисовал нарядный Эдо в праздники и суетящийся Эдо – в будние дни. Свои работы Дзюэмон показывал другу отца, но тот лишь одобрительно кивал и не поправлял его, потому что отрок давно уже превзошёл учителя в искусстве гравюры.

Быстро пролетели летние дни, и вот уже подошёл срок нового испытания в Утагава. С трепещущим сердцем ступил Дзюэмон за порог школы, но никто не окликнул отрока грозным голосом. На этот раз желающие учиться должны были нарисовать стебли бамбука, растущего вдоль реки – символ упорства и трудолюбия. Не мешкая, Дзюэмон принялся за работу и успел завершить её как раз вовремя. С гордостью положил отрок своё творение на стол перед учителем.

– Работа не дурна, – ответил тот, удостоив лист мимолетным взглядом.

– Значит, я буду учиться в школе Утагава, господин?

– Значит, будешь.

– У мастера Тоёкуни, господин? – спросил Дзюэмон, осмелев от радости.

– Не настолько ты хорош, мальчик, – поднял на него взгляд мастер Тоёкуни. – Но ты вполне подходишь мастеру Тоёхиро.

– Благодарю, господин, – поклонился в ответ Дзюэмон.

Больше всего в жизни он желал учиться у главы школы, мастера Утагава Тоёкуни, чьи работы не раз отправляли в дар императору. Впрочем, учиться у мастера Тоёхиро считалось не менее почётно, потому ушёл отрок домой счастливым как никогда.

А на следующий день в Утагава начались занятия. Не пожалел тогда Дзюэмон, что попал к мастеру Тоёхиро, потому что оказался учитель весьма искусен в гравюре. И когда Тоёкуни следовал традициям, Тоёхиро не брезговал учиться у иноземных мастеров и готов был без остатка передать свои знания воспитанникам. Дзюэмон внимательно слушал наставника и вскоре начал превосходить остальных умением и жаждой знаний. Но при этом он никогда не отказывал товарищам в помощи, хоть и был очень занят: днём – в школе, а вечерами – на дежурстве в замке. За это товарищи его полюбили и даже дали ему прозвище Итиюсай, что значило «сосредоточившийся в искусстве».

Талант Дзюэмона не остался не замеченным мастером: не прошло и полугода, как наставник Тоёхиро доверил ему обучение младших учеников. Дзюэмон всей душой привязался к наставнику, но даже ему он не осмелился рассказать о тэнгу. Мудрый учитель мог бы дать совет, как обмануть «небесного пса», когда придёт время. Но вдруг он посчитает Дзюэмона обманщиком? Тяжело было на душе у юноши, но он решил, что рассказом своим лишь разочарует наставника.

В один из летних дней, когда так приятно посидеть в теньке, слушая пение птиц и любуясь золотыми травами, позвал мастер Тоёхиро Дзюэмона в свой дом.

– Почти год прошёл с тех пор, как ты ступил за ворота школы Утагава, – сказал он отроку. – Но за этот год я успел обучить тебя всему, что знал сам. С этого дня я перестаю быть твоим наставником.

– Неужели вы гоните меня, учитель? – огорчился Дзюэмон.

– Вовсе нет, – покачал головой Тоёхиро. – Я хочу, чтобы ты выбрал себе новое имя, потому что отныне ты мастер укиё-э.

Поклонился тогда Дзюэмон наставнику и почтительно произнёс:

– Я возьму имя Хиросигэ. «Хиро» – как дань уважения вам, учитель, и «сигэ» – в честь предков своего рода.

Поклонились Хиросигэ и Тоёхиро друг другу, и с тех пор стал Хиросигэ самостоятельно обучать других искусству гравюры.

Днём Хиросигэ раскрывал ученикам премудрости укиё-э, а в свободное время ходил по окрестностям Эдо и рисовал. Он гулял среди нарядных жилищ аристократии и меж торговых рядов, бродил по садам и паркам, посещал храмы и ремесленные кварталы.

Однажды в весеннем саду Камэидо среди цветущих слив он повстречал прекрасную девушку. Её звали Кимико. Она прогуливалась по саду в обществе двух подруг и любовалась цветами. Взгляды их встретились, и с этого дня Хиросигэ уже не мог думать только о красоте Эдо. Каждый вечер он проводил с Кимико. Они гуляли по тенистым аллеям и, стоя на мостике, смотрели на течение реки, несущей свои воды в озеро. И там, среди одетых в золото деревьев, Хиросигэ решился попросить её руки.

Зажили Хиросигэ и Кимико в радости и согласии. Хоть и не водилось в их семье большого достатка, но то были золотые годы. И только одно омрачало счастливую жизнь: не наградила их судьба ребёнком. Хиросигэ рисовал, и его гравюры пользовались успехом. Старый учитель Тоёхиро не раз одобрительно улыбался, глядя на изящные тонкие линии, выходившие из-под руки бывшего ученика.

– Обещай, – просил он Хиросигэ, – что когда меня не станет, ты оставишь школу. Твой талант заперт здесь, как птица в клетке.

Хиросигэ обещал. Когда пришло время, он отказался от должности мастера Утагава и покинул школу. Художник был опечален, потому что провел в стенах Утагава восемнадцать лет своей жизни, и одновременно ликовал, как ликует внезапно обретший свободу человек.

Вскоре же, к великой радости художника, Кимико объявила, что у них будет ребёнок, и свободного времени у Хиросигэ совсем не стало. Дни и ночи он проводил, ухаживая за женой, и всё реже и реже совершал обходы, предпочитая поручать их молодому подчинённому. Но как-то раз его помощник заболел, и пришлось Хиросигэ самому выйти в зимние сумерки.

Ветер трепал его волосы. Ночной холод проникал сквозь одежду; от него не спасала лёгкая хаори, накинутая поверх кимоно. Хиросигэ уже решил возвращаться домой, когда заметил два слабых огонька, вспыхнувших на другом конце замкового двора. Самурай подошёл поближе: возле стены стоял тэнгу. Издалека его можно было принять за каменное изваяние, лишь жёлтые глаза сверкали на фоне тёмного камня.

– Здравствуй, Дзюэмон, – поприветствовал он самурая. – Я поджидаю тебя уже несколько месяцев, но ты давно не совершаешь обходов и, должно быть, совсем забыл о нашем разговоре.

– Не мудрено и забыть, – покачал головой Хиросигэ. – Ни много ни мало, а двадцать лет прошло с тех пор.

– Верно. Некогда я помог мальчику найти призвание и сегодня пришёл к мужчине за ответной помощью.

Испугался тогда Хиросигэ, ибо ему показалось, что знает, какую плату потребует тэнгу.

– Моего сына ты не получишь! – изменившись в лице, отпрянул самурай.

– Не о сыне речь. Какая польза мне от ребёнка? – разгневался тэнгу. – Ты добросовестно учился и овладел гравюрой в совершенстве. Теперь же твоё искусство должно послужить сохранению Эдо.

– Значит, городу грозит опасность? – вздрогнул художник. – Но откуда: от огня или от воды, от земли или, быть может, от людей?

– Есть сила страшнее огня и воды, – ответил ему тенгу. – Всё в этом мире меняет она, и скоро не станет Эдо. Но твоё искусство способно сохранить город.

– Моё искусство? – усомнился Хиросигэ. – Но в нём нет ни капли магии.

– Неправда: в каждой из твоих гравюр есть толика волшебства, хранящего город. Но чтобы оно подействовало, нужно нарисовать многие десятки, а может быть, и сотню картин Эдо.

– Я всё равно не понимаю, – покачал головой художник. – Разве могут кисть, перо и немного краски спасти город?

– Ты сохранишь его на века, даю слово.

– Что ж, я снова поверю тебе, тэнгу, – склонил голову Хиросигэ. – И не успокоюсь, пока не запечатлею каждый квартал, каждый мост и каждый фруктовый сад восточной столицы.

Поклонились друг другу самурай и тэнгу и разошлись.

На следующий день принялся Хиросигэ за работу. Задумал он небывалое – нарисовать не просто гравюры Эдо, но составить из них единую композицию, чтобы любой желающий смог проследовать за его пером по самым прекрасным местам города. Не отрывая взгляда от гравюр, пройти от самой старой в Эдо переправы вдоль несущей мутные воды реки Сумида и до квартала Сиба. А затем, минуя город, подняться на вершину холма Туманная застава и оттуда окинуть взглядом пройденный путь.

– Я назову их «Сто видов Эдо», – говорил он жене. – И там будут все храмы, мосты и площади, которыми знаменита восточная столица. Придётся хорошенько потрудиться.

– Не забудь о «нашем» саде, – улыбалась Кимико, – Камэидо.

– Конечно, – кивал в ответ Хиросигэ. – Я нарисую его, как только закончу пристани.

И он рисовал пристани. И казалось ему, что нескольких гравюр не достаточно, чтобы передать всю красоту и величие реки. Тогда он говорил жене:

– Придётся уделить им чуть больше внимания.

Она не возражал, но просила:

– Ты только не забудь о Камэидо, где мы впервые встретились.

– Непременно, любимая, – отвечал Хиросигэ. – Вот только изображу, как рыбаки зажигают на лодках огни, уходя на ночную рыбалку.

И он рисовал рыбачьи лодки…

С головой погрузился Хиросигэ в работу. Судьба целого города находилась на кончике его кисти, и это было важнее, чем данное жене обещание.

В непрестанных трудах пролетели два года. Темной осенней ночью при свете свечи заканчивал самурай последнюю, сотую гравюру. Он сильно похудел за минувшие годы, потому что спешил, боясь не успеть до прихода неведомого врага. Но в тоже время над каждым листом трудился Хиросигэ не меньше недели, понимая, насколько значим его труд.

С пачкой гравюр в руках вышел он в ночь, и, спрятавшись от пронизывающего ветра за выступ стены, стал ждать появления тэнгу. Но тэнгу не пришёл. Не появился он и на следующую ночь, и через неделю.

Каждый вечер Хиросигэ исправно выходил во двор и смотрел на небо – не мелькнёт ли меж звёзд тёмный силуэт «небесного пса». И стоял он так до тех пор, пока не приходила Кимико, чтобы увести его в дом. Наступила зима, а тэнгу всё не прилетал.

В отчаянии Хиросигэ решил сжечь все гравюры, но не смог поднять руку на труды стольких лет. Тогда он положил гравюры на самое дно отцовского сундука, чтобы больше никогда их не видеть.

Неделю спустя Кимико тайком отнесла гравюры книгопечатнику, живущему в квартале Ситая. Печатник сделал несколько копий на пробу и отдал их торговцу на углу, продававшему работы новичков. Гравюры разобрали так быстро, что на следующий же день пришлось делать новые. Но их, как и предыдущие, раскупили за считанные часы. Подсчитав прибыль, печатник пришёл в восторг и пообещал навестившей его Кимико, что изготовит всю серию целиком самое позднее через месяц. Спустя двадцать дней гравюры появились на прилавках уличных торговцев. Люди с удивлением узнавали на изображениях родные кварталы и восхищались тем, как искусно художнику удалось передать неуловимое очарование знакомых им с детства мест. Кимико хотела рассказать об этом Хиросигэ, но она боялась, что мужа рассердит её своеволие. Художник же, занятый на службе, редко выходил в город и не знал, что слух о замечательных гравюрах Эдо успел достигнуть императорского двора.

Как-то летним днём, гуляя с женой и сыном по городу, заметил Хиросигэ на прилавке одну из своих работ и очень удивился.

– Чья это гравюра? – спросил он у торговца, стоящего за прилавком.

– Итиюсая Хиросигэ, господин.

– И дорого вы за неё просите?

– Увы, я не смогу её вам продать, – развёл руками торговец. – Работы Хиросигэ разбирают очень быстро, и эту уже заказал один почтенный господин из замка. Он сказал, что непременно купит её сегодня вечером, ибо точно такую же повезут в дар самому императору! Зайдите через неделю, возможно, к тому времени мне принесут ещё одну.

Тогда отошёл Хиросигэ от прилавка и обнял жену, как давно уже не обнимал.

– Я думал, нет в этом мире ничего прекраснее Эдо, – прошептал самурай. – Прости меня за эту ошибку, если сможешь.

Целый день они гуляли по городу, но Хиросигэ больше не замечал цветущего великолепия Эдо. Всё своё внимание и заботу он обратил на жену и сына. И казалось, так будет всегда, до скончания дней. Но вечером, когда самурай возвращался от бывшего подчинённого, ныне начальника пожарной охраны, он встретил тэнгу. «Небесный пёс» стоял у стены на памятном месте и поджидал самурая.

– Долго же ты шёл ко мне, – нахмурился Хиросигэ.

– Я прилетел, как только почувствовал, что обещание исполнено.

– Прости, но нет при мне ни одной гравюры, – развёл руками художник. – Должно быть, они у печатника из квартала Ситая.

– Там, где им и следует быть.

– Но как же их теперь заколдовать? – воскликнул Хиросигэ. – В моих гравюрах нет волшебства ни на сю, без твоей помощи они не смогут спасти город!

Рассердился тогда тэнгу.

– Глупец! – пророкотал он. – Магия есть в каждой из твоих работ, и потому душа Эдо останется в них навечно. Сто частей, собранных воедино, образуют одно целое. Как сотня лет составляет эпоху, так сто рисунков соединятся в картину. Магия искусства не подвластна времени! Когда-нибудь, надеюсь, ты поймешь, что сделал всё сам.

Задумался Хиросигэ над словами тэнгу, но скромность не дала ему понять простую истину.

* * *

Опираясь на руку Сигэнобу, своего лучшего ученика, Хиросигэ неспешно шёл по двору храма. Он сильно постарел за прошедшие годы, полные светлой радости и тяжёлых утрат. Но во взгляде его читались мудрость и спокойствие, что приходят с возрастом.

Листья клёна кружились в воздухе и плавно опускались под ноги.

– Тэнгу был прав, когда назвал меня глупцом, – произнёс Хиросигэ. – Да, кругом прав. Я оглядываюсь на прожитую жизнь и вижу, как неумолимо время. Оно без спросу меняет окружающие нас вещи и нас самих. Сейчас уже не узнать квартала Сиба, сгоревшего пять лет назад и отстроенного заново. Эдо меняется, и только на гравюрах город остаётся прежним. Каким я хотел его сохранить.

Сигэнобу помог Хиросигэ присесть на скамейку в тени кипариса. Городской шум не проникал сюда, лишь пение птиц да голос учителя нарушали тишину.

– Многие годы назад хитрый тэнгу обманул несмышлёного мальчишку. Я думаю, это он устроил всё так, чтобы мальчик не сдал испытаний. Мудрый тэнгу, он поселил в моей душе желание овладеть искусством укиё-э во что бы то ни стало. Он говорил, рисуй и ты сохранишь Эдо! И я рисовал.

– Значит, вы спасли Эдо от разрушительной стихии, учитель? – изумился Сигэнобу.

– От этой стихии невозможно спастись, – усмехнулся старый мастер. – Ибо имя ей Время. И никому не под силу остановить его течение, даже такому могущественному существу, как тэнгу.

Хиросигэ прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. Сигэнобу почтительно ждал.

– Время раскрошит любую стену, что построят на его пути. Оно разрушило Эдо, – продолжил старый мастер. – Но у всего есть обратная сторона, и у времени тоже. Многие вещи оно забирает, но некоторые, редкие жемчужины, сохраняет на века. И я надеюсь, что когда-нибудь наши потомки взглянут на гравюры Эдо и увидят не просто красивые картинки, но самое естество, душу города и той эпохи, что подарила нам жизнь.

Поразился Сигэнобу мудрым словам учителя и воскликнул:

– Для меня большая честь помочь вам в новой работе, наставник.

– Ты поможешь, и если я не успею – завершишь работу за меня, – кивнул в ответ Хиросигэ. – Это будет последняя серия гравюр, созданная мною. Имя ей – «Сто знаменитых видов Эдо». Когда-то давно я дал слово Кимико, своей первой жене, чья душа уже восемнадцать лет ждёт меня на Западе. Я обещал, что нарисую сливовый сад в Камэйдо. Место, где мы впервые повстречались. Думаю, пришла пора исполнить обещание.

В порыве чувств Сигэнобу вскочил со скамьи и глубоко поклонился наставнику:

– Когда же вы приступаете, учитель?

Хиросигэ открыл глаза и улыбнулся, будто наконец вспомнил то, о чём забывал долгие годы.

– Сегодня прекрасный день, чтобы начать творить.

– В таком случае я принесу бумагу и чернила, учитель!

Сигэнобу ушёл, и Хиросигэ остался в одиночестве. Он задремал в тени кипариса, овеваемый теплым августовским ветерком, и ему приснился тот день, когда они вместе с сыном и Кимико гуляли по городу. Во сне они втроём посетили сад в Камэйдо, и Хиросигэ показал сыну дерево, под которым они с Кимико провели немало вечеров. Во сне Хиросигэ снова был счастлив. На эту простую магию у старого тэнгу, хранителя Эдо, ещё вполне хватало сил.

* * *

Город Эдо перестал существовать в 1868 году. Но Хиросигэ не застал этого дня. Он умер десятью годами ранее, так и не расставшись с кистью. Его самую известную серию гравюр, «Сто знаменитых видов Эдо», завершил Сигэнобу, подхвативший идею учителя и не давший ей раствориться в океане времени.

ВТОРОЕ СОЛНЦЕ

Час был поздний, но летнее солнце не спешило опускаться за горизонт. Его лучи, проникавшие сквозь бамбуковую рощу, подмигивали молодому самураю Хидэёси, сыну удельного князя Нагасаки. Они словно приглашали остановиться на мгновение, чтобы вслушаться в перестук стеблей, пение птиц и журчание ручья.

Вскоре наступит ночь, и в небе вспыхнут разноцветные огни фейерверков. Ханабиси станут запускать их в честь праздника танабата, фестиваля звёзд.

Молодой самурай торопился вернуться в город, пока стража не заперла ворота. На поясе висели длинный и короткий меч, катана и вакидзаси. Немало бамбуковых стеблей испытали сегодня остроту их лезвий. Весь день Хидэёси посвятил занятиям и медитации, чтобы ночь провести в священном бодрствовании.

Руки у Хидэёси ныли. Соблюдая указания отца, он поупражнялся на славу. Ночное бдение было вторым его испытанием на сегодня. Однако в город самурай спешил не только поэтому. Он никому бы не признался, что до сих пор испытывает детский восторг недостойный самурая, когда видит, как в тёмном небе распускаются огненные бутоны.

В воротах его окликнула стража. С другого самурая при мечах потребовали бы грамоту, но сына удельного князя знали в лицо. Потому пропустили, задав лишь положенные вопросы. Мало ли о чём молодому господину захочется рассказать своему отцу?

На улицах, не смотря на поздний час, было шумно и людно. Вдоль домов горели праздничные фонарики, освещавшие дорогу прохожим. На деревьях развевались разноцветные ленты.

Хидэёси влился в галдящую толпу, спешившую в сторону порта. Оттуда, с причалов, будут запускать праздничные фейерверки. Знатные жители предпочитали наслаждаться торжественным зрелищем из городского сада, росшего на холме; те же, кто был победнее, тянулись в порт. Однако в толпе простых горожан то и дело мелькали пёстрые кимоно.

Среди молодых самураев в последние годы стало популярным посещать по праздникам кварталы бедноты. Ведь там можно было пить дешёвое сакэ и наводить ужас грозным видом.

Рассчитывая отыскать своих приятелей, Хидэёси направился в порт. Он обнаружил их возле забегаловки-идзакай. Хозяин заведения, желая угодить знатным господам, вынес под открытое небо тростниковые татами и низкий столик. К приходу Хидэёси на нём уже стоял кувшин теплого сакэ и лежала дощечка с тонкими ломтиками рыбы.

Добродушный Дзиро, служивший стражником в замке князя, шумно обрадовался появлению приятеля. Он помахал хозяину забегаловки, чтобы тот принёс ещё одну чашку, но Хидэёси его остановил.

– Я не должен сомкнуть глаз до утра, таков наказ отца. А от крепкого сакэ меня станет клонить в сон.

– Да брось, Хидэёси-сан. Неужели одна чаша сакэ сможет уморить такого доблестного самурая, – засмеялся второй приятель Хидэёси, Куроки по прозвищу Лис.

– Нет уж. Последнее дело прекословить отцу. Зато от сушими я не откажусь.

Усевшись между друзьями, Хидэёси ухватил кусочек рыбы и отправил в рот.

Людей на причале становилось всё больше. Некоторые подходили к самой воде, рискуя свалиться, ведь позади напирали любопытные. Однако никто не посмел загородить обзор трём вооруженным самураям.

За полночь загромыхало и в небо взвились огненные кометы. Они окрашивали море в красный, зелёный и жёлтый цвета – ханабиси постарались на славу. Народ на пристани ликовал и славил божественных влюблённых, принцессу и волопаса, чьи звёзды лишь раз в году встречаются друг с другом.

После фейерверка люди стали расходиться по домам, но приятели Хидэёси и не думали прекращать попойку. Хозяин забегаловки стоял неподалёку, опасаясь подойти к разгоряченным выпивкой самураям. Умоляющие взгляды, которые он бросал на трезвого Хидэёси, были достаточно красноречивы.

Хидэёси добродушно кивнул хозяину и произнёс:

– Не пора ли нам по домам, друзья?

– Зачем? Нам и здесь хор-р-рошо, – удивился Дзиро, едва не опрокинув рукой кувшин. – Посмотри, друг Хидэёси, как прекрасно море в лунном свете. Я не хочу отсюда уходить!

– От твоего прекрасного моря воняет тухлой рыбой, – возразил ему Куроки.

Хидэёси его поддержал:

– Твоя правда, друг. Пойдёмте лучше через сливовый сад. Своей красотой он услаждает не только взгляд, но и нюх. Достаточно мы насиделись в порту. К тому же, чувствуете, какая стоит духота? Готов поспорить, приближается шторм.

Долго уговаривать приятелей не пришлось. Они кинули трактирщику щедрую плату и двинулись вдоль освещенной фонариками центральной улицы. Она пустела буквально на глазах. Скрипели калитки, запирались на засовы ворота – город готовился ко сну.

Сливовый сад встретил самураев прохладой, тихим шелестом листвы и журчанием ручья. На мостике троица друзей остановилась передохнуть. Едва усевшись на скамью, Куроки и Дзиро уснули. Хидэёси же остался на ногах. Ещё не хватало, чтобы приятели во сне свалились в воду.

Полная луна освещала сад. Под ногами убаюкивающе ворковал ручей, а за мостом, возле навеса с каменным изваянием, монах-отшельник наигрывал на биве. Его лицо в неверном свете казалось призрачно белым. Тихая музыка разливалась повсюду, переплетаясь с шелестом листвы и образуя замысловатую мелодию.

Голова Хидэёси потяжелела. Чтобы не заснуть, он опёрся о низкие перила и принялся любоваться луной. Вскоре ему это надоело. Он отвёл взгляд и на мгновение прикрыл глаза, чтобы те привыкли к полумраку. В саду стало непривычно тихо: исчезла музыка, не было слышно и храпа приятелей.

Молодой самурай оглянулся, но не увидел ни скамьи, ни ручья, ни сада. Его глазам предстал незнакомый каменный город. Серые исполины тянулись к небесам, словно борясь за лучи солнца. Среди них стояли и обычные дома, но пространство над ними было оплетено множеством толстых верёвок, будто бы в городе жил гигантский паук Цутигумо.

Не успел Хидэёси изумиться видению, как до его слуха донёсся глухой рокот. С моря надвигалась буря, но буря необычная – без ветра и волн. Лишь раскаты грома звучали непрерывно. Небо над городом было затянуто плотными облаками с редкими просветами. В одном из таких просветов Хидэёси увидел огромную чёрную птицу. Внезапно, она выронила из когтей свою добычу, и та с жутким свистом понеслась к земле.

Солнце, едва видимое сквозь облачную пелену, потухло. Зато на востоке вспыхнуло второе солнце, во сто крат ярче первого. Оно росло и ширилось, неслось прямо на Хидэёси, разрушая всё, к чему прикасалось.

Хидэёси закричал и упал с моста в воду. В первые секунды он едва не захлебнулся от неожиданности. Отчаянно молотя руками и ногами, он поплыл к берегу, благо речка была небольшой. Утонуть в ней можно было, разве что ударившись головой о камень.

Рядом с ним возникли заспанные Дзиро и Куроки.

– Что случилось? – наперебой спрашивали они. – На тебя напали? Грабители? Где они?

– Никто на меня не нападал, – залившись краской стыда, ответил Хидэёси. – Похоже я задремал и перевалился через перила.

Приятели сочувственно закивали. Они знали, что, уснув, Хидэёси провалил испытание.

Во дворе замка приятели распрощались. Хидэёси хотел сразу же отправиться к отцу с повинной, но Куроки его отговорил.

– Раз уж не справился, так хотя бы обсушись и выспись. Вид у тебя такой, будто ты праздновал весь вечер с нами, а затем на спор нырял с пирса.

Слова Лиса были разумны, и Хидэёси последовал совету друга.

Утром он пришёл к отцу, не утаив необычного сновидения. Удельный князь вопреки ожиданиям не стал гневаться и даже не назначил наказания.

– Не разглядел ли ты монаха, что играл в саду? – спросил он у сына.

– Нет, отец. Стояла глубокая ночь. Я лишь заметил, что одет он был как отшельник.

– Может ты заметил что-то ещё? Необычное.

– Ах да, лицо у него было словно набелено рисовой пудрой. Или же мне так показалось при свете луны.

– Не показалось, – нахмурился отец. – Давно уже слышал я, что в наших садах повадился гулять Сарутахико Ками. Нет твоей вины в том, что ты уснул. Ибо сон был колдовским.

– Сарутахико? Но зачем ему делать мелкие пакости словно озорному духу?

– Кто знает, что на уме у ёкая? – заложив руки за спину, князь принялся мерять шагами залу. – Не иначе, что-то скверное. Встреча с этим племенем не сулит ничего хорошего.

Князь остановился.

– Назначаю тебе новый урок, сын. Немедленно отправляйся к настоятелю храма Кофукудзи, расскажи всё и спроси совета.

Хидэёси поклонился отцу и поспешил к себе.

Дорога в храм шла через весь город. Когда молодой самурай покинул княжеский замок, солнце стояло в зените. На улицах было многолюдно: спешили по делам чиновники, толкали телеги уличные торговцы, возле лавок надрывали глотки зазывалы. В раскалённом воздухе витала дорожная пыль. Со стороны порта доносились крики чаек и человеческий гул; и ни дуновения ветерка.

По дороге ему приходилось постоянно огибать торговцев. Брать с собой мечи отец запретил, а без них молодому Хидэёси не спешили уступать дорогу. Единственную остановку он сделал возле каменного моста через Накасиму, где наскоро перекусил лапшой с водорослями, купленными у разносчика.

Кофукудзи выделялся среди других буддистских монастырей. Двухэтажный, с изогнутой черепичной крышей и тонкими деревянными колоннами, которые обвивали нарисованные драконы. Он напоминал замок заморских варваров и был построен таким не случайно. То был знак примирения между жителями Поднебесной и Страны восходящего солнца.

Почему отец послал Хидэёси именно в Кофукудзи, а не в храм поближе, оставалось для молодого самурая загадкой. Когда он вошёл во двор, на башне возле храма зазвонил колокол. Должно быть, наступило время молитвы.

Внутри святилища царила приятная прохлада, однако посетителей кроме него не оказалось. На алтаре будды Шакьямуни курились благовония; возле них молился монах, одетый в традиционное чёрное кимоно. Его седые волосы были заплетены в длинную косу, какие носили за морем.

– Где мне отыскать настоятеля Мокусу? – спросил у него Хидэёси.

– Считай, что ты его отыскал, молодой господин. Какое у тебя дело к скромному Мокусу?

– Меня послал к вам за советом мой отец, князь Нагасаки. Дело касается колдовства.

– Храм – не место для таких разговоров. Выйдем на задний двор, и там ты мне всё объяснишь.

Хидэёси последовал за монахом. За прогулкой среди мандариновых деревьев он рассказал монаху о вчерашнем происшествии.

– Второе солнце, – пробормотал настоятель.

– Что это может значить, Мокусу-сан?

– Поступки ёкаев сложно толковать. Каждый из них преследует свои цели, которые человеку, как правило, добра не приносят.

– Значит ли это, что он хотел меня обмануть?

– Мне не ведомо, зачем Сарутахико наслал сновидение. Но в одном я уверен, сон был вещим.

– Получается, Нагасаки грозит беда?

– Возможно. Некоторые ёкаи умеют видеть будущее, но только некоторые. А ещё они мастера наводить смуту в буйных головах. Юный ум, он что вязанка сухого хвороста – загорается вмиг. Твой сон может быть предупреждением или же хитрой ловушкой.

– Что же мне делать, чтобы город избежал беды, Мокусу-сан?

– Ничего, молодой господин. Время подобно реке, и растущий посреди неё камыш не способен изменить её течения. Если Сарутахико открыл тебе правду, то что бы ты не делал – исход будет один. Если же сновидение ложно, то эта ложь была дана тебе во испытание. Добродетельный самурай с холодной головой не поддастся на хитрость демона.

– Какие же добродетели скрыты в бездействии? – возмутился Хидэёси.

– Терпение, смирение, мудрость – качества, которыми должен обладать каждый самурай. Увы, они приходят с возрастом, да и то не ко всем.

– Слишком уж они похожи на трусость и слабость.

– Ваш отец не согласился бы, Хидэёси-сан, – покачал головой монах.

Они дошли до храмовых ворот. Прощание вышло коротким оттого, что Хидэёси пытался не выдать своего гнева. Совет старого монаха, сидеть и ничего не делать, не пришёлся ему по душе.

По возвращении в замок Хидэёси пересказал отцу разговор с монахом. И тот, к его удивлению, полностью одобрил решение настоятеля.

– Со временем ты поймёшь, что поспешные решения приносят больше вреда, чем пользы, сын. В дела же потусторонних сил человеку лезь не следует и подавно.

Хидэёси почтительно поклонился. Воля князя – закон для его подданых, а воля отца – вдвойне закон для сына.

Ночью ему снова приснился сон.

Он стоял посреди руин храма Кофукудзи. Деревянные балки и стропила тлели посреди нагромождений почерневшего от копоти камня. Уцелели одни лишь ворота, торчащие посреди запёкшейся земли словно два клыка. С неба на них падали хлопья серого снега.

Хидэёси растёр в руке несколько снежинок, и ладонь тотчас же почернела. Снег оказался пеплом, падающим в таком количестве, будто неподалёку извергался Ундзэн-дакэ. Но Хидэёси знал, что вулкан здесь ни при чём. Пепел появился после того, как в Нагасаки вспыхнуло второе солнце.

Проснулся он посреди ночи в холодном поту. Накинув нижнее кимоно, вышел во двор замка, чтобы подышать воздухом и успокоиться. Однако слабый ветерок, дувший со стороны гор, не приносил с собой свежести. Казалось, что воздух пахнет застоявшейся водой с террас. Ни с того, ни с сего Хидэёси вспомнились детские рассказы Дзиро о том, что на вершине горы Хайама обитает монах-отшельник. Приятель утверждал, что тот отшельник на самом деле вовсе не человек, а живший сотни лет в здешних местах ёкай. На горе он поселился, чтобы спрятаться подальше людей.

Хидэёси поспешно вернулся в комнату, надел уличное кимоно и опоясался клинками. Затем он направился к тайным воротам. Как назло, у ворот этой ночью дежурил Дзиро. Завидев приятеля, он громко удивился.

– Не шуми, весь замок перебудишь, – зашипел на него Хидэёси. – Мне надо отойти по делам, но я не хочу никого тревожить.

– Это какие же дела у самурая по ночам?

– Хочу искупить вину за проваленное испытание.

– А при чём тут ночная вылазка?

– Пойду к монаху.

– Нормальные монахи ночами спят, как все люди.

– Пока я до него доберусь, как раз наступит утро, – Хидэёси не хотел обманывать друга, но всей правды открывать не желал.

Дзиро был недоволен затеей приятеля, но преградить дорогу сыну князя не посмел. К тому же Хидэёси уходил с оружием. Усомниться в его безопасности, когда он при клинках, значило нанести страшное оскорбление.

Центральные улицы были широкими и хорошо освещались луной. Идти по ним можно было без опасений поломать ноги, однако вскоре Хидэёси свернул в переулок. На узких тёмных улочках было меньше риска наткнуться на ночных стражников. Переулками он добрался до окраины, за которой начинались террасы с рисовыми полями. С этой стороны город прикрывали горы, потому здесь не было ни частокола, ни ворот – лишь низкие ограды.

В безоблачном небе светила полная луна. Над водой колыхались ростки риса; и на Хидэёси снизошло умиротворение. Он удивился, почему мысль о встрече с монахом сразу не пришла в его голову? Пусть ёкай ответит прямо, зачем наслал на него кошмары! Хидэёси надеялся понять, сколько правды в его снах. А если демон не согласится ответить, то придётся принудить его силой.

Прошёл не один час, пока Хидэёси добирался до подножия горы. Густой лес покрывал пологий склон до самой вершины. Небо на востоке начало светлеть, но с этой стороны горы по-прежнему царила темнота.

Тропинка, по которой пошёл Хидэёси, вела в самую чащу и вскоре превратилась в едва заметную звериную тропу. Когда пропала и она, Хидэёси понял, что заблудился. Над головой возвышались исполинские кедры. Ветви кустарника цеплялись за полы кимоно, толстые корни мешали идти, но он продолжал упорно двигаться вперёд. Хидэёси решил, что будет подниматься по склону, пока не выйдет на открытое пространство.

Среди деревьев начали попадаться заросшие мхом валуны. Уклон стал заметно круче. Хидэёси дошёл до голой скалы, возвышающейся над лесом. Перевесив мечи поудобнее, он уцепился за выступ и полез вверх. Скользкие камни норовили выскочить из-под пальцев; несколько раз он едва не сорвался. Но вот он нащупал край скалы и оказался на её плоской вершине.

На скале росла огромная кривая сосна, под которой спиной к самураю сидел монах в потрепанной одежде.

– Я ждал тебя, – проскрипел он, едва самурай подошёл поближе.

Хидэёси обогнул монаха и сел напротив.

Белое лицо, борода метлой и длинный нос. С ним говорил сам Сарутахико, в этом не было сомнений. И хотя Хидэёси никогда раньше не встречал ёкаев, страха он не почувствовал – лишь удивление.

– Стало быть, мои сны – твоих рук дело, отшельник?

– Разве я мелкий Баку, чтобы насылать сновидения? Я лишь показал молодому господину будущее его города.

– Во сне я видел чёрную птицу, которая что-то выронила. Что-то страшное, отчего в Нагасаки запылало второе солнце. Какому демону придёт в голову сотворить такое?

– О, это самый страшный демон, которого знают в десяти мирах. Имя ему – человек.

– Не лги мне, Ками! – вскричал Хидэёси, схватившись за рукоять катаны.

В этот миг самурай напоминал своего отца в молодости, беспощадного к врагам и строгого к друзьям, но монах не повёл и бровью.

– Я сказал правду.

– Разве человек способен овладеть такой ужасной магией? Это всё козни демонов, не иначе.

– Варвары с востока сумеют. Они придут в Страну восходящего солнца и принесут с собой смерть и разрушения.

– Ты снова лжёшь, демон. На востоке нет ничего, кроме бескрайнего океана. Сколько бы наши рыбаки не плыли на восход, земли они не встречали. Даже дети знают, что все варвары живут на западе.

– Те земли далеко, очень далеко. Но корабли людей, что живут там, способны плыть гораздо дальше, чем ваши рыбацкие судёнышки. Пройдет время, и их потомки прилетят сюда на чёрных птицах. Они приведут Страну восходящего солнца к покорности.

Позорная участь, которую пророчил ёкай, не могла быть правдой. Но Хидэёси вдруг понял, что ни один даже самый храбрый народ не устоит перед могущественной магией, которую он видел во сне.

– Зачем ты мне рассказал всё это? – взмолился он. – Неужели лишь для того, чтобы навсегда лишить покоя?

– Покой – это то, к чему стремлюсь я сам. Слишком долго я живу на этой земле, молодой господин. Она давно стала моим домом, и я не хочу, чтобы этот дом сгорел в адском пламени. Чужом пламени.

– Значит, нельзя допустить, чтобы варвары добрались до наших земель! – вскричал Хидэёси. – Они должны навсегда забыть путь сюда. Нужно закрыть все порты для иноземцев, изгнать их из страны.

Ёкай низко поклонился, и Хидэёси не заметил довольную улыбку на выбеленном лице.

– Ваш отец не согласится разорвать торговые связи с варварами, – возразил монах.

– Это так. Но мой отец когда-нибудь передаст бразды правления мне, и тогда я изгоню варваров с нашей земли.

– Саккоку, – подсказал ёкай. – Будет тяжело посадить всю страну на цепь. Сёгун не пойдёт на это.

– Значит, сначала я стану хорошим сыном, которому не зазорно передать бразды правления до наступления старости. А затем – хорошим вассалом сёгуна и его ближайшим советником. Как ты сказал, «страна на цепи»? Что ж, если это нужно, чтобы спасти Нагасаки, то я готов натянуть цепи во всех портах.

Долго ещё говорил молодой самурай с монахом. Картины великого будущего проносились перед его глазами. Огромные каменные города возникали под руками трудолюбивого и послушного народа. И уже не варвары, а самоотверженные воины сёгуна разрезали небеса крыльями стальных птиц. Ёкай говорил, Хидэёси внимал.

Когда самурай покинул гору Хайама, солнце стояло высоко. В его лучах грелся старый хитрый Ками. Он размышлял о том, что иноземцы с их страшной верой, охотники на демонов и ёкаев, не будут больше грозить ему. Их изгонят из Страны Восходящего Солнца на долгие века. А будущее, которое он видел, великое и страшное будущее…

Оно ещё так далеко.

КОСТЯНАЯ НОГА

Лес на границе Заповедной чащи был самым обыкновенным. Среди берёз и осин густо рос дикий кустарник, зеленела высокая трава и звенели ручейки. Но стоило пересечь невидимый рубеж, как ягодные поляны и берёзовые рощи сменялись непролазным буреломом. Деревья словно мелкие князья боролись друг с другом за любой клочок земли. Редкому лучу солнца удавалось проникнуть сквозь их густые кроны, и обделенная светом трава быстро сменялась прошлогодней листвой и рыжей хвоей.

Среди могучих стволов петляла едва заметная звериная тропка. По ней с осторожностью пробирался молодой путник. Видавшая виды крестьянская рубаха, полотняные штаны да лапти составляли всё его одеяние, а небольшой топорик на поясе – вооружение. За спиной у него болтался холщовый мешок с пожитками.

Первый же встречный признал бы в парне бродягу, изгнанного из своей деревни за преступление. Однако жители окрестных деревень обходили Заповедную чащу стороной. Да и что было им делать в глухом буреломе, где не растёт ни грибов, ни ягод? Потому путник шёл спокойно, внимательно глядя под ноги, а не по сторонам. На ходу он насвистывал весёлую песенку, какую любили петь дружинники местного князя.

Попетляв среди поваленных деревьев и кустов, тропинка вынырнула на лесную поляну, окруженную сосняком. Посреди поляны возвышался частокол. На заострённых стволах, из которых он был составлен, белели черепа животных: лосей, кабанов, медведя.

Путник остановился, и песенка оборвалась. С одного из кольев зловеще ухмылялся человеческий череп.

– Эгей! Есть кто в избе? – крикнул парень.

Не получив ответа, он обошел частокол по кругу, но ворот так и не отыскал.

– Хозяйка, ты дома? – снова попытал счастья путник.

Из-за его спины послышался звук натягиваемой тетивы и спокойный женский голос произнёс:

– Ты чего глотку дерёшь, добрый молодец? Неужели меня ищешь?

Путник не спеша обернулся. Перед ним стояла девушка в охотничьей одежде: плотной рубашке, заправленной в кожаные штаны, и мягких сапожках. В руках она держала короткий лук и целилась в грудь незваного гостя.

– Тебя ищу, колдунья. Не со злом я пришёл, а по делу. Так что опусти лук, пока рука не дрогнула.

– За мою руку не беспокойся, гость дорогой. Лучше назовись сперва и скажи, зачем пожаловал. А потом я решу, что с тобой делать.

– Зовут меня Иваном. Был я дружинником, но рассердился на меня князь и выгнал, куда глаза глядят. Вот я и пришёл к тебе.

– Ты, видно, Иван совсем дурак, коли решил, что я князевых дружинников привечаю.

Девушка приподняла лук так, что костяное острие стрелы теперь смотрело путнику в лицо.

– Не гневайся, хозяюшка, – примирительно поднял руки гость. – Прослышал я, что в Заповедной чаще живёт колдунья Яга. Говорили, страшно эта колдунья князя нашего не любит. Я тоже его невзлюбил, и месть задумал.

– Отчего же решил у меня помощи просить? – спросила Яга, по-прежнему целясь в путника. – Я из своей чащи не выхожу и дел с князем не имею.

– Слышал я, стрелы ты умеешь делать заколдованные. Поранишь такой стрелой врага, и он умрёт на месте даже от малой царапины. Неужто обманули люди?

– Не обманули. Есть у меня такие стрелы. Одной, например, я в тебя целюсь, – ответила девушка. – Так за что тебя князь из дружины изгнал, рассказывай. Пьянствовал? Или распутничал? Парень ты видный, от девок, небось, отбою нет.

– Моя беда, что парень видный, – понуро ответил гость. – Через это и пострадал. Положила на меня глаз дочка князева, а я ей от ворот поворот дал. Она к отказам не привыкла, разъярилась и оговорила меня перед батюшкой.

– Отчего же отказал? Говорят, первая красавица князева дочка, – ухмыльнулась Яга, ослабляя тетиву.

– Какое там, красавица! – возмутился парень. – Страховидло редкое: нос картошкой, глаза косые. Лицом в батюшку пошла.

– Так ты, значит, убить князя задумал? Только за то, что выгнал он тебя. Не слишком ли сурово? Ведь поймают тебя, руки поднять не успеешь; там же и головы лишат.

– Не одного он меня выгнал, – нахмурился Иван. – А с матерью да с батюшкой больным. Мы сперва к родичам в соседнее княжество подались. Да не выдержал отец трудной дороги. Матушка сильно кручинилась и вскоре за ним последовала от горя и лишений. И остался я один на свете, гол как сокол.

– Чего ж к родичам не пошёл? Здоровый мужик, от такого хорошая помощь по хозяйству будет.

– Не умею я пахать да хлеб сеять, – пожал плечами Иван. – Другому ремеслу с детства обучался. А у родичей своих ртов полно, не больно-то я им нужен. Отомщу князю, а там будь что будет.

Девушка опустила лук и, не сводя глаз с гостя, подошла к частоколу. Прижав к шершавому бревну ладонь, она прошептала несколько слов. Брёвна дрогнули и открылся проход, шириной в одного человека.

– Чего встал столбом? – сказала она, засмотревшемуся парню. – Проходи, не бойся. Не съем я тебя.

– Я и не боюсь, – покраснел Иван и последовал совету.

Двор за частоколом оказался неожиданно просторным. Посредине стояла изба, срубленная из сосновых стволов. Слева от избы под навесом располагалась поленница, а справа лежала широкая колода с воткнутым в неё топором. Колода была бурой от крови, но висящие неподалёку шкуры указывали на то, что разделывали на ней туши животных. По крайней мере, Иван на это надеялся.

– Промышляю помаленьку в княжеских лесах, – проследив за его взглядом, пояснила охотница. – Сеять мне тоже несподручно. А так хоть мясо в хозяйстве всегда, да и одежда тёплая… Ты, стало быть, твёрдо решил князя убить, не передумаешь?

– Как замыслил, так и сделаю. Пристрелю собаку из засады и дам дёру. Стрелок я хороший и бегун неплохой, авось, не поймают.

– Хорошо. Жди здесь, – девушка зашла в избу и через минуту вынесла чёрную стрелу.

Древко у стрелы было идеально прямое, а наконечник отливал бронзой.

– Вот, бери. Даю тебе одну стрелу, потому что на вторую попытку у тебя времени не будет. Смотри, не промахнись, Иван.

– Спасибо тебе, Яга, – поклонился парень, принимая дар. – Какую плату с меня потребуешь?

– Никакой. Убьёшь князя – это и будет моя плата, другой не нужно.

– Может и луком снарядишь меня, колдунья?

– Сам лук отыщешь, – усмехнулась девушка. – А я не хочу ненароком получить свою же стрелу в спину.

– Да ты что? – с Ивана в миг слетела вся торжественность. – Ты меня за душегуба какого принимаешь что ли?

– Иди давай, Иван, – произнесла Яга, указывая на проход в частоколе. – Скоро темнеть начнёт, а путь тебя ждёт неблизкий.

Парень послушно сделал два шага к частоколу, но внезапно схватился за топор. Между брёвнами стоял огромный кабан. Красные глаза смотрели прямо на охотницу, из пасти капала белая пена.

Яга не заметила зверя. При первом же движении Ивана она отскочила в сторону и схватилась за лук, но поднять его не успела. Бешеный зверь ринулся на неё и ударил в ногу.

Девушка взвыла, опрокинувшись на землю. Тут бы ей и пришёл конец, но подскочивший Иван со всей мочи обрушил топорик на голову кабана. Не издав ни звука, зверь рухнул рядом с охотницей, едва её не придавив.

– Теперь мы в расчёте, колдунья.

Иван протянул девушке руку и помог встать. Но Яга, сделав пару шагов, едва снова не упала. В последний момент она успела схватиться за гостя.

– Погань, – ругнулась она сквозь зубы.

– Чую, тебе не помешает помощь.

Девушка неохотно кивнула.

– Сильно он тебя боднул?

– Не знаю, – выдавила Яга. – Надо сперва осмотреть. Помоги дойти до избы, одна я не справлюсь.

Парень закинул её руку на своё плечо, обхватил за талию и не спеша повёл к избушке. Через тёмные сени, в которых сильно пахло травами, они попали в светлицу. Внутри царил порядок: белела свежей известкой печка, у окна стоял дубовый стол, к стенам прислонились широкие лавки, на одной из которых дремал чёрный кот. Угол за печкой был отгорожен занавеской.

– Усади меня вон туда, – указала на занавеску девушка.

За печкой стояла широкая койка с лоскутным покрывалом. Такие кровати Иван видел только в княжеских покоях. В деревнях же спали на лавках и палатях.

Парень усадил девушку и отошёл. Яга задернула занавеску.

– Кажется, повезло, – произнесла она через некоторое время. – Перелома нет, только синяк знатный.

– Хорошо, что зверь меня не учуял, – сказал Иван. – Как будто только за тобой пришёл.

– Может, и пришёл. Я его родичей немало в округе перебила. Слушай, Ваня, выручи меня ещё раз, принеси палку со двора покрепче. Посох надобно сделать.

Иван молча вышел во двор.

Начало смеркаться. Свет заходящего солнца ещё проникал на поляну с избушкой, но под плотными кронами было уже темно.

Подходящую палку Иван нашёл возле поленницы. Когда-то она была стволом молодой берёзки, и посох из неё должен был получиться знатный.

– Вот, принёс, – сказал он, вернувшись в избу.

Охотница успела переодеться в сарафан, и стояла у печи. В топке весело трещал огонь.

Иван замер, залюбовавшись девушкой.

– Ну чего встал? Доставай из-под печки котелок. Ужинать будем.

– Что ж ты, не выгоняешь меня больше? – спросил парень, склонившись к печи.

– Не стоит в темноте по Заповедной чаще бродить. Здесь водятся существа поопаснее кабанов. Переночуешь в избе на лавке.

– Стало быть, не ждёшь теперь стрелы в спину?

– Если ты меня от звериных клыков спас, то и во сне убивать не станешь.

На это Ивану возразить было нечего.

Пристроив мешок со стрелой у печки, парень взялся выстругивать посох.

Когда он закончил работу, на столе стоял дымящийся котелок с похлёбкой. Девушка, прихрамывая, скрылась за занавеской и вынесла каравай хлеба.

– Так ты, значит, не всё время в чаще сидишь? – спросил Иван.

– Хожу иногда в деревню. Меняю у людей шкуры и лесной мёд на муку и разные полезные в хозяйстве вещи. За одно узнаю, что там князь наш дорогой делает.

– Да что он может делать? Воюет да девок портит. Ой, извини, – Иван покосился на девушку, но та и бровью не повела.

– Не за что извиняться. Слышала я, какой он кобель. Сдается мне, мало кто по нему горевать станет.

Иван мрачно кивнул и зачерпнул ложкой варево. Похлёбка была отличной, приправленной терпкими травами и кореньями. Поужинав, парень поблагодарил хозяйку и лёг на широкую скамью у печки. Яга, пожелав ему доброй ночи, скрылась за занавеской.

В топке дотлевали последние угольки, снаружи завывал ветер, а в углу под половицей стрекотал сверчок. Чувствуя приятную сытость и покой, Иван уснул.

Проснулся он ночью от прикосновения теплых губ и нежного девичьего дыхания. За окном из-за туч выглядывала нарождающаяся луна, и в её свете Иван увидел стоявшую перед ним девушку. Она была полностью обнажена. Под полной грудью чернел заживший шрам и огромный лиловый синяк покрывал левую ногу.

– Ну что остолбенел? – улыбаясь, спросила она. – Идём в постель, пока я не передумала.

Парень судорожно сглотнул и последовал за охотницей.

Долго они не могли оторваться друг от друга. Иван старался не причинить девушке боль, случайно прикоснувшись к ушибу, но пару раз она всё же вскрикивала. От боли или наслаждения, он не знал.

В конце концов они насытились друг другом и откинулись на подушки. Голова девушки прислонилась к плечу Ивана.

– Как же получилось, что ты живешь одна в этой глухомани? – произнёс Иван, поглаживая мягкие волосы охотницы.

– Здесь мой дом, – коротко ответила она.

– Народ рассказывает страшные сказки про избушку, что стоит в самом сердце Заповедной чащи. Ты знаешь, что тобой детишек пугают, чтобы они далеко в лес не заходили? Мол, живёт там злая ведьма с бородавками на носу.

– И как тебе мои бородавки? – хихикнула девушка.

– Очень красивые, Яга.

Иван в темноте улыбнулся.

– Не Яга я вовсе, – в голосе девушки послышалась горечь. – Люд окрестный меня так прозвал. А мама с батюшкой нарекли Ярославой.

Парень привстал и удивленно посмотрел на девушку.

– Ярослава? Дочь прежнего князя и Василисы Прекрасной?

– Теперь ты понимаешь, почему я скрываюсь в лесу? После того, как сгубили мою семью, мне не место среди людей.

– Как же ты спаслась?

– Меня сберёг наш стрелец. Когда прилетел голубь с вестью о набеге, батюшка позвал Федота и наказал увести меня в лес и там спрятать, пока всё не закончится. У старика была изба в лесу, вот эта самая, откуда он ходил бить зверя. С весны до осени и с осени до весны мы прятались здесь. Федот учил меня охотиться, собирать травы, грибы с ягодами и варить отвары. А весной на наше укрытие набрёл разбойник. Он напал на старика со спины, решив, что тот живёт один. Меня не было рядом. Но как только я вернулась, то отправилась по следу и пронзила стрелой его чёрное сердце. Вот только разбойник успел сильно ранить дедушку, через седмицу он умер.

Ярослава замолчала и отвернулась.

– Смелости тебе не занимать, – осторожно произнёс Иван. – Тем чуднее, что ты так и не решилась отомстить другому душегубу.

– Князю? Народ давно свыкся с ним. Теперь его они называют благодетелем. И что я могу поделать, одинокая лесная сирота, против княжьей дружины? Разве что дать тебе отравленную стрелу и молить лесных духов, чтобы ты сумел подобраться поближе.

Парень в темноте закусил губу и промолчал.

Проснулась Ярослава поздно. За окном пели птицы. Солнце уже давно взошло над лесом и согревало его ласковыми лучами.

Улыбаясь, девушка потянулась и обнаружила, что в кровати рядом с ней никого нет. Место успело остыть, как будто тот, кто на нём лежал, ушёл уже давно.

– Ваня? – позвала она.

В ответ тишина. Лишь черный кот трётся о ногу, выпрашивая еду.

Мешок Ивана со стрелой по-прежнему лежал у печки, но его самого в избе не было. Предчувствие беды окутало девушку от макушки до пяток. И всё же она решила сперва проверить, не вышел ли он во двор.

– Иван! – крикнула она, выглянув из сеней.

Ответом ей был обычный лесной гомон.

Ярослава, прихрамывая на левую ногу, вернулась в избу и первым делом заглянула под кровать. Ларец её матери Василисы пропал! В нём хранилось то немногое, с чем послал её в дорогу батюшка: мамины драгоценности, серебряное зеркальце и обручальные кольца. Это были единственные вещи, которые могли подтвердить, что она – дочь законного хозяина этих земель.

Стон боли и гнева вырвался из её груди. Ему вторил волчий вой.

Иван пробирался через лес с ларцом под мышкой. Дорожный мешок он оставил в избе Ярославы, но всё равно изрядно вспотел. Лес словно пытался ему помешать: корни деревьев цеплялись за ноги, кусты перегораживали дорогу, но он не сбавлял шага. Нужно было успеть покинуть Запретную чащу до того, как охотница проснётся и обнаружит пропажу.

Вскоре начало светать. Угрюмые сосны сменились осинами, а бурелом вдоль тропинки поглотили высокие травы. До опушки было рукой подать, когда из кустов навстречу Ивану выскочила волчица. Наклонив голову, она оскалила пасть и зарычала.

Иван остановился и медленно потянулся к поясу, на котором висел топорик. Но как только он коснулся древка, волчица набросилась на него. Челюсти сомкнулись на запястье парня, и тот закричал от боли, повалившись наземь.

Волчица не отпускала. С трудом вытащив топорик другой рукой, Иван принялся бить что было сил. Замаха для настоящего удара не хватало, но на шкуре волчицы начали появляться раны.

Человек и зверь катались по земле, пачкая её кровью. Иван пытался стряхнуть с себя волчицу, но та лишь сильнее впиваясь в его руку. С каждой секундой жизнь покидала её; и вскоре звериная хватка начала слабеть. Как только Иван это почувствовал, он умудрился оттолкнуть волчицу и со всей силы обрушил обух топора на её голову. Взвизгнув, зверь упал замертво.

Некоторое время парень лежал на земле и пытался прийти в себя. Ярко светило солнце, в траве жужжали мухи. Рваные раны в руке пульсировали болью. Наконец Иван собрался с силами и, шатаясь, встал на ноги. Ларец Ярославы лежал неподалеку. Ругаясь сквозь зубы, он нагнулся; и в то же мгновение просвистела стрела.

Иван закричал. Чёрное древко торчало из его плеча.

– Зачем ты это сделал? – раздался позади голос Ярославы.

Девушка стояла, прислонившись к сосне, и смотрела на Ивана. Её глаза блестели.

– Я поверила тебе, а ты оказался обычным ночным татем. Заморочил голову, обворовал, а под утро исчез как морок. Зачем?

Холодный пот прошиб Ивана. Плечо онемело, и защемило в груди.

– То была воля князя, – хрипло произнёс парень. – Он прослышал, что в Запретной чаще живёт колдунья, и послал меня разузнать, кто ты и откуда. О правде он и не догадывался, но ларец бы узнал сразу.

– Стало быть, ты верный княжеский дружинник?

Ноги Ивана подкосились, и он опустился на колени.

– Сколько мне осталось жить, ведьма?

– Отвечу, если ты ответишь мне.

Превозмогая дурноту, парень усмехнулся.

– Я не дружинник. Я – главный воевода князя и его сын. Так сколько?

Ярослава отшатнулась от умирающего. В её глазах застыло отвращение.

– Недолго, – ответила она. – Ты удачлив, Иван-царевич. И умрешь слишком быстро.

Судорога прошла по телу княжьего сына. Он завалился набок. Его челюсти сжались, лицо посинело, и через секунду на опушке леса лежало два хладных трупа – волчицы и человека.

По щеке Ярославы скатилась слеза.

– Прощай, Ваня, – прошептала она. – Никто больше не услышит о княжне Ярославе. Отныне княжьи прихвостни станут бояться чащи, в которой живет Яга Костяная нога.

И девушка, опершись на берёзовый посох, похромала в лес.

БОГАТЫРЬ

Староста деревни Ореховка был трактирщиком, на чьём постоялом дворе не брезговали останавливаться даже княжьи дружинники. Как и всякий трактирщик, за словом в карман он не лез. Но сейчас, стоя у избы колдуньи, он робел как мальчишка и не решался позвонить в колокольчик.

Его сомнения разрешились сами собой, когда дверь открылась и на крыльцо вышла рыжая девчонка, остригшая волосы так коротко, будто её отправили в монастырь за постыдное деяние. Но несмотря на её чудной вид, многие парни втайне желали зазвать её с собой прыгать через костёр в Духову ночь. Если бы им, конечно, хватило храбрости, в чём староста сильно сомневался.

– Что стоишь столбом, Стах Мирыч? Иль заколдовали тебя за болтливость? Так ты только кивни, мигом расколдую.

В уголках глаз колдуньи собрались озорные морщинки, и Стах выдохнул – стало быть, не гневается.

– Никак нет, госпожа Анфиса. Я по делу, очень важному.

– Коль по делу, так проходи – нечего у дверей маяться. И не смей меня госпожой называть. Просто Анфиса я.

Староста поспешно закивал.

В сенях у колдуньи стоял густой запах трав, связками свисавших с потолка. Идти приходилось осторожно, чтобы ничего не зацепить и не опрокинуть. Зато в горнице оказалось светло и просторно. Дремал на печи рыжий кот, на окнах – в которых блестело настоящее стекло, а не бычий пузырь – висели искусно сотканные занавески.

Староста сел на лавку и покорно ждал, пока колдунья спустится в погреб и вернётся оттуда с кувшином кваса.

– Пей, – приказала она, протянув ему холодную глиняную кружку. – В самый раз в такой зной. А потом расскажешь, зачем пришёл.

– Беда у нас, госпожа Анфиса, – сказал Стах и поспешно отхлебнул из кружки. – Посевы гибнут. Видать, осенью голод будет.

– Какая ещё беда? Говори толком! Пожар случился? Саранча прилетела?

– Ни то, ни другое, госпожа. Повадилось к нам с Поганых болот чудище змееголовое приползать. Подкарауливает баб в поле и набрасывается, двоих уже разодрало.

– Как разодрало? – ударила кулаком по столу колдунья. – Насмерть? И ты всё это время молчал, дурак?!

– Не гневайся, госпожа, – староста упал на колени. – Не знали мы, что это чудища проделки. Думали, медведь-людоед завёлся. Да только со второй бабой внук в поле был. Она его заслонила от Змея, тот и не заметил, как мальчонка в траве схоронился. Весь день там пролежал, не шелохнувшись, а ночью из укрытия вылез. Пришёл в деревню бледный, глаза круглые и слова вымолвить не может. Едва дознались, в чём дело.

– Так-так-так, – девушка принялась расхаживать по комнате. – Мальчишку ко мне ведите. Как звать его?

– Май.

– Мая, значит, скорее ко мне.

– Хворый он, не дойдёт. Как вернулся, с лавки-то и не вставал, – возразил было староста, но тотчас осёкся.

– Быстро ко мне, я сказала! – такой злости на лице колдуньи староста раньше не видел.

– Бегу, госпожа, – вскочил он. – Только насчёт Змея… нам бы богатыря вызвать.

– Сама знаю, болван! Будет вам богатырь, и не один. Ох, доберутся они до этого Змея…

Колдунья сама зашипела как гадюка, но староста этого не услышал. Зайцем он выскочил в сени и бежал без остановки до своего дома.

На утро староста проснулся от сильного шума. Грохотало, будто на деревню нёсся табун диких лошадей. Скатившись с печи, он схватил ухват и выбежал за ворота. Но на улице никого не было, не считая пары таких же как он крепких мужичков, выскочивших из своих изб. Только тогда староста догадался взглянуть вверх и увидел посреди ясного неба чудесную колесницу. С каждым мигом она увеличивалась в размерах и гремела всё громче.

Староста заткнул уши ладонями, но не сдвинулся с места. Ведь нечасто увидишь настоящую небесную колесницу богатырей. Такое зрелище он бы не пропустил даже за мешок золотых.

Колесница, взметая вихри пыли и сухой травы, села посреди деревни. С утробным воем её брюхо раскрылось, и оттуда один за другим вышли четыре витязя.

Богатырей староста видел не впервые, но каждый раз поражался их блестящим иссиня-чёрным доспехам и шлемам, скрывавшим лица. Он знал, что забрала у шлемов откидываются, но суеверно скрещивал пальцы, глядя на будто бы безликих воинов.

– Кто здесь главный? – спросил один из богатырей.

И голос у него звучал не по-человечьи, а с каким-то дребезгом.

– Я, – выступил вперёд староста. – Стахан Мирович, здешний голова. Слёзно молю о помощи супротив Змея проклятого.

– Мы в курсе, можешь не продолжать. Укажи, где его видели в последний раз?

– На полях за деревней, в той стороне, – махнул староста.

– Веди, Стахан Мирович.

Староста повёл их самой короткой дорогой: за огороды, через овраг и по мостику за реку. И хотя хаживал он этим путём не раз, семь потов с него сбежало, пока добирался до общинного поля. Зато богатыри даже не запыхались, а напротив – поминутно подгоняли старосту, чтобы шёл проворней.

На краю поля староста остановился.

– Там, – вымолвил он, шумно дыша.

Витязи тотчас же направились к полосе примятой ржи. Стебли в том месте были бурыми от пролитой крови. Один из богатырей сел на корточки и принялся изучать следы.

– Похоже на ловчую браконьеров, – сказал он. – Только вот отпечатки слишком глубокие. Должно быть, она шла с добычей и отработала алгоритм защиты.

– Нет, Андрей, – покачал головой второй богатырь.

Остальные двое разбрелись по полю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.