Роберт Эдвин Герцштейн
Промывка мозгов
Машина пропаганды Гитлера и Геббельса

© ООО «Издательство Родина», 2024

История давно доказала: победить в борьбе за умы не менее важно, чем выиграть решающие сражения войны. Во Второй мировой Советскому Союзу это удалось, хотя ему противостояла отлаженная пропагандистская машина нацистской Германии. В этой книге на высоком аналитическом уровне прослеживаются методы пропаганды, которые проявились в то время. Победы и ошибки пропагандистов. Без этого аспекта мы никогда не получим объективную картину Второй мировой войны. Поэтому – читайте увлекательное исследование о пропаганде!

Пропаганда и судьбы новейшего времени

Судьбу человечества в ХХ веке решали вовсе не только армии. Даже в военное время. Важнейшим фронтом в то время стала борьба за умы, которая обеспечивала власть над странами и континентами. Эти сражения были жестоки и увлекательны. По ним можно изучать психологию человеческого лицемерия, силы и слабости.

Пропаганда всегда играла важную роль в больших мировых противостояниях. Ее основы можно разглядеть и в Пелопоннесской войне, когда Спарта и Афины создавали противоположные представления о человеке и мире, и в войнах Филиппа и Александра Македонских. И в завоеваниях Кира Великого, который старался лояльно относиться к покоренным народам, тем самым облегчая свою задачу завоевателя. И в устрашающей пропаганде персидских императоров, стремившихся запугать врага. Мастером пропаганды был Петр Великий, собственноручно составлявший приказы и обращения к армии и к народам. Пропаганда стала еще более важной во время Великой Французской революции и Наполеоновских войн, когда всё более важную роль в судьбах Европы и мира стали играть газеты, слухи, карикатуры, провокации, а в России – лубочные картинки и церковные проповеди. Это тоже – замечательные инструменты пропаганды!

Ну, а в ХХ веке ситуация стала еще острее. Появились такие средства массовой информации и влияния на умы как радио и кинематограф – художественный и хроникальный. Повысились тиражи газет и плакатов. Важнейшую роль стали играть выступление политических лидеров, которые теперь становились известными не тысячам, а десяткам миллионов людей. А кинофильмы, а песни? Недаром Сталин говорил, что хороший фильм стоит дивизии. И очень важно, что Советский Союз одолел немцев и на этом поле. Что даже в самые критически дни войны у нас появлялись кинофильмы и песни, симфонии и яркие газетные статьи, которые сплачивали народ, обеспечивая его победу. Ведь победе на поле боя всегда предшествует вера в победу. Сильнее оказались и советские плакаты, и марши. Немцы гордились своей военной музыкой, но и в искусстве оказались «слабее в коленках», слабее тех, кого высокомерно считали недочеловеками.

В этой книге впервые в подробностях рассказано о том, как работала выверенная машина гитлеровской пропаганды, как она пыталась растоптать противников – и западную, и советскую цивилизацию. Как запугивала немцев, как манипулировала ими, на каких инстинктах играла. В чем была ее сила и ее слабость. Как заставить большинство общества поверить, что черное – это белое и наоборот? Лучше всех это умели немецкие нацисты. Почему же это им не помогло? Какие факторы они не учли? Все это анализирует замечательный американский историк-антифашист Роберт Эдвин Герцштейн (1940–2015). Его труды в области исследования нацистской идеологии и положения дел в мировой массовой культуре и пропаганде во время Второй мировой войны стали классическими По фактам, которые дотошно собрал и проанализировал историк, прослеживаются причины краха геббельсовской пропаганды и в то же время анализируются методы влияния на умы и борьбы систем, которые актуальны и для нашего времени. Поэтому книгу Герцштейна непременно следует читать всем, кого интересует истинная история Второй мировой войны – величайшего противостояния в истории человечества, которое до сих пор оказывает решающее влияние на историю.

Война завершилась так. Фотокорреспондент Евгений Халдей в освобожденном Берлине

В наше время информационные войны стали еще важнее. К радио и телевидению добавились другие средства массовой информации, которые не уступят средствам массового уничтожения. С их помощью устраиваются перевороты, и целые народы могут считать себя победителями после самых горьких поражений. Да и не только в этом дело…

Слово и пропагандистская манипуляция – виды оружия не менее эффективные, чем бомбы и ракеты. Будем помнить об этом.

Сергей Алдонин,

кандидат исторических наук

Пропагандистский аппарат

В годы Второй мировой войны национал-социалистическая пропаганда прилагала колоссальные усилия для того, чтобы оправдать в глазах простых немцев войну Адольфа Гитлера. Для осуществления этих целей приняли нацистскую идеологию, а для овладения умами жителей Германии использовали средства массовой информации. «Координация» последних достигла необходимого уровня к 1939 году, и уже тогда стало возможным применять испытанные методы выражения идей и контроля за их распространением в принципиально новой ситуации. Для проведения интенсивных пропагандистских кампаний, когда определенная идея должна была стать достоянием всей страны, нацисты создали огромный пропагандистский аппарат и взяли под прямой или косвенный контроль все германские средства массовой информации.

По мнению нацистских пропагандистов, добрая народная мораль и «приличное», «благопристойное» поведение людей играли определяющую роль в победе. Германские пропагандисты сталкивались в своей деятельности с теми же проблемами, что и их коллеги в других милитаристских державах: представление внешней политики как миролюбивой и ориентированной на оборону, преувеличение потерь врага и собственных побед, поддержание общепризнанной морали на самом высоком уровне, стимулирование большей производительности труда, обещание лучшей жизни после завершения войны и так далее. Можно сказать, что нацисты оказались в уникальном положении, ибо объявили себя революционерами, поднявшимися из ужаса, безысходности и нищеты потерпевшей поражение нации. Они обещали реванш за 1918 год и в период между 1930 и 1944 годами достигли невероятных успехов.

Триумфы подпитывали равновесие нацистского режима, но эйфория немцев от очередной победы была шаткой опорой и не могла быть основой для пропаганды. Проявит ли беспартийное большинство лояльность, если наступят грудные дни? Когда нацистские пропагандисты потеряли возможность воспевать и тиражировать текущие успехи, они обратились к изображению грядущих тотальных побед. Нацизм не мог произрастать при условии полного уничтожения всех демонов, которые ему противостояли: евреев и коммунистов, социал-демократов и, например, представителей секты Свидетелей Иеговы, а также Войска Польского и французской армии. Революционное движение с претензией изменить мир не могло удовлетвориться компромиссом даже в 1945 году. Национал-социализм послужил обрядом очищения для миллионов, вставших под его знамена. Общественное поощрение ненависти приобрело даже оттенок респектабельности; моральное и физическое уничтожение старых и новых противников объявлялось лояльным действием. Любое сопротивление и оппозиция рассматривалось как проявление зла, ибо нацистская идеология напрочь устранила из общественной жизни понятие о постоянной адаптации оппозиционных сил друг к другу. Нацистские пропагандисты восславят ПОБЕДОНОСНУЮ войну, выставив зло побежденным, а нацизм – победителем. Они оправдают и ПРОИГРАННУЮ войну, призвав нацию еще более сплотиться, собраться с силами для колоссальной борьбы Германии с тотальным злом: евреями, большевиками, плутократами, «недочеловеками»…

Своими преступлениями нацистам удалось превратить большую часть мира в единый монолитный блок, скрепленный одной задачей – уничтожения Гитлера и национал-социализма. Нацистские пропагандисты, указывая на этот «заговор», оправдывали существование своей собственной демонологии. Поражение должно было придать нацизму новые силы, окутав его аурой жертвенного пыла отчаяния. Ненависть и страх достигли в «Третьем рейхе» апогея именно после 1942 года.

Главным объектом геббельсовской пропаганды был не вермахт, не население оккупированных территорий и, конечно, не народы стран «участников оси». На докторе Геббельсе лежала ответственность за доведение национал-социалистической интерпретации войны до восьмидесятимиллионного германского народа. И здесь ему были предоставлены неограниченные полномочия. В то же время, он был практически лишен возможности контролировать пропаганду в вооруженных силах, целью которой были и другие народы Европы.

Для установления контроля над средствами массовой информации нацисты использовали партийно-пропагандистский аппарат. Термин «средства массовой информации» относится к средствам публичного выражения, посредством которых любое сообщение может охватить широчайшие массы населения. К ним относятся: кино, радио, журналы, газеты, книги, плакаты, лозунги, листовки, брошюры, идеологические кампании, выступления партийных агитаторов, а также слухи, или, другими словами, «устная пропаганда».

Вся тёмная сила и противоречивость нацистской идеологии нашли характерное отражение в деятельности Пауля Йозефа Геббельса. В период войны нацистская идеология была вбита в головы миллионов немцев, как членов НСДАП, так и беспартийных. Изучение методов, при помощи которых Геббельсу и партии это удалось сделать, включает в себя рассмотрение всей техники тоталитарного контроля за умами. Идеология, основанная на силе, подчинении и повиновении, нашла естественное воплощение внутри партийного аппарата, который одновременно являлся иерархическим и централизованным. Внутри этой структуры присутствовали всякого рода напряжения, которые являлись совершенно неизбежными, мало того, они всячески поощрялись фюрером. Иерархическая структура пропагандистского аппарата была единственно эффективной и обеспечивала строгое взаимодействие берлинских творцов политики с периферией. Люди, руководившие сорока двумя отделами пропаганды, полностью соответствовали предъявляемым им требованиям и рьяно выполняли любые указания из Берлина, но иногда попадали под пяту злобного гауляйтера или какого-нибудь другого видного нациста. Однако, когда Геббельс заручался поддержкой партии, как в 1943 году, его аппарат функционировал как хорошо отлаженный механизм и до немцев доводилось все, что требовалось.

Метод, который я использую при изучении нацистской пропагандистской машины, называется сравнительным и представляет собой параллельное изучение различных средств массовой информации в разных пропагандистских кампаниях. Этот метод одновременно и «вертикальный», ибо прослеживает пути, которыми информация проходила от Геббельса, через пропагандистский аппарат, до реализации в средствах массовой информации. Это требует также изучения способа функционирования партийных и государственных учреждений. Каждое партийное учреждение являлось постоянным инструментом пропагандистской деятельности. Геббельс добирался до широких масс рядовых членов партии через такие организации, как Германский трудовой фронт (DAF) и Главное имперское управление образования (NSA), а также через собственные подчиненные инстанции. Геббельс был абсолютно уверен, что полностью контролирует некоторые средства массовой информации, в частности, радио и кино.

В этой книге я не собирался исследовать германский кинематограф времен войны, но в целях более полного понимания того, чем была нацистская пропаганда, весьма полезно проанализировать некоторые фильмы. Нацистское видение войны и врагов рейха достигло кульминационной точки в многочисленных художественных фильмах в период между 1940–1944 годами. Эти фильмы, которые смотрели миллионы немцев, были идеальным выражением национал-социалистического мировоззрения.

Уникальная природа национал-социалистической пропаганды лежала в сочетании в ней черт, характерных для военной пропаганды в других странах, с ее собственной демонологией и идеализмом, имевшим хождение лишь в контексте исторического опыта и культурных традиций германского народа. Эта уникальность объясняет различие, которое наблюдалось между пропагандой, предназначенной непосредственно для немцев, и той, что была нацелена на вражеские войска и гражданское население стран противника. Домашняя пропаганда была очень действенной, когда речь шла о том, чтобы сплотить нацию, даже когда страна оказалась на грани поражения. Пропаганда, направленная против вражеских стран, особым успехом не пользовалась. Уму Геббельса было доступно обратиться лишь к немцам, причем командным тоном. Окрики ничуть не были наигранными, но при обращении к чужакам никакого действия не возымели. Это был провал, но почувствовали его только закаленные дипломаты старой школы. Даже когда Геббельс, в конце концов, заговорил о «Европе», то говорил о ней как немец, обращавшийся к немцам. Несомненно, кучка самовлюбленных поклонников нацистов и несколько заблудших идеалистов за границами рейха поверили в эту идею, но она все равно была обречена на крах. Дело в том, что «Европа» в понимании нацистов представляла собой огромное, опустошенное войной пространство, находящееся под германским контролем. Но эта пропагандистская уступка, сделанная из-за все более ухудшавшегося положения на фронтах, не имела успеха внутри границ рейха. Призывы к победе или смерти, крики о триумфе германского народа, об опасности засилья евреев, о зверином оскале большевизма, о тотальном триумфе или полном поражении, о самопожертвовании и смерти, о конце немецкой нации были куда действеннее для мобилизации. Вот это и стало именно той войной, которую Гитлер выиграл при помощи Геббельса, человека, которого он избрал своим преемником. Нацисты апеллировали к высшим ценностям немецкого народа и извратили их. Они использовали самые низменные инстинкты нации-неудачницы и развернули небывалую по успеху кампанию, основанную на идеализме и ненависти.

Трудно переоценить роль войны в основополагающих нацистских догмах. Это эра войны подвергла испытанию на прочность способность пропагандистского аппарата оказывать воздействие на общественное мнение и мораль в период глобальных конфликтов. Начав в 1939 году с попыток дать быстрое объяснение молниеносно меняющейся внешнеполитической ситуации, нацистская пропаганда военного периода закончила провозглашением идеи о последней миссии национал-социализма. Эта идея отражала думы и чаяния нацистов о символах, на которые немцы отзовутся чувством обновленной веры в тотальную победу. Выступая в роли карающих победителей, но полные ужаса и растерянности перед грядущим поражением, нацистские идеологи не скупились на разного рода символы, которые, как они полагали, должны были дойти до сердца немецкого обывателя: «героизм», «жертва», «еврейство», «капиталисты», «большевики», «Фридрих Великий», «Вероломный Альбион», «массовые убийства», «ненависть к Германии». Одни символы уходят в восемнадцатое столетие, другие были взяты из первых лет после окончания первой мировой войны. Они служили элементами словесно-символических структур – главного инструмента нацистских пропагандистов. Бессовестная кампания якобы справедливого возмущения, ненависть, гибель тысяч людей как ее результат, могли быть, следовательно, поданы в виде мер необходимой обороны, в случае всеобщего противоборства чужеродным доктринам.

Плакат времен Великой Отечественной войны

Набожным и благочестивым людям победы должны были явиться в образе святого благоволения, а поражения – как результат козней дьявола. В зеркале нацистской пропаганды периода войны отразились цинизм, муки и вера Йозефа Геббельса. А потом и он сам стал символом. Он перестал быть контролером.

Генри Мичел так высказался по поводу роли средств массовой информации в контексте концепции тотальной войны: «Теперь, когда мы говорим о тотальной стратегии, существует множество не имеющих отношения к войне средств, способных влиять на ее исход… Прежде всего, я имею в виду роль, которую играют средства массовой информации, пресса и, в особенности, радио, проявившее себя как могучий инструмент воздействия на мораль населения, втянутого в войну».

Это бесспорно, но касательно рейха, роль средств массовой информации имела последствия весьма специфические, имеющие возможность проявиться в той конкретной ситуации, которая существовала в Германии.

К 1944 году германский пропагандистский аппарат взывал к чувствам как нацистской элиты, так и к широким массам населения. Когда стало очевидным, что война окончательно проиграна, средства массовой информации стала пронизывать идея «спасения и оправдания», ибо Геббельс страстно желал «оправдания историей». Вульгарность фраз, часто заимствованных из классики немецкой литературы («Мировая история – это суд мира», «Это не может быть тщетным», «Человек продолжает жить в своих поступках» – все это грубые адаптации Геббельса, Шиллера и Гете) таили в себе страстное желание обрести веру и добиться избавления. В душе Геббельса кипело желание уверовать в период распада и разрушения, он возжелал благодати в эру болезни и отчуждения. Одно из средств, а именно кино, могло идеально представлять и образ врага, и путь к спасению, поэтому кинематограф идеально подходил Геббельсу и национал-социализму. Наиболее сильные нацистские фильмы вышли именно из этого периода, полного идеологического и эмоционального провала: «Еврей Зюсс», «Папаша Крюгер», «Отставка», «Ритуал самопожертвования», «Кольберг».

Йозеф Геббельс, циничный политикан, ловкий пропагандист, романтик, в поисках спасения как нацист был даже лучше Гитлера. Гитлер был мертвым изнутри, ему не хватало (по выражению Шпеера) эмоциональной сердцевины, это был человек, желающий побороть в себе ненависть и отвращение при помощи одной только силы и разрушения. Геббельс желал «веровать», причем в гораздо большей степени, чем Гитлер, хотя до фюрера ему было далеко. Именно романтизм Геббельса и позволил ему стать экспертом в вопросах общения с массами и донесения до них нацистской идеологии, ибо он знал толк в том, как подстроить ее под различные вкусы, не гнушаясь и христианского пиетизма. Геббельс, которого не портила даже его колченогость, которая, кстати сказать, обладала особой притягательностью, взывавшей к воображению немцев (Мефистофель? Свет изнутри? Внешне скован, внутренне свободен?), сочетал жестокость с боязнью физической боли, злобу с интеллектом, романтические устремления с цинизмом. Все это создало неповторимый, особый, чисто немецкий синтез упадка и обновления, хаоса современности и романтической ностальгии. Война и ее героический идеал дали этому маленькому человечку возможность возвеличить и искупить страдания. Именно ради этого он и создал весь этот пропагандистский аппарат, подчинивший себе все средства массовой информации Германии. В 1939 году Геббельс страшился войны, но достиг кульминации своего величия именно в ее ходе.

Попытка осмысления германской пропаганды периода войны предполагает наличие нескольких вопросов: кем был Геббельс, как он достиг высот власти? Как именно партийно-пропагандистский аппарат функционировал на самых различных уровнях, и через какие структуры и через кого конкретно он осуществлял свою деятельность? Каким образом нацисты использовали те или иные виды средств массовой информации, в особенности кино и другие визуальные средства, такие, как плакаты и лозунги? Что представляло собой нацистское учение, основанное на ненависти и спасении, в каком виде это преподносилось средствами массовой информации? Как немцы реагировали на эту пропаганду, их отношение к ней, что очень важно, на чем основывались их симпатии и антипатии, как психологические, так и моральные?

В последних статьях о кино и его роли в пропаганде Герхард Ягшиц писал: «На последний вопрос об эффекте национал-социалистической пропаганды пока не существует однозначного ответа, поскольку пока не существует соответствующего исследования на эту тему». В заключительной статье я предлагаю свои довольно привлекательные гипотезы относительно природы реакции среднего немца на пропаганду, которая рассматривается в этой книге. Еще много работы предстоит сделать для раскрытия того, как нацисты использовали в пропагандистских целях героический миф, язык и историческую науку, в особенности, в контексте манипулирования людьми при помощи символических образов, характерных для немецких традиций и немецкого языка, в чем режим добился весьма заметных успехов.

Сейчас мы перенесемся в мир, требовавший от каждого индивидуума самоотверженности и героизма, в мир, где голоса таких людей, как Йозеф Геббельс и Адольф Гитлер, обращавшихся к миллионам совершенно нормальных людей, мужчин и женщин, воспринимаясь последними как зов фанфар к свободе, «светоч веры», если пользоваться языком популярных лозунгов. Это был мир, где жестокая решимость воплощалась в военных маршах и в перегруженных пафосом обращениях к павшим героям двух мировых войн. Это была эпоха, когда музыка вдохновляла людей на страдания и смерть, но и облегчала и закаляла. Эта музыка была печальной и героической. «Песня о добром товарище», «Выше знамена», старые прусские марши, взятые нацистами на вооружение из-за их неотъемлемости от героического прошлого, такие, как «Хоэнфридбергер» и «Петерсбургер» или «Марш времен Фридриха Великого».

Геббельс сумел мобилизовать прусский дух, и германский пропагандистский аппарат вкупе со средствами массовой информации использовали его, донося до ушей миллионов тех, кто страстно желал услышать голос германского величия, ощутить связь с донацистской Германией, ее культурой.

Разграничение, сделанное Гитлером перед войной, если говорить о самих нацистах, способно объяснить очень многое. В 1934 году в Нюрнберге фюрер заявил, что для них (нацистов), в отличие от других немцев, – «одного лишь заявления о своей вере недостаточно, для нас важна клятва: «Я борюсь».3 Пропаганда, адресованная членам нацистской партии и нацистским функционерам, требовала от них борьбы такой же непреклонной, как и их вера, ибо наличие веры предполагалось лишь в качестве необходимой предпосылки. Что же касается остального населения, то нацистские пропагандисты считали, что тиражированная вера в Гитлера и национал-социализм, в его идеологию, послужит опорой исконно немецкому желанию отдавать приказы и выполнять свой долг. И люди, в конце концов, смогут воочию убедиться в том, что их личная судьба и судьба национал-социалистов – одно и то же, и что они тоже должны «верить» и тем самым вносить свой вклад в окончательную победу. Аппарат мог обращаться к нацистам как непосредственно, так и через идеологию. Что же касалось обращения к широким массам, то здесь следовало быть, конечно, повнимательнее, но что касалось веры и верования, то они всегда являлись неотъемлемой, зачастую весьма закамуфлированной, частью всех сообщений всех средств массовой информации.

В то время как Гитлер проигрывал на полях сражений, Геббельс нередко одерживал для фюрера победы, но уже другого рода. Если нацистам удалось втянуть население в борьбу, которая по мере ее продолжения все более увязала в безнадежности, то что же это, в таком случае, говорит об «аудиторий Геббельса»? Нацисты очень хорошо знали свой народ и могли рассчитывать хотя бы на минимальную восприимчивость к идеологической пропаганде, наводнявшей средства массовой информации. Население состояло из трех типов людей: одни были нацистами, безоговорочно принимавшими все, что им подавалось, и чувствовали себя сильнее, покидая кинотеатр, где смотрели «Еврея Зюсса» или «Папашу Крюгера». Это были люди, по нервам которых пробегал электрический ток, когда они слышали выступления Геббельса 1943 года или видели плакаты с идеализированным изображением Гитлера над надписью «Адольф Гитлер – это победа». Далее следовали некие средние типы, беспартийные или оппортунисты, эдакие «полусочувствовавшие», люди, которые не прочь были и поворчать по поводу урезания скудных пищевых рационов, но исполняли свой долг в войне и плевали на то, кто управлял страной. Наиважнейшей задачей представлялось Геббельсу поддерживать у этой группы людей идею преданности победе. Третью группу составляли активные и пассивные противники нацистского режима. Эти заботили Геббельса как никто другой, но лишь в виде некой абстракции, ибо пропаганда не имела целью завлечь их в свой лагерь. Речь скорее шла о том, чтобы не подпускать этих «отравителей» до первой и второй категории населения. Гиммлер, а не Геббельс, отвечал за диссидентов: участников коммунистического подполья, тех, кто писал краской надписи на стенах домов и заборах, авторов анонимных злобных посланий к нацистским лидерам и других активистов борьбы против режима.

Геббельс и его соратники считали, что перенесение части вины за германские преступления на сами жертвы может послужить весьма удачным ответом на всякого рода ворчание и лишения. Антиеврейская пропаганда достигла пика в 1944 году, когда большинство евреев исчезло из Европы. Нацисты продолжали приписывать большевикам и плутократам злобные намерения, обвиняя их в геноциде: те и другие вышли теперь на передний план вместо «евреев», и это продолжалось даже после того, как войска союзников освободили некоторые концентрационные лагеря и показали всему миру, что в действительности происходило за заборами этих заведений.

Самый крупный успех пропагандистского аппарата Геббельса отразился на продолжении борьбы немецкого народа вплоть до 1945 года, когда практически не осталось ни одного гау, который не находился бы в руках союзников или Советов. Даже в 1945 году германские пропагандисты настаивали, что замешанное на расовом превосходстве и героике учение национал-социализма не устояло перед слабоумной коалицией жидов, большевиков и плутократов. Апологеты нацизма видели свое поражение не в приговоре, который вынесла им история, а расценили его как еще одно доказательство своей правоты, ибо их победил и остальной мир, где царствовало абсолютное зло. Некий антимир, сам по себе являвшийся якобы лишь доказательством существования и некоего абсолютного добра, с которым они себя отождествляли. Такая инверсия ценностей представляла собой полный разрыв с буржуазным либеральным миром. И фатальная притягательность такой подвижки ценностей для многих немцев была, несомненно, величайшим достижением Гитлера и Геббельса, которые никогда бы не пришли к власти и не сумели бы долго удерживать ее, не получи они в руки эту идею.

Читатель может удивиться, почему в книге нет ни одной главы, которая была бы целиком посвящена антисемитизму или евреям. Все дело в том, что в мире, в который нам вот-вот предстоит войти, евреи везде и нигде. Мертвецы или губители, они некий узел, якобы связавший между собой всю демоническую коалицию разнородных врагов рейха. Ставшая крылатой во время войны фраза Геббельса «Во всем виноваты евреи», может служить квинтэссенцией этой точки зрения. Дело в том, что антисемитизм пронизывал нацистскую пропаганду на всех ее уровнях, им был пропитан весь пропагандистский аппарат и любое из средств массовой информации. И так оставалось даже после того, как нацисты «эвакуировали» миллионы евреев на Восток. Ведь если вражеская коалиция существовала в виде заговора, то верховным заговорщиком должен быть, конечно же, еврей. К 1943 году еврея изображали в виде некого духа, скрывавшегося за завесой антимира. Евреи объявлялись виновными в нищете Германии, в ее поражениях. И выделить специальную главу об антисемитизме значило бы признать антисемитизм в качестве составной части нацистской идеологии, в то время как он в действительности являлся ее основным моральным и историческим руководящим принципом. Нацисты, подобные Геббельсу, Дивергу или Таубергу, измеряли добро по шкале непринадлежности к еврейству, а зло представлялось им в виде конкретного олицетворения еврейства.

Таким образом, нацизм представлял собой одновременно самую пессимистичную и самую оптимистичную из идеологий. Пессимистичную – из-за своей убийственной веры в заразу для гуманизма со стороны так называемых «антирас», оптимистичную потому, что физическое уничтожение людей якобы могло спасти мир идеальной Германии для торжества в нем добродетелей. Нацизм представлял собой идеологию, понятие добродетели в которой заключалось в устранении показателей расовой неполноценности, уничтожении чуждых и попавших под воздействие еврейства элементов.

Сочетание идеализма и жестокости, оптимизма и пессимизма типично для мировоззрения нацистских пропагандистов. Эти люди прибегали к помощи своего хоть и не явного, но все же постижимого помешательства для того, чтобы взывать на языке символов к миллионам, и в то же время они не утратили способность общаться на вполне адекватном уровне, связно говорить, логически мыслить и оставаться непредубежденными людьми. Такие личности сложны в качестве объекта описания, если пытаться обрисовать их абстрактно, но мне кажется, что изучение деятельности Геббельса, нацистской пропаганды, ее аппарата и средств массовой информации Германии может служить подтверждением вышесказанному о национал-социалистической пропаганде в том виде, в котором она существовала в период войны.

Пропаганда в военное время

Каждый день, рано утром Йозеф Геббельс появлялся в своем кабинете, в министерстве пропаганды на Вильгельмсплатц. Он был не в духе, но то, ради чего он здесь находился, имело такую важность, что Геббельс быстро сосредотачивался на сообщениях и документах, разложенных перед ним. Министр готовился к главному событию дня – министерскому совещанию. До его начала Геббельс читал выдержки из радиосообщений и газет противника. На его большом столе они лежали стопками, и их содержание требовало от него быстрого принятия решений. Документы были докладными записками или официальными актами, требовавшими его подписи, резолюции или какой-нибудь заметки, которая указывала, кому их следует направлять. Геббельс внимательно изучал секретные донесения, касавшиеся состояния немецкого и иностранного общественного мнения, подготовленные для него СД, а также «Отчеты о деятельности» Имперского управления пропаганды RPA. Очень мало могло ускользнуть от его внимания. Если Геббельс узнавал от гестапо, что какие-нибудь «коммунисты» или австрийские сепаратисты приговаривались к смерти, он вполне мог использовать эту информацию у себя на совещании в министерстве. Затем министр принимал управляющего своего личного отдела, человека, ответственного за подбор документов, появлявшихся на его столе. Начальник устно докладывал обо всем, что могло представлять интерес. После этого появлялся офицер связи из ОКВ и информировал Геббельса о самых последних событиях на фронте и степени их важности. Геббельс имел прямую телефонную связь со ставками фюрера и часто пользовался ею для получения конфиденциальной информации по военным вопросам.

Свои совещания Геббельс собирал для того, чтобы дать директивы высокопоставленным чиновникам многочисленных структурных подразделений министерства пропаганды. Корнями эти совещания уходили в последние годы «эры борьбы», но в той форме, которая была более уместна для военного времени, они стали лишь с сентября 1939 года. Когда Геббельс в годы войны расширил диапазон обсуждаемых на совещаниях вопросов, на них стали приглашаться и представители других министерств. Где-то в середине войны собирали до пятидесяти участников. До начала русской кампании их было около двадцати. Время начала совещаний варьировалось между 10 и 11 часами утра. Существовал даже своего рода рекорд – одно из совещаний, вероятно, последнее в истории, началось в 12 часов с четвертью, но это было уже в самом конце войны, когда артиллерия русских и бомбардировщики союзников свели на нет всякие попытки предварительного планирования времени. Время начала совещаний зависело от двух факторов: поступления коммюнике ОКВ и решения отдела прессы министерства провести пресс-конференцию для немецких журналистов с тем, чтобы они смогли подготовить материалы для вечерних и утренних выпусков газет. Но так как коммюнике ОКВ постоянно запаздывало, что в большой степени объяснялось вмешательством Гитлера, Геббельс был вынужден довольствоваться всего лишь его проектом.

Геббельс всегда появлялся на совещании без опозданий. Работа обычно проходила в зале совещаний министерства. Участники, рассевшись в мягких креслах вокруг стола, по форме напоминавшего латинскую букву «U», видели перед собой с иголочки одетого, лощеного министра, входившего в зал с поднятой в нацистском приветствии рукой. Геббельс при этом мог показывать определенную степень взволнованности и ожидания. Министерское совещание было своего рода спектаклем. Геббельс говорил очень доступно и сладкозвучно, активно используя жестикуляцию, подчеркивая те места, на которые должны были обратить внимание слушатели, соответствующими движениями рук. По воспоминаниям Вилли А.Бельке, даже на этих совещаниях, где присутствовал относительно узкий круг участников, манеры оратора, привыкшего к огромной аудитории спортивных залов и стадионов, давали о себе знать. Рихард Отте, бывший стенографист германского агентства новостей (DNB), записывал каждое слово министра. Протоколы Отте датируются лишь до 31 мая 1941 года, но другие источники, такие, например, как записи одного из представителей министерства иностранных дел, сохранили и отображения более поздних совещаний. Существует много таких записей, которые продолжались от получаса до сорока пяти минут, Геббельс всегда был доминирующей фигурой. Другой фигурой, которая выступала на каждом совещании, был офицер ОКВ, дававший короткий отчет о развитии событий на фронтах. Если кто-нибудь и задавал какой-либо вопрос или робко пытался возразить министру, то это почти всегда были Ханс Фриче, доктор Карл Бемер или доктор Эрнст Враувейлер, все трое являлись высокопоставленными сотрудниками министерства. Но такие вопросы или возражения были явлением не частым, также, как и вносимые предложения. Иногда и офицер ОКВ, не находившийся в непосредственном подчинении и зависимости от Геббельса, вставлял пару слов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.