# Далекое море

Кон Джиён

Михо, профессор кафедры немецкой литературы, отправляется в США для участия в симпозиуме. По совпадению ее первая любовь, Иосиф, живет в Нью-Йорке. Впервые за долгое время они договариваются о встрече.
Тогда, сорок лет назад, молодой семинарист, преподававший в соборе, и старшеклассница влюбились друг в друга. Но юная Михо, получив от Иосифа неожиданное признание, поспешно сбежала. На этом их пути разошлись.
Новый роман Кон Джиён – история о прошлом, которое оставило слишком много вопросов. Летний отдых, незажившие раны и последняя встреча – во все это предстоит вернуться, чтобы преодолеть боль и позволить любви расцвести снова. Сможет ли бушующее бескрайнее море стать безмятежной и ласковой гладью? В центре Нью-Йорка пазлы прошлого наконец соединятся…

© 2020 by Ji-Young Gong All rights reserved.

© Кузина С.В., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается любимым, с кем развела судьба

## 1

Взгляни назад сердечным, нежным взором
И убедись, что следую я за тобою…
Ты подними меня своей любовью,
Как легкий бриз возносит ласточек ко взморью…
Пусть полетим мы далеко-далёко,
Не устрашась штормов, и бурь,
И зноя солнечного ока…
Но как же быть, коль призовет меня
Та первая любовь, к себе маня?

Прижми меня к своей груди,
Как море обнимает пену,
И далеко ты увези в свой домик, что укрылся
Среди холмов лесной глуши…
В нем крышей служит мир, покой
И на дверях – любви запор…
Но как же быть, коль призовет меня
Та первая любовь, к себе маня?[1]

Сара Тисдэйл, «Полет»

От берега было довольно далеко, но глубина казалась не такой уж большой. Желтое море отливало изумрудно-оливковым. От сияющих лучей солнца морская гладь будто просвечивала насквозь. Воздух был влажным и душным; теплая, как ласковые объятия горлицы, вода, казалось, не хотела отпускать купальщиков. Его голова и головы остальных ребят торчали над безмятежной гладью бескрайнего моря, словно резиновые мячики. Время от времени их смех долетал до берега, отражаясь от поверхности воды. Она в одиночестве стояла на холме, поросшем соснами, что тянулись своими изогнутыми стволами в сторону моря, которое хорошо просматривалось отсюда. Она не могла присоединиться к купающимся, а потому ей только и оставалось, что стоять на возвышенности и с вытянутой шеей наблюдать за ними.

Это воспоминание внезапно пронеслось в ее голове, когда в аэропорту Майами она ожидала посадки на рейс до Нью-Йорка. Воспоминание сорокалетней давности.

В Майами ее занесло случайно. Началось все с того, что университетские коллеги с кафедры английской литературы запланировали поездку в этот город для участия в симпозиуме, посвященном Хемингуэю. Одному участнику из-за непредвиденных обстоятельств пришлось отказаться от командировки, и с ней в срочном порядке связались, предложив занять освободившееся место. Ее соблазнила возможность слетать в США на исключительно выгодных условиях: отель и транспорт уже оплачены. Она охотно согласилась на это предложение еще и потому, что находилась в творческом отпуске и в скором времени планировала навестить мать в Нью-Йорке. Так почему бы не присоединиться к коллегам и не съездить с ними за компанию в Майами и Ки-Уэст, откуда они собирались по следам Хемингуэя отправиться на Кубу?

В день, когда она решилась поехать в США, после обеда, перед уходом из рабочего кабинета, она связалась кое с кем в Нью-Йорке. С этим человеком они недавно пересеклись в соцсети.

Если встреча состоится, то они увидятся впервые за сорок лет. Это была не первая ее поездка в Нью-Йорк, да и в этот раз она еще не решила точно, встретится там с ним или нет. Однако он ответил на ее сообщение:


Можно и поужинать, а если выделишь день, я хотел бы показать тебе Нью-Йорк…


Ее самолет должен был приземлиться в аэропорту Ньюарк ранним утром. Сообщив ему время прилета, она написала, что сможет приехать на Манхэттен не раньше двух часов дня, так как перед этим должна повидаться с сестрой и матерью в Нью-Джерси. Будет не очень красиво, если она, старшая дочь, сразу по приезде отправится по своим делам, даже не пообедав с матерью, – и это после почти пятилетней разлуки.

Когда она паковала чемодан в отеле Майами, проснувшись рано утром, чтобы успеть на семичасовой рейс, пришло сообщение. От него.


Как насчет такого плана?

22/3 12:15 обед; сообщи, что бы ты хотела поесть

22/3 2:00~6:30 экскурсия по Нью-Йорку

Ниже прилагаю мое suggestion[2] (в алфавитном порядке). Если есть другие пожелания, обязательно дай знать~


Американский музей естественной истории

Коллекция Фрика

Купер Хьюитт, Смитсоновский музей дизайна

Метрополитен-музей

Музей американского искусства Уитни

Музей Гуггенхайма

Музей моря, воздуха и космоса «Интрепид»

Музей современного искусства

Национальный мемориал и музей 11 сентября (бронирование там с 30-минутным интервалом, поэтому время посещения можно скорректировать в зависимости от выбора других мест).

Челси-Маркет

(У меня есть пропуск в большинство музеев, так что можно спокойно сходить в какие захочется.)


7:00~9:00 Ужин

Выбери что-то одно из следующего списка или предложи свое:

The Capital Grill (Крайслер-билдинг) – стейк-хаус

Чоннохвегван (Корейский квартал) – корейский мясной ресторан

Японская кухня (можно определиться по ходу дела)

Buddakan – китайская фьюжн-кухня


Признаться, ее огорошил этот подробный план, который он расписал буквально по часам, словно какой-то гид, притом что виделись они в последний раз сорок лет назад; а перечисление названий ресторанов напомнило речь портье, консультирующего гостей отеля. Давала знать усталость после утомительной поездки, напоминавшей марш-бросок по Майами и Ки-Уэсту, к тому же вчера, по случаю прощания с коллегами, она переусердствовала с вином. Она даже было пожалела о том, что договорилась с ним встретиться.


План хороший. Только мне нужно сначала пообедать с мамой дома у сестры. Было бы неплохо встретиться в два, как договаривались.


Бегло проглядев полученный список, она ответила, что полагается на его вкус, и стала упаковывать чемодан. Опять звякнуло уведомление о новом сообщении.


В Нью-Йорке обещают осадки. А то можно было бы еще прогуляться по парку Хай-Лайн и Хадсон-Ярдс, но, наверно, лучше не рисковать и сходить в музей. Кстати, ты же говорила, что была в Нью-Йорке несколько раз. Тогда подскажи, что из нижеперечисленного уже посещала?


22/3 2:00~6:30 экскурсия по Нью-Йорку

Американский музей естественной истории

Коллекция Фрика

Купер Хьюитт, Смитсоновский музей дизайна

Метрополитен-музей

Музей американского искусства Уитни

Музей Гуггенхайма

Музей моря, воздуха и космоса «Интрепид»

Музей современного искусства

Национальный мемориал и музей 11 сентября (бронирование там с 30-минутным интервалом, поэтому время посещения можно скорректировать в зависимости от выбора других мест).

Челси-Маркет

(У меня есть пропуск в большинство музеев, так что можно спокойно сходить в какие захочется.)


На ее небрежный ответ он продублировал свое сообщение. Была ли такая дотошность в его характере и раньше? Она не припоминала. И даже если старательнее покопаться в памяти, то выяснится, что особой чуткостью он никогда не отличался. Весьма редко проявлял свои эмоции, и нельзя было понять, что у него на уме. И хотя в его глазах всегда светилась улыбка, в целом он вел себя довольно сдержанно. В прошлом именно эта его черта частенько ее огорчала.

Когда она выдавила из себя ответ, что, кроме Музея современного искусства, в общем-то, больше нигде не была, от него снова пришло сообщение.


Раз ты несколько раз была в Нью-Йорке, по идее, многое уже видела, но из-за дождя лучше остановиться на варианте с музеем. Давай тогда начнем с Американского музея естественной истории. Там неподалеку мой офис. Место встречи – у динозавра в лобби!


В Мемориале 11 сентября главное – это наружные фонтаны, поэтому будем действовать уже по погоде (вход там бесплатный).


Кстати, скинь адрес сестры. Если позволит время, я могу за тобой заехать.


Сообщения гудели одно за другим. Это ее рассмешило. Отправив адрес сестры, она написала:


Уже три часа ночи. Не спится?

## 2

Сорок лет – насколько это долгий срок? Один философ сказал, что если бы человек не зависел от времени или, точнее, если бы, несмотря на течение времени, у него была возможность сберечь то, что меняется с годами, то это бы уже означало жить вечно. Но разве так бывает? Это невозможно, а потому вечность для нас недостижима.

Сорок лет. Да, ровно сорок лет. Время скитаний иудеев по пустыне, что вырвались из египетского рабства.

Покинувшему Египет иудейскому народу предстоял четырехдневный пеший путь до Земли обетованной, где «течет молоко и мед». По сегодняшним меркам весьма доступное расстояние. Однако говорят, Бог сделал так, что сорок лет они блуждали по пустыне и не могли достичь обещанной земли. Потребовалось сорок лет, чтобы избавиться от множества языческих обычаев, приобретенных во время жизни в Египте, а также от воспоминаний о рыбе из вод Нила, огурцах и арбузах, зеленом луке и чесноке. Время, необходимое, чтобы восстановить национальную идентичность и больше никогда не вспоминать о прошлой жизни в Египте. Всплыли в ее памяти рассказы монахини из детства про то, как иудейский народ обрел новую землю лишь спустя сорок лет, стерших начисто египетские привычки. Выходит, период в сорок лет – время забвения. Время, которое не повернуть вспять.

Однако ж, несомненно, остались вещи, которые не исчезают из памяти даже спустя сорок лет. Слова, сказанные им в тот день. Сумрачный ресторан с рядами закутков за высокими перегородками, которые позволяли сохранить уединение. Сливочная пивная пена, вздымающаяся перед ней, совсем еще юной старшеклассницей. И ее бегство, когда она в спешке вскочила с места и, толкнув дверь, бросилась наружу, – тогда казалось, вся вселенная с грохотом обрушилась, накренив земной шар, а земля стала уходить из-под ног. И головокружение, виной которому, скорее всего, было выпитое на пустой желудок пиво. Взгляд, устремленный в небо, – а там, в торопливо наступающем сумраке, широко распахнув очи, вселенная застыла в ожидании ее ответа. В тот момент возникло ощущение, будто жизнь вынуждала ее метнуть судьбоносный дротик. Все эти подробности она отчетливо помнила до сих пор. И не то чтобы она пыталась удержать их в памяти, нет, – воспоминания той поры пребывали с ней как нечто само собой разумеющееся: так живут в памяти детали интерьера в доме друга детства. Бывало даже, она пыталась от них избавиться. Но они никогда ее не оставляли. Поэтому правильнее назвать эти воспоминания застывшими.

И уже впоследствии она долгое время думала: «Наступит ли в жизни день, когда я смогу поговорить с ним о случившемся? И спрошу ли я, что он тогда хотел этим сказать?»


Решившись увидеться с ним, хотя нет, еще до этого, когда она находилась в совершенном неведении, жив ли он вообще, она постоянно размышляла об их последней встрече и о том, что все это значило. Ей тогда было восемнадцать, ему – двадцать один, а сейчас они стояли на пороге старости. Ее дочь уже почти вдвое старше той девушки, ее в прошлом, и в настоящее время ждет ребенка. Совсем скоро родится внук, и она станет бабушкой.

«По-моему, быть бабушкой не так уж и плохо, – частенько признавалась она друзьям. – Говорят же, что самая искренняя любовь – это любовь к внукам. Наверно, потому, что ты не ждешь от этого человечка ничего, кроме любви».

Она отправила дочери строки из любимого ею письма Рильке:


Моя дорогая Арым! Хочу познакомить тебя с Рильке. С его письмом…


Любимой моей Лу!

Желаю тебе благополучия!

Твое существование было для меня словно бы первой открытой дверью, и Богу это известно.

Даже сейчас время от времени я подхожу к той двери, где отмечал свой рост, и стою, прислонившись к ней…

Тогда передо мной появилось спасение, это была молитва за тебя.

Я тосковал по тебе и верил, что ты оберегаешь меня даже на расстоянии.

Впервые я стал молиться за тебя, и моя молитва разносилась по округе, неся в себе покой.

Кроме нас с тобой, ни одна душа не знает, что я молюсь за тебя.

И оттого я могу доверять своим молитвам.


Кто бы знал, что новая жизнь у тебя под сердцем станет для меня тем, кем была Лу Саломе для Рильке.


С тех пор младенца в утробе они с Арым стали называть Лу.

## 3

Она работала преподавателем в университете на кафедре немецкой литературы, популярность которой среди абитуриентов в последнее время стала резко снижаться. Нынче уже не слышалось восхищенного придыхания при произнесении имени Рильке, как в пору ее юности. Впрочем, это вовсе не говорило о том, что у нынешней молодежи нет мечты или возвышенных устремлений. Речь про невинный вздох – легкое воздыхание с нотками тоски, которое неизбежно вырывалось вслед за именем поэта, совершенно далекого от чего-то «практичного и полезного», как то: вопросов заработка, устройства на работу или сдачи госэкзамена на должность преподавателя. У молодежи двадцать первого века, в отличие от нее, продукта двадцатого, подобной реакции не наблюдалось. И дочь Арым тоже не исключение. А вот у нее Рильке до сих пор вызывал этот вздох, томительное придыхание, блаженное замирание сердца, когда перестаешь дышать.

Самолет, рассекая пронзительную небесную синь Майами, набирал высоту. Внизу в иллюминаторе промелькнула прибрежная полоса. Восходящее солнце уже пекло нещадно, освещая яркими лучами пустынный пляж. Еще этой ночью там, на улицах Майами, как будто в каком-то исступлении, судорожно извивались, напоминая щупальца кальмара, тела молодых людей. Накалившаяся до предела чувственная страсть вырывалась наружу из бикини размером с ладонь. Оголяясь с целью излить чувственность, они, однако, ее лишались, переусердствовав с раздеванием. Одетые люди на ночных улицах Майами выглядели куда более сексуальными. Теперь же молодежь, столь безудержно изливавшая свою неуемную страсть в диких телодвижениях, наверняка спит глубоким сном… Их танцы, пьянство и бесконечные блуждания по улицам с мутными взглядами и обнаженными телами представлялись скорее отчаянным сигналом бедствия. Она знает: когда внезапно атакует ощущение бессмысленности происходящего, людские метания начинают проявляться сильнее и пустота, которую невозможно заполнить, становится такой же естественной, как вечер, наступающий в конце дня. Все это неистовство напоминало отчаяние умирающего от жажды человека, тщетно пытающегося утолить ее морской водой. И даже понимание этого не удерживало от нелепой праздности, и жуткое презрение к самому себе было естественным. Когда-то и ее бросало во все тяжкие, как и этих молодых людей.

Как будто эхом отозвался один из дней юной поры… Тогда, после бессонной, насквозь пропитанной алкоголем ночи, она вышла на широкий проспект и увидела, как вдали зеленой полосой брезжил рассвет. Повисший над распростертыми на тротуаре пьяными телами, он напоминал редьку, которая раньше времени высунула свою макушку из-под земли. Вынырнув из промозглого сумрака и пробирающей до дрожи сырости на свет, она обожглась косыми лучами зимнего солнца. Горькая изжога подступала к горлу, и она безудержно рыдала, извергая содержимое желудка посреди уличного мусора. Во всем был виноват этот рассвет, по цвету напоминающий зелень ушибов и синяков, которыми награждаются те, кто слишком рано вылезает из своих щелей на белый свет. А больше всех была виновата неприкаянная молодость. По молодости наши тела и сердца раскалены до предела, словно мчащийся на бешеной скорости автомобиль, который за какие-то доли секунды успевает попасть в аварию с роковым исходом. Из-за подобных столкновений ее сердце еще до наступления сорокалетнего возраста было истерзано настолько, что на нем не осталось живого места. Создавалось ощущение, будто жизнь швыряла ее на бетонный пол и безжалостно колотила, нанося удар за ударом. И возможно, самыми мучительными были не столько болевые ощущения, сколько страдальческие стенания, которые приходилось слушать своими собственными ушами.


Уже по привычке достав из сумочки очки и нацепив их на нос, она взяла в руки журнал авиакомпании. И вдруг подумала, что за прошедшие годы ею прочитано много книг, даже слишком много… И кто знает, возможно, она просто-напросто завидует молодежи Майами, которая имеет смелость сбросить одежду, стесняющую тело… Она уже давно привыкла думать, что ее клонящаяся к закату жизнь, в которой не было не то что любви, но даже и жгучей ненависти, остановилась той зимой. И единственное важное событие, пережитое ею с тех пор, не любовь, а расставание… хотя и оно могло не произойти, если бы муж, пристрастившийся к гашишу, покорно не согласился разорвать отношения. И даже развод стал для нее всего лишь эпизодом обыденной жизни. Обошлось без скандалов и взаимных упреков, так часто сопутствующих расставанию, словно она никогда не испытывала к нему сердечной привязанности. Ни накала страстей, ни ненависти. Она даже оплатила годовую аренду за его жилье.

Бывает же холодное лето, как то, сорок лет назад, когда посевы пострадали от холода; бывает и такая же жизнь, в которой ни капли страсти. И если, как она думала, молодость была утрачена и у нее не было возможности ею насладиться, то и состариться не получалось. Бытие, наполненное законсервированными словами… жизнь слишком рано повзрослевшего ребенка, так и не успевшего достичь зрелости, – вот ее удел.


Вчера вечером, пропустив со своими спутниками по бокалу вина, она первая оставила компанию и вернулась к себе в номер. После чашки теплого чая хотела было пораньше лечь, но ощущение, что так просто уснуть не получится, заставило ее, по обыкновению, открыть тоненький сборник стихотворений На Хидок[3].

Признание одного дерева

Моих засохших веточек концы
Истончены донельзя,
И больше нет живого места…

Дыханием своим меня не осеняйте!
Боюсь, коснетесь краешком одежд —
И на себя пеняйте: я снова зацвету[4].

Что-то отдалось в дальнем уголке сердца. Там, в глубине, возникла неведомая ранее режущая боль, словно с него, как с письма, сорвали закаменевшую пломбу. Невольно она приложила руку к груди. По ее личному опыту, это не предвещало ничего хорошего. В конце концов ей пришлось вынуть из мини-бара маленькую бутылочку и налить ее содержимое в стакан.

Морское побережье за окном светилось огнями, а в ушах зазвучала мелодия фортепиано. «Гимнопедия № 1» Эрика Сати… Она помнила, кто играл ее на рождественском вечере зимой того года.

Она открыла телефон и написала в заметках:


Сколько лет прошло…

Сижу у окна в чужом городе и потягиваю виски.

В моей голове звучит прекрасная мелодия фортепиано из воспоминаний, и люди там, за освещенными окнами, должно быть, не могут уснуть.


Ну здравствуй, мое одиночество!

Мой старый милый сумеречный друг!


Стоя у окна, она снова заглянула в сборник со стихотворениями.

От корней

Когда-то уповал на корни я,
Затем на ствол мой взгляд переметнулся,
А со ствола – на ветки,
С веток – на листву…

Теперь же верую я в лепестки
Цветов, что, опадая, в воздухе плывут, плывут…

Все тоньше, все прозрачней…
Всегда готовые рассеяться то там, то тут…[5]

Когда раздалось: «Уважаемые пассажиры, наш самолет следует в аэропорт Ньюарк города Нью-Йорка», она запоздало собралась перевести телефон в режим полета и обнаружила два сообщения. Одно от дочери:


Мам, в Сунчхоне, в храме Кымдунса, зацвела красная слива. И сегодня на рассвете луковицы нарциссов наверняка закопошатся в промерзшей земле. Послышится шуршание от потягивания личинок цикад и первый треск кокона бабочки-капустницы… Весь земной шар потряхивает в предвкушении зарождения новой жизни: «Мы растем! Мы растем!» От этого шума я так и не смогла уснуть.

И знаешь, мама, что случилось на рассвете? Только вообрази: внутри меня Лу – твой внук – в такт земным ритмам принялся толкать своими пяточками меня в живот.

Я немного всплакнула, думая про тебя. Ведь со мной в животе ты испытала подобное ощущение.

Это таинство, которое мужчинам не дано познать, даже если у них будет шанс родиться вновь.

Казалось, будто внутри меня другая вселенная.

Как может существовать одна жизнь в другой?! Невероятно! В одной живой душе – еще одна, аж мурашки по коже!!!

Ах, мама! Я впервые, впервые в жизни радовалась тому, что я женщина и у меня есть матка… Это произошло со мной впервые!

Ты же сегодня летишь в Нью-Джерси? Бабушке тоже от меня привет… Хорошего путешествия!


Послание дочери словно бы расцвело меж строк цветами красной сливы, роняющей бордовые капли крови.

И было еще одно сообщение. От него.


В Нью-Йорке холодно. Минус два и сильный ветер. Надеюсь, ты тепло оделась? Если вдруг удастся приехать на Манхэттен к обеду до двух часов дня, дай знать. Мой офис рядом с Центральным парком, так что можно и пообедать. Если получится, то смогу даже заехать за тобой.


Только теперь она поняла причину этой подспудной ноющей боли, что не оставляла ее со вчерашнего вечера и до сегодняшнего утра.

Далеко-далеко, в южных краях родной земли, наконец-то расцвела красная слива, в мерзлой почве горделиво расправляют плечи луковицы нарциссов и гиацинтов, блаженно потягиваются личинки цикад, трескаются коконы капустной белянки, а под сердцем дочери замаршировали ножки внука, толкая родную мать в бок. По всем жилам матушки-земли пульсировало: «Новая жизнь! Новая жизнь!» – а вот для нее и стихи, и это утро ощущались ужасно тягостными. Ее настиг едва уловимый аромат весенней ночи… Как же жестока пробуждающаяся весна по отношению к стареющему человеку. Ко всему прочему, тот, кто был для нее всем в пору цветущей юности, ждал ее в Нью-Йорке.

Она положила руку на свой слегка разгоряченный лоб.

## 4

Аэропорт Ньюарк Либерти, где она оказалась впервые, меньше аэропорта имени Джона Ф. Кеннеди, потому не такой суматошный.

Ее встретила сестра.

– Выглядишь довольно измотанной. Как прошел полет?

Сестра была младше на целых десять лет. Первые роды сильно ослабили мать, и потом долгие годы ее преследовали выкидыши. Вот и вышло, что, будучи вплоть до десятилетнего возраста единственным ребенком в семье, она не смогла войти в роль старшей сестры и частенько вела себя как избалованная принцесса. Младшая же сестра, напротив, порой больше напоминала старшую, так как через год после ее рождения мать родила младшего брата.

– Что хочешь на обед? – поинтересовалась сестра по пути к парковке.

– А мама что?

– Ждет. Вообще-то, я вчера затарилась по полной в корейском супермаркете, но мама сказала, решим с едой, как приедешь.

– Мама все такая же?

Обе без всяких объяснений прекрасно понимали, что означает это «такая же».

– Такая же… до безобразия. – Сестра многозначительно усмехнулась.

– Из-за мамы я у тебя в вечном долгу… – повинилась она, загрузив чемодан в багажник и усаживаясь в маленькую машину сестры.

Внезапно налетел порыв штормового ветра с каплями дождя. Она невольно съежилась и поплотнее запахнула пальто. Сестра оставила ее реплику без ответа. Похоже, ноша эта была не из легких. Однако ее, старшую дочь, в какой-то мере оправдывала позиция матери, упорно твердившей, что хоть убей, но в Корею возвращаться она не желает и ни за какие коврижки жить там не будет.

– В Майами, наверно, тепло? – спросила сестра, включая дворники: дождь припустил.

– Тепло – это слабо сказано, припекает еще как…

– Ладно, признавайся, что хочешь на обед?

– Гм… рамён[6] хочу. Обычный корейский рамён, да поострее.

– Рамён? – переспросила сестра, включая зажигание, и весело рассмеялась. – Ладно, как скажешь! Дело нехлопотное – в два счета организуем…


Мать, с которой они не виделись сто лет, заметно постарела и уменьшилась в размерах. Несмотря на миниатюрное телосложение и поредевшие волосы, выкрашенные в черный цвет и зачесанные наверх для придания прическе объема, она по-прежнему настаивала на том, что является обладательницей почти идеальных пропорций. К категории милашек или писаных красавиц мать не относилась, но всегда следила за собой и умела правильно себя подать, поэтому частенько слышала похвалы в свой адрес за прекрасную внешность. Кто знает, возможно, комплименты звучали исключительно ради того, чтобы ей польстить, потешить самолюбие пожилой леди. Хотя надо признать: для женщин ее возраста ноги у нее были на удивление привлекательными – длинными и весьма стройными. И бесконечные рассказы о том, что в пору ее учебы за границей европейцы-мужчины сравнивали ее с длинноногим воробушком, у сестер уже в печенках сидели. Материно некогда надменное выражение лица теперь заметно смягчилось. Однако, увидев ее, она почувствовала одновременно и радость, и возникшее в груди напряжение. Обычно хватало пары дней, чтобы мирная атмосфера и приятный трепет от долгожданной встречи сошли на нет. Но тем не менее нельзя сказать, что ее сильно тяготил приезд сюда.

Как и было заказано, сварили рамён и наконец устроились вокруг стола. И пока они втроем вот так сидели на кухне перед дымящейся кастрюлькой с лапшой в компании с кимчхи[7] из корейского супермаркета, ей вдруг вспомнились былые дни.


Май того года. Отца забрали, мать слегла. Город накрыло черным туманом страшных слухов о зверских расправах в Кванджу; из-за продления комендантского часа учебные заведения распускали учащихся по домам в два часа пополудни. В ту пору по дороге домой из окна автобуса можно было наблюдать на Кванхвамуне[8]

# Примечания

1

Перевод С. Кузиной.

2

Предложение (англ.). (Здесь и далее – прим. перев.)

3

На Хидок (나희덕; р. 1966) – южнокорейская поэтесса.

4

Перевод С. Кузиной

5

Перевод С. Кузиной.

6

Корейская острая лапша быстрого приготовления.

7

Блюдо корейской кухни – остро приправленные квашеные овощи.

8

Центральная площадь в Сеуле.