Артур Шопенгауэр
Афоризмы житейской мудрости

Предисловие канд. филос. наук Натальи Чепелевой.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Предисловие. Н. Чепелева, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

* * *

Что такое счастье?

Кого можно назвать счастливым человеком? И как понять, счастлив ли я сам в данный момент? Ответ Артура Шопенгауэра на эти вечные вопросы отличается от большинства банальных представлений своей откровенностью, прямотой и даже некоторой циничностью. По его мнению, счастье, в отличие от страдания, имеет отрицательный характер – это значит, что мы не осознаем своего счастья и замечаем его только тогда, когда наступают несчастливые дни. Поэтому счастье всегда находится в будущем или в прошлом, а настоящее никогда нас не удовлетворяет.

Наша жизнь, учил Шопенгауэр, по существу, есть страдание. Удовлетворение желаний приводит к пресыщению и скуке, а, избавившись от скуки, мы снова испытываем неудовлетворенность – вся наша жизнь проходит в поиске баланса между желанием и удовлетворением. Важно понять, что страдание неизбежно для жизни и навсегда избавиться от него невозможно. Однако это не означает, что все мы должны отчаяться и покориться своей участи, ведь можно овладеть искусством провести свою жизнь как можно более счастливо даже тогда, когда счастье само по себе недостижимо. Руководство к этому искусству Шопенгауэр предлагает в трактате «Афоризмы житейской мудрости», который считается вершиной этики Шопенгауэра, а также отличным введением в его философию.

В своем главном труде «Мир как воля и представление» Шопенгауэр отметил, что всякое исследование в конечном счете редуцируется к способу ориентации человека в мире. Добродетели, как и гениальности, нельзя научить, и было бы нелепо ожидать, что моральные системы философов могут создавать доблестных, благородных и тем более святых людей. Однако философия может уловить, истолковать и объяснить сокровенную сущность мира, которая проявляется в числе прочего в человеческих поступках. И поэтому этика – самая серьезная часть любой философской системы, ведь в ней речь идет о том, что непосредственно близко всякому человеку и никому не может быть чуждо и безразлично.

В «Афоризмах житейской мудрости» Шопенгауэр предлагает «философию для мира» – выжимку из собственного этического учения, ориентированную на людей, стремящихся к самопознанию и саморазвитию.

Философия для мира

«Афоризмы житейской мудрости» принесли Шопенгауэру мировую славу и стали самым удачным произведением, опубликованным при его жизни. В этом тексте Шопенгауэр не говорит о метафизических проблемах мироздания и намеренно встает на эмпирическую точку зрения, рассуждая над тем, как каждый отдельный человек может достичь максимально возможного счастья, выбирая наименьшее из всех многочисленных зол, окружающих его в повседневной жизни. Интересно, что популярность самому известному философскому пессимисту принес его самый оптимистичный текст.

«Афоризмы житейской мудрости» быстро стали настольной книгой у читающей творческой публики. Светские интеллектуалы восхищались чувством стиля Шопенгауэра, афористичностью и остроумием его формулировок, а также дерзостью, эрудицией и здравым чувством реальности, которые были выражены в тексте.

Место «Афоризмов житейской мудрости» в философском наследии Шопенгауэра определить не так просто, как это кажется на первый взгляд. Проблема, с которой сталкиваются исследователи, связана с тем, что многие тезисы «Афоризмов» противоречат ключевым идеям классической метафизики Шопенгауэра из других работ. Например, учение о том, что счастье носит отрицательный характер, достаточно трудно согласовать с практическими советами по достижению счастья из «Афоризмов». Более того, строго говоря, эти советы должны способствовать поддержанию воли к жизни, а не ее отрицанию. Вместе с тем именно отрицанию воли к жизни Шопенгауэр учит в четвертой книге «Мир как воля и представление». Этический идеал Шопенгауэра – аскет, культивирующий в себе отвращение к жизни и земным благам.

Оптимистичные «Афоризмы житейской мудрости» трудно вписать в систему Шопенгауэра, и этой проблеме посвящены многие научные статьи. Консенсус, который устоялся на сегодняшний день, объясняет эту ситуацию следующим образом: в «Афоризмах» Шопенгауэр предлагает популярную версию своей философии – «философия для мира» – которая будет понятна любому читателю. На протяжении всего текста «Афоризмов» Шопенгауэр делает отсылки к различным своим произведениям, приглашая читателя углубить свое понимание шопенгауэровской философии и познакомиться с его метафизической системой. Любопытно, что сам Шопенгауэр был далек от аскетического идеала, описываемого им в других работах, и скорее жил в соответствии с учением «Афоризмов», а не «Мира как воли и представления». Поэтому «Афоризмы», помимо всего прочего, позволяют нам ближе познакомиться с личностью Артура Шопенгауэра.

«Афоризмы житейской мудрости» были опубликованы Шопенгауэром в 1851 году в первом томе сборника «Парерга и Паралипомена». Однако соответствующие заметки, посвященные эвдемонологии, или искусству быть счастливым, Шопенгауэр начал делать уже в 1821 году в небольшой записной книжке, которую озаглавил в честь одноименного произведения Марка Аврелия «К самому себе». Хотя, если верить распорядителю его завещания, Шопенгауэр просил уничтожить этот текст из-за слишком личного характера рассуждений, многие из этих заметок позднее нашли выражение в «Афоризмах».

Набросок первой главы «Афоризмов» появился уже в 1828 году под заголовком «Эвдемоника», а затем эта тема получила развитие в рукописной заметке «Адверсария». Можно сказать, что Шопенгауэр выразил в тексте «Афоризмов» собственную житейскую мудрость, основанную как на личном опыте, так и на материале произведений античных и европейских классиков. Шопенгауэр ориентируется на Аристотеля и Эпикура, Сенеку и Петрарку, Кастильоне и Грасиана, Вольтера и Гёте.

Три критерия счастья

Текст «Афоризмов житейской мудрости» условно состоит из двух частей и приложения. В первой части (главы I–IV) Шопенгауэр обсуждает три блага человеческой жизни, которые исследователи иногда называют «критериями счастья»: что есть индивид, что имеет индивид и чем индивид представляется.

Первый критерий, безусловно, является самым важным, к нему относятся как внешние преимущества (здоровье, красота), так и внутренние достоинства (интеллект, духовность). Шопенгауэр не говорит здесь подробно о нравственности, хотя упоминает, что она тоже приводит к счастью, и отсылает читателя к своей работе «Об основе морали». В этом сочинении Шопенгауэр вводит критерий морально ценных поступков – это отсутствие всякой эгоистической мотивации. В человеке есть три основных этических импульса: эгоизм, злоба и сострадание, они есть у каждого (причем в невероятно различном соотношении), которое зависит от врожденного индивидуального характера человека. В сочинении «Об основе морали» сострадание определяется как свободное участие в страдании другого, благодаря которому страдание прекращается, – в этом и состоит всякое благополучие и счастье.

Второе благо человеческой жизни, описываемое Шопенгауэром в «Афоризмах», – собственность. Здесь Шопенгауэр предлагает свои рассуждения о финансовом благосостоянии, отдельно отмечая недооцененное преимущество – с самого начала обладать средствами на независимую жизнь, свободную от нужды. В этой связи необходимо упомянуть о факте из биографии самого Шопенгауэра. Его отец был крупным немецким коммерсантом и оставил Артуру крупное наследство, что позволило ему вести весьма расточительный образ жизни во время учебы в Готе. Хотя светские вечеринки не мешали его успехам в учебе, они беспокоили его мать Иоганну, которая не одобряла его стремления вращаться в дворянском обществе и в письмах регулярно напоминала сыну о его бюргерском происхождении. Конечно, это станет одним из многочисленных поводов к их последующей размолвке. В 21 год Шопенгауэр получил от матери свою часть наследства, что открыло перед ним возможность жить не за счет философии, а ради нее. Поэтому, когда Шопенгауэр в «Афоризмах» отмечает важную роль благосостояния, он на личном опыте знает, о чем говорит.

Третий «критерий счастья» – то, чем индивид представляется. Это честь, ранг и слава. Шопенгауэр обращает внимание на важность нашего образа в глазах других людей. Сам он тоже стремился к известности, однако долгое время его персона находилась в тени более крупных немецких философов. Главный конкурент Шопенгауэра – Гегель. Известна история о том, как Шопенгауэр намеренно ставил свои лекции в Берлинском университете на одно время с лекциями Гегеля, однако если к Гегелю приходило более 200 человек, на лекции Шопенгауэра записывалось на более 5.

Все изменилось в 1850-х годах, когда благодаря публикации «Афоризмов житейской мудрости» к Шопенгауэру пришла долгожданная слава. Говоря о чести, Шопенгауэр отдельно выделяет гражданскую, служебную, половую честь. Еще один вид чести, отличный от всех предыдущих – рыцарская честь, которую Шопенгауэр называет порождением высокомерия и глупости христианской Европы. Покончить с принципом рыцарской чести, которая в решении важных вопросов вместо интеллекта ставит физическую силу и случай, – задача философов, исправляющих понятия.

Аристократический индивидуализм

Вторую часть текста (глава V) Шопенгауэр озаглавил «Паренезы и максимы», вероятно, по аналогии с работой Гёте «Максимы и размышления». Высшим правилом всякой житейской мудрости Шопенгауэр признает высказывание Аристотеля из «Никомаховой этики»: «Рассудительный ищет свободы от страдания, а не того, что доставляет удовольствие». В соответствии с ним Шопенгауэр формулировал 53 совета, следуя которым человек сможет, насколько это реально, приблизить свое счастье.

Иногда исследователи выделяют в качестве ключевой идеи, которую Шопенгауэр выражает в этой части, аристократический индивидуализм, согласно которому в решении вопросов следует ориентироваться на собственное мнение, а чужие советы объявляются мнением завистливой толпы. Шопенгауэр выделяет три вида аристократии: аристократия рождения и ранга, денежная аристократия и наиболее почетная умственная аристократия. Впрочем, «Паренезы и максимы» гораздо богаче, нежели просто рассуждения об аристократии. Здесь Шопенгауэр говорит об одиночестве и подлинной дружбе, о благоразумии и мужестве, дает советы по укреплению здоровья и объясняет, как следует себя вести, если вы столкнулись с завистью и ложью.

Отдельное внимание уделяется Шопенгауэром теме личности в обществе: он сравнивает общество с огнем, у которого умный человек будет греться на отдалении, а глупец, однажды обжегшись, скрывается затем в холоде одиночества. Кант называл стремление человечества друг к другу и одновременную склонность к уединению «необщительной общительностью».

Во втором томе сборника «Парерга и Паралипомена» Шопенгауэр вновь поднимет эту тему, когда будет излагать свою знаменитую притчу о дикобразах. Однажды холодным зимним днем стадо дикобразов легло тесно друг к другу, чтобы согреться, однако острые иглы заставили их лечь подальше друг от друга. Затем из-за холода они снова придвинулись и опять начали страдать от игл собратьев. Так продолжалось до тех пор, пока дикобразы не заняли идеальное положение, достаточно близкое друг к другу, чтобы согреться, но достаточно далекое, чтобы не чувствовать уколы от игл. Этой притчей Шопенгауэр призывает нас брать свое одиночество в общество, чтобы достичь наилучшего состояния.

Старость vs молодость

«Афоризмы житейской мудрости» завершаются приложением (глава VI) «О различии между возрастами», которое считается одним из стилистических шедевров Шопенгауэра. Он тонко чувствует, как по-разному ощущают себя ребенок, взрослый человек и старик, описывая разницу мироощущений с помощью богатых метафор и аллегорий.

Шопенгауэр учит не бояться старения и, ссылаясь на Платона, называет старческий возраст счастливым. Впрочем, поскольку спокойствие старости уравновешивает беспокойство молодости, Шопенгауэр называет их взаимно благополучными, остроумно подмечая: «Когда человек стар, для него остается только смерть, а когда он молод, перед ним жизнь, и еще вопрос, что из двух страшнее».

Завороженность текстами Шопенгауэра, которую вот уже 200 лет испытывают его читатели во всем мире, во многом связана с тем, что Шопенгауэр обращается к своим читателям напрямую, и каждый может почувствовать себя вовлеченным в диалог с великим мыслителем. Глубина его философского взгляда, выраженная блестящим литературным стилем, по праву возносит Шопенгауэра в число величайших мыслителей человечества.

Канд. филос. наук Н. Чепелева, преподаватель кафедры истории зарубежной философии, участница международного коллоквиума Исследовательского центра Шопенгауэра в Майнце, Член Совета молодых ученых философского факультета МГУ

Счастье вещь нелегкая.

Его очень трудно найти внутри себя и невозможно найти где-нибудь в другом месте.

Шамфор

Введение

Понятие житейской мудрости имеет здесь вполне имманентное значение, – именно в смысле искусства провести свою жизнь возможно приятнее и счастливее, искусства, руководство к которому можно было бы назвать также эвдемонологией: это будет, следовательно, наставление в счастливом существовании. А это последнее опять-таки вполне можно было бы определить как такое существование, которое при чисто объективном рассмотрении или, вернее (так как здесь дело идет о субъективном суждении), при холодном и зрелом размышлении заслуживало бы решительного предпочтения перед небытием. Такое понятие о счастливой жизни показывает, что мы держимся за нее ради нее самой, а не просто из страха перед смертью; отсюда же следует, далее, что мы желали бы, чтобы она длилась вечно. Возникает вопрос, соответствует ли человеческая жизнь понятию о таком существовании, да и вообще может ли она ему соответствовать; моя философия, как известно, отвечает на этот вопрос отрицательно, тогда как эвдемонология предполагает положительный ответ на него. Ведь она исходит как раз из того врожденного заблуждения, разбор которого начинается 49-й главой во втором томе моего главного произведения. Поэтому, если я все-таки принимаюсь за такого рода сочинение, мне надлежит совершенно покинуть ту высшую, метафизико-этическую точку зрения, к которой, собственно, должна вести вся моя философия. Все, следовательно, приводимые здесь рассуждения основаны до известной степени на компромиссе, именно поскольку в них удержана обычная эмпирическая точка зрения и сохранено ее коренное заблуждение. Таким образом, и ценность этого трактата может быть лишь условной, так как само слово «эвдемонология» представляет собою не более как эвфемизм. Он нисколько не притязает также и на полноту: с одной стороны, сама тема неисчерпаема, а с другой – в противном случае мне пришлось бы повторять уже сказанное другими.

Я могу припомнить только одно сочинение, написанное с подобной же целью, как предлагаемые афоризмы, а именно весьма поучительную книгу Кардано «De utilitate ex adversis capienda»[1], которой и можно пополнить то, что дано мною. Правда, и Аристотель вставил краткую эвдемонологию в 5-ю главу первой книги своей «Риторики»; она вышла у него, однако, очень пресной. Я не воспользовался трудами своих предшественников, так как компилирование – не моя специальность, тем более что при нем утрачивается единство точки зрения, это главное условие для подобного рода произведений. В общем, конечно, мудрецы всех времен постоянно говорили одно и то же, а глупцы, всегда составлявшие огромнейшее большинство, постоянно одно и то же делали – как раз противоположное; так будет продолжаться и впредь. Вот почему Вольтер говорит: «Nous laisserons се monde-ci aussi sot et aussi méchant que nous l’avons trouvé en у arrivant»[2].

Глава I. Основные отделы

Аристотель (Никомахова этика, I, 8) разделяет блага человеческой жизни на три класса – блага внешние, блага душевные и блага телесные. Я, со своей стороны, сохраню от этой классификации только ее трехчленность: то, от чего зависит разница в жребии смертных, может быть, на мой взгляд, сведено к трем основным пунктам. Вот они:

Что есть индивид – то есть личность в самом широком смысле слова. Сюда относятся, следовательно, здоровье, сила, красота, темперамент, нравственный характер, ум и его развитие.

Что имеет индивид – то есть всякого рода собственность и владение.

Чем индивид представляется. Под этим выражением, как известно, понимают, каков он в представлении других, то есть, собственно, как они себе его представляют. Таким образом, здесь мы имеем дело с их мнением о нем, которое проявляется в троякой форме – как честь, ранг и слава.

Рассмотрению под первой рубрикой подлежат те различия, которые провела между людьми сама природа. Уже отсюда можно понять, что их влияние на людское счастье и несчастье должно быть гораздо более существенным и решительным, чем то, какое может принадлежать указанным в двух остальных рубриках разграничениям, которые обусловлены просто человеческими определениями. Перед подлинными личными преимуществами, великим умом или великим сердцем все преимущества ранга, рождения, хотя бы даже королевского, богатства и т. п. – то же самое, что театральные цари перед настоящими. Уже Метродор, первый ученик Эпикура, назвал одну из своих глав: «Περί τοΰ μείζονα είναι τήν παρ΄ ήμας αίτίαν πρός ευδαιμονίαν τής έκ τω̃ν πραγμάτων» (ср.: Климент Александрийский. Строматы 2, 21, с. 362). И вообще, очевидно, благосостояние человека, да и весь характер его существования, главным образом зависит от того, что в нем самом имеет постоянное или преходящее значение. Ведь в этом заключается непосредственно его внутреннее довольство и недовольство, которые прежде всего являются результатом его чувствования, воления и мышления; все же внешнее влияет на его самочувствие лишь косвенным путем. Вот почему одни и те же внешние происшествия и отношения отзываются на каждом человеке совершенно различно и при одной и той же обстановке каждый все-таки живет в своем особом мире. Ибо всякий человек непосредственно сознает только свои собственные представления, чувства и волевые движения: внешние вещи влияют на него лишь постольку, поскольку они дают повод для этих психических состояний. Мир, в котором живет каждый из нас, прежде всего зависит от того, как мы его себе представляем, – он принимает различный вид, смотря по индивидуальным особенностям психики: для одних он оказывается бедным, пустым и пошлым, для других – богатым, полным интереса и смысла. Когда, например, кто-нибудь завидует интересным приключениям, встретившимся в жизни другого лица, надлежало бы скорее завидовать тому дару понимания, в силу которого приключения эти получают значительность, какую они имеют в описании испытавшего их: ведь одно и то же происшествие, представляющееся столь интересным для высокоодаренного интеллекта, в представлении плоской дюжинной головы принимает вид самого пустого случая из повседневной жизни. Чрезвычайно заметно это на некоторых произведениях Гёте и Байрона, повод к которым дан, очевидно, действительными происшествиями: неумный читатель будет, пожалуй, завидовать изображенному поэтом прелестнейшему этюду, вместо того чтобы направить свою зависть на мощную фантазию, которая из довольно обыденного случая способна сделать нечто великое и прекрасное. Равным образом меланхолик видит трагедию там, где сангвиник усматривает лишь интересный конфликт, а флегматик – нечто малозначительное. Все это имеет свой корень в том, что всякая действительность, то есть всякое заполненное настоящее, состоит из двух половин, субъекта и объекта, хотя они и находятся между собой в столь же необходимой и тесной связи, как кислород и водород в воде. Поэтому при вполне одинаковых объективных данных, но различных субъективных, а также в обратном случае наличная действительность принимает совершенно иной вид: прекраснейшая и наилучшая объективная сторона при тупой, плохой субъективной все-таки даст лишь плохое действительное и настоящее, точь-в-точь как прекрасная местность в плохую погоду или в отражении плохой камеры-обскуры.

Говоря проще, всякий замкнут в своем сознании, как и в своей коже, и только в нем живет непосредственно; вот почему ему нельзя оказать большой помощи извне. На сцене один играет князя, другой – советника, третий – слугу, солдата, генерала и т. д. Но различия эти имеют чисто внешний характер; во внутренней же сущности такого явления у всех скрывается одна и та же сердцевина: бедный актер с его заботой и нуждой. То же самое в жизни. Различия ранга и богатства каждому отводят свою роль, но ей вовсе не соответствует внутренняя разница в счастье и довольстве: и здесь в каждом скрывается тот же бедняк с его нуждой и заботой.

Правда, по своему содержанию эти последние у каждого свои, но по форме, то есть по своей истинной сущности, они у всех почти одинаковы, хотя они и различаются в степени, но различие это вовсе не определяется положением и богатством человека, то есть его ролью. Именно: так как все, что для человека существует и случается, непосредственно существует все-таки лишь в его сознании и случается для этого последнего, то наиболее существенное значение имеет природа самого сознания, и в большинстве случаев она играет большую роль, чем те образы, которые в нем возникают. Все роскошь и наслаждения, отражающиеся в тупом сознании глупца, очень бедны в сравнении с сознанием Сервантеса, когда он писал «Дон Кихота» в своей печальной тюрьме. Объективная часть наличной действительности находится в руках судьбы и потому изменчива; субъективная же – это мы сами, и потому в своих существенных чертах она неизменна. Соответственно тому жизнь каждого человека, несмотря на все внешние перемены, носит сплошь один и тот же характер и может быть уподоблена ряду вариаций на одну тему. Никто не может выйти из своей индивидуальности. И подобно тому как животное, при всех условиях, в какие его ставят, всегда ограничено тем узким кругом, который неуклонно предначертала его существу природа, так что, например, наши стремления сделать счастливым любимое животное постоянно должны держаться тесных пределов именно в силу этой ограниченности его существа и сознания, – так и с человеком: его индивидуальностью заранее определена мера возможного для него счастья. В особенности границы его духовных сил раз навсегда устанавливают его способность к возвышенным наслаждениям. Если они узки, то напрасны будут все усилия извне, бесполезно будет все, что могут сделать для него люди и счастье: он не в состоянии будет переступить меру обычного, полуживотного человеческого счастья и довольства; уделом его останутся чувственные наслаждения, благодушная и безмятежная семейная жизнь, низкое общество и вульгарное времяпрепровождение. Даже образование не может сделать очень многого для расширения его кругозора, хотя некоторых результатов оно и достигает. Ибо высшие, разнообразнейшие и наиболее прочные наслаждения – это духовные, как бы мы ни обманывались на этот счет в молодости; а эти удовольствия зависят главным образом от духовных сил. Отсюда ясно вытекает, насколько наше счастье обусловлено тем, что мы есть, нашей индивидуальностью; между тем по большей части люди обращают внимание лишь на судьбу, на то, что мы имеем или чем представляемся. Но судьба может меняться к лучшему; к тому же при внутреннем богатстве человек не требует от нее многого. Напротив, глупец остается глупцом, тупой чурбан – тупым чурбаном остается до конца дней своих, хотя бы он очутился в раю и был окружен гуриями. Поэтому Гёте и говорил:

Раб, народ и угнетатель
Вечны в беге наших дней, –
Счастлив мира обитатель
Только личностью своей.

Что для нашего счастья и нашего наслаждения субъективное несравненно важнее объективного, это находит себе подтверждение во всем, начиная от таких фактов, что голод есть лучший повар и что старик равнодушно взирает на богиню юноши, и кончая жизнью гения и святого. В особенности здоровье стоит настолько выше всех внешних благ, что поистине здоровый нищий счастливее больного царя. Обусловленный полным здоровьем и счастливой организацией спокойный и веселый нрав, ясный, живой, проницательный и верно схватывающий ум, умеренная, кроткая воля, дающая чистую совесть, – вот преимущества, которых не может заменить никакой ранг, никакое богатство. Ибо то, что есть индивид сам по себе, что остается наедине с ним и чего никто не может ему дать или у него отнять, имеет, очевидно, для него более существенное значение, нежели все, чем бы он ни обладал и чем бы он ни был в глазах других. Человек с богатым внутренним миром, находясь в совершенном одиночестве, получает превосходное развлечение в своих собственных мыслях и фантазиях, тогда как тупицу не оградит от смертельной скуки даже постоянная смена компании, зрелищ, прогулок и увеселений. Добрый, умеренный, миролюбивый человек может быть доволен и в бедности, тогда как алчного, завистливого и злого не удовлетворит никакое богатство. И для того, кто постоянно наслаждается своей необычной, выдающейся в духовном отношении индивидуальностью, большинство наслаждений, к каким все стремятся, совершенно излишни, даже прямо нежелательны и тягостны. Вот почему Гораций и говорит о себе:

Gemmas, marmor, ebur, Tyrrhena sigilla, tabellas,
Argentum, vestes Gaetulo murice tinctas:
Sunt, qui non habeant – est, qui non curat habere[3].

Так же и Сократ при виде разложенных для продажи предметов роскоши заметил: «Как много, однако, существует такого, в чем я не нуждаюсь».

Таким образом, для счастья нашей жизни первое и самое существенное условие – то, что мы есть, наша личность; и это уже потому, что она действует всегда и при всех обстоятельствах. Но, сверх того, она не подчинена, как блага двух других отделов, судьбе и не может быть у нас отнята. На этом основании ее ценность можно назвать абсолютной, в противоположность чисто относительной ценности остальных двух категорий. А отсюда следует, что человек гораздо менее подлежит воздействию извне, чем обычно думают. Только всесильное время и здесь проявляет свою власть: ему подчиняются мало-помалу телесные и духовные преимущества; один лишь моральный характер недоступен даже и для времени. В этом отношении, пожалуй, блага двух последних рубрик имеют преимущества перед благами первой, так как время непосредственно их не отнимает. Другое их преимущество можно видеть в том, что они, как лежащие в сфере объективного, по своей природе доступны приобретению, и у каждого есть по крайней мере возможность овладеть ими; субъективное же, напротив, совершенно не в нашей власти: ниспосланное jure divino[4], оно пребывает неизменным во всю жизнь, так что здесь во всей силе приложимы слова:

Со дня как звезд могучих сочетанье
Закон дало младенцу в колыбели.
За мигом миг твое существованье
Течет по руслу к прирожденной цели.
Себя избегнуть – тщетное старанье;
Об этом нам еще сивиллы пели.
Всему наперекор вовек сохранен
Живой чекан, природой отчеканен.
Гёте

Единственное, что мы можем сделать в этом направлении, это извлечь из данной нам личности возможно большую выгоду, иными словами – устремляться лишь за отвечающими ей целями и заботиться о такого рода развитии, которое как раз к ней подходит, избегая всякого другого, избирая, следовательно, сообразное с ней положение, занятие и образ жизни.

Положим, человек, одаренный необычайной геркулесовской мышечной силой, вынужден внешними условиями посвящать себя усидчивому занятию, кропотливой мелочной ручной работе или даже наукам и умственному труду, который требует совсем других, второстепенных для него способностей, так что как раз те способности, какими он особенно наделен, остаются у него без употребления: такой человек всю жизнь будет чувствовать себя несчастным; еще же несчастнее будет тот, в ком решительное преобладание имеют интеллектуальные силы и кто в то же время должен оставлять их без развития и употребления, для того чтобы заниматься обыденными делами, где они не нужны, или даже физическим трудом, для которого он недостаточно крепок. Здесь надо, впрочем, особенно в юности, избегать опасности предубеждения, чтобы не приписать себе чрезмерной силы, какой не имеешь на самом деле.

Из решительного перевеса нашей первой рубрики над двумя остальными следует также, что разумнее стремиться к поддержанию своего здоровья и развитию своих способностей, нежели к приобретению богатства; отсюда не надо, однако, делать ложного вывода, будто мы не должны заботиться о приобретении необходимых и приличных средств. Но собственно богатство, то есть большой избыток, мало способствует нашему счастью, и потому многие богатые чувствуют себя несчастными: у них нет духовного развития, нет знаний и, следовательно, нет никаких объективных интересов, которые могли бы привлечь их к умственной работе. Ведь то, что богатство может дать, помимо удовлетворения реальных и естественных потребностей, мало имеет значения для нашего действительного благополучия – напротив, ему вредят те многочисленные и неизбежные заботы, какие сопряжены с сохранением большого имущества. Тем не менее люди в тысячу раз более хлопочут о богатстве, чем об умственном развитии, хотя вполне очевидно, что то, чем является индивид, гораздо важнее для нашего счастья, нежели то, что он имеет. И мы видим очень много людей, неустанно работающих, трудолюбивых, как муравьи, с утра до вечера занятых приумножением своего уже существующего богатства. Они не знают ничего вне узкого кругозора нужных для этой цели средств; ум у них пуст и поэтому невосприимчив ко всему остальному. Для них недоступны высшие, духовные наслаждения, которые они напрасно стараются заместить теми мимолетными, чувственными, мало времени, но много денег требующими удовольствиями, какие они себе иногда позволяют. Под конец, в результате своей жизни, если счастье им улыбалось, они действительно имеют перед собой очень большую кучу денег, которую и оставляют своим наследникам для дальнейшего приумножения или же расточения. Оттого подобный жизненный путь, хотя бы он и был пройден с весьма серьезной и важной миной, столь же глуп, как и тот, что прямо имел своим символом дурацкий колпак.

Таким образом, для счастья человеческой жизни самым существенным является то, что человек имеет в самом себе. Именно благодаря тому, что это достояние обычно бывает столь незначительным, большинство тех, кто свободен от борьбы с нуждою, чувствует себя, в сущности, столь же несчастными, как и те, кому еще приходится с нею бороться. Пустота внутреннего мира, пошлость сознания, бедность ума побуждают людей искать общества, которое опять-таки состоит из совершенно таких же лиц, ибо similis simili gaudet[5].

И вот начинается совместная погоня за забавами и развлечениями, которых ищут сначала в чувственных наслаждениях, во всякого рода удовольствиях и, наконец, в распутстве. Причина страшного мотовства, в результате которого сплошь и рядом наследник богатой семьи, часто в невероятно короткое время, расточает свое значительное состояние, заключается на деле просто в той скуке, какая возникает от описанной сейчас духовной бедности и пустоты. Такой юноша явился в свет снаружи богатым, внутри же бедным; и вот он тщетно стремится заменить внутреннее богатство внешним, желая все получить извне, – подобно старцам, которые пытаются укрепить свои силы испарениями молодых девушек. Таким путем внутренняя бедность в конце концов приводит также и к бедности внешней.

Мне нет нужды указывать на ту важную роль, какая принадлежит в человеческой жизни двум другим разрядам благ. Значение собственности настолько теперь всеми признано, что не требует никакого доказательства. Третья рубрика имеет даже в сравнении со второй весьма эфирную природу, заключаясь просто во мнении других людей. Однако к чести, то есть к доброму имени, должен стремиться каждый, к рангу же – только те, кто служит государству, а к славе – лишь крайне немногие. Между тем на честь смотрят как на благо, а в славе видят самое прекрасное, что может достигнуть человек, золотое руно избранных; напротив, ранг предпочтут собственности одни глупцы. Вторая и третья категории благ находятся, впрочем, в так называемом взаимодействии, поскольку прав Петроний со своим «habes, habeberis»[6], и поскольку, с другой стороны, благоприятное мнение других, во всех своих формах, часто ведет к достатку.

Глава II. О том, что есть индивид

Мы уже признали в общем, что счастье человека гораздо более зависит от его свойств, нежели от того, что он имеет или чем он представляется. Всегда главное в том, что есть индивид, то есть что он имеет в самом себе, ибо его индивидуальность сопутствует ему постоянно и всюду, накладывая свою печать на все, что он переживает. Во всем и при всем он ближайшим образом наслаждается только собою самим – это справедливо уже относительно наслаждений физических, а еще в гораздо большей мере относительно духовных. Вот почему надо признать очень удачным английское выражение «to enjoy oneself»[7], когда, например, говорят: «Не enjoys himself at Paris» («Он наслаждается собой в Париже»), а не «еr geniesst Paris», как по-немецки. Если же индивидуальность – плохого качества, то все наслаждения подобны превосходным винам, попавшим в рот, где побывала желчь. Поэтому, если оставить в стороне тяжкие несчастья, в хорошем и дурном меньше имеет значение то, что человек встречает и претерпевает в своей жизни, чем то, как он все это воспринимает, иными словами – какова по своему характеру и степени его восприимчивость во всех ее формах. То, что есть индивид сам по себе и что он в самом себе имеет, короче, его личность и ее достоинство – вот единственное, с чем непосредственно связано его счастье и благополучие. Все остальные условия имеют здесь лишь косвенное значение, так что их влияние может быть парализовано, влияние же личности – никогда. Поэтому-то зависть, направленная на личные преимущества, бывает наиболее непримиримой, да и скрывают ее всего тщательнее. Далее, только свойства сознания устойчивы и неизменны, и только личность действует постоянно, непрерывно, с большей или меньшей силою сказываясь в каждое мгновение; все же остальное всегда обладает лишь временным, случайным, преходящим действием, а к тому же и само подвержено превращению и перемене, почему Аристотель и замечает: «Ή γάρ jύσις βεβαία, ού τά χρήματα»[8] (ЕЕ, VII, 2). Этим объясняется, почему несчастье, всецело зависящее от внешних обстоятельств, мы переносим с большей твердостью, чем вызванное собственной виною: судьба может измениться, собственная же природа – никогда. Первым и важнейшим условием для нашего счастья являются, следовательно, субъективные блага – благородный характер, способная голова, счастливый нрав, бодрое настроение и хорошо сложенное, вполне здоровое тело, то есть вообще mens sana in соrроrе sano[9] (Ювенал. Сатиры, X, 356), и потому мы гораздо больше должны заботиться о развитии и поддержании этих качеств, нежели о приобретении внешних благ и внешнего почета.

После всего этого самый ближайший путь к счастью – веселое настроение, ибо это прекрасное свойство немедленно вознаграждает само себя. Кто весел, тот постоянно имеет причину быть таким – именно в том, что он весел. Ничто не может в такой мере, как это свойство, заменить всякое другое благо, между тем как само оно ничем заменено быть не может. Пусть человек молод, красив, богат, пользуется почетом; при оценке его счастья является вопрос, весел ли он при всем этом. С другой стороны, если он весел, то безразлично, молод ли он или стар, строен или горбат, беден или богат, – он счастлив. В ранней молодости мне пришлось однажды открыть какую-то старую книгу, где я прочел: «Кто много смеется, тот счастлив, а кто много плачет, тот несчастен», – очень простодушное замечание, которое, однако, благодаря заключающейся в нем простой истине навсегда врезалось мне в память, каким бы крайним трюизмом оно ни было. По этой причине мы должны широко раскрывать свои двери веселью, когда бы оно ни являлось, ибо оно никогда не приходит не вовремя. Между тем мы часто колеблемся допустить его к себе, желая сначала знать, действительно ли у нас есть полное основание быть довольными, или же боясь, что оно помешает нашим серьезным размышлениям и важным заботам; но какой прок выйдет из последних, это далеко не известно, тогда как веселость представляет собою прямую выгоду. Только в ней мы имеем как бы наличную монету счастья, а не банковские билеты, как во всем остальном; только она дает немедленное счастье в настоящем и потому есть высшее благо для существ, по отношению к которым действительность облечена в форму нераздельного настоящего между двумя бесконечными временами. Поэтому приобретение и охрану этого блага мы должны ставить впереди всех других забот. А ведь несомненно, для веселости духа нет менее благоприятного условия, чем богатство, и более благоприятного, чем здоровье: у людей из низших, трудящихся, особенно земледельческих классов мы видим веселые и довольные лица; богатым же и знатным свойственно угрюмое выражение. Нам надлежит, следовательно, прежде всего стремиться к возможно более полному здоровью, лучшим выражением которого является веселость. Для этого, как известно, мы должны избегать всякого излишества и расстройства, всяких бурных и неприятных душевных волнений, а также слишком сильного или слишком продолжительного умственного напряжения; должны ежедневно по крайней мере два часа посвящать быстрому движению на чистом воздухе, усердно пользоваться холодными ваннами и соблюдать другие подобные же диетические правила. Без надлежащего ежедневного движения нельзя оставаться здоровым: все жизненные процессы, для своего нормального отправления, требуют движения как органов, где они совершаются, так и всего тела. Вот почему Аристотель справедливо замечает: «Ό βίος έν τἥ κινήσει οτί»[10]. Жизнь заключается в движении, и в нем ее сущность. Внутри организма везде господствует непрерывное, быстрое движение: сильно и неутомимо бьется сердце со своей сложной двойной систолой и диастолой, прогоняя 28 своими сокращениями всю массу крови через большой и малый круги кровообращения; без остановки действуют легкие, подобно паровой машине; кишки все время извиваются в motus peristalticus[11]; во всех железах постоянно идет всасывание и отделение; даже в мозгу совершается двойное движение при каждом ударе пульса и каждом вдохе. Когда же при этом почти совершенно отсутствует внешнее движение, как это мы видим у огромного числа людей, ведущих сидячий образ жизни, то возникает резкое и пагубное несоответствие между внешним покоем и внутренней суматохой. Ибо непрестанное внутреннее движение ищет некоторой поддержки в движении внешнем; помянутое же несоответствие аналогично тому, как если благодаря какому-нибудь аффекту все внутри нас кипит, а вовне мы ничем не смеем проявить своих чувств. Даже для успешного роста деревьев надо, чтобы их колебал ветер. Здесь имеет силу правило, которое короче всего можно выразить по латыни: «Omnis motus, quo celerior, eo magis motus»[12]. Насколько наше счастье зависит от веселого настроения, а последнее – от состояния нашего здоровья, это можно видеть, сравнив впечатление, производимое на нас одними и теми же внешними отношениями или случаями, когда мы здоровы и бодры, с тем, как они отзываются на нас, когда болезнь настроит нас мрачно и тревожно. Счастливыми или несчастными делает нас не то, каковы вещи в объективной действительности, а то, какими они являются нам в нашем представлении: это как раз имел в виду Эпиктет, говоря: «Commovent homines non res, sed de rebus opinions»[13]. Вообще же 9/10 нашего счастья зависят исключительно от здоровья. При нем все становится источником наслаждения; напротив, без него не доставляет удовольствие никакое внешнее благо, каково бы оно ни было, и даже остальные субъективные блага, свойства ума, сердца, характера от болезненности умаляются и терпят большой ущерб. Не без основания поэтому люди прежде всего спрашивают друг друга о здоровье и взаимно высказывают пожелание доброго здоровья, ибо действительно оно играет главную роль в человеческом счастье. А отсюда следует, что величайшая из всех глупостей – жертвовать своим здоровьем ради чего бы то ни было, ради наживы, чинов, учености, славы, не говоря уже о сластолюбии и мимолетных наслаждениях: напротив, все должно отходить перед ним на задний план. Но хотя столь существенно необходимая для нашего счастья веселость очень тесно связана со здоровьем, однако она зависит не от одного только этого условия, ибо и при полном здоровье у человека может быть меланхолический темперамент и преобладать мрачное настроение. В последнем итоге это объясняется, без сомнения, коренными и потому неизменными свойствами организма – преимущественно нормальным или аномальным отношением чувствительности к раздражимости и воспроизводительной силе. При ненормальном преобладании чувствительности получается неровное настроение – временами чрезмерная веселость, преимущественно же – меланхолия. А так как и гениальность обусловлена избытком нервной силы, то есть чувствительности, то Аристотель вполне справедливо заметил, что все выдающиеся и даровитые люди – меланхолики: «Πάντες, ὃσοι περιττοί γεγὁνασιν ἂνδρες ἢ κατά jιλοσοjίαν ἢ πολιτικήν ἢ ποίησιν ἢ τέχνας, jαίνονται μελαγχολικοί ὂντες»[14] (Тускуланские беседы, кн. 1, 33). Именно это место, несомненно, имеет в виду Цицерон в своем часто приводимом сообщении: «Aristoteles ait, omnes ingeniosos melancholicos esse»[15]. Вообще же очень искусно изобразил интересующую нас здесь врожденную важную разницу основного настроения Шекспир:

Nature has fram’d strange fellows in her time:
Some that will evermore peep through their eyes,
And laugh, like parrots, at a bagpiper;
And others of such vinegar aspect,
That they’ll not show their teeth in way of smile,
Though Nestor swear the jest be laughable[16].
Венецианский купец, сц. 1

Именно это различие отметил Платон выражениями δύσκολος (тяжелый нравом) и εὔκολος (легкий нравом). Оно может быть сведено к весьма различной у разных людей восприимчивости по отношению к приятным и неприятным впечатлениям, благодаря чему один продолжает смеяться там, где другой близок к отчаянию; при этом восприимчивость к приятным впечатлениям обычно бывает тем слабее, чем сильнее воспринимаются впечатления неприятные, и наоборот. Если в каком-либо деле имеется равная возможность счастливого и несчастного исхода, то δύσκολος при несчастном конце досадует или сокрушается, счастливому же не радуется; εὔκολος, напротив, не досадует и не скорбит при несчастном завершении дела, но радуется счастливому. Когда δύσκολος из десяти целей достигнет девяти, он не радуется девяти удачам, а печалится об одной неудаче; в обратном случае εὔκολος все-таки сумеет найти утешение и радость в одной удаче. Но так как вообще нет худа без добра, то и здесь оказывается, что хотя δύσκολος, натуры мрачные и мнительные, в общем имеют дело с большим числом воображаемых несчастий и страданий, зато у них меньше реальных бед, нежели у людей веселых и беззаботных: ибо кто все видит в черном свете, постоянно боится худшего и потому принимает свои меры, тот не так часто ошибается в расчетах, как человек, всему придающий веселый вид и окраску. Но если об руку с врожденной δύσκολος идет болезненное поражение нервной системы или пищеварительных органов, то она может достигнуть столь значительной степени, что постоянное недовольство породит отвращение к жизни с последующей склонностью к самоубийству. Это последнее могут тогда вызвать даже самые мелкие неприятности; при высших же степенях такого расстройства даже нет нужды и в них: на самоубийство решаются просто вследствие непрерывно плохого самочувствия, лишая себя жизни с таким холодным обсуждением этого акта и столь твердой решимостью, что больной, большею частью находящийся уже под присмотром, постоянно ищет случая и пользуется первым мгновением недосмотра, чтобы без колебаний, борьбы и содрогания прибегнуть к выходу, который представляется ему естественным и желанным избавлением. Подробные описания такого состояния дает Эскироль в своем сочинении о душевных болезнях (Esquirol. Maladies men tales). Но, конечно, при случае на самоубийство могут решаться и самые здоровые, быть может, даже веселые люди, именно если огромность страданий или неуклонно приближающейся беды пересилит в них ужас смерти. Единственная разница заключается здесь в различной силе нужного для подобного решения импульса – силе, которая стоит в обратном отношении с δύσκολία. Чем больше последняя, тем ничтожнее может быть импульс, опускаясь в конце концов до нуля; наоборот, чем больше εὔκολία и поддерживающее ее здоровье, тем большей энергией должен обладать импульс. Сообразно тому существуют бесчисленные переходные стадии между двумя крайними случаями самоубийства, именно – самоубийством, которое обусловлено исключительно патологическим усилением врожденной δύσκολία, и самоубийством здорового и веселого человека, вызванным чисто объективными причинами.

Здоровью отчасти родственна по своему значению красота. Хотя, собственно, это субъективное преимущество содействует нашему счастью не прямо, а лишь косвенным путем, через впечатление на других, оно все-таки имеет большую важность, даже для мужчины. Красота есть открытое рекомендательное письмо, которое заранее склоняет людей в нашу пользу. Вот почему к ней особенно приложим гомеровский стих:

Нет, ни один не порочен из светлых даров нам бессмертных;
Их они сами дают; произвольно никто не получит.

Самый общий взгляд на жизнь укажет нам на двух врагов человеческого счастья – боль и скуку. К этому можно еще прибавить, что, насколько нам удается избавиться от одного из них, настолько же мы приближаемся к другому, и наоборот, так что жизнь наша действительно представляет собою более сильное или более слабое колебание между ними. Причина этому та, что оба они стоят друг к другу в двойном антагонизме – внешнем, или объективном, и внутреннем, или субъективном. Именно – во внешних отношениях нужда и лишения ведут к страданию, обеспеченность же и изобилие – к скуке. Соответственно этому простой народ постоянно борется против нужды, то есть страдания, а богатые и знатные заняты непрерывной, часто поистине отчаянной борьбой со скукой. Что касается внутреннего, или субъективного, антагонизма между болью и скукой, то он кроется в том, что у отдельных людей восприимчивость к одной из них находится в обратном отношении с восприимчивостью к другой, определяясь мерою духовных сил данного человека. Именно – тупость ума во всех случаях соединяется с тупостью ощущений и недостатком раздражимости, что делает человека менее чувствительным к боли и огорчениям всякого рода и степени. С другой стороны, благодаря этой же самой умственной тупости возникает та, на бесчисленных лицах написанная, а также сказывающаяся в постоянно подвижном внимании ко всем, даже самым незначительным происшествиям внешнего мира внутренняя пустота

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«О пользе, какую можно извлечь из несчастий» (лат.).

Вернуться

2

«Мы оставим этот мир столь же глупым и столь же злым, каким застали его» (фр.).

Вернуться

3

Мрамор, слоновая кость, серебро и тирренские куклы,
Камни, картины и ткань, пурпурной покрытая краской, –
Этого нет у иных, а иной и иметь не стремится (лат.).

Вернуться

4

Божьим судом (лат.).

Вернуться

5

Подобное тяготеет к подобному (лат.).

Вернуться

6

«Имеешь, еще будешь иметь» (лат.).

Вернуться

7

«Насладиться собой» (англ.).

Вернуться

8

«Ибо натура прочна, не материальные средства» (греч.).

Вернуться

9

Здоровый дух в здоровом теле (лат.).

Вернуться

10

«Жизнь состоит в движении» (греч.).

Вернуться

11

Движение перистальтики (лат.).

Вернуться

12

«Чем быстрее какое-либо движение, тем оно больше движение» (лат.).

Вернуться

13

«Людей волнуют не вещи, а мнения о вещах» (лат.).

Вернуться

14

«Все замечательные люди в философии, политике, поэзии, искусствах оказываются склонными к меланхолии» (греч.).

Вернуться

15

«Все талантливые люди – меланхолики» (лат.).

Вернуться

16

Родит природа странных
Людей: одни глазеют и хохочут,
Как попугай, услышавший волынку,
Другие же на вид, как уксус кислый,
Так что в улыбке зубы не покажут,
Клянись сам Нестор, что забавна шутка! (англ.)

Вернуться