# Тёмная история. Чело-вечность

Наталья Алмазова

Бытовуха и чертовщина. Смех и слезы. Кладбище и балаган. И целое море нечисти всех мастей на любой вкус. Ну и щепоть философии поверху: бренность бытия, одиночество в миру и в толпе - все по классике. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе - всякое такое в общем. Ну и нежить, да. Везде и всюду. Так-то оно по-разному: не сплошь бразильский карнавал, однакось. Но не без хиханек-хаханек.

Книга первая

Тёмная история. Чело-Вечность.

Автор: Наталья Алмазова

https://vk.com/my_dark_storytale

Полагаю, Бог любит сотворённый им мир так же слепо, со всеми его недостатками и пропущенными запятыми.

Содержание

Часть I.

Пролог.

Глава I. Якорь.

Глава II. Память Океана.

Глава III. Домовой.

Глава IV. Суррогат.

Глава V. Фокусник.

Глава VI. Дела семейные.

Глава VII. Ничей.

Глава VIII. Пепел.

Глава IX. Пленник.

Глава X. Приют всех заблудших.

Глава XI. Питомец.

Глава XII. Ворон.

Глава XIII. Наперегонки.

Глава XIV. Неупокоенный.

Глава XV. Арфа.

Глава XVI. Сорванный урок.

Глава XVII. Высота.

Глава XVIII. Листья.

Глава XIX. Цербер.

Глава XX. Фамильяр.

Глава XXI. Останки.

Глава XXII. Свои правила.

Глава XXIII. Франкенштейн.

Глава XXIV. В замке Снежной Королевы.

Глава XXV. С чего начинается Родина.

Глава XXVI. Огненная река.

Глава XXVII. Антакарана.

Глава XXVIII. Инструмент.

Глава XXIX. Йоль.

Глава XXX. Побег.

Глава XXXI. Падальщики.

Глава XXXII. Снегурочка.

Глава XXXIII. Живой.

Глава XXXIV. Альпинисты.

Глава XXXV. Морок.

Глава XXXVI. Проводник.

Глава XXXVII. Бес.

Глава XXXVIII. Навьи тропы.

Глава XXXIX. Бедная Лиза.

Глава XL. Слёзы на Елисейских полях.

Глава XLI. Фата-моргана.

Глава XLII. Альма-Матер.

Глава XLIII. Танатос.

Глава XLIV. Аншлаг.

Глава XLV. Путь отступника.

Глава XLVΙ. Настройщик.

Глава XLVΙΙ. Алые маки.

Глава XLVΙΙΙ. Водяной.

Глава XLΙX.Табула раса.

Глава L. На пороге Рая.

Глава LI. Опасные игры.

Глава LII. Сумеречная анфилада.

Глава LIII. Личный Вавилон.

Глава LIV. Галерея Небытия.

Глава LV. Верность слову.

Глава LVI. Дамоклов меч.

Глава LVII. Ветреное счастье.

Глава LVIII. Недоговорки.

Глава LIX. Трудный характер.

Глава LX. Год или век.

Глава LXI. По пятам.

Глава LXII. Водевиль.

Глава LXIII. Великое Ничто.

Глава LXIV. Оригами.

Глава LXV. Ритуал.

Глава LXVI. Кто-то другой.

Глава LXVII. Неутолимый Голод.

Глава LXVIII. Поцелуй Азраила.

Глава LXIX. Лицемер.

Глава LXX. Магнетизм крови.

Глава LXXI. Кумир.

Глава LXXII. Клеймо.

Глава LXXIII. Тайны безымянных.

Глава LXXIV. Чистота и красота.

ЧастьII.

Глава LXXV. Паразит.

Глава LXXVI. Радиостанция.

Глава LXXVII. Паутинка.

Глава LXXVIII. Метеор.

Глава LXXIX. Пустоцвет.

Глава LXXX. Ночной гость.

Глава LXXXΙ. Иггдрасиль.

Глава LXXXΙΙ. Ремонт.

Глава LXXXΙΙΙ. Тяжёлое детство.

Глава LXXXΙV. Являющийся дважды.

Глава LXXXV. Заступник.

Глава LXXXVΙ. Гримуар.

Глава LXXXVΙΙ. Хищник.

Глава LXXXVIII. Пацанка.

Глава LXXXIX. Предатель.

Глава XC. Живые, мёртвые, вечные.

Глава ХCI. Ева.

Глава ХCII. Чудо.

Глава ХCIII. Слово.

Глава ХCΙV. Шелкопряд.

Глава ХCV. Птица.

Глава ХCVI. Чужие крылья.

Глава ХCVII. Самый совершенный из миров.

Глава XCVIII. (Не)счастливый билет.

Глава XCIX. Художник.

Глава C.Тишина в эфире.

Глава CI. Никогда.

Глава CII. Не лучшие времена.

Глава CIIΙ.Приговор.

Глава CIV. Серебро.

Глава CV. Старик Сатурн.

Глава CVI.Чёрный ветер.

Глава CVII. Лозоходство.

Глава CVIII. Некрополь.

Глава CIX. Страшная сказка.

Глава СX. Гюрза.

Глава CXI. Опиум.

Глава CXΙΙ. Тетраграмматон.

Глава CXΙΙΙ. В западне.

Глава CXΙV. Спичка.

Глава CXV. Метаморфоза.

Глава CXVI. Алмаз.

Глава CXVII. Подаренный мир.

Глава CXVIII. Вечер дурных новостей.

Глава CXΙX. Тернистый путь.


Часть

I

.

Пролог.

..Навидалась уж всякого эта горемычная планета – вряд ли очередной гость на пороге чем её удивит. В конце концов, не я первый, не я последний. Тут и своих-то чудаков хватает. Восточный базар, честное слово: купцы и факиры, попрошайки, воры, работорговцы и шпагоглотатели. Глаза разбегаются.

Ну а я… С виду так ничего особенного. В Нави поди и вовсе не заметят. Но Навь некстати болтлива: каждый жест, любое неосторожное движенье – всё запомнит, всё выдаст. Навь – это море. А вот Явь куда более инертна, в ней нет потусторонней пластичности, зато есть жёсткий каркас, состряпанный из непререкаемых законов физики. Только люди.. хм… Явись я, как есть, так непременно не обошлось бы без возгласов: «Смотрите, скиталец из дальнего закутка Вселенной! Мы в холодной необъятности космоса не одиноки!» Нет, лишняя слава мне ни к чему. Затеряться в толпе сподручнее, растворившись в густом как кисель информационном шуме, на ходу меняя лица. Подумаешь, занесло сквозняком какую-то безымянную хтонь, мало ли – мелькнула и исчезла. Без большого шума явление. Полтергейст уже всем давно оскомину набил. Впрочем, не менее привлекательной виделась и роль городского сумасшедшего: вот уж с чем с чем, а с ней бы я справился на ура.

Ну сперва бы решить задачу первостепенную: собрать себя воедино с кропотливостью реставратора, да разобраться, что получилось в итоге, а уж потом думать, в каком свете все это преподнести и как назвать – наименования, увы, никогда мне легко не давались.

Глава

I

. Якорь.

Небо, подёрнутое поволокой, расползалось удушливым саваном над шумным, озябшим городом. Полуистлевшие листья с земли таращились в недостижимую для них высь, вязко хлюпая под ногой редкого прохожего. Выцветшим, порядком побитым молью флагом над горизонтом лениво реял подмороженный закат. Осень, продрогшая, пробирающая. Обнажённая гниль, ещё не укрытая снегом, пахла сыростью. И, мерещилось, во весь окоём раскинулся унылый погост.

Смерть. Что-то новенькое. С этим мы ещё не работали.

…

Так уж сложилось, что я привык оперировать образами. Люди, напротив, каждый образ тотчас же обращали в слова. Вот первое, что я решил освоить. Скопировать их тип мышления. Увидеть картинку.. в словах. Но слова без ощущений едва ли возможны. Что же, приберём к рукам и их.

…

От разлитой повсеместно пряной горечи, казалось, вот-вот запершит в горле. Но я пока не мог ощутить этого вполне, только худо-бедно отразить. Зеркало тоже отражает, но доступно ему лишь зримое. Я был зеркалом поинтересней. И, даже не ощущая доподлинно, я сознавал, что эта самая осенняя горечь существует. На уровне восприятия человеческих рецепторов уж точно. Эти удивительные структуры посылали сигнал мозгу, а тот преобразовывал их в запахи, которые и становились частью чьей-то индивидуальной реальности. А ведь ровно там же, в испещрённом бороздками сером веществе, модулировались и мысли. Занимательная анатомия. Стоит уделить ей вниманье – это может оказаться полезным.

Скажу, не лукавя: Земля показалась мне страшным захолустьем. Сборищем бродяг и маргиналов всех сортов. Эдакий негостеприимный форпост Разума, распустившего щупальца по вселенскому волокну вдоль, поперёк и наискось.

Да, именно Землёй прозвали крошечную голубую планету, затерянную среди звёзд в необъятности космоса – вместе со всеми своими опавшими листьями, ссутулившимися под дождем домами и изломами улиц. Не иначе люди именовали место своего обитанья в честь праха, в который они обращались. Пожалуй, такой символизм был вполне оправдан: неизбежная кончина, от рожденья прописанная в нуклеиновом геноме наряду с первым вдохом, издревле внушала человечеству суеверный ужас.

…

Информацию я получал беспорядочно, будто сломанный радиоприёмник. Хватал её неопрятными кусками то тут, то там, ловя наугад разрозненные образы. И всеми силами старался привести в систему посыпавшиеся на меня градом данные. То ещё местечко, на границе с Навью-то. Как они уживаются вообще? Навь.. так люди зовут изнанку. Точнее, и так тоже. Пространство, где мир теряет присущую ему вещественность, обретая её в новом качестве.

…

Намучавшись, я решил, что тип мышление может и подождать, а начать всё-таки лучше с «якоря» – тела. Остальное приложится. Тело.. какая удача, что я вообще вернул его себе! А подретушировать мою странноватую наружность поможет морок: вполне буду если и не хорош, так приемлем. Правда, для каждого по-своему, но что поделать? Проще внедрить случайный образ в отдельно взятый мозг, нежели создавать групповую галлюцинацию – процесс трудоёмкий, и нынче не по карману – ресурсы следовало поберечь, как бережёт путник сухари в заплечном мешке.

Сухари?.. А.. так это хлеб. Сколько у них всего, вы поглядите! Наука, культура, литература, искусство и просто.. быт. Надо ж было так изощриться! Поди разбери, где что. Ну ничего, разберёмся по ходу всех дел: деваться всё одно некуда.

В надвигающихся сумерках блеснули мои чёрные, как обсидиан, глаза, растушёвывая остаточный свет. Голова пошла кругом. Давно мы с моей оболочкой не виделись. Думал, уже и не свидимся: шансов-то почти не было никаких.

Без должной сонастройки открывшаяся взору картина представляла собой пёструю рябь. Я заново учился воспринимать действительность, терпеливо выводя свои «датчики» на нужный диапазон, который, к слову, оказался непритязательно узок: видеть и слышать, осязать и ощущать тем же манером, что и люди – не велика задача.

А вот самоидентификация далась мне с большим трудом: огрубляющее разум понимание себя как фиксированной единицы, а не напичканной переменными функции. Вот это новшество. Дорого стоит.

Бледные пальцы потянулись к кленовому листу, скорченному на ветке в предсмертной муке. Пять – вполне удобоваримое число, – я решил. Потому на моей узкой кисти пальцев оказалось ровно столько, без изысков. И, хотя я не пытался добиться сходства, однако обнаружил, что и так похожу на человека. Сам по себе. Впрочем, тогда меня это не смутило. Было попросту не до того.

..Одно ломаное движенье и тонкая рука достигла цели, сжав в ладони легко отделившийся от ветки багряно-жёлтый, безжизненный лист. Мокрый, холодный, мёртвый. Синтез в его клетках давно прекратился, уступив высвободившийся материал реакциям распада. Мне, как существу иного порядка, подобный вид тления, а именно разложенья живой органики, был знаком смутно, хотя я и был осведомлен в области всех причитающихся тому законов.

Невзирая на то, наблюдаемый воочию процесс завораживал. Наряду с бесхитростным химизмом тут творилось и что-то ещё, ускользая, утекая и покидая растительную оболочку. Но выражать своё изумление на тот момент я ещё не научился, чутко отслеживая перемены в переплетеньях ветвистых прожилок. Лёгкий муар клубился дымком, стекая по краю листа, и впитывался в пространство, точно в губку. Куда уходит жизнь, когда здесь её не остаётся? Закон сохранения энергии ведь никто не отменял. Разобраться бы во всём в этом.

Благо, для меня закрытых дверей практически не существовало. По сути своей я сам являлся ключом, а точнее, отмычкой. Довольно универсальной, заоблачной мечтой системного взломщика.

Однако врожденная уникальность не тешила моего себялюбия. Я ведь толком-то и не знал, что такое это «себя», будучи и исследовательской деятельностью, и пригодным для проведения опытов инструментом, и сверхъёмким накопителем, чем угодно, но едва ли экспериментатором как таковым. Зато теперь мне пришлось стать им, этим кем-то, ответственным за всё и сразу. Дополнительная роль в послужном списке не радовала и не огорчала, суля лишь неминуемый прирост злободневных забот.

После глубокого, словно зимний сон, забытья я наконец-то очнулся, примиряясь с новой обстановкой. Я здесь. И я есть – вбираю осень чужого мира, пропуская её сквозь себя потоками мерклого перемешанного с влажной духотой света.

На ветру тоскливо шелестела изорванными краями выцветшая афиша, полузаклеенная щербатой рекламой. Пустой отголосок минувшего события. Сколько же тут ненужных, утративших смысл вещей! Мы себе такого не позволяли.

Медленно я начинал осознавать происходящее. Лист выпал из разжавшейся ладони и, совершив неуклюжий пируэт, опустился в грязь. Я… А что я такое? – вот мой первый чётко сформулированный вопрос, возникший сразу же после того как информационный шторм в сознанье поутих. Мыслительный процесс предельно упростился: свыше с наличествующей энергоёмкостью было попросту не потянуть. Тут я уже приценился, оттого моё решение не было пустым капризом возжаждавшего экзотики путешественника, нацепившего юбку из банановых листьев потехи ради.

Вдруг откликом на поисковый запрос перед глазами стали возникать размытые образы. Удивительно, но я мало что из увиденного помнил, словно создавая воспоминания заново.

Что это вообще за монументальностью строение? Кто эти создания? На вид ничего такого, вот разве что немного иное строение пальцев, нечеловеческие оттенки кожи и некоторое подобие рептильей чешуи.

А-а.. так я – один из них? Я несколько недоумённо оглядел себя. Похоже на то. Почему я задаюсь вопросами? Совершенные знают всё.

«Совершенство – удел ангелов». Я замер. Откуда это? Как будто чей-то чужой голос нашептал.

Я сжал голову когтистыми пальцами. Мне было ох, как не по себе. И когда это я стал с такой неслыханной трепетностью интересоваться этим вот самым «мной»? Пальцы, коснувшись лба, скользнули по идеально-гладкой коже вниз, ощупывая заостренное лицо, белое, как мрамор, с легким оттенком потемневшего серебра. Я смотрел на мир со стороны. И на себя. Тоже.

Мимо прошёл редкий в этот час прохожий. Приблизившись ко мне он зябко поежился и плотнее закутался в толстый тёмно-бордовый шарф, почти чёрный впотьмах. Он не обратил на меня ни малейшего внимания, как не обратил бы его и на старую афишу. И на покосившийся фонарный столб. Работает, стало быть, защитный алгоритм. Хорошо. Только каждый раз отводить чужой взгляд – не дармовое это удовольствие. Помножь количество свидетелей на десять, и цена за чудодействие вырастет кратно. Морок обойдётся многим дешевле: пусть уж видят хоть что-то – тень, силуэт, случайный образ. Что-нибудь.

Проводив человека взглядом, я ещё раз рассеянно осмотрел тело, которым ныне владел. Каким же оно было обманчиво хрупким. Тростник. Гибкий, но прочный. Пойди сломай его об колено. В голову упрямо лезли непрошенные ассоциации. Как бы там ни было, оно, это самое тело, хоть и было вот только что робко ускользающим светом, теперь сделалось вполне осязаемым.

По асфальту вкруг меня разбежались тонкие, похожие на грибницу, ниточки инея. Дерево, возле которого я стоял, прежде тоскливо раскачивавшееся на ветру, застыло, точно хрустальное изваянье. Листья превратились в резные стекляшки. Бумага телефонных номеров замерла в немой неподвижности, афиша заиндевела. Неудивительно. Тепло – тоже источник энергии. Мне пока хватало моих запасов, ну а вдруг? Увы, первая проба на зуб не порадовала – маловато будет. Придётся искать что получше.

Где-то за ширмой разума, разбирающего конструктор реальности по винтикам, гулко взвыло и полыхнуло: я вздрогнул. Такой заунывный протяжный звук, похожий на колокольный звон. Ярчайшая вспышка умирающего солнца. Того самого, которое и стало моим проводником в этот далёкий мир. Солнца, что вывернуло реальность наизнанку ради того только, чтоб превозмочь континуум этим грандиозным коллапсом и освободить меня. Стоило ли оно того? Стоил ли я того?.. С кого теперь спрос?

Я отрешённо поглядел на хмурое одутловатое небо. В любом случае, моё спасение.. что это, как ни подвиг, пускай и существа крайне далёкого от самого понятия подвига? Ну а спаситель, не требуя восхваленья или наград, милосердно вступившись за пропащего грешника, так и остался лишь безымянным космическим объектом. Сальватор. Так отныне я буду тебя называть. Пожалуй, эту маленькую реплику в истории ты заслужил.

Имена. Удивительная штука. Впрочем, даже в Эдеме они потребовались, как ни крути. Стало быть, и мне пригодятся.

Глава

II

. Память Океана.

Сгущающаяся осенняя ночь была сырой, но безветренной. В любом случае, она притаилась там, за окном. А здесь, в тепле и уюте не было нужды пенять на непогоду. Можно было говорить, не кутаясь в плащ, или молчать, глядя как тихо мерцают подвижные огоньки на фитилях свечей. Пахло миртом: с этим ароматом я вполне свыкся. Сложный и тонкий, он неизменно настраивал на возвышенный лад. И какие-то нотки в нём исподволь напоминали мне запах.. космоса, пускай это и прозвучит странно.

Мы беседовали уже не впервой. О разном. Но сегодня.. немного подумав, я решил начать с самого начала. Начала всех начал. Почему бы и нет? Пожалуй, осилю. Для людей-то это всё ещё великая загадка. Пища для ума, топливо для разжигания розни. А вот мы давно её разгадали. Может, зря: разоблачённое чудо становится рутиной. Всё, что нам оставалось теперь – так это проработать детали – и весь мир запросто уместился бы на ладони Его. Его, многокрылого и всевидящего.

«..Сомнения – пасынки чувств. Страх – неотступный ваш спутник. Усомнившись, вы теряете волю. А ведь Волей созидаются миры. Пожалуй, вы тоже так могли бы: всякое большое дерево начинается с маленького ростка. Да, не все ростки приживаются, не каждый приносит плод. Тем не менее. То, что вы зовёте, ну, к примеру, Богом – есть воплощение Воли в действии, её дыхание. Вдох. И из небытия на свет является творящая длань божья: Всеотец, Демиург, первичная сингулярность – как угодно. Как ни назови. Разве ж это важно?»

Да уж, не важно, ну конечно. Тут я дал маху. Не из-за них ли, этих вот самых «неважных» наименований, здесь, на Земле, было пролито столько крови? А сколько прольётся ещё? Исчислять её наперёд, литрами ли, галлонами, какой иной мерой мне не хотелось. Потому я невозмутимо продолжил: «Изначально Воля лишена формы и очертания. Она не имеет ни границ, ни определений, которыми можно было бы доподлинно её описать. Однако, подобно светилу, что озаряет обращающиеся вкруг него небесные тела, так и дыхание Воли осеняет мир материи, высвечивая контуры сокрытых во тьме предметов. Лучи, перекрещивающиеся на светочувствительной плёнке хаоса. Вот они-то и создают многослойную голограмму. Всё, что мы видим. Всё вообще».

Про себя же я усмехнулся. Как ему только достаёт терпения меня слушать? Дискурс на уровне «Эйдосов» Платона. Однако ж Платон поболее моего преуспел в толкованиях. Вот, разве что, античный философ домысливал и предполагал, а я знал, но объяснять мне доселе не приходилось. Ну с этим я худо-бедно освоился. А кроме того, мне до странного нравилось, что меня слушают. За такую-то чуткость я был готов выболтать как на духу все без исключения тайны мирозданья – ей богу, не жалко. На что они мне теперь, в самом деле? Вот уж нужны сто лет! Только тайн-то хватало с лихвой, целый кузовок за плечами, знай себе таскай.. а жизнь людская до обидного коротка. Ну что уж успеется.

Веди я задушевные беседы с учёным, то избрал бы, конечно, другие термины и подходы, но я-то говорил с магом. И со специализацией собеседника приходилось считаться. Суть-то всё одно не менялась. Что так, что эдак я описал бы ровно всё то же самое: та же шестёрка, только девятка. Увы, слова завсегда вводили род людской в заблуждения и соблазны. Порой даже брошенные случайно, они меняли мир: в разные уста одно и тоже слово вложишь, и сыграет оно по-разному. Скажет то дурак или мудрец. Правитель или полководец. Непросто тут придётся, чуялось мне, так как слова для меня были в новинку.

Этажом выше послышались шум и крики. Обычная семейная ссора, чему тут удивляться? Можно сказать, типовая, как застройка района. Но не для меня, конечно. Потому я прислушался. Не к обидным высказываниям и попрёкам: люди горазды бросаться ими как придётся, но к эмоциям. Они ярко вспыхивали аляповатыми пятнами, звенели и дребезжали, накалялись до красна и осыпались льдинками. Это было уродливо и.. прекрасно. Сколько энергии и всё на ветер! Когда я вовсю увлёкся нечаянным представлением, всё стихло так же внезапно, как и началось. Стало даже обидно. Я только начал входить во вкус и раз.

Будто ничего не произошло, я продолжил: «..Ах, да, я до сих пор не уточнил, что и материя бывает различна. Даже такой невесомой и тонкой, что её практически невозможно ощутить. Эфир – мистическая связующая среда, квинтэссенция, уловить и познать которую тщились средневековые алхимики и учёные мужи – тоже разновидность материи. Только немного иная, не определившаяся. Будто стволовые клетки ваших тел или же слой серебра на фотоплёнке. Это и есть тот самый искомый издревле потенциал созидания. Кладовая всех форм и всех свойств. Так называемое нулевое поле, говоря языком современности».

Ничего, – про себя прикинул я, – скоро и до эфира доберутся. Бозон Хиггса тоже казался им чем-то фантастическим, и вот он, поглядите-ка, попался. Частица Бога. Остальное, стало быть, не за горами. А вот к добру ли, к худу… Время покажет. Я не заглядывал наперёд.

«Возможно, я не скажу ничего нового, но и фундаментальные истины просты, как букварь. А потому надёжны, как и положено опорным столпам мирозданья: наравне с.. сознанием, материя неуничтожима и.. вечна? Хм… Такая своеобразная суперсимметрия. По большому счёту их вообще сложно отделить друг от друга. Как невозможно обособить пространство и время. Да ты и сам знаешь. Жаль, приходится использовать этот эзопов язык, – вздохнул я, – стыкуя несметное множество слов в бесконечные рельсы логических цепочек. А сходятся-то они за горизонтом в одну единственную точку: что бы я ни сказал сейчас, для таких живых существ, как вы, достоверный способ постижения – это личное переживание. Понимание, приходящее изнутри. То, что нельзя позаимствовать ни у кого другого».

Я выдержал многозначительную паузу.

«Пожалуй, ваше пресловутое «Азъ есмъ».. вот тут оно и есть. Ну а речь – увы, несовершенный отпрыск чувственного восприятия. Попытка осмыслить и привести переживания в систему, доступную для понимания других. Говоря по существу, каждое слово – вовсе не универсально, скорее, это усреднённый жизненный опыт. Потому для описания чего-то абстрактного, недоступного пяти вашим органам чувств, и вовсе приходится использовать довольно затейливые аллегории».

Я снова вздохнул. Везде свои издержки.

«..Любая записанная формула, начертанный знак, каждое изречённое слово. Удобно, для вас, но неомрачённые истины обитают лишь вне выражения в формах. Там, откуда я родом, мы общались иначе, можно сказать, мы видели глазами и слышали ушами друг друга, что полностью исключало всякое недопонимание. Нам уж точно не приходилось вкривь да вкось пееркладывать чужой опыт на собственную насущность, как вы это проделываете ежедневно».

Мне вдруг показалось, что я слишком увлёкся. Впрочем, Мигель (в миру Михаил) жадно ловил каждое слово, пускай, все эти «откровения» были порядочно избитыми, словно исхоженные ступени древнего храма, затёртые бесконечной вереницей паломников, алчущих утешения и покоя меж нескончаемых тягот собственных странствий. И все они где-то да искали Бога, как его не назови: в горах, пустынях, на поле брани, в застенках монастырей. А Он тем временем никуда и ниоткуда не уходил. Просто никто не ожидал увидеть Его таким – и потому поиски всё продолжались и продолжались. Бестелесный Закон, знаете ли, мало кого прельщает. Все жаждут подобия. Как объяснить, что подобие – в них самих, а не отнюдь не в Нём? Они подобны, и звёзды в небе и трава в поле, а Он не обязан.

Несмотря на то, что я часто не мог подобрать нужных слов, Михаил слушал меня на диво внимательно. А в его почти бесцветных голубых глазах, аккуратно опоясанных по краю радужки синей каймой, дробился рассеянный свет, разбегаясь сотнями сверкающих бликов. Будто отблески солнца плясали на поверхности бездонного озера. Откровенно говоря, его глаза внушали мне смутную тревогу. Однако я не находил объективных причин для беспокойства и старался не обращать внимания на свои неясные предчувствия.

Я раздумчиво прочертил когтями на столешнице несколько перекрёстных линий и почти завершил начатую ранее сигиллу, рассеянно продолжив говорить: «..Капля, лишь отделённая от волны, бушующей над зевом морским, имеет границу и положение в пространстве. В пучине морской она вездесуща, ей ведомы все таинства глубин. Лишь краткие вздохи божественной Воли порождают мириады искрящихся брызг. Но даже сама мельчайшая капелька, крохотная частичка хранит в себе память целого Океана…»

Глава

III

. Домовой.

Я снова умолк, глядя на хитросплетение линий, вырезанных на тёмной столешнице: до полноты картины не доставало парочки штрихов… Красивая дверца в Навь выходила, самому даже нравилось. Интересно у них всё устроено, петроглифы какие-то, честное слово. Но если земная магия чем и пленяла, так это своей мнимой простотой.

Наше затянувшееся молчанье Мигеля нисколечко не удивляло: он давно смирился с тем, что я невинно путаю слова и мысли, забывая о том, что, собственно, произношу вслух, а что оставляю про себя. В моём когда-то упорядоченном до мелочей разуме царил полный и беспросветный бардак. Зрелище упадническое. И всё же среди хаоса и разрухи порой попадались настоящие жемчужины. Незыблемые истины, формулы и сигиллы, руны и печати, который я будто бы невзначай чертил на затертом пластиковом столе. Вот ради чего Михаил слушал всю эту сбивчивую болтовню, ожидая очередного прозрения от меня, дотошно копошащегося в удушливой пыли предложений и фраз.

По правде, так мне несложно было добыть всё это: давно утраченные манускрипты, написанные на мёртвых языках, легко и непринуждённо говорили со мной. Рукописи ведь не горят. И не тонут. Потому Михаил наивно полагал, будто бы мне известны без малого все таинства мира, пересчитаны и пронумерованы все столпы его устройства, только немножечко терпения и вуаля. Он-то уж сможет нанизать все бусины на одну нить в нужной последовательности: лишь бы ничего ненароком не упустить. К собственному стыду, я до сих пор не развенчал этого очевидного заблуждения. Нет, я знал не всё. Например, мало что мог поведать о смерти. Очень уж частный случай. Исключительный.

Наверху сызнова вспыхнула ссора. Что-то разбилось. Я замер, не доведя черту. И на миг задумался о себе самом. Когда-то у меня не было никакого названия. Первое в моих хрониках имя дал мне он, Мигель, совершенно случайно, так, красного словца ради. А оно, это имя, возьми да и приживись: столько у него было подспудных смыслов. Вот, например, санскритский корень «man» – символ расчётливого, холодного и точного, как хирургический скальпель, разума. Ни морали тебе, ни жалости. Ни страха, ни упрёка. Да, – ностальгически вздохнул я, – когда-то ведь я и впрямь был таким. Голографической плёнкой для записи безжизненных картин на своей равнодушной плоскости.

Вдруг за холодильником что-то зашуршало и забормотало. Я встрепенулся и устремил туда немигающий взор, разглядев сквозь отблески свечного пламени будто бы здоровенный комок пыли. Он тихонько копошился за углом, притом по-стариковски причитал: «Один пропащий другого пропащего поучает, энто вы гляньте!»

Я недоумённо перевёл глаза на Мигеля. Назвать посетившее нас существо питомцем не поворачивался язык, но, как назло, ничего более подходящего на ум не приходило, потому я попросту деликатно осведомился: «Это.. твой?» Сам я мало знался с Навьими, не было нужды.

В свой черёд мягко улыбнувшись, мой собеседник возразил: «Нет, домовые у колдунов не живут». И пояснил терпеливо: «Он вообще один на весь дом: соседка сверху из деревни прихватила, когда переезжала. А в городе хатники почти перевелись».

Существо тем временем развернулось, будто ёж, встав на короткие кривые ножки, и с прищуром глянуло на меня исподлобья: «Ты энто так недолго и домалюешься, – маленький сморщенный карлик недовольно ткнул пальцем в сторону стола, где красовалась незавершённая сигилла, – нежить полезет, всех окрест изведёт». Я захотел оспорить укорительное утверждение, приоткрыв было рот. Это ведь просто дверь.. без ключа. А потом я вдруг передумал, решив, что, пожалуй, домовой прав. У нас-то нежити и нечисти не водилось, а здесь кто ж упустит возможность покуролесить? И в замочную скважину протиснутся, дай дороги.

В следующий миг я покорно убрал со столешницы руки. И вновь обратился к молодому магу, который намеревался прогнать непрошенного гостя: «Если у колдунов домовые не живут, почему он здесь?»

Мигель, как мне показалось, смутился, и проговорил тихо: «Ему тут несладко приходится..» – мой ученик с намёком посмотрел наверх, где по-прежнему бушевал скандал, то становясь не в меру громогласным, то переходя в злое шипение. «Беда в том, что когда они начинают голодать, – маг вскользь взглянул на насупленного, сморщенного как урюк старичка, – тогда они меняются. Полтергейст порою – это оголодавший домовой, лишенный внимания хозяев». «Энто обсуждать гостя да в его присутствии годится ли?» – буркнул лохматый карлик. Не обратив на его выпад никакого внимания, Мигель досказал мысль: «Я изредка его подкармливаю, чтобы избежать неприятных последствий». У меня в голове тем временем пронеслось: кормит как зверушку, как отощавшего уличного кота. Из жалости. А не из-за каких-то там последствий. Не его это ноша, да и с такими способностями тут не только домовые, Тёмные посерьёзней к нему не сунутся. А этому он сам разрешил приходить, иначе и быть не могло.

Видя, что я всё понял, молодой человек потупился: ему явно было неловко, словно жалость – это что-то предосудительное. Наш гость доселе не являлся пред очи потому лишь, что здорово опасался меня, а сегодня прижало, вот и спустился где сытно и тихо. Порядок да благодать. Ритуалы Мигель уже с месяц как никакие не практиковал – не до того было, инфополе.. аура.. выровнялась. И сделалось чудо как распрекрасно. Не нарадуешься.

Тем временем, выплеснувшись до дна, буря этажом выше поутихла. Тишина стояла звенящая. Обеспокоенно глянув наверх и напоследок погрозив мне пальцем, домовой вновь свернулся в комок и юркнул за холодильник. Как бы там ни было, хозяйка всё же. Наследница по роду. Надобно за ней приглядеть.

Глава

IV

. Суррогат.

После нежданного визита я опять надолго замолчал, отрешённо перебирая в острых когтях волокна искусственного света, будто это тончайшие ниточки паутины – свечи догорели, и единственным источником света теперь была небольшая настольная лампа, разгонявшая прилипчивый осенний мрак, который настырно лез в окна. Её тусклые отсветы в моих руках легко и непринуждённо, не тушуясь, меняли свою волновую природу на корпускулярную, становясь почти что вещественными, так, что из них впору было связать ажурное полотно, утончённое одеяние легкокрылого божества или.. саван на давно лишённые крыл обескровленные плечи.

Какое-то время мой ученик, не отрываясь, наблюдал за происходящим. Не могу сказать, что б оно его удивляло, скорее, завораживало.

«Расскажите о себе: что вы ещё помните?» – наконец обратился он ко мне.

Будто очнувшись, я моргнул, раздумчиво проведя пальцами по лбу. Что я помню? Вопрос на засыпку. Перекладывать былой опыт на свою насущность оказалось занятием непростым, всё равно что живописать четвёртое измерение: увы, существо трёхмерное понять способно лишь его тень.

Немного подумав, я заговорил: «..Здесь, на Земле, принято давать имена всему на свете без разбора, как бы закрепляя существование самой реальности. Я, признаться, уже привык к этому новшеству.

В нашей Обители было иначе. Ни имён, ни названий. Общаясь, мы просто транслировали образы. Насколько мне известно, здесь, на Земле тоже есть нечто сродни. Только ваши шаманы и ведьмаки делают это через Навь, а мы.. мм.. несколько иначе. Навь – просто изнанка вашей трёхмерной реальности. А.. как же это назвать.. ну пусть будет Зазеркалье – изнанка всего вообще, вот ею мы и пользовались».

Я неспешно поднялся и подошёл к окну. Вперёд, насколько мог охватить взор, паучьим тенётами, простёртыми под шёлковым балдахином ночи, раскинулся город. Сонмы огней, мерцая и переливаясь, точно нитки самоцветных бус, играли бликами на мокром асфальте разбегающихся по всем направлениям дорог. Я видел это уже не впервые, но привычная уже панорама не переставала казаться мне по-своему.. прекрасной? Пожалуй. Да, я привык. Я стал человеком настолько, насколько позволяла моя природа, природа подражателя и приспособленца. Восемь сотен лет… И всё это время я отсиживался, можно сказать, у первого встречного-поперечного за шиворотом, в уязвимых смертных телах случайных людей, сокращая их и без того краткое бытие. Я спал. Если можно назвать сном тяжкий анабиоз с вынужденным прекращением всякой активности. Чужой разум в чужом теле. Врагу не пожелаешь. Нет, всё-таки сон – это что-то другое.

Налюбовавшись ночным городом вдоволь, я обернулся.

«Знаешь, быть человеком не так уж и плохо».

Мигель лишь усмехнулся в ответ. Он явно моего мнения не разделал.

Но я не намеревался сдаваться, и продолжил: «Ты даже не представляешь, сколь вы в сравнении с нами свободны. Мы – цивилизация, общность, раса – как угодно – созданная исключительно для того, чтобы познавать, разбирать мир на алгоритмы и коды. На винтики и гайки. Он так решил. Ему и виднее. Являясь в большей степени существами плана информационного, мы много путешествуем. Для нас не существует расстояний – информация голографична и мгновенна, сродни некоторым квантовым эффектам, да и транзит через дополнительные измерения никто не отменял. Время, в общем-то, тоже условно. Сознание же, лишённое жёстких ограничений плоти, способно проникнуть почти что в любой закуток. Так думается, в своих изысканиях мы подобны архивариусам, собирающим, изучающим и сохраняющим древние свитки. Можно сказать, что, чертя свои бесконечные диаграммы, мы познаём мгновенные лики Бога. Бог, если уж на то пошло – тоже своего рода строго выверенная функция, заключающая в себе как обилие переменных, так и сопутствующие фиксированные коэффициенты. Полагаю, это нимало не соответствует распространённому среди вас представлению о Вседержителе как о самодуре, творящем, что заблагорассудится когда взбредёт, не правда ли?»

Я умолк, склонив голову на бок. До чего неуместно было вести такого толка беседы не в храме, не в гулком уединении монашеской кельи, и даже не в лаборатории, но в крошечной бетонной коробке, где за тонкими стенами вовсю кипела такая похожая и вместе с тем такая другая жизнь. Шумела вода в трубах, раздавались, меняя интонации, приглушенные голоса, слышались шаркающие шаги, то и дело порхали чьи-то зазевавшиеся сновиденья, ненароком выскальзывающие в реальность и тотчас тающие, словно сахар в горячем чае. Осенними листьями на ветру кружились в хороводе людские мысли и.. чувства, отражая, казалось бы, совсем неприметные подробности. И все это так близко и так далеко. Удивительно: силясь найти разумную жизнь во вселенной, ну так, за компанию, они умудрялись быть невыразимо одинокими бок о бок друг с другом.

Куда вам до соседей из других звёздных систем – вы и по этажу соседей своих толком не знаете! – подумал вдруг я. – А всё туда же: есть жизнь на Марсе, нет жизни на Марсе… Была, да вся вышла. Какая ваша забота?

Мигель молчал, видно, давая мне время собраться с мыслями.

«Надо же.. ты уже не впервой затеял разговор обо мне. – Я раздумчиво прикрыл глаза. – Ну что ж, среди нас, конечно, нет такого ярко выраженного неравенства, как это принято у вас, однако различия имеются, а то, как же: каждый работает со сферами своего уровня – так больше порядка. И вот что: мы всегда сохраняем нейтралитет. В иные времена я, наверное, смог бы объяснить получше. Но…»

Я сокрушённо покачал головой. А про себя подумал: нет, не смог бы. В иные времена я вообще ничего и никому не стал бы объяснять. И задумчиво уставился в пол, на дешевый линолеум, суррогат, на силу изображавший благородный деревянный спил. Вот и я сам теперь.. что-то да изображаю. Опять. Старательно. Почти получается даже. Правда, не знаю пока, что.

Глава

V

. Фокусник.

Краем глаза я внезапно уловил смутное движение на столешнице и недоумённо вскинул голову: меж витых линий незавершённой сигиллы сама собой вырисовывалась новая черточка, будто её старательно выводил невидимый перочинный ножик, замыкая разомкнутый контур. Пока я с любопытством следил за происходящим, Мигель, не теряя времени, поднялся со своего места, резко опустив ладонь на меняющийся на глазах символ. Он будто с силой прижал к столешнице чью-то чужую руку, а вслед за тем на мгновение прикрыл глаза, прошептав что-то отрывисто и почти беззвучно. Какая отличная, однако, реакция, – поразился я, покуда сам считал ворон.

Раздался оглушительный визг, и из-за стола в сторону окна метнулась чья-то неясная тень. Не разбираясь особо, я выбросил вперёд руку и схватил её за шкирку. Под пальцами нервно запульсировали клубы чёрного тумана, неумолимо уступая место вполне физическим очертаньям. Небольшое, размером с трёхлетнего ребёнка, не больше, существо угольно-чёрного цвета верещало и извивалось, пытаясь царапаться когтистыми пальчиками и лягаясь маленькими копытцами. Пахло горелой шерстью. Кисть незваного гостя была прожжена до кости.

Я с неподдельным интересом разглядывал свою нечаянную добычу.

«Что это такое?» – спустя несколько секунд обратился я к Мигелю.

«О, Учитель, это малус, в простонародье так обыкновенный чёрт. Точнее, чертёнок, по всему судя», – видя моё ребяческое любопытство, улыбнулся маг, скрестив на груди руки.

С ужасом глянув на Мигеля, чертёнок вдруг перестал визжать и извиваться, и испуганно обмяк.

«Молодой и совсем глупый», – подытожил маг.

Действительно, – мысленно согласился я, – нечисть поумнее не стала бы лезть через узенькую щёлочку в жилище чародея – велик шанс обратно не вырваться, ведь по периметру квартиры стояла магическая защита. В аккурат от таких вот непрошенный гостей. Без приглашения не заявишься. Но даже и незаконченный мной символ имел определённую силу, отворяя узкий лаз с навьей изнанки в реальный мир – кто покрупнее не протиснулся бы, а такая вот мелочь пузатая смогла. Надо же, – я ещё раз поглядел на начертанную мной же самим сигиллу, – как эта система кодировки работает. Мне таким подспорьем пользоваться не приходилось, а люди вот придумали эдакую криптографию, кустарный язык программирования. Ну не совсем люди, конечно. Но сути это не меняло.

Судя по болтающемуся в моих руках безвольной марионеткой чертёнку с повисшим верёвкой хвостом, он-таки понял, какую несусветную глупость совершил. Хотел было перед собратьями похвастать, отличиться. Надеялся, что откроет заветную дверцу и всем скопом они наведут тут шороху, но провиденью было угодно распорядится иначе.

«А я предупреждал! – вслед за оханьем и возней раздался из вентиляции укорительный голос домового. – Натащили чертей в хату, тьфу!»

Не поспоришь, – мысленно согласившись, пригладил я волосы свободной рукой.

Глядя на воздуховод, чертёнок тихонько зашипел, обнажив острые и двухрядные, как у акулы, зубы. Черти с домовыми издревле не ладят.

Да, всю последующую необходимую для ликбеза информацию я считал непосредственно с её носителя, дабы долее не докучать Михаилу своими расспросами. Так вышло быстрее. А после вновь задумчиво повертел своё нежданное приобретенье в руках, разглядывая так и эдак.

Покрыт был чертёнок чёрной жёсткой щетиной весь с головы до пят, которых, кстати у него не было: вместо них имелись небольшие козлиные копытца, старательно расписанные выскобленным узором, залитым бордово-коричневой краской. Вот это да, – я вскинул отсутствующую бровь, – потусторонняя мода, оказывается, вполне себе существует. Все хотят залихватски пощеголять. А вот завещанного чертям художественной литературой пяточка не оказалось – на его месте располагались две продолговатые дырки, которые ныне судорожно раздувались и опадали. А на макушке торчали смешные кривые рожки. Небольшие блестящие глазки чертёнка испуганно бегали туда и сюда, впотьмах отсвечивая алым.

«Что с ним теперь делать?»

Я пытливо поглядел на Мигеля.

Из вентиляции тем временем донеслось: «Чаго-чаго… Веником полынным высечь, да за ворота вышвырнуть».

Чертёнку явно такой расклад пришёлся не по душе, и хоть до того он висел в моей руке смирно как тряпочка, тотчас обеспокоенно заерзал и заворчал, со злостью поглядывая на ненавистную вентиляционную решетку.

«Или вот чертополоха в глотку натолкать», – деловито продолжил домовой.

Чертёнок дёрнулся и взвизгнул.

«Сеня, уймись», – ровно, но твёрдо проговорил молодой маг.

В ответ донеслось недовольное бурчание, но новых советов, как лучше расправиться с зарвавшейся нечистью не последовало.

«Полагаю, стоит отправить его туда, откуда он пришёл», – наконец невозмутимо подытожил мой ученик.

Мне и самому казалось это наилучшим решеньем. Но наша диковинная зверушка в ответ на такое щедрое предложение лишь жалобно заскулила. Вероятно, прознай родичи, как без спросу и дозволенья он сунулся к колдуну в дом, что могло быть чревато неприятными последствиями для всех (мало ли, какое проклятье на хвосте притащил бы), так наломали бы неразумному бока, и это в лучшем случае. В худшем же выгнали бы из своей стаи – а в одиночку бесхозным чертям приходится туго. Мне стало жаль незадачливого «героя». Прочтя выражение моего лица, Мигель лишь тихо вздохнул.

«Как твоё имя?» – устало обратился он к чертёнку.

Прижав удлинённые мохнатые уши к голове, тот затравленно то ли прохрипел, то ли пропищал, заикаясь: «Лл-лехи.. Лехиа.. Лехиавед».

Неудивительно, что это далось нечистому с таким-то трудом – имя – это власть. А попасть к чёрному магу в кабалу ему не улыбалось отнюдь. Но иного выбора-то попросту не осталось. Точнее, выбор, в принципе, был, но между веником из полыни и озлившимися родичами.

«Хорошо, – Михаил снова вздохнул, в уме бегло что-то прикинув. – Ты останешься здесь».

Мы с чертёнком синхронно вскинули головы.

«Да вы там одурели что ль?!» – не выдержав, взвился Сеня и за решёткой показалось его угрюмо наморщенное лицо.

Однако чертёнок на сей раз не удостоил домового вниманием, видно, осознав, что тут всё решает не он, а лишь зачарованно глядел на молодого мага, всё так же испуганно прижимая уши, будто перепуганный щенок.

Раз уж ситуация разрешилась, пускай и таким странным образом, я неторопливо опустил заложника на пол и разжал пальцы. Недоверчиво покосившись на меня, он тут же юркнул под стол, забившись поглубже, так, что выглядывала лишь мелко дрожащая кисточка на хвосте, до невозможности облезлая, будто обкусанная. Заметив эту небольшую деталь, я подумал, что фокусничает наш гость уже не впервые, и пожинает плоды своего фокусничества тоже.

Из-под стола тем временем донеслось нервное чавканье – чертёнок зализывал изувеченную руку.

Глава

VI

. Дела семейные.

В глубине вентиляционной шахты недовольно возился Сеня, никак не желая возвращаться домой, в родные свои пенаты, и притом бормотал что-то про полынную настойку, по всему судя, надеясь, что мы, в конце-то концов, одумаемся и не станем, как он выразился, «разводить тута зоопарк». Пожалуй, мы уже его развели, – мысленно оглядел я дивную панораму. Паноптикум, не иначе. Как же нам всем повезло, что у Михаила просто сказочное терпение.

Размышляя об этом, я медленно перевёл взор на холодное стекло в оконном проёме, отделяющее прожорливый ночной мрак от хлипкого покоя бетонных стен, которые разве что условно поддерживали этот камерный мир. Что-то неуловимо переменилось, да только я не сразу сообразил, что, с замиранием читая в чертах собственного лица, того лица, что я, кажется, носил когда-то в другой жизни, своё прошлое. Бликующая поверхность равнодушно отражала слабые отсветы уличных огней, беспомощно и безвозвратно утопающие в тёмной бездне моих глаз. Ну глаза эти вот уж действительно не походили на людские ничуть, и говорить нечего. Лишённые равно белка и зрачков, чёрные целиком и полностью, они производили довольно-таки неоднозначное впечатление, ведь весь мой облик в целом можно было бы назвать антропоморфным, с некоторыми, так скажем, специфическими особенностями.

Разглядывая себя, я не без усмешки подумал, что напоминаю, скорее, старательно загримированного мима, чудака в странном наряде, нежели пришельца из иного мира. Ни тебе скользких щупалец, ни уродливых наростов. Острых рогов и сияющих крыл не наблюдалось тоже. Хотя крылья бы не помешали, пожалуй. Белые кожные покровы с лёгким муаром тёмного серебра больше походили на мрамор, нежели на человеческую плоть. Волосы того же цвета застыли длинными иглами, формируя на моей голове довольно незаурядную причёску. Будто лучи оцепеневшей звезды, сорвавшейся вниз и вмерзшей в лёд. Но мне совершенно не хотелось избавляться от такой неудобной детали. Пускай мой статус инкогнито худо-бедно ещё стерёг прошитый в моей информационной матрице защитный алгоритм, иногда и он, казалось, непогрешимый, начал давать сбои. Вот так увидит кто, без маскарадной маски, шуму поди будет…

А что до собственной врождённой похожести на людей… Подумаешь: в этом и других мирах обитало великое множество всевозможных существ. И, хотя число вариантов было чуть ли не бесконечным, не исключались повторы. Вероятности зачастую непредсказуемы. Я старательно убеждал себя, будто то, что мы оказались сродни людям или люди сродни нам – всего лишь игра этих вот самых вероятностей. Чистая математика, не более. Да, кроме того, внешнее сходство, случайное подобие, вовсе не означало тождественность внутреннего содержания.

К примеру, у меня не было сердца. Такое вот небольшое уточнение.

Как, впрочем, лёгких, печени, да и в принципе каких бы то ни было жизнеопределяющих систем человеческого организма. Моё тело, в отличие от людского, являлось вполне себе самодостаточным, с внушительным запасом прочности и гибкости в придачу, так, что его состояние практически не зависело от внешних условий. Вот тоже странно: мир по винтикам разбирал, а себя как-то не удосужился… Если не углубляться, то в наличии имелось лишь нечто среднее между системой кровоснабжения и нервной системой. Только эта замкнутая сеть была куда более разветвлённой, нежели кровеносные сосуды или нервные волокна, и вместо крови содержала в себе универсальный носитель. Уникальный медиатор. Эфир, передающий информацию быстрее любого нервного импульса, что обеспечивало мгновенный отклик, без задержки на модуляцию и приём сигнала. Я весь был сплошь приёмником и модулятором, не имея для того выделенного центра, каковым является человеческий мозг. Но, как было установлено законами природы, на физическом уровне сверхпроводимость и постоянство настройки неосуществимы без холода, дабы низвести энтропийные эффекты. Потому я был холоден чрезвычайно. Лишь тонкая граница моей кожи защищала окружающий мир, полный тепла и движения, от ледяного пространства внутри, будучи на деле не просто волокном, тонкой мелованной бумагой, а нешуточным и почти непроницаемым барьером. Оставалась лишь небольшая разница температур. Впрочем, Мигеля не интересовала анатомия, его занимал исключительно мой разум, способный добыть что угодно и откуда угодно, если направить его должным образом.

Пока я раздумывал о своём, в который уж раз к ряду выпав из реальности, мой ученик заварил себе травяной чай, тихонько переговариваясь о чём-то с чертёнком, который по-прежнему сидел под столом. Горелой шестью больше не пахло. И лапу или руку.. не знаю, как лучше, он зализывать перестал.

Я прислушался. Кажется, беседа шла о семейных делах нового постояльца.

«..И..и.. мамку утащил, схарчить… А..а.. батьку.. того приходской поп извёл.. с век тому буде.. совсем-совсем извёл.. вот…» – чертёнок всхлипнул.

«И поделом», – глухо донеслось из-за решётки под потолком.

«Сирота, я сирота!..» – проигнорировав недружелюбный выпад хатника, хрипло запричитал чертёнок, видно, пытаясь разжалобить молодого мага.

Ну такие приёмчики на Мигеля не действовали отнюдь.

Выслушав эту трогательную историю, он ровно проговорил: «Раз так, оставайся покамест на испытательный срок, Лёлик. Но если что, я тебя предупредил».

Из-под стола донеслось согласное хрюканье.

А из вентиляции сей же час послышалось: «Тьфу, ироды!» И недовольное удаляющееся шебаршение.

Кажется, домовой, так и не добившись тут своей правды, отправился восвояси. Я же в свой черёд подумал о том, что с именем мне очень даже повезло: я, по крайней мере, не Лёлик… Хотя какая мне, в общем-то, разница?

Глава

VII

. Ничей.

Постепенно мы с Мигелем снова разговорились о всяком и разном, людском и навьем. Сени не было слышно – в воздуховоде воцарилась гулкая тишина. Лёлик так и сидел под столом, но уже заметно расслабился и изредка выглядывал из своего укрытия, с любопытством зыркая на меня блестящими глазками. Такое он явно видел впервые, да спрашивать о чём-либо, чуя шаткость своего положенья, опасался, дабы не спугнуть собственную удачу и не лишиться безопасного убежища.

«А я ведь бывал здесь.. раньше, – произнёс я, на силу что-то припоминая. – Правда, в другом качестве и с другой целью».

Вспомнить бы, с какой именно? Но что-то память меня предательски подводила. Да, давненько это было. Мир с тех пор с ног на голову перевернулся не раз. А уж что со мной сами сталось…

Я поджал губы и грустно усмехнулся, продолжив: «Ваш мир… Говоря по правде, не показался мне таким уж особенным. Разве что изнанка близко: рукой подать. Это далеко не везде так. А в целом…»

Слегка нахмурившись, я резко замолчал. Да, тогда я не преуспел. Всё равно что на ровном месте споткнулся. Мигель больше не задавал мне щекотливых вопросов, но я спиной чувствовал его взгляд.

За окном, насилу пробиваясь сквозь скатанный войлок густых туч, едва-едва брезжил мерклый рассвет, нехотя предвосхищая новый день, пока ещё заспанный и немножко угрюмый.

Не оборачиваясь, я произнёс: «Ты, должно быть, устал: шутка ли, целая ночь!»

Но Михаил лишь отрицательно покачал головой, зная, сколь зыбко само моё присутствие, и что в любой момент я могу уйти по-английски, а попросту так исчезнуть на неопределённое время, может, даже и навсегда. Человеческий век недолог, жизнь.. мимолётна. Зато длинна Вечность, из жизней состоящая. Размеренная в своих повторениях, точно цепь, где первое звено неминуемо замыкается на последнем, откуда ни начни их считать.

И тут я наконец заметил, что не так с окном, в которое я то и дело рассеянно поглядывал. Интересно, когда это у меня вообще появилось.. отраженье? Ты смотри! Вот так вот, будто само собой разумеется! Какое уж до меня дело равнодушному стеклу, скажите-ка на милость? По ту сторону же ритмично и монотонно пульсировала жизнь, пробуждаясь после промозглой ночи. Она то нарочито шумно вздыхала хрипло пререкающимися гудками автомобилей, то тихо с робостью замирала присмиревшим ветром в красочных, но давно омертвевших листьях придорожных клёнов и лип, то сквозила холодеющим Солнцем из-за мутных облаков, непредсказуемая, но постоянная в своих проявлениях. Жизнь…

Я смотрел на своё новообретённое отражение, не мигая. Я вспоминал. И сквозь завесу беспамятства начинали проступать размытые силуэты, будто в густом тумане вдруг проявляются очертания, возникая из дымки внезапно, стоит лишь приблизиться к ним вплотную.

Воспоминания.. будто черти из табакерки… – невольно подумал я, искоса взглянув на нового постояльца.

..Знакомый узор светил, рассыпанных в бездонных глубинах небосвода, сплетающийся в галактики, зыбкое витиеватое кружево, обрамлённое гравитационными петлями. Строгие и величественные врата молчаливого Храма, чуждого равно молебнам и мессам, а завсегда приветствующего одну только благословенную Тишину вместо помпезных литургий. Лицо Учителя. Святая святых – Цитадель – ещё более мрачная, таинственная и немая, нежели Храм. А в довершении.. бесконечно долгая, безысходная тьма саркофага. Череда ледяных игл, с равнодушной жестокостью впивающихся в кожу. Невозможно и пальцем пошевелить. Заживо погребённый в заиндевелом склепе, я снова и снова задавал себе один и тот же вопрос: почему? Хотя не должен был, по идее, задаваться вопросами. Не положено. А ты смори.. оставили ведь, не утилизировали сразу.

Всему, что ранее виделось мне иначе, всему, что прежде не имело названий, я дал имена, подобно Адаму в Эдемском саду, правда, я не был так оригинален, как мифический праотец человечества, и ничего не выдумывал. Я просто искал сходство с тем, что видел сейчас вокруг себя. Вот так саркофаг стал саркофагом. А Храм – храмом. И мне казалось, в отождествленьях своих я достиг некоторого успеха, да так, что сам уже не в состоянии был сказать с уверенностью, какому из миров больше принадлежу.

Глава

VIII

. Пепел.

Я всё смотрел на себя и не мог поверить, что то, что я вспоминаю сейчас, было взаправду. Было.. со мной.

..Моя планета, где располагалась Цитадель (хотя планета – понятие слишком уж тесное), истощённое солнце, уже не способное фениксом возродиться из праха, и однообразный пустынный ландшафт… Выточенные будто бы из обсидиана стены Храма, испещрённые причудливыми арабесками – все эти внушительные виды восставали предо мной исполинами, неохотно пробуждающимися от своего мёрзлого оцепенения. В сравнении с ними я мнился себе таки крошечным!

Вдруг отраженье в стекле переменилось. До того неожиданно, что оторопь взяла. Это был по-прежнему я, но.. какой-то другой. И этот другой, поглядев на меня исподлобья, зло усмехнулся. Я точно так не умел. Я основные-то человеческие эмоции освоил еле-еле. А тут.. так красочно и с подтекстом.

«Цап-царап», – прошипел он ехидно.

Но самым жутким было не это, а его глаза. Мои, но чужие. Страшные настолько, что и не описать.

Я отшатнулся прочь. Михаил, тем временем, обеспокоенно поднялся с места, проследив за моим взглядом. Однако того, другого в оконном стекле уже и след простыл. Я на секунду онемел, обернувшись и беспомощно глядя на молодого мага. Нет, он его не видел. Но явственно уловил что-то. И тут я услышал некий посторонний звук, которого не замечал раньше. Серия частых-частых ударов, таких, как когда барабанят пальцами по столу, только это были не пальцы – это дрожал хвост чертёнка, отбивая по полу свою канонаду.

Я не спеша заглянул под стол. На меня уставились круглые как блюдца глаза Лёлика с расширенными до предела зрачками. Он весь дрожал.

«Ты.. – начал я вкрадчиво, дабы не напугать несчастного ещё больше, – его тоже видел?»

Чертёнок неопределённо мотнул головой, и показал двумя пальцами на свои глаза, как бы на что-то намекая. Долее я расспрашивать его не стал, предельно чётко осознав, что большего не добьюсь.

«Что произошло?» – деликатно осведомился Мигель в свой черёд.

«Я.. я.. не знаю. Померещилось что-то… – неуверенно отозвался я и вымученно улыбнулся. – Пройдёт. Так бывает.. память…»

Я провёл ладонями по вискам, легонько сдавив их, пускай в этом не было никакого смысла, и выдохнул. А после долго ещё с дотошностью разглядывал своё отраженье, силясь сызнова разглядеть самозванца из Зазеркалья, затаившегося в обрамленье окна. Вот бы вытащить его оттуда за грудки и с пристрастием допросить. Тут и одного меня более чем, что за шутки такие? Цап-царап… Скажите пожалуйста!

Ворошить прошлое мне как-то сразу расхотелось, но, тем не менее, я понимал, что рано или поздно придётся заглянуть в этот тёмный страшный колодец, в пресловутую табакерку с чертями – не захлопнулась бы крышка сверху, точно мышеловка.

Почему я вообще оказался здесь? В такую-то сомнительную командировку едва ли отправляют в награду за безупречную службу. Скорее уж это позорная отставка с лишением всех присвоенных ранее регалий. Или.. самый обычный побег. Въедливое как щёлок воспоминанье никак не давало мне покоя. Вороша остывший и порядочно отсыревший уже пепел, я пытался разглядеть в нём отблески былого пламени, но тщетно.

Если мне «повезёт».. прежде, чем я успею дознаться до правды… Они придут за мной, – прикинул я мимоходом и содрогнулся. Да, теперь я не понаслышке знавал, что такое страх – он врос в меня, подобно ненасытному паразиту, своими хищными корнями опутав сознание и пробуравив насквозь. Но Они… Они были, пожалуй, больше, чем просто страх. Хранители. Бдительные Стражи, безжалостно и легко искореняющие всё, что идёт вопреки: фальшь в музыке сфер недопустима. Каждая опечатка в хрониках мирозданья должна быть вымарана. Я в свой черёд без особого энтузиазма сознавал, что сам, до последнего завалящего кварка своей натуры и есть такая вот злополучная «опечатка». А уж за чьим авторством? Кто виноват в недостатке моей конструкции и что делать? Сказать наверняка я не мог.

«Пожалуй, толку от меня сегодня больше не будет», – с натянутой усмешкой выговорил я, стараясь не выдать своего внутреннего состояния, и, не слушая возражений, просто.. исчез.

Глава

IX

. Пленник.

Я сидел на потемневшей от прошедшего дождя лавке и отрешенно ворошил последние опавшие листья когтями пальцев ног. Сколько же всего я передумал за эти пару дней, и не перечесть, да только толку? Настырное отраженье никуда не исчезало, и теперь преследовало меня повсеместно, в стеклах витрин, в зеркалах автомобилей или вот.. в луже под ногами. Правда, вело оно себя пристойно, ничем не выдавая своего недружественного настроя. Может, просто затаилось? Допытаться у него так или иначе не выходило: на контакт двойник не шёл.

На город спускались ранние сумерки, сырые, ветренные, неуютные. Ах, ну мне ли думать об уюте? Не жили хорошо, как говорится. А всё-таки хотелось чего-то, вот сам не понимал даже, чего и зачем…

Когда совсем стемнело, из-под лавки с тихим стрёкотом выползла странная тварь и принялась деловито копошиться на сиденье, вытягивая из подбрюшья тонкие склизкие нитки, которые затем вполне самостоятельно расползались от неё в разные стороны, образуя клейкую паутину. По внешности я не судил, так что её присутствие меня едва ли беспокоило. У всех свои дела в этом здесь и сейчас, в конце-то концов.

Длинное многосуставчатое тело вздувалось и изгибалось, изобилуя ножками-отростками, на животе виднелись присоски. Голова была маленькой, и состояла главным образом из пары хелицер. Навскидку существо чем-то походило на гигантскую изоподу, однако упорно навевало ассоциации с паразитическими червями. Впрочем, ничего такого. Обыкновенная лярва. Отвалилась от кого-то: то ли некомфортно стало, то ли взять нечего, мало ли. Теперь будет новую жертву искать, – подумал я между делом, пока тварь продолжала нервно возиться, то забираясь, под лавку, то выползая опять. Без носителя они долго не живут. Навьим вообще туго здесь приходится без сподручного тела. Но жалеть паразита я бы не стал – до того он был раздобревший.

Безглазое созданье явно нервничало, раскидывая ползущие по дороге змеями сети – место не проходное, сама лярва далеко не уйдёт – не та разновидность. Хорошо хоть погода пасмурная и темнеет так скоро, будто дня не было вовсе – а то без защиты физической оболочки они очень чувствительны к свету, он ведь дуален, до всякого доберётся.

Промыкавшись какое-то время, паразит обречённо и как-то нехотя попытался заползти мне на спину и сей же миг пронзительно запищав, как ошпаренный, завалился назад, судорожно сгибая и разгибая тонкие ножки под разными углами. Я только головой покачал. Всё-таки разум – ценное приобретенье, как ни посмотри. Лярва же умом похвастать не могла – да по большому счёту он ей без надобности. С усилием перевернувшись, она обиженно заползла под скамейку.

Вдруг в тишине парка раздались чьи-то шаги: кто-то, припозднившись с работы, решил наискось сократить путь с остановки, находящейся за рядами нагих деревьев, чёрных впотьмах, будто кружевной платок на край неба набросили. Это был мужчина средних лет: вот и всё, что я мог о нём сказать, прочие подробности нетерпеливо проглатывала жадная темнота. Прохожий возбуждённо говорил по телефону. Человеческий голос в акварельно раскрашенных рыжими фонарями сумерках приобретал налёт потустороннего, будто это он, живой, случайно забрел на изнанку вещей, в Навий мир, а не лярва в гости в Явь наведалась. И даже казалось, что ненароком оказавшийся в нехорошем месте человек сам по личной инициативе беспокоит местную нежить, а не наоборот.

Разговор не задался, и мужчина перешёл на повышенные тона. Лярва же живенько задергала усиками, просовывая их между досок. Возле лавки будущая жертва остановилась, зло швырнув портфель на сиденье и не удостоив мою персону даже беглым взглядом, хотя меня-то мужчина видел прекрасно, пускай и по-другому. А вот то, что сейчас воодушевлённо ёрзало под лавкой – нет. А решил он остановиться именно здесь, потому как это она его одурманила и приманила – сквозь пространство липкой паутиной тянулись клейкие нити, льнущие к негативным эмоциями, присасывающиеся к ним намертво, пульсируя, точно вздувающиеся тела качающих кровь пиявок. Радиус действия сети невелик, но, если попался – пощады не жди. Хорошие силки, надёжные – это навьи умеют. Мужчина уже весь был облеплен осклизлыми нитками, которые червями вились и ползли по его ногам вверх, цепляясь за куртку, руки, опутывая кисти, лезли в горло, лохмами свисая изо рта. Зрелище ещё то, скажу я вам. Однако, чему тут удивляться?

Вскоре, удовольствовавшись проделанной работой, из темноты под ногами выползла и сама инициаторша этого пира. Пора было занимать новый плацдарм – силы, чтоб закрепиться, в ней уже были. Я без особого участия наблюдал, как тварь тяжело карабкается по человеческому телу, перебирая бессчётными ножками. Мужчина же будто оцепенел, продолжая вести злокозненную беседу по телефону, но уже заметно сникнув. Да, должно быть, проголодалась лярва: много и сразу взяла – обычно они менее опрометчивы, так ведь и убить недолго в раз и снова мыкаться. Подобного рода приживал я навидался ещё в самом начале своей бытности здесь, потому их повадки мне были известны и не интересовали ни мало. В Зазеркалье и не такое увидишь.

Не знаю почему, мужчина вдруг замолчал, убрав трубку в карман, и посмотрел на меня. Что уж он там углядел сквозь морок, поди разбери, однако в стремительно мутнеющих глазах застыла немая мольба. Лярва уже почти умостилась на спине, верхними лапками зацепившись за края рта и жутко растянув его в стороны, другую пару лапок запустив в уши, а третью намеревалась вонзить в глаза. Крупный паразит, такой и под контроль взять может, а не просто испортить характер. Ну это пока не высушит до донца, конечно.

Не знаю, что меня дёрнуло, однако я встал с места и, тихонько вздохнув, оторвал уютно угнездившуюся, было, лярву от спины мужчины. Она возмущённо зашипела, а за её вынутыми из человеческого рта лапками потянулись пучки клейких тенёт.

Точно не владея собственным телом, незадачливый пленник шарахнулся прочь, так, будто он – кукла, которая только-только учится ходить. Выдохнув, мужчина рухнул на лавку, судорожно сжав ручку портфеля с ноутбуком. Я стоял и задумчиво смотрел в затуманенные глаза, поглаживая удручённо шипящую лярву, точно кошку, которой никак не хотелось сидеть на руках, а мне приспичило вдруг её приласкать.

Вот куда я лезу? – мысленно отругал я самого себя. – В чужой монастырь! Никогда ранее ни в чём подобном замечен не был, а тут поглядите.

«Знаете, у меня дочка родилась недавно», – мужчина слабо улыбнулся обескровленными губами.

Это внезапное откровение вовсе не показалось мне неуместным.

«Знаю», – невозмутимо ответил я.

Я ведь и вправду уже всё-всё о нём знал. И о дочке, и о подпорченном тяжелыми родами здоровье жены, о непростых отношениях с матерью и о просроченных выплатах по кредитам, будь они неладны. И ещё тысячу мелких подробностей и неприглядных тайн. Любопытство не порок, – оправдывался я перед самим собой же. – Надо же мне как-то их изучать. Людей. Обычных людей в их естественной среде обитанья.

«Спасибо», – выдохнул вдруг человек и, с трудом поднявшись, будто в трансе поплёлся по дороге к выходу из парка, белый, словно полотно, но вымученно улыбающийся.

Я всё так же задумчиво стоял, поглаживая рассерженную лярву, и провожал его взглядом. Почему-то он решил, что я – его ангел-хранитель, милостиво низошедший с небес. Вот, казалось бы, с чего вдруг? Морок.. такая штука.. каждому своё покажет. Я в настройки по умолчанью не лез. Ну а сходство с ангелами навскидку у меня было только одно – ни я, ни они в заботах своих не ведали сна.

Глава

X

. Приют всех заблудших.

Когда мужчина скрылся из виду, я поглядел на смирившуюся уже лярву, мерно шевелящую ножками, которую я по-прежнему аккуратно держал на руках. Что теперь с ней? Куда? Не Мигелю же нести, право слово – у него и так вон Сеня с Лёликом, богадельня какая-то, не иначе. Приют всех заблудших. Хоть вывеску вешай.

Пока я с прискорбием рассуждал о дальнейшей судьбе паразита, и как бы его и куда теперь пристроить (снова высадить на человека рука не поднялась бы), мои затруднения решились сами собой: из-за деревьев, чуть в стороне, куда не попадал пронырливый свет фонаря, появилась тонкая женская фигурка, одетая явно не по погоде: тёмное платье с небрежно оборванными краями, больше похожее на лохмотья, трепал выстуженный ветер. Будто она шла с костюмированной вечеринки в ночном клубе, не удосужившись сменить наряд на нечто более подобающее сезону. Ни куртки, ни шапки, да к тому же девушка была, как и я сам, босой.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что моими делами заинтересовался кто-то с изнанки. К тому же, у морозоусточивой дамы, как и у моей новой воспитанницы-лярвы, не было глаз – вместо них зияли пустые тёмные провалы, на дне которых едва теплился алый огонёк. Да ещё рот неряшливым разрезом расходился до ушей, обнажая челюсть и неправдоподобно длинные острые зубы.

Тем временем девушка подошла совсем близко и, капризно притопнув маленькой ножкой, прошипела: «Вот чего ты влез!»

Я смущённо пожал плечами. Действительно, чего?

«Давай сюда!» – капризный тон сменился на командный.

Я послушно отдал лярву, потянувшуюся лапками к девушке, как к чему-то близкому и родному.

Видя такую покорность, дама чуть смягчилась: «Ладно уж! Но ещё раз сунешься…»

Снова без лишних слов я согласно кивнул.

Окончательно от моей покладистости подобрев и игриво мне подмигнул чёрным провалом глазницы, она бросила через плечо, уже собравшись уходить: «До чего сговорчивый и хорошенький, смотрите-ка! Так бы и утащила!»

И, развернувшись, она по-кошачьи сомкнула пальцы с длинными почерневшими ногтями прямо перед моим носом. «Да только взять с тебя нечего, без души-то!»

Я непроизвольно отодвинулся от мелькнувшей перед лицом руки. У меня сразу возникла нехорошая ассоциация – цап-царап, – про себя выдохнул я. Нет, покойница тут была ни при чём, но такое совпадение точно не стоило списывать на простую случайность.

Дама же, хохотнув, танцующей походкой скрылась в темноте, оставив после себя флёр мёртвой плоти. В некотором замешательстве я посмотрел ей вслед.

…

Мигеля я вновь увидел спустя несколько дней, которые я провел, бессмысленно скитаясь по малолюдным улицам и скверам осеннего города, и отвлечённо созерцая всё подряд. Ну тут было на что посмотреть, и это отнюдь не дождливая вязкая серость: люди. Вот же поразительные существа. Рядом вроде бы стоят, а друг друга не замечают! Я, грешным делом, заподозрил, что поди мог бы и без морока обойтись – экономнее б вышло. Но решил, что лучше уж перестраховаться на всякий случай, чем ненароком довести какую-нибудь впечатлительную и зоркую старушку до инфаркта. Всё-таки два метра ростом, худой как жердь, глаза чёрные, когти в полпальца длиной… причёска та ещё… Старушки такое вроде бы не очень-то и любят, предосудительно ворча на молодежь за выверты с внешним видом. А тут.. ну вкупе выходило поболее даже, чем зелёные волосы, пирсинг в носу и татуировка на плече.

Интересно, а если не старушка и не ребёнок, а просто взрослый человек без явных проблем со здоровьем? Испугался бы? – с любопытством размышлял я, провожая взглядом случайных прохожих. Мигель вот и бровью не повел, помню-помню. Страх – это не про него. Пускай страхи и фобии всех расцветок и мастей практически неотделимы от человеческой натуры. Нет, ну какое всё-таки непривычное свойство! И до чего неприятное!.. Я никак не мог с ним сжиться, а оно со мной – запросто.

А я сам…

«Вы выглядите встревоженным… Вы чего-то боитесь?» – как всегда осторожно поинтересовался молодой маг.

Я вздрогнул. Не в бровь, а в глаз. Умеет он.

«Да, есть кое-что… Даже не знаю… Когда-то.. я считал их своими братьями. Хранители.. совершенные существа, не допускающие в своих деяньях ошибок ровно так, как действуют беспристрастные законы природы».

Я замолчал. А взаправду что я знал о них? Оказалось, не многое. Но раньше меня это не особо-то и волновало. Непринуждённо выуживать чужие тайны из чужих же тайников было куда как проще, чем разбираться со своими собственными. Мой рассказ от того становился всё более путанным и бессвязным, но Михаил меня не перебивал.

«..Знаешь, любая болезнь хоть и оправдана, но уродлива. Гармония же зачастую жестока: всё, что не вписывается в её устоявшиеся каноны, существовать не должно, ну или по крайней мере существовать долго, но я вот.. существую». Я виновато развёл руками, будто мне и правда стыдно. А, может, и в самом деле.. в своих ощущеньях я пока разбирался неважно.

«Сам не понимаю, зачем я вообще сбежал?.. Только тело.. это тело.. сначала его пришлось оставить. Но теперь… Как видишь…»

Да уж, на отвлечённые темы я говорил куда более складно и ладно, – мысленно отметил я, сокрушаясь о собственном косноязычии. Знать, как устроен мир, и не знать, как устроен ты сам.

«Когда Они придут.. (а как иначе?) всё будет кончено. Уж хорошо это или плохо… Я просто исчезну из всех доступных сводок мирозданья, как досадная полиграфическая опечатка, устранённая в новой откорректированной версии Вселенной. Прошлое непостоянно точно так же, как и будущее».

Я взволнованно потёр лоб подушечками пальцев. Надо же, это вышло у меня механически.

«А я бы хотел… Как же объяснить…»

Мой голос дрогнул и сбился.

На силу я всё же выговорил: «..Я бы хотел умереть. Как умирают люди. Ведь вы, будучи до того уязвимыми, обладаете поистине бесценным качеством: вас нельзя вот так запросто вычеркнуть, перепечатать и исправить, какими бы вы ни были: даже посмертно вы продолжаете существовать. Радужный мост над огненной рекой… Хотел бы и я его увидеть однажды!

Вы зовёте это поразительное качество бессмертием души, продолжая свой путь после потери вещественного носителя – физической, органической смерти. А мы.. мы в таком случае никогда не умираем.

Наши тела не имеют срока службы, предписанного им по техническому регламенту: они существуют как более плотные оболочки наших сугубо информационных сущностей. Вы же, сознавая свою телесную ограниченность, от безысходности и мрака вынужденного существования в мире, подверженном неминуемому распаду на атомы, утончаете само чувствование жизни. Вы ищете в этом неприглядном вертепе Бога, и, раз за разом перерождаясь, строите лестницу в Вечность: не все по этой хлипкой переправе дойдут, конечно, и тем не менее».

Я выдохнул, рассеянно глядя на собственные руки. Лёлик мирно дремал на коленях молодого мага, обернувшись откормленным чёрным котом: всё бы ничего, только мне казалось рога – не самый очевидный кошачий атрибут. Михаил, однако, не обращал на это никакого внимания, размеренно гладя диковинного зверя и слушая меня. Нет, я не надеялся на сочувствие и не нуждался в утешении. Мне просто необходимо было упорядочить хаотичный массив данных – чувств и эмоций, с которыми я до сих пор обращался так по-варварски небрежно и неумело.

«Вы зовёте этот тернистый путь путём сердца, так как ваш склонный к ошибочным сужденьям разум в юдоли вышней зачастую беспомощен. Мы иные. Наше мышление – предельное проявление логики. Не людской, отнюдь. В общем.. у нас полностью отсутствуют многие ваши такие обыденные чувства, и не возникает никакого желания выйти за какие-то там «рамки» дозволенного. Этих «рамок» для нас просто-напросто не существует. Мы – совершенные дети совершенного Создателя. Зеркала Его глаз, свитки его творенья. Его пальцы, осязающие мир. Можно сказать.. можно сказать, мы отражаем свет Солнца или же пропускаем его сквозь, не задерживая, в то время как вы.. вы преломляете его. И это свет, пройдя сквозь вас, становится уже.. чем-то, если и не количественно, так качественно другим: радугой, перламутровыми лентами спектра».

Я умолк. За окном дождь что-то тихо, почти заговорщически, прошептал редкой листве старого дуба, легкомысленно запутавшись в его раскидистых ветвях, точно в раскинутом невпопад рыбачьем неводе. Собственная спонтанная исповедь порядочно меня опустошила. И ощущение внутреннего вакуума было таким глубоким, что мне почудилось, будто бы я уже одной ногой провалился в пустоту.

Внимательные голубые глаза моего собеседника, носящего одно имя на двоих с грозным Архангелом и чутко слушавшего меня всё это время, неотрывно следили за изменениями в моём лице, в то время как сам я рассеянно наблюдал за тем, что осталось от осени: надо сказать, не многое. Разве что, ветер и сырость. А красота? Ушла куда-то. Что она такое вообще? Как её понять?

Я не приглашал чувства в свой внутренний мир, но, вопреки правилам хорошего тона, явившись незваными, они принялись по-хозяйски переделывать обжитые интерьеры на свой эклектический лад. Как ни пытался я уговорами, мольбами и угрозами выставить непрошенных гостей за дверь, мне это никак не удавалось. Я уже не на шутку стал опасаться, что однажды и сам безвозвратно заплутаю в собственном перестроенном доме. И, в конечном итоге, сгину в нём навсегда, растаяв в развешенных по стенам зеркалах и уступив место кому-то другому, подобно мне, обречённому скитаться по тем же угрюмым коридорам до самозабвения.

«С вами всё в порядке?»

Я обернулся, единовременно с тем озадачившись, почему это вообще должно его волновать? Я ведь не более чем занятная книжица, карманный справочник Запредельного. И я уж и так разболтал Михаилу предостаточно. Хотя поначалу факты своей личной биографии я озвучивал довольно-таки скупо, делая акцент на таинствах сего мира и древних практиках, бытующих тут. Словом, открывал всё то, что этот сообразительный человек долго, а порой безуспешно искал в непроглядной чащобе эзотерических учений, шифрованных магических ритуалов и одряхлевших религий.

Участливое же беспокойство Мигеля, по правде сказать, меня слегка смущало: я не видел в этом прямой логики, списывая подобное отношение целиком и полностью на заботу об уникальном источнике данных. Мигель ведь крайне бережно и с благоговейным трепетом относился к старинным фолиантам и рукописям, которыми владел. Когда я смотрел на ситуацию с этой стороны, мне казалось, что и я для него – один из таких вот редких и занимательных гримуаров, нуждающихся в аккуратном обращении, чтоб не засалить и не измять бесценные страницы, вышаркав ненароком замысловатый шрифт.

Поэтому-то, вероятно, его и волновало то, что порой я без предупреждения исчезал. А затем как ни в чём не бывало появлялся вновь, зачастую возобновляя прерванные разговоры прямиком с момента их завершения. Хотя, говоря откровенно, я и пределов-то города не покидал: по нескольку дней к ряду я мог провести на одной из пустынных крыш, прислушиваясь, как нервно дождь барабанит по оцинкованной кровле, или же к тому, как уныло завывают ветра в криво изломанных подворотнях, но более всего к людским голосам за стенами, угадывая в перепадах их интонаций трепетные надежды, сокровенные желания и чувства, с рвением обречённого пытаясь постичь недоступное мне самому: секрет бессмертных, даже и не догадывающихся об этом своём удивительном качестве, вверенном им не пойми за какие такие заслуги вообще.

Глава

XI

. Питомец.

Ветер, беспечно швыряющий последние пожухшие листья на тротуар, разгуливал, казалось, и в моих притихших мыслях тоже. До чего же хотел бы я дышать этим ветром! Этим миром, осенью и дождём. До чего беспечные желанья для детища безразличных небес.

Внезапно я припомнил, довольно долго в отрешённой задумчивости промолчав, что в парке я не один. Не отрывая меня от маниакально-захватывающей интроспекции, в которую я впадал всё чаще, рядом шёл невысокого роста человек, едва достающий до моего плеча. Его длинные чёрные волосы неряшливо спутал промозглый осенний сквозняк, цепляясь за полы поношенного пальто молодого мага крючковатыми пальцами. К подошвам остроносых туфель, расшитых причудливым узором, бесцеремонно льнула сырая листва.

Я сверху вниз поглядел на своего молчаливого спутника. Это такое с виду хрупкое, уязвимое существо не раз удивляло меня собственным умением задавать каверзные вопросы, за обманчивой простотой которых таилась просто невероятная глубина. Вместе с тем поражало меня и его безграничное терпение. Иногда мне чудилось даже, что оба мы – будто бы не отсюда. Да, временами я и впрямь готов был поверить в то, что и я, и Михаил, определённо, не из этих практически диких в своей первозданности мест, отданных под охотничьи угодья кочевым племенам. И что на сих неосвоенных просторах мы – заплутавшие чужеземцы, сбившиеся с пути пилигримы, неловко переминающиеся на пороге одинокой хижины где-то на периферии миров.

Надо отметить, мы редко когда вот так беззаботно прогуливались, но сегодня решили немного проветрится и выбрались в мир. Лёлик тоже не преминул составить нам компанию, а то куда ж без него? Своего нового хозяина чертёнок искренне обожал, только и ища повод увязаться за ним следом. Похоже впервые за свою бытность Лёлик столкнулся с таким человеческим к себе отношением: вроде бы чёрный маг.. сильный, ух.. таких ещё поискать – не найдёшь! Ну, казалось бы, стоять, бояться. А он и не обижает нисколечко: принести то, не знаю, что, не просит, пакости соседям делать не велит, крапивным веником не охаживает. Не жизнь – песня!

Вполне довольный тем, что его взяли с собой, чертёнок беззаботно носился вокруг огромным чёрным псом, резво перепрыгивая через лужи и коряги, и радостно повизгивая, когда удавалось в прыжке ухватить зубами висящий на ветке иссохший листок. Рогов у него на сей раз не было – если домашний рогатый кот мало кому может попасться на глаза, то вот скачущий как сайгак рогатый пёс, шныряющий по парку туда-сюда, наверняка привлёк бы внимание.

А вот Сеню мы в последнее время почти и не видели – он был занят налаживанием быта своей хозяйки – нескончаемые семейные ссоры и дрязги ему вконец надоели, и домовой решил взять ситуацию в свои руки. Да и в любом случае, прогулки – это не про домовых.

На улице стоял вполне себе сносный, пускай и непогожий денёк. Тишь да благодать. Как вдруг наше обоюдное молчание и размеренный шаг прервал жалобный визг, не очень-то походящий на собачий, и тихая совсем уж не собачья ругань. Мигель остановился и едва заметно нахмурился, тихонько вздохнув. К нам, попискивая, ковылял Лёлик, подволакивая лапу: носясь во весь опор, он ненароком влетел в заросли чертополоха, и теперь, в месте касания шкура изрядно полысела и вздулись крупные волдыри. Молодой маг только головой покачал, нисколечко такому повороту дел не удивившись.

Виновато понурившись, чертёнок замер перед хозяином. Тот в свой черёд молча присел на корточки и осмотрел рану. Увы, незамеченным это глупое происшествие не осталось: выгуливавшая неподалёку небольшую комнатную собачку женщина, до того не обращавшая на нас никакого внимания, внезапно решила показать, что разбирается в нашей проблеме не хуже дипломированного ветеринара.

«Молодой человек! Так это же стригущий лишай! Вы что, за животным совсем не следите?»

Михаил нехотя оторвался от изучения травмы Лёлика, и посмотрел на неё. Дородная дама заикнулась, открыв и закрыв рот, но всё-таки мужественно взяла себя в руки, кое-как выдержав этот его взгляд, и решила во что бы то ни стало продолжить нравоучения: кто ж ещё молодежь-то направит?

«За животиной правильный уход нужен, ну! Прививки, обработка, осмотры регулярно, – женщина принялась наставительно загибать пальцы на руке. – А уж в квартире держать такую-то зверюгу – безответственно просто! Не его, так соседей бы пожалели!»

Молодой маг, ничего ей не отвечая, поднялся на ноги, размеренно отряхнув длинные полы пальто. Что удивительно, ненадлежащий уход за питомцем нашу «наставницу» всерьёз смущал, а вот то, что минуту назад пёс нецензурно ругался – нисколечко. Впрочем, черти тоже умеют глаза отводить. Не я же один такой особенный. И хорошо, – мысленно решил я, – а то ещё бы за недостаток воспитания домашнего любимца нам высказала.

Тем временем Михаил на диво серьёзно выслушал тираду по уходу за крупными собаками, не перебивая. Со стороны могло показаться даже, что ему это действительно интересно. Лёлик тоже был весь во внимании: замечание про сбалансированный рацион и парную говяжью вырезку ему очень понравилось, а вот про прививки и таблетки от глистов – гораздо меньше. Ну а когда дошло до чистотела и мазей на его основе, чертёнок так и вообще почти по-человечески сморщился, недовольно помотав головой. Однако, увлечённая монологом нравоучительница не обратила на это никакого внимания. Несмотря на всю свою эрудированность, она так ни разу и не назвала породу нашего питомца, что и не мудрено. Видно было, что про себя она примеряет на чертёнка разные описанья, сочтя в итоге, что это просто какая-то нелепая помесь.

А ведь Мигель мог бы.. особо не утруждаясь, заставить её молчать. Но, видимо, не посчитал нужным разбазаривать магию на всяких там напыщенных тёток. Недозволительное расточительство. Лучше немного потерпеть и дать человеку высказаться всласть. Я ещё больше проникся к начинающему колдуну уважением. Многие ведь, дай им такую-то силу в руки, немедленно пожелали бы самоутвердиться на первом встречном-поперечном. А он вот нет. Чужую свободу воли Михаил уважал и без крайней надобности не злоупотреблял своей властью над людьми.

Вдохновенно отчитав нас и тем самым подняв себе настроение впрок, женщина окликнула свою карманную собачонку, которая благоразумно держалась от сомнительной компании поодаль. Но та и не думала бежать на зов хозяйки, боязливо поджимая хвост и поскуливая. Однако, будучи вполне удовлетворённой своей разъяснительно-воспитательной работой, та сама пошла за любимицей, углубившись в парк.

Молодой маг лишь тихо выдохнул, глядя ей вслед: «Вот и погуляли. Как всегда, не без приключений».

Он с укором посмотрел на Лёлика, и тот виновато прижал уши. Как я сообразил, в такого рода переделки чертёнок попадает не впервые.

«Терпи теперь до дома», – назидательно сказал Михаил. Лёлик тоскливо заскулил и, прихрамывая, покорно поплёлся за нами.

Глава

XII

. Ворон.

На обратной дороге Мигель тихонько отчитывал подопечного, без особой на то надежды уча его хорошим манерам. Чертёнок, видя, что набедокурил, только виновато подвывал: разочаровывать хозяина ему не хотелось, но природная вертлявость и ребяческая беспечность порой играли с ним злую шутку.

На самом выходе из парка, когда до калитки оставалось буквально каких-то там несколько метров, на сухую ветку дерева перед нами приземлилась крупная чёрная птица. Это был ворон. Таких в городе я ещё не встречал. Серые алчные ворóны, с ворчливым карканьем разоряющие мусорные баки, не шли ни в какое сравнение с этим горделивым созданьем. Удивительно, что они из одного семейства. Я невольно залюбовался чёрными атласными перьями и блестящими глазками-бусинками. Всё-таки красота – вещица с заковыркой. Её понимание доставалось мне урывками и то не всегда. Ворон же, не одарив меня ни толикой того вниманья, которым одарил его я, в свой черёд вальяжно переступил с ноги на ногу.

Я обернулся к Мигелю, собираясь поделиться впечатленьем, но так и замер с полуоткрытым ртом. Мой ученик был бледен, губы его плотно сжаты, взгляд устремлён на иссиня-чёрную птицу, которая так же неотрывно смотрела на него.

«Это его не касается, – вполголоса проговорил молодой маг, обращаясь вовсе не ко мне с Лёликом. – Так и передай».

Ворон, не оспаривая тезис, а только издав низкое гортанное карканье, сорвался с места и, тяжело расправив крылья немалого размаха, взвился ввысь.

«Ггг.. голосовое сообщение», – с нервным подхихикиваньем хрюкнул чертёнок, сжавшийся за ногами хозяина в огромный чёрный комок.

Тот полушёпотом шикнул на него: «Ну ты и болтун, Лёля, что в лоб, что по лбу! Хоть рот зашей».

Я недоумённо посмотрел на спутников. Мне одному ничего не понятно? Так я могу влезть в чью-то голову за разъяснениями: с меня ведь станется.

Будто прочтя мои мысли, Мигель, выдохнув, проговорил: «Не обращайте внимания, это так.. небольшое напоминание о прошлой жизни».

Я, отчего-то зябко поёжившись и растерев плечи, покорно кивнул. У всех у нас свои тайны. Даже и от себя самих. А всё-таки предчувствие какое-то нехорошее осталось.

Видимо, решив слегка разрядить обстановку, Михаил попытался разговорить меня на отвлечённые темы. Благо, сделать это было нетрудно: мне только дай рот раскрыть, укажи направленье и всё… Прошло двенадцать часов. Я так искренне увлекался ещё и потому, что за нашими мирными беседами напрочь забывал, в каком незавидном положенье нахожусь.

«Такой странный выбор.. наша горемычная планета», – задумчиво проговорил Мигель, как бы между прочим.

«..Почему Земля? – тотчас встрепенулся я. – О, ничего такого. Просто.. она в некотором роде особенная: эдакое перекрестье миров. Как таверна на обочине торгового тракта. Сюда разные существа вхожи, которые мало где ещё пересекаются, да взять хотя бы ангелов с демонами! Ну каково? Чудные дела… Да и сами люди… Сложновато тут подобрать аналогии. Это.. как высота звука. Только здесь так уж заведено, что правила игры одинаковы для всех без разбора, невзирая на твоё.. звучанье. Святой отец или маньяк – все ровнёхонько вписаны в общий нотный стан. Приевшееся понятие «серая масса» – просто абсурд какой-то, не знаю, с чего вы это взяли вообще? Скорее уж, пёстрая мозаика, а кажущаяся серость – не иначе эффект утомления глаз – когда долго глядишь на пестрящую рябь, все начинает сливаться, так ведь?»

«Пожалуй». – Мигель сдержанно усмехнулся.

«Я приметил это местечко исходя из соображения, что тут меня не так-то просто будет найти, в аккурат как на шумном восточном базаре, – продолжил я. – А вот добраться сюда – да запросто, особенно если ты заблаговременно здесь побывал и хорошо запомнил дорогу со всеми её виражами и ухабами».

Натянуто улыбнувшись, я досказал после небольшой паузы: «Ну меня это не спасёт: я сам дал Хранителям подсказку, заполучив назад своё тело, всё равно что маяк зажёг. Вселенная, конечно, огромна, да Они хорошо её знают. Всю. По вертикали, диагонали, горизонтали, куда не глянь. И меня знают. Тоже. Увы, но по-другому-то, в смысле без тела, никак: в своём существе мы едины, и чем дольше расщеплены на слои, тем труднее собрать себя обратно. Без корешка книга мигом распадается на страницы, стоит взять её в руки. Это я уже ощутил вполне. Я.. не могу предугадать, когда именно Они явятся: через считанные минуты, пару-тройку дней или же через сотню лет. Кто знает? Ну.. я всё же склоняюсь к дням, так как о минутах думать совсем не хочется, а претендовать на столетие – чересчур смело».

Я притих, прицениваясь к отведённому мне времени под этим небом. Никогда его не считал, и вот, цепляюсь за мгновенья. Мой собеседник молчал, отрешённо глядя себе под ноги. Он многое знал и умел, да, но вот помочь мне не мог и при всём желании. Да и никто в принципе, возьмись по глупости за это гиблое дело, не смог бы.

«Вот кроме меня, пожалуй», – прозвучало невесть откуда, обдав меня притом жгучим холодом.

Я нехотя обернулся, словно кто-то помимо воли повернул мою голову, бесцеремонно сжав её руками. Взгляд застыл на припаркованной у обочины машине, в грязном боковом стекле которой я снова увидел своё отраженье. То, другое. С чего я вообще решил, что он похож на меня? – в следующую секунду изумился я, с замираньем разглядывая его. – Да, всё те же черты, но.. выражение лица, глаз и, поглядите только, причёска! Надо же, моя его, значит, не устроила? Я рассеянно пригладил волосы рукой. А что, вроде даже идёт. Так.. по-людски. Ну это ему идёт. А мне вот.. не очень-то. Но вместо того, чтобы повторить мой рассеянный жест, как положено уважающему себя отраженью, двойник лишь насмешливо приложил когтистый палец к губам.

Справившись с оцепененьем, я резко отвернулся. Чувство, что чьи-то цепкие холодные пальцы копошатся в моём разуме, мне ох, как не понравилось, хотя я сам виртуозно проделывал это с другими, пускай прибегал к своему прикладному уменью всё реже и реже: зачастую слишком уж неприглядные вещи попадались мне в моих изысканьях. Но больше всего меня поразило то, что тот, второй, не просто хаотично шарил впотьмах моего сознанья, подбирая отмычки к опечатанным картотекам, а знал наверняка, что и где нужно искать. Как у себя дома, ей богу, распоряжался!

Меня легонько тронули за локоть. От теплоты человеческого прикосновенья по контрасту с этим нездешним холодом прошиб озноб. Я как сомнамбула обернулся. Михаил встревоженно глядел на меня. А глаза у него всё-таки… Но я так и не смог завершить ненароком скользнувшую, было, мысль.

Уютный прежде парк вдруг сделался каким-то тёмным и угрюмым. А неестественно сильный порыв ветра при полном штиле, зло срывающий последнюю жухлую листву, на секунду отвлёк Мигеля. Когда же он вновь обернулся, меня рядом не было. Я издали, сквозь скомканную протяжённость перехода, наблюдал, как обеспокоенно он озирается по сторонам, слушал шорох запылившегося от городской копоти пальто и то, как мой ученик окликнул меня по имени. В тот момент, безнадёжно цепляясь за соломинку состыкованных звуков, я ощутил себя почти что живым. Ведь у меня теперь было название и тот, кто способен его произнести. Пускай тело моё, твёрдое и холодное, более подходило на изваяние из камня, вот разве что с неприсущей минералам змеиной гибкостью. Но то, что люди зовут жизнью – это ведь не только ток крови за эластичными стенками сосудов, не планомерные систола и диастола, не предписанные редокс-реакциями выдох и вдох. Это…

Вдруг нить размышления нежданно-негаданно оборвалась: меня захватило странное, повергающее в дрожь ощущение. Медленно, с душераздирающим скрипом отворялись старые заржавленные врата, которые некогда я собственноручно и запер на тяжёлый засов: память для меня стала и невыносимой пыткой, и недозволенной роскошью заодно. Но если существует дверь, рано или поздно она должна отвориться. Ведь для какой ещё цели она задумывалась вместо стены? Вот и нашёлся тот, кто, не побрезговав, её открыл, притом нимало не утруждаясь, и наплевав заодно на меня…

«Ну и что тут у нас, а? Красотища! – цинично усмехнулся он. – Давай-ка поглядим – повспоминаем.. ммм.. почти что школьный фотоальбом! Эх, молодо-зелено!»

Глава

XIII

. Наперегонки.

Мешаясь с начинающим накрапывать дождём хмурых, каких-то неправдоподобно тёмных улиц, чёрными щупальцами ползло наружу то, что было предано забвенью без малейшего сожаленья. Хищными гарпиями кружились перед глазами разрозненные кадры. Некоторые вещи лучше забыть, душевного спокойствия ради. Да вот, на беду, не всегда получается, – рассеянно думал я, отмахиваясь от этих ужасных настырных птиц. Фрагментов прошлого, с виду так почти невозможного, и вместе с тем неопровержимого, такого, что, даже и пытаясь сомневаться в нём изо всех сил, я не мог.

«Нравится? Мне вот очень даже, – прошипел мне прямо в ухо двойник. – Я тебе ещё и не такое покажу да расскажу, дай только срок».

Это вкрадчивое обещание ничего хорошего явно не сулило.

Вдруг острым лезвием секиры полоснув испуганно сжавшееся в комок сознание, тем самым со звоном расколов его, восстал из небытия холодный насмешливый взгляд, некогда перевернувший все мои представления о действительности, да и о себе самом в придачу. Такой суровой была кара, чтоб мне не показалось мало, за неподобающее любопытство и недопустимую ни в коем разе попытку усомниться. В Нём.

«Зачем?.. Зачем ты так?!» – спрашивал я доппельгангера, тщетно пытаясь отстраниться от увиденного. Но он лишь презрительно молчал. Ткнул мне в лицо таким-то откровением, а дальше разбирайся, мол, сам, коли сдюжишь.

Страшное виденье. Наш.. Создатель. Даже и зная теперь, я.. не смел судить Его. Он.. казалось бы.. так похож.. на нас всех. Да вот только мы на Него совсем не похожи. То ли дело люди: Творец мира едва ли подобен им, зато в них самих заключено это божественное подобие. Горчичное зернышко Вечности. А нас.. обделили.

Подражать другим – до чего незавидная стезя. Ну зеркалу ли жаловаться на свою-то горькую долю? Мы – тысяча таких вот зеркальных осколков, в которых отражается мир. Мы – просто-напросто Его проворные пальцы, вскрывающие замки запертых дверей. Просто пальцы.. на тысячах простёртых в пустоте рук.

Да уж.. жаль, выяснить, всё до конца мне тогда так и не удалось. Ну, по крайней мере, теперь понятно, что за беспощадное откровение я выкрал из-за неприступно высоких стен Цитадели себе же в ущерб.

Я устало закрыл глаза руками. Бессмысленные человеческие жесты прижились, как влитые, сопровождаемые такими же бестолковыми эмоциями. Хотя едва ли они были проблемой сейчас.

Ах.. когда-то по наивности своей я думал, будто поверженные кумиры, сброшенные со своего позолоченного пьедестала, немеют, скованные молчанием постыдной развенчанности. Но Он.. другое дело. Едва ли Его вообще занимало чьё-либо мнение в принципе. А уж моё и подавно. Кто я такой, в конце-то концов, чтобы перечить божеству, древнему, как сам мир?

«Ты? – расхохотался вдруг двойник. – Ты – ангел Его. Забыл? Ведь кто такой ангел, ну? Посланник. Послание, правда, не очень, а-ха-ха. Вот уж поверь – я-то знаю, о чём говорю. Да и сам ты.. бескрылый да облезлый весь, смотреть противно. Птичий грипп какой-то, что ли. Ну что уж имеем – то и разумеем».

Несмотря на по-злому шутливый тон двойника, черты моего лица непроизвольно исказило страдание. Сжав голову руками, словно она внезапно до ужаса разболелась, я снова и снова переживал внутри себя эту изощрённую пытку. Не может быть. Не может быть, потому как не может быть никогда!

Мне померещилось, что прежде покойная твердь под моими ногами пришла в движенье, будто хтонический змей Ёрмуганд, до того мирно дремавший на собственных обвивающих землю кольцах, вдруг растревожено заворочался, предвкушая скорое пробужденье. Почуяв напряжённую вибрацию мирового чрева, не разбирая дороги, я бросился прочь, казалось, пытаясь оторваться от неустанной погони собственной тени, преследующей меня по пятам, Вёльвы, мерно нашёптывающей свои страшные предсказанья.

Я бежал, стараясь не размышлять ни о змеях, ни о пророчествах, отбросив всякого рода эсхатологию на задворки ума. Но разве возможно обогнать память, намертво прикованную к твоим стопам? Я бежал, не отдавая отчёта, что делаю, не видя смысла и не задумываясь о нём. Одинокий и чужой в шумном, переполненном транспортом и людьми мегаполисе, я убегал от прошлого.

Двойник только ехидно посмеивался, мелькая в размытых отраженьях по сторонам: «Давай, давай! Беги, Форест, беги! Поднажми! А-ха-ха! И так забрался дальше некуда, на самые задворки мирозданья, а всё одно – от себя не спрячешься, дурья твоя башка!»

Машины резко тормозили в считанных сантиметрах передо мной, грубо взрывая тонкий осенний воздух воем клаксонов и совокупно с тем громкой бранью водителей. Случайные прохожие с руганью шарахались прочь, замечая меня в самый последний момент, точно выраставшего из-под земли призрака. Узкие переулки, проходные дворы, подворотни слились воедино. Внезапной преградой на моём пути вдруг выросла стена невысокого дома в тупиковом дворике. Недолго думая, а, точнее, не раздумывая вовсе, я взобрался наверх, только б не останавливаться ни на миг: когти на руках и ногах сослужили мне немалую службу, да и тело, гибкое и безукоризненно точное в движениях, не подвело. Вероятно, уж тогда-то я мало походил на антропоморфное существо, которое прилежно изображал во всё остальное время, а напоминал, скорее, проворную химеру – жутковатую смесь человеческого с потусторонним. Вёрткую ящерицу, безусильно скользящую по камням.

«Уже интересней! – хохотнул доппельгангер, подначивая меня. – Рождённый летать ползает, как таракан по стенке, вот это номер! Тебе бы в цирке выступать!»

Я старался не слушать. Вовлечённость в движение, словно глубокая динамическая медитация, положительно отвлекала меня от навьюченных с три короба мыслей, и потому я с упоением продолжал сумасшедший марш-бросок, уже не обращая внимания на язвительные комментарии, раздававшиеся в моей собственной голове. Боже, как по-человечески они звучали с одной стороны, а с другой – вещи он зачастую говорил крайне бесчеловечные.

Мой дальнейший маршрут пролегал исключительно по подогнанным одна к одной, как змеиная чешуя, крышам. Разгоняя уютно примостившихся на отвесах голубей и неприкаянные души, замешкавшиеся на распутье, я наблюдал, как реальный мир выворачивает на изнанку и обратно. Навьи, впрочем, шарахались от меня ровно так же, как и люди. Не ставя подобной задачи, я всполошил всех. Вслед мне неслись злое шипение, бульканье и клёкот вперемешку с самой обычной базарной руганью, когда я невзначай в очередной раз задевал плечом какую-нибудь диковинную тварь. Я то бежал по громыхающей кровле, то, хрустя пеплом под ногами, стремительно проваливался в чёрную пустоту и, снова обретая твердь, скользил по мокрой от дождя черепице. Из Нави в Явь и обратно. У любого другого, могу поспорить, от таких-то спонтанных и частых переходов развилась бы транспространственная декомпрессия. Но только не у меня, снующего как челнок туда и сюда, меж волокнами бытия. И эта вящая неуязвимость, по правде говоря, даже пугала. Зачем Он сотворил нас такими?.. Едва ли пустой прихоти ради: кто не имеет слабостей, не имеет и жалости. Не способен сострадать. Бог – самое бессердечное из созданий. Придуманная людьми любовь всевышнего – просто…

«Чушь, – заботливо подсказал мне доппельгангер. – Ты гляди, сам догадался!»

Я зажал руками уши. Это было глупо и смешно, но я не знал, что ещё мне оставалось делать. Как заставить его замолчать?!

«Да утешься ты, Федорино горе, – любой Творец такой, – хмыкнул незваный собеседник. – Работает на результат, а как ещё? Глянь хотя бы на этих твоих…»

В голосе двойника зазвучала откровенная неприязнь. Люди ему явно не нравились, хотя навскидку он знал их куда лучше моего, и походил на них гораздо больше. Отличный подражатель. Меня переплюнул на раз-два.

«Думаешь, мало они мыкаются?»

Нет, так я точно не думал.

«Тоже вон на результат ишачат как проклятые. Ну и нам досталось, конечно же. Наш-то ничем не лучше, хотя Он и не совсем…»

Двойник вдруг замолчал, словно о чём-то размышляя. Я же, вдосталь наслушавшись всякого о себе, о людях, о Том, кто сотворил нас, доппельгангера почти что ненавидел, если б мне не было отчего-то так пронзительно его.. жаль. А, может, жалел я себя? Не знаю. Странные, странные ощущения! Все до единого.

Бессовестным способом ныряя в полыньи реальности и выныривая вновь, будто нарочно игнорируя физическую ограниченность собственным нефизическим свойством, я достиг набережной, где благополучно спрыгнул на тротуар с высоты пятого этажа. Я сознавал, что могу бежать хоть вечно, опоясывая Землю кругами, испещрив тропами всю Навь вдоль, поперёк и ещё раз вдоль, и не устану. Разве что энергия подрастратится. Именно понимание этого наглядного факта заставило меня, в конечном итоге, прервать увлекательный кросс.

Будто бы и взаправду выдохшись, пошатываясь и еле дойдя до реки, я опустился на гранитные ступени у самой воды, задумчиво скрестив руки на коленях. Что же, я был предельно измотан нелёгкой внутренней борьбой: победы в этом поединке мне не светило отнюдь.

В подвижном, колышущемся зеркале отражений, расстелившемся передо мной, где я снова стал собою, я тщетно пытался угадать ответ на вопрос, задаваемый по тысяче раз безрезультатно. В заострённости черт собственного лица, в нервном поблескивании глаз – во всём без труда угадывались тревога и страх. Чувства владели мною, а не я – ими. Вот она, оборотная сторона людской жизни, её неказистая изнанка. Не к тому ли я стремился, упрямо пытаясь стать как они? Таким же живым.. таким же.. чело-вечным. Не это ли ранее пленяло меня в представителях рода людского? Их необъяснимая способность поступать вопреки. Я, неукоснительно следовавший Его Закону, безусловно, был впечатлён и поражён. И теперь, подражая им так старательно, я стал изумлять сам себя.

«Ты да – ты-то можешь быть почти как они, порода такая. – Вновь невзначай подменив меня собой, двойник надменно прищурился, и по воде пошла крупная рябь. – Только копия всегда проигрывает оригиналу. А уж такая замухрыжная и подавно. Да и вообще, далось тебе это подобие? Да к чёрту! И набивка у этих вон дрянная: вонючие потроха и непроходимая глупость. Хотя ты сейчас, я смотрю, по второму параметру ничем им не уступаешь, гордись: такой же дурак», – резюмировало отраженье, до того бессовестно меня оскорбив, что я даже не нашёл, что ему на это возразить.

Его манера общаться повергала меня в ступор. Я ведь прежде вёл беседы только с предельно вежливым и деликатным Михаилом, человеком осторожным и немногословным. А это.. что вообще такое?

«Человечность, – с издёвкой отрапортовал доппельгангер. – Ты сам её в себе ещё толком не раскопал, да обожди. А я вот уже. Я ж – не ты, хотя…»

Вдруг двойник замер и медленно обернулся, будто бы поглядев себе за спину. Он старался ничем себя не выдать, но в едва изменившихся чертах его лица вдруг проступил такой безотчётный ужас, что даже мне сделалось не по себе. То, что пряталось за его спиной в темноте.. мнилось настолько чудовищным, что никакая форма ему не нужна была вовсе. Когда он исчез я облегчённо выдохнул, втайне надеясь больше его не видеть, а сверх того никогда не встречаться с тем, что он увидел позади.