Кэролайн Мурхед
Дочь Муссолини. Самая опасная женщина в Европе

Caroline Moorehead

Edda Mussolini. The Most Dangerous Woman in Europe

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

© Caroline Moorehead 2022

* * *

Вулфу и Бэйзилу

Когда ослепленный ум

В гибель бог ввергает;

Недолго нам ждать:

близко Беда ходит[1].

Софокл «Антигона»

Главные действующие лица

Семья Муссолини:

Бенито Муссолини, диктатор, 28 октября 1922 г. – 25 июля 1943 г. Глава Республики Сало, октябрь 1943 г. – 25 апреля 1945 г.

Алессандро и Роза, его родители

Ракеле, его жена

Арнальдо, его брат

Эдвидже, его сестра

Эдда, его дочь, жена Галеаццо Чиано

Витторио, Бруно, Романо, его сыновья

Анна-Мария, его дочь

Клара Петаччи, его последняя любовница

Семья Чиано:

Костанцо Чиано, патриарх семьи, соратник Муссолини

Каролина, его жена

Галеаццо, его единственный сын

Мария, его дочь

Фабрицио, Раймонда и Марцио, дети Эдды и Галеаццо

Герарки[2]:

Роберто Фариначчи, грубый, коррумпированный и циничный герарк Кремоны

Аугусто Турати, вкрадчивый и лощеный партийный лидер

Аккиле Стараче, преданный приверженец Муссолини, главный проповедник фашистской идеологии

Джузеппе Боттаи, самый культурный и образованный среди иерархов

Дино Гранди, посол в Лондоне

Другие действующие лица

Ойген Дольман, немецкий дипломат, член СС, переводчик

Курцио Малапарте, писатель, друг Галеаццо

Эмилио Пуччи, преданный друг Эдды

Леонидо Буонджорно, любовник Эдды на острове Липари

Изабелла Колонна, главное лицо в светском обществе Рима

Предисловие

Семейным домом Муссолини была вилла Карпена.

Покрытое штукатуркой коричнево-желтого цвета квадратное здание прячется за железными воротами, украшенными двумя огромными скульптурами орлов с раскинутыми крыльями. Находится оно в окрестностях города Форли в области Эмилия-Романья на севере Италии, недалеко от деревни Предаппио, где родился и рос Муссолини. Жена дуче Ракеле жила на вилле вплоть до своей смерти в 1979 году. Теперь здесь музей, на территории которого есть и нечто вроде парковки подержанных автомобилей. В течение многих лет по мере обнаружения сюда свозились принадлежавшие семье транспортные средства: проржавевшие машины и велосипеды; трактор, на котором Муссолини с гордостью разъезжал, когда изредка приезжал сюда отдыхать от государственных дел в Риме; даже небольшой самолет, за штурвалом которого он однажды летал.

В заброшенном и заросшем саду проложены тропинки, обрамленные белыми камнями, на каждом из которых высечено имя одного из ближайших соратников Муссолини по Фашистской партии. Между тропинками стоят натуральной величины статуи в стиле классицизма. Тут же миниатюрный каменный домик, в котором играли дети; скамейки, на которых сидели Муссолини и Ракеле; надгробные плиты на могилах принадлежавших семье собак и кошек. В сувенирном магазине можно купить многочисленные предметы с атрибутикой Муссолини: кружки, тарелки, фартуки, ножи и даже чайники с выгравированной на них фашистской символикой; бюсты дуче в сотне самых разнообразных героических поз; копии шляп и кепи, которые он носил; книги и картины в рамках. В нише у входной двери стоит статуя обнаженной римской матроны со снопом пшеницы в руках. Несколько лет назад в саду поселили пару павлинов, теперь их многочисленные потомки, некоторые из них чисто белого цвета, откуда-то из-за деревьев оглашают сад пронзительными зловещими криками.

Но настоящее святилище культа, насчитывающего теперь уже почти столетие, – сама вилла. Когда в 1950-е годы Ракеле позволили здесь поселиться, она посвятила себя восстановлению имущества, расхищенного в последние месяцы войны. Восседая в установленном у ворот кресле, она терпеливо ждала подношений, которые смиренно сносили в дом соседи: тарелки, швейная машинка, чашка. В узком коридоре, рядом с примитивным коммутатором, на котором помощники Муссолини принимали адресованные ему телефонные звонки, стоит его мотоцикл. В тесном темном кабинете можно увидеть его кепи, медали, награды, ручки и чернильницы. В восстановленной кухне Ракеле вручную раскатывала на известняковой столешнице тесто для пасты, на стенах развешены мерцающие тусклым блеском медные горшки и кастрюли. Все темное, убогое, покрытое толстым слоем пыли; сквозь маленькие, закрытые деревянными решетчатыми рамами окна едва пробивается свет.

На втором этаже – спальни, на двери каждой – имя одного из детей Муссолини. В спальне Муссолини и Ракеле на кровати лежит, как бы дожидаясь возвращения хозяина, один из его многочисленных мундиров защитного цвета с феской и кинжалом. Первая из спален – выходящая окнами во двор комната Эдды, его старшей дочери и любимицы. На кровати – белое хлопчатобумажное покрывало, на подушке – кукла в отделанном рюшами платье, с потертым керамическим лицом. В шкафу 30-х годов стиля ар-деко – несколько платьев Эдды, все яркой расцветки, с широкими плечами и узкой талией. Такие платья она носила уже взрослой женщиной, превратившись в образец для подражания модниц фашистской Италии. На туалетном столике всевозможные дешевые украшения и безделушки, приобретенные, по всей видимости, на близлежащих деревенских ярмарках.

На каждой стене этого затхлого, холодного дома, в каждой комнате, в каждом коридоре вплотную одна к другой развешаны фотографии: семья за обеденным столом, на улице, за занятиями спортом – на велосипедах, верхом на лошадях, в спортивных автомобилях; старшие мальчики в форме пилотов, томные девушки в цветастых платьях. Ракеле стреляет по голубям. Они улыбаются, хмурятся, выглядят серьезно, смеются; они женятся и выходят замуж, развлекаются на вечеринках и вскидывают руки в фашистском приветствии. У молодой Эдды – ей на этом портрете едва за двадцать – красивое лицо с суровым недоуменным взглядом.

Вилла Карпена – не единственное место паломничества тех, кто интересуется Муссолини и его семьей. Соседний Предаппио из бедной, захудалой крестьянской деревушки превратился в цветущий центр туризма; школа, в которой работала учительницей мать Муссолини Роза, тоже превращена в музей; побывать можно и в тесных обшарпанных комнатках дома, где родился дуче. Поблизости, на кладбище Сан-Кассиано, – фамильный склеп. Каждый год 28 октября ностальгирующие по фашистскому прошлому итальянцы приходят сюда отметить годовщину рождения фашизма и с флагами и знаменами проходят парадом по главной улице Предаппио. Сувенирная лавка, в которой продаются примерно такого же рода вещи, что и на вилле Карпена, процветает. Наряду с бюстами дуче и ножами здесь можно купить и «Майн Кампф» Гитлера, и нацистскую символику. Ничто из этого в современной Италии не запрещено, такие места паломничества воспринимаются как неотъемлемая часть культурного и политического наследия страны. Тысячи и тысячи людей приезжают в Предаппио каждый год, некоторые из столь далеких мест как Япония и Австралия, а итальянцев привозят сюда со всей страны специальные автобусные туристические маршруты. Совсем недавно, 28 октября 2022 года, здесь торжественно отмечалось 100-летие исторического Марша на Рим.

И сегодня, столетие спустя, в Италии нелегко забыть годы фашизма. Муссолини посвятил много времени и сил насаждению фашистской идеологии во внешний облик и пейзаж страны. Новая эра национализма, шедшая рука об руку с возрождением величия Древнего Рима, запечатлена в жилых домах, спортивных сооружениях, офисных зданиях, во всем облике целых городов. Избавление страны от этой монументальной, устрашающего вида архитектуры из известняка, травертина и мрамора было после Второй мировой войны признано непрактичным, и Союзническая контрольная комиссия рекомендовала снести лишь «эстетически уродливые» здания и разрушить бюсты и памятники диктатору. Большую часть усилий и энергии Комиссия направляла на ограничение влияния Коммунистической партии, и в пришедший к власти межпартийный блок христианских демократов входили многие бывшие фашисты. За минувшие годы фашистская архитектура стала считаться интересной и важной частью модернизма. В 2015 году модельный дом Fendi перевел свою глобальную штаб-квартиру в бывший Дворец итальянской цивилизации в выстроенном в годы фашизма и подавляющем своей архитектурой Квартале всемирной выставки между Римом и Остией. Квартал заполнен сверкающими белизной арками и рядами обнаженных мраморных скульптур в натуральную величину.

Девятнадцать месяцев существования муссолиниевской Республики Сало на озере Гарда – между свержением диктатора и капитуляцией Италии перед союзниками в октябре 1943 года и полным освобождением страны в апреле 1945-го – Муссолини с семьей жил в построенной в конце XIX века вилле Фельтринелли, здании розового цвета с зубчатыми стенами и башенками. Неподалеку, на очаровательной вилле Фиордализо, среди оливковых и лимонных рощ, жила последняя любовница дуче Кларетта Петаччи. В этих виллах сохранились окна венецианского стекла, мозаичные полы и стены из жженой сиены и теперь они превращены в пятизвездочные отели. Комната, бывшая в свое время спальней Муссолини и Кларетты, зарезервирована, как говорят, на многие годы вперед.

Окружавший и поддерживавший Муссолини все годы его пребывания у власти культ жив в этих местах. Его слова и его образ находят отклик у людей, недовольных нестабильностью. За послевоенные годы в Италии сменяли друг друга 66 правительств, каждое из которых оставалось у власти в среднем 15 месяцев. А кроме самого Муссолини, никого другого итальянцы не вспоминают с таким теплом, как его старшую дочь Эдду. Ей было двенадцать лет, когда Муссолини пришел к власти, потом Эдда вышла замуж за его министра иностранных дел Галеаццо Чиано и в течение 30-х годов и потом, в годы войны, стала вместо матери, охотно уступившей ей эту роль, воплощением того, кем должна быть подлинно фашистская девушка и женщина. Роль эта, впрочем, оказалась обманчивой.

Я отправилась на поиски Эдды. Я нашла ее в кинохронике, в столь любимых итальянцами глянцевых иллюстрированных журналах, в библиотеках и архивах, в воспоминаниях и автобиографиях, включая ее собственную и многих других членов клана Муссолини. Однажды, по ее стопам, я приехала в таверну XVII века в деревушке Кантале на границе между Италией и Швейцарией. Называется таверна «Мадоннина», и, по преданию, однажды здесь менял лошадей Гарибальди, бежавший из ссылки после того, как его приговорили к смерти за участие в восстании в Пьемонте.

На втором этаже, в конце темного коридора, на одной из дверей я увидела табличку, которой здесь совершенно не ожидала: «Квартира Эдды Чиано». За дверью было несколько комнат, в которых Эдда провела ночь 9 января 1944 года, скрываясь от преследующих ее нацистов. Большая спальня и прилегающая к ней гостиная за эти годы не изменились: мебель ар-деко в египетском стиле, кровать со стойками из светлого красного дерева и выкрашенные в синий и темно-красный цвет стены. В глубине комнаты огромная железная ванна. Номер Эдды пользуется огромным спросом и стоит вдвое дороже остальных в этой гостинице.

Эдда была не только любимым дитя Муссолини и самой яркой, экзотической звездой фашизма. Она невероятно похожа на отца: тот же пронзительный, гипнотический взгляд, такая же эксцентричная, умная и живая натура. Воля у нее, как и у отца, была железная. Знаменитой Эдда стала в девятнадцать и в течение тринадцати лет была на переднем плане режима, временами самым близким доверенным лицом отца, его единственным другом. В то же время она никогда не желала мириться с культом мужского шовинизма, укреплявшимся с каждым годом фашистской диктатуры. Власть увлекала ее, она играла с нею, как и со всем остальным в жизни, играла интуитивно и порывисто, зачастую не отдавая себе отчет в собственной силе.

Все диктаторы оставляют после себя мифы. Муссолини от других отличает то, что еще до прихода к власти он заложил и все время укреплял свой собственный культ, и, когда стал диктатором, культ этот охватил всю Италию. Его внешний вид, каждое сказанное, написанное им слово, каждая его мысль и каждый поступок становились известны всей стране.

Эдду определить не так просто. Окружавший ее отца миф распространился на всю семью Муссолини, и особенно на самую умную и самую загадочную из его детей. Еще при жизни их слова и дела приукрашались, искажались, романтизировались и часто просто придумывались; они сами внесли немалый вклад в иногда фантастическое изложение событий. Отделить факты от вымыслов, нагроможденных поколениями поклонников, родственников, журналистов и историков, – задача невероятно сложная, тем более усложняемая мифами, крутящимися вокруг самой Эдды; очевидно, что не все приведенные в этой книге эпизоды или цитаты правдивы. Однако все нижеизложенное соответствует правде настолько близко, насколько мне удалось эту правду установить.

Судьба Эдды неразрывно связана с судьбой ее отца, она подлинный представитель того, что фашизм сделал – и не сделал – с итальянцами. Иногда рок настигал ее так быстро, что жизнь ее, казалось, идет по пути, предсказанному греческими трагедиями. Муссолини и фашизм сделали Эдду такой, какой она стала. Чтобы понять ее, нужно понять то, что итальянцы называют il ventennio Fascista, двадцатилетие фашистского режима, когда видение и воля Муссолини определяли все стороны итальянской жизни – спорт, образование, медицину, культуру, работу. И больше всего они определяли Эдду, которая восхищалась отцом, любила его, но подчас и ненавидела.

Часть первая. Пролог

Глава 1. La cavallina matta

В детстве, когда Эдда Муссолини во главе банды таких же сорванцов, как и она, носилась по пустырям вокруг новостроек Милана, у нее было прозвище la cavallina matta, то есть «бешеная лошадка». Такой она и выросла: своевольной, дерзкой, готовой презреть любые правила и наставления, и прозвище это сохранилось за ней на всю жизнь. Даже в годы фашизма, когда отношение к семье Муссолини было раболепно почтительным, когда любое пренебрежительное высказывание по отношению к ее членам могло навлечь полицейское расследование, а сама Эдда уже стала неуживчивой, капризной молодой женщиной, итальянцы нередко тихонько, между собой, именно так ее называли. В их представлении Эдда осталась неукротимо-строптивой, ее неугомонный, напористый нрав внушал страх. Но о ней не забыли. «Я никогда не чувствовала, что нравлюсь людям, – признавалась она в конце жизни. – Я просто не умела нравиться. Мне во всем не хватало постоянства».

Хотя родилась Эдда 1 сентября 1910 года в небольшом городке в регионе Эмилия-Романья, подлинным местом рождения клана Муссолини считается Предаппио, «наша Галилея», как ее любовно называли фашистские историки, «потому что именно там началась наша новая история». Там, в Предаппио, родились и ее отец, и мать: Муссолини в 1883 году, через тринадцать лет после того, как Рим стал столицей новой объединенной Италии, а Ракеле Гвиди – в 1890. Эмилия-Романья, одна из беднейших областей страны, была населена батраками и издольщиками, работавшими на Ватикан и далеких землевладельцев-феодалов. В ее деревни на склонах Тоскано-Романьских Апеннин вели обрамленные тополями узкие, скалистые тропинки. Местное вино санджовезе, производимое в сотнях маленьких виноделен в долине, было слишком крепким и слишком кислым, чтобы преодолеть далекие расстояния. Окружающий пейзаж был серым и скудным, изредка на скалах встречались обвалившиеся средневековые крепости. Мелькавшие тут и там кипарисы могли придать этой земле сходство с Тосканой, только была она более бедной, более суровой и более блеклой. Среди полей кукурузы протекала река Рабби, быстрая зимой, а летом превращавшаяся в череду крохотных луж, в которых плескались деревенские дети. Почти никто из них не умел читать и писать.

Мужчины Эмилии-Романьи сражались на стороне Гарибальди, и даже после объединения в них сохранился бунтарский, заговорщицкий дух, они жаждали реформ и настроены были анти-клерикально, настолько, что заслужили прозвище mangiapreti sovversivi, подрывных пожирателей священников. Почти в каждой семье мужчина либо отсидел срок в тюрьме, либо был арестован, либо находился под домашним арестом. Деревенские знахарки и колдуньи подогревали многочисленные суеверия. Рим был далеко на юге и воспринимался как место неумелого и чуждого правления. Если урожай не задавался, люди голодали. К году рождения Эдды многие романьольцы эмигрировали во Францию и Австрию, а то и совсем далеко в Америку, и несчастные осиротевшие семьи уныло тащились по дорогам и через деревни к побережью.

Дед Эдды Алессандро был местным кузнецом – суровый мужчина с длинным лицом и густыми усами, который к концу жизни стал сильно пить. Он был практически самоучкой, испытывал страстную приверженность к международному анархизму, из-за склочного и драчливого нрава не раз попадал в тюрьму, как и его отец Луиджи, отсидевший срок в папской тюрьме, когда Эмилия-Романья была еще частью Папской области[3]. Сам не раз побывавший в тюрьме Муссолини говорил, что происходит он от безупречно бунтарского корня, и что каждый уважающий себя революционер должен отсидеть тюремный срок. Со временем Алессандро стал депутатом местного совета и даже вице-мэром; он также сформировал и местный духовой оркестр.

Бабушка Эдды Роза Мальтони была учительницей. Бережливая и набожная женщина с квадратным лицом и глубоко посаженными глазами, она еще в юности проявила характер и вынудила родителей отправить ее – единственную из шести дочерей – учиться. В 1877 году, получив диплом учительницы начальной школы, она была направлена в соседнюю с Предаппио деревню Довия, где школьный класс в красивом, но абсолютно заброшенном палаццо был таким темным, что даже читать в нем было практически невозможно. Крохотный виноградник давал к столу ягоды, было также и три фиговых дерева. Обед зачастую состоял только из супа из редиски и хлеба. Мать Розы собирала и отваривала дикие травы, слегка сдобрив их несколькими каплями оливкового масла.

Роза родила Бенито в 1883 году, в 1885-м появился Арнальдо, бледный, робкий ребенок, похожий на мать, а в 1888 году – сестра Эдвидже. Мальчики спали вдвоем в одной кровати в квартире семьи над школой. Говорили дома на диалекте – итальянский, утвердившийся как национальный язык только после объединения страны, большинству романьольцев был еще неведом. В школу шли босиком, держа башмаки в руках. Летними вечерами, сидя на пороге своей кузницы, Алессандро читал сыновьям вслух труды Маркса и Бакунина. В вырытой в погребе яме он хранил революционное красное знамя. У всех троих детей были одинаковые квадратные лица, выдающиеся вперед челюсти и густые брови.

Своенравный, упрямый и неподдающийся никакой дисциплине Муссолини с каждым годом становился все более и более диким: с одноклассниками он постоянно ссорился и дрался, учителям дерзил. Он никогда не плакал. В девять лет отчаявшийся отец отдал его учиться в монастырскую школу в городе Фаэнца в надежде, что хоть там его сумеют приручить. Бенито чувствовал себя униженным и ненавидел все вокруг: проповеди, правила, монахов, богатых сверстников, которых кормили больше и лучше за отдельным столом в трапезной. Учителя говорили, что ему нравилось внушать другим детям страх.

В начале второго года обучения Бенито из школы исключили: он пырнул мальчика перочинным ножом. До этого его заперли в темноте с собаками и сказали, что душа его черна, как уголь. Но отцы-салезианцы[4] все же позволили ему вернуться и завершить учебный год: им было очевидно, что при всей его грубости и непослушании Муссолини обладает и незаурядным умом, и великолепной памятью. Из Фаэнцы он перешел в Колледж Джозуэ Кардуччи[5] в городе Форлимпополи. Ему очень нравилось, по воспоминаниям современников, играть в студенческом театре, особенно в драматических, полных насилия и страсти спектаклях и в эпических сагах. Он научился играть на корнете и отпустил небольшие усики. В 1901 году умер Джузеппе Верди, последний великий герой Рисорджименто[6], и характерно, что именно Муссолини поручили произнести речь на траурном митинге в колледже: он открыл в себе ораторский дар, умение поражать слушателей внезапными ритмическими каденциями, неожиданными метафорами и страстной подачей; при этом не преминул воспользоваться возможностью обрушиться с критикой на правящий класс Италии. В восемнадцать – растрепанный, порывистый юноша, невысокий, с горящими черными глазами, бледным лицом и широким шейным платком – он окончил колледж с дипломом учителя и почти без друзей. На прощание на классной доске он якобы написал: «Самое благородное призвание человека – стать лидером».

Его первым местом работы в качестве подменного учителя стала школа в деревушке Пьеве Саличето, в ста километрах от Предаппио. Он был слишком сосредоточен на себе, слишком отвлекался и слишком часто выходил из себя, чтобы стать хорошим учителем. Он не любил детей и его раздражало то, что они постоянно шумели. По окончании учебного года контракт ему не продлили, но причиной тому мог стать в том числе и роман, который он завязал с женой ушедшего на службу солдата. Бенито был одержим сексом. Впервые он занялся им с проституткой в 16 лет, секс ему был нужен быстрый и незатейливый – завоевание без обязательств. Чтобы заплатить, он украл карманные деньги у сестры Эдвидже.

В 1902 году на занятую у матери небольшую сумму денег он решил попытать счастья в Швейцарии, где слонялся без цели и часто без еды от города к городу, перебиваясь случайными заработками официанта, строителя, курьера, помощника мясника. Однажды он чуть было не задушил английскую туристку, пытаясь утащить у нее еду для пикника. Он увлекся искусством пропаганды и начал писать яростные, зажигательные статьи, обнаружив, что журналистика соответствует его извечному желанию поучать. На одной из социалистических конференций он познакомился с Анжеликой Балабановой, дочерью богатого украинского помещика. Она была на пять лет его старше, говорила на шести языках и дружила со многими европейскими революционерами.

Почти все эмигранты были бедны и одевались эксцентрично. Но Балабанову в Муссолини поразило то, насколько грязным и очевидно голодным он был, его черные волосы быстро редели, а глаза глубоко запали. Ей показалось, что со временем, узнав побольше, он утратит свое всепобеждающее самомнение и апломб. При всей его хвастливости и непочтительности, Бенито ей нравился, и она рекомендовала его на пост секретаря социалистической организации в городе Тренто на севере Италии и заодно редактора ее газеты L’Avvenire del Lavoratore[7]. В бурном, наполненном соперничеством мире европейской левой политики, где у каждой фракции была своя клика, яростный радикализм Муссолини быстро нашел сторонников. Ему нравилось думать, что он любит vivere pericolosamente, то есть «жить опасно».

От военной службы в Италии он уклонился, считался дезертиром и заочно был приговорен к году тюрьмы. Но когда в 1904 году король Виктор Эммануил объявил в честь рождения сына Умберто амнистию, Муссолини сумел вернуться домой. Он добровольцем пошел на военную службу и был зачислен в 10-й берсальерский полк в Вероне, где служил на удивление исправно и с соблюдением воинского долга и духа до тех пор, пока его мать Роза тяжело не заболела – поначалу тифом, и она было уже пошла на поправку, но тут ее настигла пневмония, и она умерла. Смерть матери глубоко потрясла Муссолини, до конца своих дней он говорил об этом как о самом тяжелом дне в жизни.

Настроенный воинственно антимонархически и антиклерикально, Муссолини провел следующие несколько лет в скандалах, перебранках и ссорах, перемещаясь между Италией и Швейцарией. Он писал статьи в небольшие газеты, учительствовал, призывал к классовой борьбе, поддерживал забастовки. Насилие, провозглашал он, было «полезным, продуктивным и решающим»; Ватикан он называл «гниющим трупом» и «бандой грабителей», а правящих политиков в Риме – «ослами, лгунами и микробами». Власти за ним пристально следили, и, когда он заходил слишком далеко, отправляли его в тюрьму. Муссолини был вечно помятый, в драной одежде, бесконечно ругался и сквернословил, а в свободное время читал Ницше и Сореля[8], играл на скрипке и писал рассказы. Из дома он почти никогда не выходил без ножа.

Журналистом он оказался блестящим: краткий, лаконичный стиль; злой, сердитый тон; талант к выразительности и анализу. Также он был не лишен иронии и юмора. Он вернулся в Форли, где его отец Алессандро, вынужденный после смерти Розы съехать с квартирки над школой, теперь владел небольшой таверной Il Bersagliere рядом с железнодорожной станцией. Компаньоном его была Анна Гвиди, вдова, оставшаяся после безвременной смерти мужа в нищете с пятью дочерями. Младшей из них была пятнадцатилетняя Ракеле. Как и Роза, Ракеле изо всех сил пыталась получить образование и еще до смерти Розы стала ходить в ее школу. По семейному преданию, однажды, замещая мать в классе, Муссолини обратил внимание на маленькую блондинку с ярко-зелеными глазами и тонкими руками, которая засыпала его вопросами. Он опять увидел ее во время одного из приездов домой из Швейцарии. Его очаровали ее светлые локоны и дерзкий взгляд, и он попросил ее ждать – по возвращении, пообещал он, они поженятся.

Ракеле ждала. Ухаживание было коротким, докучливый ухажер получил от ее матери отказ, и Муссолини, несмотря на неодобрение семьи Ракеле, увел ее с собой в Форли. По одной из многочисленных семейных легенд, Муссолини, которому надоело противостояние семьи, достал револьвер и пригрозил всех перестрелять, если ее не отпустят. Ракеле уже была беременна, но речи о свадьбе не шло. В набожной католической Италии начала XX века это был с ее стороны шаг отчаянный. Il matto, безумец, как его называли местные жители, не имел ни дохода, ни каких бы то ни было жизненных перспектив. Влюбленные взяли с собой четыре простыни, четыре тарелки, шесть столовых приборов – вилки, ложки и ножи – и под дождем, молча, прошагали пять километров до Форли. Как рассказывала потом Ракеле, боялась она только грозы и змей.

Шел январь 1910 года. В первое жилище Муссолини и Ракеле, две скудно обставленные комнатушки в ветхом палаццо Меренда, с окнами, выходившими в темный двор, подниматься нужно было по крутой лестнице. Квартирка кишела блохами. В качестве стола и стульев они приспособили подобранные на улице пустые коробки из-под фруктов. Стриг Муссолини себя сам, а Ракеле его брила. В конце концов он нашел работу – секретарем отделения Социалистической партии в Форли и редактором его газеты La Lotta di Classe[9]. Себя он называл il vero eretico, подлинный еретик. Большую часть статей: о масонстве, Ватикане, политических убийствах, всем, что приходило ему на ум, – он писал сам. Сам же занимался редактурой, правкой и версткой. Перо, точнее красный карандаш, которым Муссолини писал, было безжалостным. В его статьях сочетались революционная ярость и социалистическая политика, и, хотя многие воспринимали Муссолини всего лишь как политического агитатора, его читали и к голосу его прислушивались. На собраниях и митингах он возбуждал аудиторию мешаниной из Ницше, Сореля и большевизма, превращая на первый взгляд не связанные друг с другом теории в зажигательные обличительные речи и призывая слушателей скандировать вслед за ним призывные лозунги. Голос его, временами хриплый и сиплый, временами теплый и вкрадчивый, наседал, угрожал и увещевал; он играл с аудиторией, давая ей нечто, во что она могла верить. Его потрепанный богемный вид и быструю напористую речь игнорировать было невозможно.

Через семь с половиной месяцев после прибытия молодой семьи в Форли у них родилась дочь Эдда. Еще до ее рождения Муссолини решил, что его первенцем будет девочка, а имя Эдда было выбрано вслед за популярной тогда пьесой Генрика Ибсена «Гедда Габлер». В свидетельстве о рождении был указан отец – Муссолини, а в строке «мать» был прочерк – родители ребенка не были женаты. Первым же шагом Муссолини после рождения Эдды было приобретение на всю зарплату красивой деревянной кроватки. Малышка совершенно очевидно унаследовала гены отца, была шустрой и требовательной; отец гордился живостью дочери и повсюду таскал ее с собой: и на работу в редакцию, и на свои бесконечные политические собрания, и в бар. Рождение ребенка, кажется, лишь усилило его и без того яростный темперамент. Однако для Ракеле, не особенно склонной к физической привязанности, дочь представляла собой скорее бесконечные проблемы. Эдда была слишком беспокойной, слишком бесстрашной, а когда начала ходить, покоя не стало вовсе. Когда ночью малышка отказывалась спать, Муссолини играл ей на скрипке, громко и не в лад. Эдда была для него главным членом семьи – разумеется, после него самого. «Для меня, – говорил он, – нет никого главнее, чем я сам».

Здоровье Алессандро тем временем сильно ухудшилось. После инсульта он оказался парализован и в возрасте 56 лет умер. Материального наследства детям после его смерти не осталось почти никакого, но, как писал позднее Муссолини, «он оставил нам духовное сокровище: свои идеи». Мать Ракеле Анна, «сладкая, как пирожное», переехала жить к дочери в ее две комнатки в Форли. Муссолини часто напивался и приходил домой поздно. Когда Ракеле пригрозила от него уйти и забрать с собой дочь, он пообещал бросить, и слово свое практически сдержал. Спал он очень мало. После закрытия питейных заведений сидел, сгорбившись, за кухонным столом и писал при свете свечи. Еды часто не хватало. Позднее, когда судьба стала к нему благосклонна, он говорил об Эдде как о la figlia della povertà, дочери нищеты.

В конце сентября 1911 года – Эдде едва исполнился год – правительство Джованни Джолитти[10] без формального объявления войны направило войска в Триполитанию и Киренаику – позднее две эти области стали частью Ливии – якобы для защиты итальянских интересов, но на самом деле, чтобы вместо Турции оккупировать эти территории. По всей стране такой шаг правительства вызвал демонстрации протеста, некоторые из них сопровождались стычками с полицией. Среди демонстрантов был и молодой республиканец по имени Пьетро Ненни, и во время нападения на поезд, в котором солдат везли на побережье, Муссолини и Ненни были вместе арестованы, и им было предъявлено обвинение в подстрекательстве к бунту.

На суде 18 ноября оба были приговорены к крупным штрафам и году тюремного заключения, замененному после апелляции на пять с половиной месяцев. Срок они отсиживали вместе, коротая время за игрой в карты и обсуждением политики. Муссолини учил немецкий язык. Он скучал по дочери и своей скрипке. Он занял деньги и передал их Ракеле, но деньги у нее конфисковали, и жизнь в палаццо Меренда стала крайне суровой. Чтобы помочь семье, Муссолини продолжал писать статьи в социалистическую La Lotta di Classe. Позднее рассказывали, что Ракеле учила дочь во время свиданий с отцом обнимать его и плотнее прижиматься к нему – он в этот момент вкладывал в карман ее фартука сложенную в несколько раз страничку со своим текстом, и таким образом его статьи попадали на свободу. У Ракеле развилась экзема, и Муссолини посоветовал ей обрить голову.

К 1912 году лидер Либеральной партии Джованни Джилотти, пусть и с перерывами, стоял у власти в Италии вот уже почти двадцать лет, возглавляя различные правительственные коалиции, призванные сохранить существующий порядок и изолировать крайние политические силы – как правые, так и левые. Социалистическая партия Италии, избегавшая до тех пор противостояния с Джилотти, раскололась на три фракции: революционеры-максималисты, выступавшие за насильственную борьбу; реформисты, требовавшие всеобщего избирательного права и полного обновления парламента; и синдикалисты, добивавшиеся радикальных экономических перемен. Инстинктивно Муссолини безусловно примыкал к революционерам. Выйдя из тюрьмы 12 марта 1912 года в статусе местного героя, и отпраздновав освобождение на банкете, устроенном в его честь социалистами Форли, он отправился на 13-й общенациональный съезд Социалистической партии, проходивший в начале лета в городе Реджо-нель-Эмилия. С трибуны съезда он крушил парламентскую демократию и требовал исключить из партии мягкотелых компромиссных реформистов. Итальянские парламентарии, провозглашал он, – ленивые, погрязшие в коррупции, лживые шарлатаны. Это мнение встретило поддержку в рядах недовольных. Реформистов из партии успешно изгнали, и они образовали новое более умеренное крыло. Муссолини, обросший бородой, и по-прежнему в потасканном костюме, считался теперь восходящей звездой, «интеллектуалом высшей пробы».

Новый революционный исполком Социалистической партии проголосовал за увольнение реформиста Клаудио Тревеса с поста главного редактора престижной партийной газеты Avanti. После некоторых колебаний занять освободившееся место предложили Муссолини. Это означало переезд в Милан. Муссолини поехал один, Ракеле и Эдда должны были последовать за ним.

Возглавив Avanti, Муссолини настоял на включении в состав редакции в качестве его помощницы Анжелики Балабановой. Неважно, были ли они любовниками, она его многому научила; в моменты великодушия он называл ее своим «настоящим политическим учителем» и признавал, что во многом именно она направляла ход его мыслей. Холодным февральским днем 1913 года в редакции Avanti без предупреждения появилась Ракеле с Эддой на руках. Обе промокли до нитки и дрожали от холода. Волосы Ракеле еще полностью не отросли, и выглядела она как ребенок-беспризорник. Балабанова, вспоминая это внезапное появление, писала о «бедно выглядевшей женщине» с «худосочной, плохо одетой девочкой», одежда обеих была настолько мокрой, что казалась прозрачной. Муссолини настаивал, чтобы они вернулись в Форли, но под мягкими светлыми волосами Ракеле крылась железная воля, и она отказалась. Они нашли квартиру на пятом этаже дома номер 19 на улице Кастель Морроне, рядом с железнодорожными путями, и поселились там вчетвером вместе с матерью Ракеле Анной. Балабанова жила на этой же улице, в доме номер 9.

В квартире имелся туалет, но не было ванны. Муссолини мылся редко, а Ракеле ходила в общественную баню вместе с Эддой, тщательно пытаясь вымыть вшей из ее волос. В доме, темном и разваливающемся, находились три огромные каменные лестницы и череда дворов, где играла Эдда. Игрушек у нее почти не водилось. Среди эксцентриков и неудачников, занимавших остальные запущенные квартиры дома, были готовящаяся стать монахиней молодая женщина и обедневший граф. Маленький мальчик, увлеченный смелой Эддой, установил между их соседними квартирами желоб с корзиной, по которому он отправлял ей подарки.

Эдда становилась все более дикой и необузданной, и Ракеле раздавала ей оплеухи и гоняла по квартире шваброй. Для сохранения мира в семье Муссолини брал девочку с собой на работу, где она играла на полу под его столом и где он начал учить ее буквам, выводя их мелом на кафельном полу. Ракеле в офисе почти не появлялась, и поползли слухи, что Эдда на самом деле была дочерью Балабановой, родившейся, когда Муссолини жил еще в Швейцарии. Когда слухи эти достигли Ракеле и она пересказала их Муссолини, он пришел в ярость. У Балабановой, сказал он, на самом деле «щедрая и благородная душа», но, окажись он на необитаемом острове только лишь с нею и обезьяной, то «выбрал бы обезьяну». Балабанова была зажигательным оратором, обладала сильным и теплым характером, но в то же время была женщиной долговязой, с короткими ногами и небольшим горбом. Одна из ее соперниц брезгливо заметила, что «с водой она была почти незнакома».

Муссолини еще раньше обнаружил, что не только его политическая харизма, но и грубоватая напористость оказывались невероятно привлекательными для женщин. Вскоре после приезда в Милан его познакомили с Ледой Рафанелли, женой социалиста-сиониста, сама же она была арабисткой и довольно известной писательницей. Леда держала в городе салон и проповедовала свободную любовь. Они с Муссодини встречались по вторникам, вместе читали Ницше и обменивались пылкими возбужденными письмами, в одном из которых он ей писал: «Мне нужно кем-то стать, ты понимаешь? … Мне нужно взлететь высоко». Позднее Леда вывела его в одном из своих романов как красивого, хоть и довольно брутального, любовника с ненасытной жаждой восхищения.

Более важную роль в его жизни сыграла Маргерита Сарфатти. Она происходила из богатой венецианской еврейской семьи, была замужем за адвокатом и имела двух сыновей. Внешним видом она походила на матрону – круглое лицо, пышные каштановые волосы и яркие серо-зеленые глаза. Элегантная светская женщина, она дорого одевалась, была хорошо образованна и умна, а Муссолини любил умных женщин. У Сарфатти тоже был салон, и после некоторого колебания из-за его грубости и неопрятного внешнего вида она все же стала знакомить его со знаменитостями, собиравшимися в ее доме на фешенебельной улице Корсо Витторио. Как и она, завсегдатаи ее салона вскоре были заинтригованы новым гостем, невозможно было не заметить его невероятно пронзительные глаза и проницательный неулыбчивый взгляд.

Ракеле на эти светские собрания никогда не приглашали. Она, однако, радовалась наступившему наконец финансовому благополучию, завела в доме служанку и могла отправлять Эдду в детский сад в обуви. Муссолини купил шляпу-котелок и зачастил в кафе в миланской Галерее, где собирались журналисты и художники. Иногда он брал с собой Эдду. Милан, средоточие множества литературных и культурных журналов и левоориентированных писателей и журналистов, с момента объединения гордился своим реформистским, политически независимым духом.

Эдде было уже три года, и ее начали учить играть на скрипке. Играя, она выглядела в точности как отец: поджимала губы, выпячивала челюсть, скулы выпирали на сильном лице. Чтобы завоевать внимание часто отсутствующего родителя, она находила способы ему перечить. Когда однажды она не хотела принимать лекарство, и он ее шлепнул, она шлепнула его в ответ. Позднее Эдда вспоминала день, когда он понял, что она боится лягушек. Он пошел на болото, нашел там лягушку и, придя домой, положил ее в руки дочери и запретил разжимать ладони. Никто, сказал он ей, и особенно никто из рода Муссолини, не должен давать волю страху. Также ей не позволялось плакать.

Запомнились Эдде и дуэли. Сейчас уже невозможно установить, насколько они были реальными и были ли потенциально смертельными, но, так или иначе, они тоже занимают свое место в семейных преданиях. Согласно им, у Муссолини была рубаха с одним рукавом, второй был оторван во время дуэли. Иногда он приходил домой с ранами от пуль или холодного оружия, ни одна из этих ран, впрочем, не была серьезной. Он сражался со своим предшественником на посту редактора Avanti Клаудио Тревесом, которого он называл «старухой» и «тошнотворным зайцем», и вернулся с этой дуэли с окровавленной головой и оторванным куском уха. Стиль его состоял не в парировании и нанесении ударов, он скорее был склонен к зрелищным импульсивным выпадам. Происходили дуэли тайно – в парках, на пустырях и кладбищах Милана, но ни одна из них не завершилась смертельным исходом. Возвращаясь домой с победой, Муссолини просил Ракеле приготовить спагетти вместо обычных тальятелле. Спагетти для Эдды стало блюдом дуэлей. Ракеле, тщательно хранившая все вещи Муссолини, настаивала на сохранении его окровавленных рубашек и даже дроби или пуль, извлеченных из его ран.

Политические раздоры по всей Италии выливались в стачки, демонстрации и уличные столкновения. Как автор большинства статей в Avanti Муссолини разжигал революционное пламя в социалистическом движении и сумел значительно повысить тираж и популярность газеты. Ранее прозвище «дуче» употреблялось по отношению к нему лишь изредка и иронично. Теперь оно закрепилось. Социалистический конгресс в Анконе в апреле 1914 года значительно усилил его политические позиции. Недовольные итальянцы ждали и искали лидера.

Затем 28 июня 1914 года в Сараево были убиты эрцгерцог Фердинанд и его жена. Австрия объявила войну Сербии, связанной союзническими отношениями с Россией, Англией и Францией. Италия оказалась в сложной ситуации. Будучи союзником Австрии на протяжении последних 32 лет и Германии в качестве члена Тройственного союза, она также была связана узами дружбы с Францией и Британией. Австрия, однако, удерживала под своим контролем города Тренте и Триест с их преимущественно итальянским населением, и такое положение вещей многими в Италии воспринималось как незавершенный процесс Рисорджименто. Обхаживаемая с обеих сторон, Италия поначалу выбрала позицию нейтралитета, горячо поддержанную Муссолини с социалистами, а также и королем, большей частью военных, парламентариев и даже папой Бенедиктом XV, который отказался признавать войну «справедливой».

Не все, однако, разделяли такую позицию. Националисты и футуристы настойчиво призывали к действию, вместе с некоторыми интеллектуалами, надеявшимися, что война сметет считающийся ими недееспособным правящий класс и принесет с собой новую более справедливую и более здоровую Италию. Под их влиянием взгляды Муссолини стали меняться. Свои статьи он стал подписывать L’homme qui cherche, то есть «человек в поиске». К сентябрю о нейтралитете он говорил уже как о позиции устаревшей и слабой. Нужно ли Италии, с пафосом вопрошал он, оставаться «безучастным свидетелем этой великой драмы»? В кругах пацифистов-социалистов его отход от партийной линии был воспринят с яростью. Произошло еще несколько дуэлей, и недавнее обожание сменилось ненавистью. Изгнанный из Avanti, Муссолини стал искать рупор для своего вновь обретенного милитаризма и нашел его с помощью некоторых сторонников, которые помогли ему основать новую газету Il Popolo d’Italia («Народ Италии»), в которой он неистово агитировал за войну и социальную революцию. Нейтралитет, говорил он сестре Эдвидже, «приведет нас всех к смерти от голода и стыда». Отправляясь по газетным киоскам узнать, как продается его новая газета, он брал с собой Эдду. «Каждое новое дело, каждый шаг вперед, – вещал он на митингах, – сопровождается кровью». В письменном столе он теперь держал револьвер и нанял двух телохранителей. Навестившую в это время родную Предаппио Ракеле прогнали из деревни как жену предателя идеалов социализма.

Резкий перелом во взглядах Муссолини отвратил от него Балабанову, которая оставалась решительным противником войны и с презрением отнеслась к его скандальному отказу от нейтралитета. Годы спустя она писала, что без нее он оставался бы «ничтожным парвеню… воскресным социалистом», и что он стал не кем иным, как трусливым, лицемерным, грубым, коварным хвастуном и Иудой. Эдда не сожалела о расставании с нею. Она с отвращением вспоминала, как в офисе Балабанова нежно поглаживала ее и пришептывала: Che bella bambina, che bella bambina.

У Муссолини к этому времени появилась новая любовница. У Иды Ирен Дальзер, приехавшей из Австро-Венгрии, был усыпанный веснушками подбородок и густые блестящие волосы. В Милане она содержала «Восточный салон красоты и гигиены», но стабильности в ее жизни не было. Они мельком виделись, когда оба были в Тренто, но теперь она пришла в редакцию Il Popolo d’Italia, чтобы разместить на страницах газеты рекламу своего бизнеса. Они стали любовниками. Ида, казалось ему, привнесла в беспорядочный хаос его жизни спокойствие и уверенность. Когда для поддержания Il Popolo d’Italia ему понадобились средства, она продала и квартиру, и салон и отдала ему деньги. Однако отношения их скоро испортились, Ида стала наведываться к нему в офис и закатывать сцены. Он нашел деньги, чтобы поселить ее в небольшой квартирке. Себя Ида именовала «синьорой Муссолини».

Ракеле впоследствии рассказывала, что однажды, когда Муссолини был в отъезде в Генуе, собирая деньги для своей кампании, в дверь их квартиры постучали. Стоявшая на пороге «уродливая дама, намного старше меня, тощая и страшная как мертвец, стала изо всех сил размахивать руками». Назвать себя гостья отказалась, но, войдя в квартиру и разглядывая ее убранство, стала расспрашивать Ракеле о муже. Затем, повернувшись к Эдде, спросила у девочки, любит ли ее отец ее мать. По возвращении Муссолини Ракеле поинтересовалась у него, кто эта женщина. Австрийка, ответил он, истеричка, с которой у него был короткий роман в Тренто, и теперь она его преследует. Эдда начала привыкать к скандалам на почве ревности, но в то же время усвоила урок: от великих мужчин не следует ожидать верности.

Постепенно итальянцы, даже те, кто поначалу выступал за нейтралитет, стали ратовать за вооруженное вмешательство. С балконов и на запруженных людьми площадях поэт, журналист, романист, неутомимый охотник за литературными премиями и такой же неутомимый напыщенный бонвиван Габриеле Д’Аннунцио проповедовал войну, «красоту победоносной Италии» и величие la patria, родной Италии. Война была символом будущего, злом, необходимым для пробуждения дремлющих и безалаберных итальянцев. За присоединение к союзникам итальянцам обещали не только Триест и Трентино, но и Южный Тироль, часть Далмации, кусок Албании и острова Восточной Адриатики. В апреле 1915 года Италия подписала в Лондоне секретный договор и в мае объявила войну Австрии несмотря на то, что в парламенте сторонники вступления в войну оставались в меньшинстве. За прошедшие с начала войны месяцы было уже немало возможностей увидеть результаты кровавой бойни, чинимой новым оружием – пулеметами, и в правительстве Италии прекрасно знали, что оружия и опытных офицеров стране не хватает, но все эти разумные соображения были отброшены в сторону.

В сентябре 1915 года Муссолини несмотря на то что ему было уже тридцать два года и для войны он был немного староват, оставил семью и вступил в свой старый берсальерский полк. «Вот за что, – писал он в одной из первых статей, отправленных в Il Popolo d’Italia, – мы сражаемся сегодня в Европе: эта война в то же время великая революция».

Глава 2. Страна, которой никто не правит и править которой невозможно

Еще в 1905 году Муссолини неожиданно проявил себя прилежным солдатом. Теперь он попросился на офицерские курсы, но в отличие от брата Арнальдо, его не приняли из-за непредсказуемых политических взглядов. Вместо этого ему предложили вести боевой листок берсальеров в штабе полка, но он отказался – вновь, если верить семейному преданию, – заявив, что он вступил в армию не писать, а воевать. Он вел собственный дневник – в характерном для него живом, сбивчивом стиле – и отправлял его в Милан для публикации в Il Popolo. «Я живу для завтра, – писал он. – Я живу для послезавтра. Борьба, которая ждет нас после окончания войны, будет величественной».

Итальянская армия рассчитывала легко и уверенно разгромить австрийцев в долине реки Изонцо и дальше быстрым наступлением взять Триест. Война, однако, оказалась вовсе не такой, как обещал Д’Аннунцио – славной и героической, и не такой, какой ее описывал в своих предсказаниях футурист Филиппо Томмазо Маринетти – «единственной гигиеной мира». Она оказалась грязной и смертоносной: линия фронта двигалась то в одну, то в другую сторону, оставляя за собой горы трупов. В общей сложности на Изонцо произошло одиннадцать сражений, престарелый и не способный менять тактику генерал Кадорна отправлял в бой одну за другой волны солдат, каждая из которых под пулеметным огнем неизменно превращалась в кровавое месиво человеческих тел. К концу ноября 1915 года число погибших итальянцев составило 110 тысяч человек. Уделом уцелевших были холод, голод, крысы и блохи.

В Милане при звуках сирены воздушной тревоги Ракеле, Эдда и Анна прятались в подвале. Однажды в дверь к ним постучали двое полицейских. В небольшом отеле поблизости случился пожар, и вину за него возлагали на синьору Муссолини. Выяснив, что виновницей пожара была Ида Дальзер, к тому же только что родившая мальчика, которого она назвала Бенито Альбино, Ракеле решила действовать. Муссолини к тому времени заболел свирепствовавшим в боевых частях тифом и был отправлен на лечение в госпиталь в городе Чивидале-дель-Фриуле. Взяв с собой Эдду, Ракеле отправилась к нему через военные конвои и минуя многочисленных раненых.

Ноябрьским днем в три часа пополудни, в маленькой боковой комнатке госпиталя, в присутствии местного мэра и свидетелей, Муссолини и Ракеле заключили брак. С желтыми от тифа глазами, с небритой в течение нескольких дней щетиной и в шерстяном берете на голове, жених был едва в состоянии говорить и мог только шептать. Вся церемония заняла пять минут. Монахиня дала всем присутствующим по куску пирога панеттоне и по стаканчику вина. Эдда, в свои четыре с половиной года, стала, наконец, законным ребенком. Был у нее теперь и сводный брат Бенито Альбино. Как говорила Ракеле, свадьбы могло бы и вовсе не быть, если бы не quella maniaca, эта сумасшедшая.

К Рождеству Муссолини вернулся на фронт, жалуясь в письмах, что единственной его едой были пять каштанов. «Снег, холод, бесконечная скука, – писал он. – Порядок, беспорядок, хаос». В конце концов, получив отпуск, он приехал в Милан. Ида от него не отставала и, зажатый в угол, он снял для нее комнату в отеле Gran Bretagna и в присутствии нотариуса признал Бенито Альбино своим ребенком. К моменту его возвращения на фронт, в снег, лед и холод Карнийских гор, Ракеле была беременна. 16 марта 1916 года Муссолини присвоили звание капрала. Его письма Эдде, с неизменно вложенными туда сухими цветами и листьями, были скорее письмами любовника, чем отца. По этим письмам Ракеле учила дочь читать.

Чтобы обеспечить пропитание для Ракеле с рождением ребенка, Анна купила молодого петушка. Откармливали его во дворе, и Эдда привязалась к птице: гладила его, кормила, гуляла с ним на привязанном к его ноге поводке. Однажды, вернувшись домой после некоторого отсутствия, она увидела, что петушок исчез, а вместо него в доме появился младенец, мальчик по имени Витторио. Замалчивание тех или иных событий – характерная черта семейной жизни Муссолини. Позднее Эдда писала о замешательстве, которое она в связи с этим испытала, и своем негодовании от исчезновения любимца.

Почти год спустя, в феврале 1917, когда Муссолини находился за линией фронта, от перегрева в стволе миномета разорвалась мина. Стоявшие рядом с ним пять человек были убиты, Муссолини ранен в бедро, а в теле застряло множество осколков. На носилках его отнесли в близлежащий госпиталь. Среди первых посетителей там оказалась Сарфатти, которая описывала «42 раны… как у пронзенного стрелами святого Себастьяна». Обзаведясь с помощью друга формой Красного Креста, Ракеле пробралась в госпиталь. По случайному совпадению там же в это время оказалась и Ида с Бенито Альбино на руках. Увидев соперницу, Ида стала кричать, утверждая, что Муссолини ее соблазнил и бросил, и что на самом деле она его настоящая жена. Пока находившиеся в той же палате раненые солдаты со смехом наблюдали за разгоравшимся скандалом, Ракеле потеряла терпение и, набросившись на Иду, стала выдирать ей волосы и осыпать ее тумаками. Ида в панике бежала.

В апреле Муссолини перевели в госпиталь в Милане, где ему предстояло перенести несколько операций. Поначалу казалось, что ногу придется ампутировать. Он лежал в постели, учил русский и английский и хвастал своей стойкостью перед лицом непереносимой боли. В августе, демобилизованный и на костылях, он провел несколько дней с Ракеле и Эддой, удя рыбу на озере Лаго-Маджоре на границе между Италией и Швейцарией. С бронзовой медалью на груди Муссолини вернулся на работу в Il Popolo d’Italia, и тут же у здания редакции объявилась Ида вместе с сыном. «Мерзавец, свинья, убийца, предатель!» – орала она в окна. Загодя она обзавелась визитными карточками с подписью «Синьора Муссолини». Вмешалась полиция, и Иду выслали из Милана, как угрозу Муссолини и общественному порядку, и отправили на юг, в город Кассет, где ее интернировали, как «подданую враждебного государства». Больше не «его маленькая Ида» исчезла из жизни Муссолини, по крайне мере на время.

Эдда, в ярости от того, что внимание старших переключилось с нее на маленького брата Витторио, становилась все более и более необузданной, терроризируя других детей в доме. Когда на пустыре поблизости разбили табор цыгане, она была очарована их разноцветными платьями, золотыми кольцами и рассказами о бродячей жизни и, как она рассказывала позднее, умоляла их взять ее с собой. Они отказались со словами, что ей нужно жить с родителями. Однажды Эдда настолько вывела Ракеле из себя, что та сказала ей, что она может отправляться жить к цыганам. Получив разрешение, девочка ринулась в табор, только чтобы обнаружить, что ее новые друзья уже уехали. Слишком гордая и упрямая, чтобы идти домой – качества, которые, как она потом говорила, были для нее спасительными, – она слонялась по пустырю еще долго после наступления темноты, пока, наконец, ее там не нашла бабушка.

Эдда была вечно в ссадинах и порезах, ее поведение становилось все более и более дерзким. Однажды, увидев, как бабушка убаюкивает лежащего у нее на руках Витторио, она выдернула из-под нее стул, и Анна рухнула на пол. Бабушка ее за это хорошенько отколотила. Услышав шум, Ракеле добавила и от себя. Много лет спустя Эдда говорила Витторио, имея в виду их разницу в возрасте: «Тебе повезло, ты был избавлен от шести лет побоев».

Со сделанной в это время фотографии на нас смотрит сидящая на скамейке и болтающая ногами крепко сбитая девочка с копной густых волос и хмурым, злым взглядом. Превращение дочери в маленького деспота было явно по нраву Муссолини. Он потакал ее капризам и, будь его воля, учил бы ее дома, если бы Ракеле не настаивала на необходимости отправить ее в школу. Вспоминая это время, Эдда говорила: «Я была босая, злая и голодная… несчастный ребенок».

Двенадцатое сражение на Изонцо между 24 октября и 7 ноября 1917 года, получившее название битва при Капоретто, где австрийские и германские войска применяли газ и огнеметы, закончилось разгромом итальянской армии. За минувшие с начала войны два года были убиты и ранены 300 тысяч человек, еще многие тысячи дезертировали или попали в плен. Среди убитых был и сын Маргериты Сарфатти Роберто. К окончанию войны в 1918 году Италия превратилась в страну вдов и сирот. Среди всех участников войны итальянская армия оказалась одной из хуже всего управляемых и хуже всего экипированных, офицеры покидали линию фронта, оставляя солдат на произвол судьбы. Были случаи, когда солдатам приходилось бежать, перерезая колючую проволоку садовыми ножницами. Правительство отказывалось отправлять попавшим в плен продукты, считая, что это будет стимулом и остальным сдаваться в плен. Большинство воевавших держались стойко, но, если сила и мужество им изменяли, ожидавшие их наказания были варварскими. Капоретто стало символом того, насколько прогнила воюющая Италия.

Возвращавшийся с фронта рабочий класс был полон злости, горечи за судьбу погибших товарищей и осознания бесплодности бойни, свидетелями и участниками которой они стали. За свои страдания они хотели вознаграждения. Многие социалисты в их рядах с самого начала были против войны. Раздаваемые перед войной парламентом обещания новых рабочих мест, земли и лучших условий труда на заводах и фабриках обернулись пшиком, в то время как те, кто на войну не пошел, обрели новые специальности и процветали. Вернувшись домой, в страну, частью которой они себя больше не ощущали, ветераны чувствовали себя преданными и мечтали действовать. Чувство отчуждения и желание хоть какой-то справедливости, подпитываемое завистью и гневом, распространялось по всей Италии и стало прекрасной питательной почвой для вспыхнувших в Умбрии, Эмилии-Романье, Тоскане и Ломбардии забастовок. На севере рабочий люд захватывал заводы, на юге – землю. Поезда и трамваи в городах остановились, бастовали пекари, медсестры, электрики, учителя и печатники. Производство рушилось, инфляция росла, началась нехватка самого необходимого. Курс лиры по сравнению с предвоенным 1914 годом упал в четыре раза. Любые повышения зарплаты немедленно съедал галопирующий рост цен.

Преданными чувствовали себя не только вернувшиеся с фронта солдаты. Средний класс, мужчины которого пошли на войну офицерами, испытывал давление pescecani, акул, разбогатевших на военном производстве, правительства, которое им это позволило, и всплывших на поверхность из глубины масс «большевистских» агитаторов. В апреле 1919 года в Милане начались стычки между бастующими социалистами и националистами; редакцию Avanti подожгли, и в пожаре погибли четыре человека. В театре разорвалась бомба, опять-таки было много убитых и раненых. Правительство, опасаясь, что жесткий ответ с его стороны может спровоцировать социалистическую революцию, бездействовало. Восьмилетняя Эдда, проводившая теперь много времени с отцом, была свидетелем множества столкновений; временами она даже помогала раненым.

В отсутствие Муссолини продажи Il Popolo d’Italia резко упали, и он ринулся на поиски денег и инвесторов. Положение было незавидным: социалисты его презирали, правые игнорировали, умеренные ему не доверяли. Со страниц газеты он предупреждал, что вернувшиеся с фронта одними обещаниями не удовлетворятся. Он заговорил о trincerocrazia, аристократии окопов, выкованном в боях клане людей, которые создадут новую Италию. Отказывать этим людям в признании понесенных ими жертв, говорил он, чревато расколом социальной структуры Италии «на мелкие щепки».

В апреле 1918 года Ракеле родила второго сына, Бруно. Муссолини, находившийся в это время на сборе средств в Генуе, велел ей придержать роды до его возвращения, так что вернувшись и увидев младенца в люльке, сильно ее отругал. Пару дней он пытался помогать, но скоро Ракеле выгнала его из кухни, обвинив в мотовстве и хаосе. Летом они переехали в большую по размеру и более удобную квартиру на улице Форо Бонапарте, недалеко от Замка Сфорца. Здесь уже была нормальная гостиная и длинные коридоры, по которым Эдда бегала наперегонки с соседскими детьми. Арнальдо, брат Муссолини и теперь его правая рука в Il Popolo d’Italia, нашел себе квартиру поблизости. Возвращающиеся с фронта солдаты привезли с собой испанку, и кормящая грудью Ракеле заболела. У Бруно развилась дифтерия, затем бронхиальная пневмония, и мальчик чуть не умер. У него было красивое лицо, но огромная голова, рос он тощим и слабым.

Муссолини хорошо понимал то, что никак не могли взять в толк политики в Риме: с наступлением мира Италия окажется кардинально расколота между теми, кто воевал, и теми, кто оставался дома. Именно с учетом этого расслоения он изменил подзаголовок Il Popolo d’Italia: теперь «социалистическая газета» называлась «газетой солдат и рабочих». Настал момент выйти на политическую сцену. 23 марта 1919 года Муссолини выступил на площади Сан-Сеполькро в Милане перед группой сторонников, многие из которых были «ардити» – ветеранами штурмовых отрядов итальянской армии, они носили ножи и дубинки, а под мундирами – черные рубашки. Именно здесь он провозгласил новое движение Fasci Italiani di Combattimento, или Итальянский союз борьбы. Муссолини планировал провести учредительное собрание первых фашистов в зале театра, но людей собралось слишком мало, так что его пришлось перенести в обычную комнату.

Среди собравшихся – по большей части мужчин, хотя пришли и несколько женщин – были футуристы и националисты, разочарованные социалисты еще довоенного призыва, анархисты и революционные синдикалисты. Со временем число их оказалось сильно раздутым за счет тех, кто хотел числить себя «фашистами первого часа». Провозглашая смутные, нечетко определенные цели – от радикального переформирования парламента до конфискации нажитого за счет войны имущества – фашисты предпочитали называть себя не партией, а движением, своего рода «антипартией», свободной от коррупции и инерции политики Рима. Название движения Муссолини произносил не «фашисты», а «фасисты», по-романьольски.

Италия, как одна из стран – победителей в войне, рассчитывала на новые территории, обещанные ей тайным договором 1915 года в Лондоне. В июне 1919-го в Версале итальянцы обнаружили, что американский президент Вудро Вильсон не намерен придерживаться условий соглашения. Все побережье Далмации отходило к Королевству сербов, хорватов и словенцев, Италия получила Трентино, область Венеция-Джулия, Истрию, Триест и несколько островов вдоль восточного побережья Адриатики, но в расширении колониальных владений ей было отказано. Это была, по часто повторяемому и в итоге превратившемуся в выкрикиваемый на митингах лозунг выражению Д’Аннуцио, «изувеченная победа». В июле Вильсон, по-прежнему герой в глазах итальянцев, приехал в Милан. Посмотреть на американского президента Муссолини взял с собой в аркады расположенной в центре города Галереи и Эдду. В восторженной толпе вскоре началась жуткая давка, какой-то солдат посадил девочку к себе на плечи, но все происходившее, как Эдда потом говорила, вселило в нее неизбывный страх и неприязнь к массовым скоплениям людей.

На Версальской мирной конференции Италия повысила свой статус и была названа, наряду с США, Великобританией и Францией, «великой державой». Но отказ передать ей город Фиуме[11], с преобладающим итальянским населением, стал символом неполноценной ее победы. На переднем крае недовольства был 56-летний Габриеле Д’Аннунцио, воспринимавшийся его сторонниками как герой и как современный кондотьер[12]: будучи военным летчиком, он потерял глаз в авиакатастрофе, а во время войны возглавил эскадрилью из девяти самолетов, которая совершила 1100-километровый перелет в Вену и обратно, чтобы разбросать пропагандистские листовки над столицей вражеского государства. Победа Италии, утверждал он, должна была изменить представление о ней в мире как о стране мороженщиков и оперных певцов, но унизительные условия мира оставили эти представления без изменений. 12 сентября 1919 года, чтобы предотвратить поглощение Фиуме государством, которое чуть позже стало называться Югославией, Д’Аннунцио, во главе отряда из двух тысяч «легионеров», прибыл в город и провозгласил с дворцового балкона его аннексию, а самого себя главой нового Регентства Карнаро. Независимая Республика Фиуме, с восторгом встреченная ее итальянским населением, насчитывала площадь всего 28 квадратных километров. В Риме итальянское правительство колебалось и до поры до времени на авантюру Д’Аннунцио никак не реагировало.

Муссолини, хоть и опасался, не без оснований, оказаться в тени блестящего Д’Аннунцио, с энтузиазмом приветствовал на страницах Il Popolo d’Italia его акцию как грандиозное восстание против «плутократической западной коалиции». Италия, заявил он, приобрела новую столицу. Он также писал о восторженном приеме, который устроили Д’Аннунцио итальянцы в Фиуме, о том, как молодежь собралась вокруг нового лидера, распевая старые песни ардити, и как люди с удовольствием переняли приветственные жесты Древнего Рима.

На ноябрь были назначены выборы, первые в Италии по системе пропорционального представительства. Премьер-министры сменяли друг друга каждый год, и теперь социалисты и центристская католическая Народная партия, объединившись на платформе довоенной позиции нейтралитета, вместе с националистами грозили положить конец многолетнему безраздельному правлению элиты Либеральной партии. Охватившие север страны забастовки, а также подвиги Д’Аннунцио в Фиуме дали Муссолини шанс выставить свою кандидатуру. Но результаты оказались для него катастрофическими: возглавляемое им фашистское движение не получило в парламенте ни одного места, несмотря на присутствие в числе кандидатов знаменитого дирижера Артуро Тосканини. Недовольство неэффективным руководством в Риме сыграло свою роль в появлении в парламенте значительного числа социалистов и католиков из Народной партии, но либералы сумели сформировать правительство меньшинства и удержаться у власти.

Поздно вечером, после объявления результатов, противники Муссолини устроили похоронную процессию с пустыми гробами проигравших кандидатов. Размахивая горящими факелами и скандируя Ecco il corpo di Mussolini («Здесь лежит труп Муссолини»), они прошествовали по Форо Бонапарте и стали колотить в дверь Ракеле. Она схватила в охапку детей и спряталась на чердаке. Потом рассказывала, что прихватила с собой в кармане фартука и пару гранат. Ночь они провели в страхе, прислушиваясь к крикам и воплям на улице. Эдда была в отчаянии от мысли, что ее отца могли убить. На следующее утро пришедший к ним полицейский сказал, что Муссолини жив, но находится под арестом за участие в ночных беспорядках. С помощью Тосканини из тюрьмы его вытащили, но какое-то время было опасение, что и движению, и Il Popolo d’Italia пришел конец. Муссолини теперь держал оружие в новом офисе на улице Паоло да Каннобио и начал подумывать об эмиграции. Он стал брать уроки управления самолетом, но еще больше напугал Эдду, когда его самолет загорелся, и он вернулся домой, хромая на ту же, пораненную еще на войне ногу, весь в повязках и с окровавленной головой.

Хаос и чувство опасности на улицах шли рука об руку со смутой дома. Муссолини завел очередной роман – на сей раз с офисной секретаршей Бьянкой Чеккато, 18-летней красавицей с пышными кудрявыми волосами. Он брал ее с собой в театр на спектакль «Аида» и на романтический уикенд в Венеции. Ракеле, говорил он Бьянке, всего лишь простая крестьянка. Девушка забеременела и сделала аборт. Муссолини тем временем вновь сблизился с Маргеритой Сарфатти. Несколько сохранившихся писем – всего, как говорят, их было больше тысячи – описывают то удовольствие, которое они получали в обществе друг друга. Большая часть их совместного времяпрепровождения происходила в редакции Il Popolo d’Italia, где Муссолини поглощал бесчисленное количество молока, макая в него печенье. Однажды, однако, многострадальная Ракеле, увидев подпись Сарфатти под одной из статей – ее уверяли в том, что та больше в газете не работает, – срочно отправила две телеграммы, одну Муссолини, другую его брату Арнальдо, пригрозив, что швырнет в здание редакции бомбу, если еще раз увидит на страницах газеты имя Сарфатти.

Уставшая от бесконечных семейных разборок Эдда соорудила себе домик в кроне дерева в саду и часами просиживала там за книгой. Однажды, решив, что больше выносить скандалы не в состоянии, она убежала из дома, но вскоре ее нашли и вернули. Училась девочка неплохо, у нее были хорошие оценки по математике и литературе, но она по-прежнему была недисциплинированной и легко возбудимой. Дома бурно протестовала, если кто-то осмеливался прикоснуться к ее вещам, особенно к скрипке. Эдда умоляла родителей позволить ей брать уроки балета и получила ответ, что это первый шаг по дороге в бордель. Когда Муссолини упрекнул ее за то, что она сосет свои косички, она постриглась коротко, как мальчик, что только усугубило ее дикий, дерзкий внешний вид.

При любой возможности Муссолини брал Эдду с собой, будь то спектакль в театре Ла Скала или встречи в кафе Галереи. Девочка стала осознавать, что мать у нее простая и необразованная, а отец окружен модными умными женщинами. Уже став взрослой, она говорила, что отец научил ее вещам, которые она никогда не забыла: ценить сочувствие, ненавидеть манерность и жеманство, вести себя естественно, всегда говорить правду, не плакать, гордиться тем, что ты итальянка и всегда уметь дать отпор обидчикам. «Я научилась, – рассказывала она много лет спустя своему биографу, – придавать словам благочестивый поэтический блеск, никогда не злиться и не завидовать, быть бескомпромиссной, презирать массы, судить людей хладнокровно и всегда брать ответственность за свои действия, принимая их последствия, не пытаться найти себе оправдания, даже если причиной этих последствий был не ты сам, а пороки других людей и злополучное стечение обстоятельств. И еще трудному искусству молчания, и неотвратимому одиночеству человека, которое рождается и умирает вместе с ним». Прекрасные слова и достойные восхищения чувства, но непохоже, что исходили они от чистого сердца.

Муссолини был для нее отцом-героем, сильным, нежным и добрым, позволяющим ей делать, что она хочет, и потакающим ее капризам. Она начала делить мир на простых смертных и ярких, мощных людей-гигантов, главным из которых был он. Слишком тощая, чтобы слыть красавицей, лопоухая, с тонкой шеей, в ней не было ни нежности, ни обаяния, хотя она была разумна и любознательна. Уже в девять лет Эдда во многом походила на отца: страстная, ревнивая и властная, непредсказуемая и своенравная. И еще у нее были очень черные, очень круглые глаза и надменно-высокомерный взгляд, тем более поражающий на маленьком костлявом лице.

Первые сквадристы, фашистские боевики, будущие чернорубашечники, появились в 1920 году в провинции Болонья. Это были националисты, бывшие армейские офицеры и молодые землевладельцы, единые в своем страхе перед левым переворотом. После окончания войны тут и там вспыхивали разного рода анархистские бунты, насилие стало обычным способом выражения недовольства, но тут было что-то иное. Специализируясь на «карательных рейдах», они прочесывали деревню за деревней на старых военных грузовиках. Вооруженные manganello, дубинками с металлическими наконечниками, они избивали людей, насильно вливали в них для унижения и «изгнания грехов» вызывающее понос касторовое масло, громили отделения профсоюзов и Социалистической партии. Некоторые были облачены в черные рубашки «ардити» с лозунгом Non me ne frego («Мне наплевать!»). Свое оружие – беспорядочную мешанину из пистолетов, дробовиков и старых винтовок – они называли mezzi energici, то есть «доблестные инструменты», а свои вылазки – охотой. Женщин иногда насиловали прямо на глазах членов их семей, не смевших вмешаться и сгоравших от унижения, горечи и стыда.

После Болоньи их отряды, или, как они себя называли, squadre, появились в Тоскане и Эмилье. Фашизм на раннем этапе объединял людей самых разных социальных слоев и политических взглядов, и к ним примыкали студенты, авантюристы разных мастей, националисты и футуристы. Себя они воспринимали как воинство, отправившееся на святую миссию. К концу года в Италии было девяносто действующих независимо друг от друга «фашо», насчитывающих в общей сложности двадцать тысяч членов, но в единую политическую партию еще не слитых. Журналист Марио Миссироли, с которым Муссолини, как говорят, провел свою последнюю дуэль, писал, что происходящее напоминало вечеринку, перерастающую в оргию. Все выкрикивали бессмысленные лозунги, не в состоянии найти выход. Италия, продолжал он, «с каждым днем все больше и больше превращалась в страну, которой никто не правит, и править которой невозможно».

Оказавшись не в состоянии ни подавить насилие, ни найти общий язык с социалистами и Народным фронтом, правительство меньшинства пало, и премьер-министром опять стал Джилотти. Но при всем своем опыте и осмотрительности, он был запятнан предвоенной позицией нейтралитета, к тому же ему было уже около 80 лет. Он забросил попытки проведения финансовой реформы, не смог контролировать беззаконие и снять страхи перед социалистической революцией, предпочтя не задействовать армию, карабинеров, полицию. Многие итальянцы, в ужасе перед надвигающейся полной анархией, жаждали появления сильного лидера.

Ничто из этого не ускользало от внимания Муссолини. На страницах Il Popolo d’Italia он мобилизовывал своих сторонников, с огромной скоростью выпуская статьи, в которых провозглашал, что пристрелит каждого, кто осмелится ему помешать, и время от времени вылезая, «как медведь из логова», наружу. Соседи жаловались, что офис его превратился в «клетку сумасшедших». В отчете полиции Муссолини характеризовался как противник, которого следует опасаться, – умный, умелый оратор, коварный и равнодушный к деньгам. Снизив градус своего прежнего категорического неприятия церкви и государства, он ловко сдвигался вправо, подогревая своих читателей нападками на «социалистических варваров». К фашизму стали дрейфовать и некоторые профсоюзные лидеры, и помещики с промышленниками, и католики, напуганные коммунистическим атеизмом. В числе реальных и важнейших умений Муссолини была способность объединять и контролировать разрозненные группы, даже если это означало резкую смену курса и противоречие собственным словам. «Я одержим диким, необузданным желанием, – писал он, – оставить в нашей эпохе свой след, как лев оставляет след своими когтями».

12 декабря 1920 года, установив новую границу с будущей Югославией, Джилотти решил, что пора заняться и Д’Аннунцио, восседающим в своем палаццо в Фиуме и по-прежнему набирающим себе сторонников возгласами O Fiume o morte («Фиуме или смерть!»). Развязка наступила быстро. Д’Аннунцио, обвиненный в «вооруженном мятеже против государства», объявил войну самой Италии, и Королевский военно-морской флот был отправлен обстреливать город. Легионеры капитулировали, но к Д’Аннунцио было проявлено удивительное снисхождение – ему не только позволили вернуться в Италию, но дали наследственный титул князя Монтевозского и предоставили дворец Витториале на озере Гарда. Для Муссолини, хитроумно воздержавшегося от критики действий правительства в Фиуме, Д’Аннунцио перестал быть угрозой. Теперь он мог единолично разыгрывать карту национализма.

На следующих выборах в мае 1921 года в палату депутатов прошли уже 35 фашистов, в том числе и Муссолини. Хотя фашистские отряды по стране были преимущественно локальными, каждый с собственными политическими предпочтениями и с сильным лидером – наименование ras эти люди заимствовали у эфиопских племенных вождей. И именно они тем не менее сгруппировались теперь вокруг Муссолини. Многие были, несмотря на молодость, ветеранами войны, получившими награды, они умели убивать и на Муссолини смотрели как на старшего, мудрого вожака. Один из них, быстрый на язык и вспыльчивый железнодорожник Роберто Фариначчи, вырос до лидера фашистского отряда в Кремоне и теперь стал одним из депутатов-фашистов. Другой – сын учителей Итало Бальбо, высокий, с яркой внешностью, аккуратно подстриженной бородой и вечной насмешливой улыбкой, железной рукой правил шестью тысячами фашистов в городе Феррара и его окрестностях. Свои карательные экспедиции Бальбо проводил с беспримерной жестокостью и военной точностью. Член «ардити», он считал себя новой элитой, аристократом войны. Друзья называли его testa calda, горячая голова.

К лету 1921 года Муссолини из вечного бродяги, грязного и неопрятного богемного агитатора превратился во владельца и редактора успешной газеты, семьянина с тремя детьми и комфортабельным домом, лидера быстро растущего политического движения. Он обзавелся автомобилем с кузовом «торпедо» и раскладными сиденьями. Дал машине имя «Бьянка» и по воскресеньям возил Ракеле и детей на загородные прогулки. Ездил он быстро и уверенно. Одет был теперь в тщательно подобранные черные или серые костюмы, рубашки со стоячим воротничком и подтяжки, а Ракеле щеголяла в черных ботинках на пуговицах. Завел Муссолини и очередной роман, на сей раз с Анжелой Курти, дочерью своего старого компаньона, которая вместе с отцом пришла к нему хлопотать об освобождении мужа, отбывающего срок за убийство. Она воспитывала двухлетнего сына, а сама была красивой, утонченной женщиной, прекрасно умеющей слушать. Годы спустя Анжела рассказывала, что при всей своей экспансивности и постоянной потребности в обожании Муссолини был человеком робким и совершенно чуждым насилию. «Я хочу подняться и подниматься все выше и выше», – говорил он ей. Вскоре она забеременела.

Эдду теперь отец реже брал с собой в Ла Скала и в Галерею, но в ее представлении он обретал все более и более героический и отважный облик, в особенности на фоне скучной прозаичной Ракеле. Мать, хоть и выглядела нежно и хрупко, обладала твердым характером, с помощью швабры насаждала жесткую дисциплину, выгоняла детей из их укромных местечек и направо и налево раздавала болезненные подзатыльники. Муссолини хотел научить Эдду водить автомобиль, но она была еще слишком мала ростом – ноги не доставали до педалей, а глаза до лобового стекла.

Хотя майские выборы и принесли Муссолини 35 мест в парламенте, ему приходилось постоянно лавировать между враждующими блоками синдикалистов, социалистов, фашистов, консерваторов, помещиков и промышленников, угождая и обхаживая одних, угрожая другим, не брезгуя при этом уличным насилием и укрепляя образ единственного политика, способного сдержать хаос. Для обретения столь желанной власти ему нужно было в первую очередь отобрать у социалистов контроль над профсоюзами и местными властями. Ход событий был ему на руку. В тот самый момент, когда решающим фактором для левых было единство, от социалистов откололось их радикальное, революционное крыло, образовавшее собственную Коммунистическую партию Италии.

К лету 1922 года всеобщее состояние анархии усилилось. Префекты, судьи, полиция колебались между игнорированием насилия и его активной поддержкой. Немногие префекты, пытавшиеся контролировать столкновения и карательные экспедиции, испытывали недостаток в людях и оборудовании. В Риме одно за другим пять правительств, едва успев сформироваться, терпели крах. Затем коалиционный кабинет из либералов и представителей Народной партии попытался сформировать журналист и давний парламентарий-либерал Луиджи Факта, но его правительство оказалось еще слабее предыдущих. Рабочие-социалисты севера Италии 1 августа объявили всеобщую забастовку. Это стало фатальным шагом.

Фашисты уже не были мелкими разрозненными бандами отморозков, они объединились в полувоенные формирования, с заимствованными у легионеров Древнего Рима воинскими званиями и чинами. На смену manganello пришли револьверы, винтовки и даже пулеметы. Муссолини объявил, что, если правительство не сумеет остановить забастовку, фашисты вмешаются. Их отряды получили приказ ждать 48 часов, в течение которых итальянцы должны были убедиться в полной недееспособности государства, после чего приступить к решительным действиям.

Когда момент настал, фашистские отряды под названиями типа Satana или Disperatissima («Отчаянные») ринулись в атаку. Несколько дней они беспрепятственно громили отделения политических партий и профсоюзов, захватывали и разграбляли здания, устраивали поджоги, взяли под свой контроль городской и железнодорожный транспорт. Делали они все это открыто, больше не прячась под покровом ночи. На острове Лидо в Венеции они захватили пятизвездочный отель Excelsior, персонал которого бастовал, и к удовольствию постояльцев, итальянских и зарубежных, восстановили там порядок. Через несколько дней, когда погромы были завершены и на улицах установилось какое-то подобие порядка, рабочие-социалисты были разгромлены, а фашисты утвердили себя как охранители закона и порядка, защитившие patria от il pericolo rosso, красной опасности. Фашизм стал сильной патриотической альтернативой коррумпированной и бездеятельной власти либералов, противники их предъявить что бы то ни было в противовес были уже практически не в состоянии.

Муссолини от прямой связи с насилием разумно дистанцировался. 24 октября, на конференции Фашистской партии, осознавая яростную борьбу за лидерство среди ras, он проявил себя сильнее соперников. Он не был среди них самым ярким, но никогда не отклонялся от выбранной цели и лучше других понимал, чего можно достичь, играя на страхах и устремлениях простых итальянцев. Правительство Факты предложило ему два министерских поста, но он отказался, заявив, что фашисты согласятся не менее, чем на шесть. Еще до окончания конференции он провозгласил под восторженные крики десяти тысяч человек: «Или нам отдают правительство, или мы идем на Рим». Ответом было единодушное: «На Рим! На Рим! На Рим!».

Кто принял решение перенести борьбу в Рим – Бальбо, пытавшийся впоследствии присвоить себе эту историческую инициативу, или же сам Муссолини, до конца не ясно. Во главе каждой из формирующихся в городе Перуджа четырех колонн был поставлен один из составляющей quadrumviri четверки лидеров: Бальбо; революционный синдикалист Микеле Бланки; увенчанный наградами и обросший роскошной бородой кадровый военный генерал Эмилио Де Боно и лидер туринских фашистов Чезаре Мария де Векки. Они начали комплектовать колонны и на 28 октября наметили начало движения на Рим с разных сторон. Муссолини, усиливая давление, выдвигает ультиматум: теперь он требует назначить себя президентом Совета министров. Факта, со своей стороны, тоже решил, что настало время действовать. Он предложил ввести военное положение и арестовать лидеров фашистов, но для этого ему требовалось согласие короля. Вызванный в столицу король безо всякого желания вернулся в Рим, прервав охоту в загородном поместье Сан-Россоре. Он то ли не доверял ни либеральному государству, ни армии, то ли боялся наступающей анархии, то ли вовсе ощущал угрозу смещения его с престола в пользу открыто поддерживающего фашистов своего кузена герцога Аостского. Как бы то ни было, ратифицировать введение военного положения король отказался. Факта объявил об отставке и своей, и своего правительства. Режим либералов, при всех его виляниях и компромиссах, находился у власти с момента объединения, и теперь, кажется, дни его были сочтены. На самом деле ситуация могла разрешиться и иначе. В регулярной армии было 25 тысяч солдат, готовых защищать столицу. Но такого приказа им никто не дал.

В Милане Муссолини тщательно просчитывал свои шаги. Молодые фашисты, некоторые из которых еще не достигли и двадцатилетнего возраста, были поставлены охранять его семейный дом на Форо Бонапарте. Ракеле не расставалась с револьвером, а впоследствии даже вспоминала, что на шкафу держала завернутые в вату гранаты. Муссолини был в хорошем настроении, постоянно насвистывал и помогал Эдде делать домашние задания. Ракеле он сказал, что готовит «нечто особенное».

Став взрослой, Эдда говорила, что не помнит почти ничего из бурных событий своего детства. Но она навсегда запомнила вечер 27 октября 1922 года, накануне похода на Рим. Муссолини велел ей и Ракеле одеться получше, так как семья шла в театр. В театре «Мандзони» давали «Лебедя» Мольнара[13]. Они заняли места в ложе, осознавая, что со всех сторон зала на них направлены бинокли любопытных. Каждые несколько минут в дверь ложи раздавался тихий стук. Муссолини бесшумно выходил, а потом также бесшумно возвращался на место.

Едва начался второй акт, как Муссолини прошептал на ухо Ракеле: «Пора». Взяв Эдду за руку, он поспешно поехал домой. Телефон звонил беспрерывно: от него ждали указаний. Один из звонивших интересовался, не следует ли взорвать редакцию враждебно настроенной к фашистам газеты Il Corriere della Sera. Муссолини ответил, что нет. Затем последовал звонок, которого он ждал: король хочет с ним встретиться и просить его сформировать коалиционное правительство. Взяв поспешно собранный Ракеле чемодан, Муссолини отправился на вокзал, чтобы обычным ночным поездом уехать в Рим. От предложенного ему правительством специального поезда он отказался.

На поездах, автомобилях, грузовиках, верхом и даже пешком в Рим стекались разношерстно одетые, кто в военной форме, кто в гражданском, мужчины. На некоторых были черные рубашки, другие щеголяли в высоких сапогах со шпорами, кое-кто красовался в форме ардити с эмблемой в виде мертвой головы. Им было приказано занять штаб полиции и карабинеров, почтовые отделения, радиостанции и редакции газет. Римляне с интересом наблюдали за этим воинством с балконов и из окон. Поезд Муссолини опоздал на час и сорок минут, и, выйдя на платформу, он заявил, что добьется того, чтобы поезда ходили по расписанию. Несмотря на причудливое одеяние – черная рубашка, шляпа-котелок и гетры, – вызванное, по его словам, тем, что приехал он прямо «с поля боя», Муссолини был принят королем, который попросил его сформировать правительство.

Эдду и Витторио в тот день в школу не пустили. Они сидели дома вместе с Ракеле, когда Муссолини позвонил сообщить им новость. Эдде было всего двенадцать. Отец, которого она любила и которым восхищалась, проделал путь от сына деревенского кузнеца и завзятого драчуна к тому, чтобы в возрасте тридцати девяти лет стать двадцать седьмым по счету и самым молодым в истории премьер-министром Италии. 31 октября, пройдя во главе колонны своих сторонников по Риму к Квиринальскому дворцу, на балконе которого его ждали король и королевская семья, Муссолини был приведен к присяге. Светило яркое солнце, толпа на улицах ликовала.

Глава 3. Дорога, полная ловушек

Вышедшие на балконы и высунувшиеся из окон для приветствия шествующего по улицам разношерстного воинства Муссолини римляне плохо представляли себе, чего ждать от новой власти. Политики, аристократы, армия чиновников в этом насквозь забюрократизированном городе, националисты, монархисты, да и простые граждане понимали, что произошедший переворот был, по всей видимости, неизбежен, и приветствовали силу, способную, как им казалось, положить конец хаосу и угрозе другого переворота – коммунистического. Они также рассчитывали, что придет время, когда только что назначенный министр юстиции не уйдет в отставку уже на следующий год. Но в то же время они верили, что царствование Муссолини продлится недолго, что, когда захотят, они смогут от него избавиться и вернуть власть в привычные, мирные руки либеральных коалиций, правивших страной с момента объединения. Пока же, на необходимое короткое время, новый премьер-министр сможет навести в Италии какой-то порядок.

Муссолини смотрел на ситуацию иначе. Поселившись в номере-люкс «Гранд-отеля» и оборудовав себе офис в палаццо Киджи, где раньше размещалось министерство по делам колоний, он начал править. Амбиции его были безграничными, и терять время он не хотел. Ракеле, Эдда, Витторио и Бруно пока оставались на Форо Бонапарте в Милане.

Доставшаяся ему в наследство страна была банкротом. Депутаты раздробленного на фракции парламента на заседания не приходили, процветал trasformismo – бартерный обмен голоса за услуги. Страна была безнадежно разделена на север и юг, жители промышленного треугольника на севере считали южан скорее африканцами, чем европейцами, людьми низшего порядка во всех смыслах: физическом, моральном, социальном. Безграничную власть над югом делили между собой помещики и мафия.

Разразившаяся в 1918 году эпидемия испанки свирепствовала два года и унесла жизни 600 тысяч итальянцев – это вдобавок к полумиллиону погибших на войне. Четверть населения не умела читать и писать. По всей стране были широко распространены трахома, сифилис, малярия, рахит и всевозможные кожные болезни. В Риме дети бедноты, ютившейся в лачугах вдоль городской стены или в гниющих, разваливающихся зданиях без воды и электричества, бегали по улицам босиком. По последней переписи, 45 тысяч римлян – десять процентов населения города – жили в нищете.

Сам Рим, дряхлый и обветшавший, был также городом аристократических семей, сформированных поколениями браков друг с другом и живших в величественных дворцах, полных великолепного искусства и армий слуг в ливреях. Многие из этих палаццо, самых разных стилей от позднего Ренессанса до рококо, располагались на Корсо, улице, которую Стендаль называл самой роскошной в Италии и которая протянулась на милю от Пьяцца-дель-Пополо до Пьяцца Венеция с возвышающимся над ней монструозным белым памятником королю Виктору Эммануилу I. Римляне называют памятник либо свадебным тортом, либо pisciatoio nazionale, национальным писсуаром.

На вершине римской аристократии, разделенной на черную, то есть папистскую, и белую, хранившую верность правящей Савойской династии, стоял стареющий педантичный король Виктор Эммануил III. Был он, к сожалению, человеком бесхарактерным и глубоко нерешительным, к тому же такого маленького роста, что едва доставал до плеча своей величавой жены королевы Елены Черногорской. Царственная на людях, одетая по моде прошлого века королева Елена обладала хорошим характером и умела экономно вести хозяйство. Она любила готовить, играть на скрипке и по черногорским рецептам варить травяные отвары, которыми лечила больных друзей. У королевской четы было пятеро отпрысков, но она, как говорили, из них всех предпочтение отдавала 18-летнему сыну и наследнику Умберто. Семья редко покидала стоящий на одном из семи холмов Рима, построенный в стиле рококо королевский Квиринальский дворец, но, если уж им приходилось путешествовать, то они брали с собой весь двор и приближенную к ним аристократию. При любой возможности король уезжал в загородное поместье охотиться, а в Риме любил возиться в саду. Питалась семья скудно и жила небогато, облюбовав самое скромное крыло дворца. Бывавшие на придворных приемах немногочисленные гости рассказывали о царящей на них невероятной скуке и подаваемом там отвратительном spumante, игристом вине из Пьемонта.

Был еще Ватикан, находящийся в состоянии вражды с итальянским государством с сентября 1870 года, когда правительственные войска штурмом прорвали Стену Аврелиана, окружающую центр города еще со времен Древнего Рима, изгнали папских правителей и провозгласили Рим столицей новой объединенной Италии. В некоторых дворцах черной знати трон, на котором сидел посещавший их папа, ставили лицом к стене в память о дне, когда папство утратило свою власть. Во время важных церковных праздников Святого Отца на церемониальном троне выносили слуги, облаченные в красные одежды с белыми павлиньими перьями, а сопровождал процессию охранник из черной аристократии в гофрированном камзоле, мантии и бриджах до колена.

Оставалось ждать, как этот замкнутый, глубоко привилегированный, наполненный слухами и сплетнями мир, с его утонченными манерами, изысканным вкусом и снобизмом, воспримет хамоватых, шумных и неотесанных фашистов с их плохо одетыми и малообразованными женами, говорящих на всевозможных региональных диалектах, и почти никогда на принятом в высшем свете флорентийском. Точно так же было непонятно, как вновь прибывшие воспримут римлян. Муссолини с самого начала было ясно, что он должен очистить свою партию от заводил-смутьянов и укротить самых отмороженных и самых агрессивных рядовых бойцов. Но также он понимал, что для привлечения на свою сторону враждебно настроенных к нему католиков он обязан достичь какой-нибудь договоренности с Ватиканом, а для нейтрализации высокомерной монархии он, при всех своих республиканских устремлениях, должен как-то включить ее в систему государственного управления, хотя в частных беседах он называл короля «бесполезным гражданином, слишком маленьким для того, чтобы Италия могла стать великой». Муссолини провозгласил намерение сделать Рим городом, которым «будет восхищаться весь мир – просторным, благоустроенным и могущественным, как во времена императора Августа»; а Италию он планировал вновь превратить в империю. Король и восхищался Муссолини, и боялся его.

Уже через несколько дней Муссолини объявил состав своего первого кабинета. В благодарность за помощь в приходе к власти он включил в него несколько ras. Также в правительство вошли представители всех крупных партий, кроме коммунистов и его старых друзей социалистов. Фашисты получили всего четыре портфеля, два из которых – министров внутренних и иностранных дел – Муссолини оставил за собой. 16 ноября он выступил перед настороженным парламентом, в зале которого депутаты-фашисты были облачены в свою грозную полувоенную форму. В речи Муссолини прозвучали твердость, целеустремленность и неприкрытая угроза. Он сказал, что при желании мог бы в этом «сером и мрачном зале устроить лагерь для своих бойцов. Мог бы заколотить двери в парламент и сделать правительство исключительно фашистским», но делать этого он не будет. И после паузы добавил: «По крайней мере пока». Парламентарий от Сардинии Эмилио Луссо записал у себя в дневнике, что Муссолини напомнил ему кошку, играющую с мышкой: «то мягко подержит в лапах, то отпустит, то опять схватит».

В последовавшем после этого голосовании о доверии правительству против Муссолини выступили только коммунисты и социалисты; несколько депутатов воздержались, а все бывшие премьер-министры вместе с большинством проголосовали за поддержку нового правительства. А просьба Муссолини дать год на осуществление «основополагающих реформ» получила внушительное большинство. У него отныне была возможность править, не заручаясь одобрением парламента. На невероятный взлет от мало кому известного журналиста до главы правительства ему потребовалось менее двух лет.

После первой недвусмысленной угрозы Муссолини действовал теперь осторожнее, осознавая необходимость перехода от необузданных нападок сквадристов к легитимному правлению. Преданные ему ras, получившие статус герарка, то есть партийного вождя, были, по большей части, людьми недалекими, и эгоистичными, но некоторые из них получили тем не менее посты заместителей министров. Горячий и амбициозный Бальбо стал ответственным за формирование народной милиции и подчинялся непосредственно Муссолини. Так как в центре того образа новой Италии, который виделся Муссолини, стояли молодость и жизненная сила, на пост министра образования был назначен философ Джованни Джентиле, которому поручили составить программу всеобъемлющей реформы системы образования с упором на новые общественные ценности и верования. Однако, получив в свои руки власть, Муссолини не намерен был ею делиться. Не хотел он, чтобы окружающие считали себя его друзьями. Он предпочитал, чтобы они относились к нему с уважением и некоторым страхом, и иногда презрительно отзывался о них как о «пигмеях». Единственным его доверенным лицом был брат Арнальдо, ставший теперь редактором Il Popolo d’Italia

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цит. по переводу «Антигоны» Софокла Ф. Ф. Зелинского. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

Вернуться

2

В фашистской Италии герарк (множественное число – герарки, gerarchi) – член иерархии, высшее должностное лицо в Национальной Фашистской партии.

Вернуться

3

Папская область – теократическое государство во главе с папой римским, существовавшее в Центральной Италии с VIII века вплоть до объединения страны в 1870 году.

Вернуться

4

Салезианцы Дона Боско, общество св. Франциска Сальского или Салезианцы (лат. Societas Sancti Francisci Salesii) – католическая монашеская конгрегация папского права, основанная св. Иоанном Боско 18 декабря 1859 года в Турине. Конгрегация названа в честь св. Франциска Сальского.

Вернуться

5

Джозуэ Кардуччи (1835–1907) – итальянский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе (1906).

Вернуться

6

Risorgimento (возрождение, обновление) – растянувшийся на несколько десятилетий в середине XIX века и завершившийся в 1870 году присоединением Рима к Италии процесс национально-освободительной борьбы против иностранного господства и объединения раздробленной Италии в единое государство.

Вернуться

7

«Будущее рабочего» (ит.).

Вернуться

8

Жорж Сорель (1847–1922) – французский, философ, публицист и политик, выступал апологетом насилия в политике.

Вернуться

9

«Классовая борьба» (ит.).

Вернуться

10

Джованни Джолитти (1842–1928) – итальянский политический деятель, пять раз, в том числе в описываемый период, занимавший пост премьер-министра страны.

Вернуться

11

Ныне город Риека в Хорватии.

Вернуться

12

Кондотьеры (ит. сondottiere) – в Италии XIV–XVI веков руководители военных отрядов (компаний), находившихся на службе у городов-коммун и государей и состоявших в основном из иностранцев.

Вернуться

13

Ференц Мольнар (1878–1952) – венгерский писатель и драматург, популярный в Европе в первой половине XX века.

Вернуться