Алексей Филиппов
Пришёл, увидел…

Николай Борисович Нестеров поправил воротник теплой шубы, глянул на огромную спину ямщика и, улыбнувшись, подумал.

– Ямщик лихой – он встал с полночи, ему взгрустнулося в тиши…

Не к месту подумал, разве можно грустить в такой день? На небе ни облачка, солнце яркое и лучистое, а снег под его светом искрится и переливается, словно россыпи алмазов на платье сказочной царицы. На ветвях темно-зеленых елей белые пушистые клубы снега, и казалось, что стоит к ним только прикоснуться, как они в одно мгновение обратятся миллионом сверкающих звездочек и улетят в ясную синь неба. И хотя было достаточно морозно, но дышалось легко и радостно. Хорошо-то как! Благостно. И вот тут благость душевную нарушил пронзительный визгливый крик с неба, будто скулил обиженный щенок, которому кто-то по неосторожности наступил на лапу. Николай Петрович встрепенулся, глянул вверх и увидел в ясном небосклоне четырех серых птиц: одна летела впереди и кричала, а остальные три – чуть сзади, то ли охраняли они её, то ли догоняли, непонятно.

Возница дернул вожжи и прохрипел.

– Не к добру они так орут…

Через два часа пути, смотреть на красоты окружающего мира, у Нестерова уже не было мочи: ныла одеревеневшая спина, мочки ушей стали терять чувствительность, а в теплых меховых сапогах мерзли пятки. Еще перстень никак с пальца не снимается. Не догадался снять его во Нестеров, теперь мучился. А с этим перстнем никак нельзя в гостях появиться. Даже при виде огромных старомодных ворот усадьбы кузена Анатолия не шевельнулось в душе путешественника ни одного теплого чувства: всю его теплоту муки со страданием придушили, как хитрая кошка зазевавшуюся мышь. И на небо, под стать настроению, наползли мелкие облака.

Поручик Сергей Зарайский стал проклинать всё на свете, где-то, через полчаса пути от небольшой станции чугунной дороги до имения своего друга Анатоля Бекасова. И причиной тому – мороз. Зарайский старательно кутался в широкую бурку, но подлый холод только насмехался над его потугами, терзая своими колючими ледяными перстами ноги поручика. Конечно же, глупо путешествовать по такому морозу в модных казацких шароварах, но умные мысли в буйные головы вовремя приходят редко. Будучи проездом с Кавказа, очень хотелось Зарайскому показаться во всей красе: черкеска с галунами, лохматая папаха, кинжал в серебряных ножнах и прочие атрибуты воинского шика. В теплом вагоне он часто представлял, как удивится Анатоль его мужественному наряду и как затрепещет сердечко Евгении. Хотя Зарайский умом и смирился, что она стала женой его закадычного друга, но пылкое сердце молодого офицера продолжало бунтовать против разума. Он и сейчас страдал от беспощадного мороза только ради встречи с ней, боялся себе в этом признаться, но было это именно так.

Имение показалось на пригорке, когда Зарайскому подумалось, что у него почти нет ног. Возле крыльца стояли сани. Поручик попробовал появиться на крыльце молодцевато, но на второй ступеньке споткнулся и упал.

– Еще немного, – стиснул зубы поручик, поправляя съехавшую на лоб шапку, и поковылял к дубовым дверям усадьбы своего друга.

Учитель гимназии Григорий Петрович Хвостов ехал в гости и, прямо-таки, тонул в омуте размышлений. А в центре того омута, оказалась изумительной красоты женщина – Бекасова Евгения Андреевна. Учитель давно уже страдал от любви, и ему хотелось сегодня непременно поразить Евгению Андреевну какой-нибудь величественной одой (его поэтический талант был известен на всю близлежащую округу), но ничего путного не получалось. Чего он только не попробовал за последние дни: красочные эпитеты рядами строил, умопомрачительные метафоры на свет божий из потаенных уголков разума извлекал, модные литературные журналы штудировал, но всё понапрасну, не слагался стих достойный её красоты.

Григорий Петрович, уже в который раз шепотом цитировал основоположников русского стихосложения, надеясь отыскать средь старинных залежей словесной премудрости жемчужное зерно. Однако добра там скопилось много, а вот нужная драгоценность, как в воду канула. И только последняя надежда грела душу незадачливого поэта: Михайло Ломоносов – имя ей. Зная многие строки этого славного поэта на память, учитель стал шептать себе под нос оду на день восшествия на престол Государыни Елизаветы Петровны.

– Заря багряною рукою от утренних спокойных вод выводит солнце за собою…

Григорий Петрович глянул на солнце, к которому стали подбираться облака и продолжил свою негромкую декламацию. И шептал он так, пока еле слышно не прозвучали слова: тебя богиня возвышают души и тела красоты…

– Вот оно! – вскрикнул учитель настолько громко, что возчик, наблюдавший искоса на постоянно шепчущего пассажира, вздрогнул и погнал во всю прыть.

Анатолий Михайлович Бекасов очень обрадовался приезду гостей.

– Ах, Николя, лет пятнадцать не виделись! – крепко обнимал он Нестерова, а через мгновение прижимал уж к груди дрожащего поручика. – Серж! Вот счастье-то, какое! Сразу двое приехали. Господа! Слов не нахожу! А, вот, разрешите представить…

В переднюю вошла молодая красивая женщина и улыбнулась, сделав прямо с порога реверанс.

– Хотя, Серж, ты её знаешь, – продолжал радоваться хозяин дома, – а тебя, Николя, прошу познакомиться: моё сокровище – Евгения Андреевна урожденная княгиня Волховская. Не было случая тебя ей представить, ты же у нас всё жарким странам путешествуешь.

Николай Петрович галантно поклонился, поцеловал даме руку и вздохнул, пораженный в самое сердце её красотой. Нестеров начал было произносить цветистый комплимент, но супруга кузена, вдруг, вздрогнула и прошептала.

– А у вас кровь…

И все, как по команде уставились на загорелую руку Нестерова, где из ссадины, пересекающей белую полоску от недавно снятого кольца, сочилась кровь.

– Черт, этого мне еще только не хватало, – мысленно выругался Нестеров, быстро убрал руку за спину. От необходимых объяснений его спас протяжный скрип двери.

– Господа, – всплеснул руками хозяин усадьбы, стараясь изо всех сил сгладить случившуюся неловкость, – минуточку внимания: сам господин Хвостов почтил нас своим присутствием, так сказать, Пушкин местных окрестностей.

– А я не считаю господина Пушкина каким-то выдающимся поэтом, – густо покраснел учитель рисования, – манера стихосложения, так себе… не понимаю такого его возвышения после гибели на дуэли. Людская глупость всё это, извините меня, господа, разве может поэт писать о ногтях…

От литературной лекции слушателей спасло появление в передней еще одного человека. Когда Гомер уездного городка набрал полную грудь воздуха, чтобы отстаивать свои литературные пристрастия и клеймить позором покушавшихся на них, на пороге появился старик престранного вида в камзоле стародавних времен и в стоптанных валенках. Совершенно седая голова, глубокие морщины, изрезавшие, покрытый печеночными пятнами лоб и пронзительной черноты глаза, сверкнувшие из-под густых сивых бровей.

– Господа! – заволновался Бекасов. – Позвольте представить вам дядю моей Евгении – князя Георгия Семеновича Волховского. Он боевой генерала, герой войны и сейчас пишет мемуар.

Георгий Семенович, мельком и исподлобья глянул на гостей, остановил свой взор на поручике, с минуту пыхтел, а потом высказался скрипучим голосом.

– Что ж ты армию нашу позоришь? Оделся, как пугало огородное.

Зарайский встрепенулся от неожиданного выпада старика, перестал дрожать и подался вперед, схватившись на рукоятку черкесского кинжала.

– Серж, – бросился к другу Бекасов, – дядюшка шутит.

– Да за такие шутки! – бесновался поручик в объятиях хозяина усадьбы. – Был бы он помоложе, я б немедленно на дуэль вызвал! Я этого так не оставлю!

Поручику хотелось рвать и метать. Только дядюшка не захотел слушать возмущений с угрозами, он степенно развернулся и был таков. Когда страсть в передней слегка приутихла, Бекасов объявил.

– Господа! Сейчас вас проводят на верхний этаж в комнаты. Приведите себя в порядок, отдохните, а потом – праздничный обед. Сегодня у моей жены именины. Соседи приедут. Я понимаю, что сейчас рождественский пост, но… как говорит местный батюшка: коли не согрешишь, так и не покаешься. Шутка, господа. После обеда у нас затевается небольшое представление с музыкальными, так сказать, вариациями, потом все вместе едем в храм соседнего села. Стоим там всенощную, а утром разговляемся и проводим маскарадный бал около ели. Будем праздновать Рождество.

Во время торжественного обеда собралось человек двадцать – всё люди степенные. Слуги сбились с ног, сервируя стол разнообразными постными угощениями. Мяса хозяин на стол сегодня не велел ставить, а потому царило на белоснежных скатертях рыбное изобилие, средь которого стояли чашки с грибами, солеными огурцами, с моченой брусникой да с темно-красной клюквой.

Между поэтом Хвостовым и кузеном Нестеровым сел местный помещик Залужский – человек средних лет и разговорчивый до чрезвычайности.

– Какие славные люди Анатоль и Евгения, – тараторил помещик, уже поведав соседям по столу об удачном сенокосе, урожае гречихи и падении нравов средь крестьянской молодежи. – Славные. Уж мне-то ли не знать! Я ж сосед их ближний. У нас в деревне всё по-простому, а потому мы человека за версту видим.

Слуги же принесли горячую уху, бутылки цимлянского вина и гости стали часто сглатывать слюну, то и дело, поглядывая на хозяина застолья, но тот лишь руками разводил. Дядюшка Георгий задерживался, а без него празднество Бекасов не решался начинать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.