Наталья Гайс
Модус Эффектора

Модус Эффектора

«Лучший способ предсказать будущее —

это изобрести его»

Теодор Хук

Глава 1. Прадед
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2 (paraphrasis)

Часы хрипло пробили два ночи. В гостиной послышалась отчетливая возня, и Иларий Бурмистров оторвал, наконец, уставшие глаза от совершенно нечитаемого почерка пожелтевшей и изрядно потрепанной рукописи. Если только можно было назвать рукописью пачку выцветших записных листков, местами размытых, местами истертых на сгибах, с ветвящимися в такую убористую шуструю писанину строчками, что и язык автора угадывался с трудом.

Волнистые пряди тёмных, блестящих в пламени свечи волос читающего небрежно падали на высокий гладкий лоб. Длинные пальцы нервно, как испуганные паучки, пробегали по мелким строчкам снова и снова. Спать хотелось нестерпимо, но рукопись не отпускала Илария, медленно и скупо открывая свое фантастическое содержание. За окном ровно шумел дождь, изредка постукивая в стекло и наколдовывая густую, непобедимую дрему.

Возня в гостиной повторилась. Иларий раздраженно вздохнул, отложил тяжелую бронзовую лупу и с наслаждением потянулся. Время пролетело незаметно, тело затекло в однообразной продолжительной позе, перед глазами поплыли зеленые круги. Зрение не могло больше справляться с таким напряжением и требовало отдыха. Но раздражающий шум снова назойливо долетел до его слуха. На этот раз что-то упало и звякнуло. Решив, что это, вероятно, Елена, и ей, как и прошлой ночью, стало дурно, Иларий взял подсвечник и поспешил в гостиную. Однако вместо супруги он обнаружил шевелящуюся у камина тень.

– Кто здесь? – Шепот его был тревожен и, услышав отчетливое прерывистое дыхание, Иларий поднял свечу повыше. В ту же секунду некто тихо выругался, а слабый свет придал ему форму и очертания. Более того – Иларий разглядел лицо. Зрелых лет, чуть смуглое, худое, скуластое и в очках. – И кто вы?! – В полном изумлении отреагировал он, но незнакомец снова шмыгнул в тень.

– Т-с-с-с-с, – произнес он умоляюще, вытянув вперед руку. – Я прошу вас, не выдавайте мое присутствие. У меня к вам жизненно важный разговор.

– Постойте, а кто вас впустил?! – стараясь скрыть растерянность, гневно продолжил допрос Иларий. – И что вы здесь искали?! Ведь вы определенно что-то искали.

– У камина я оказался случайно! Давайте пройдем в кабинет! – Незнакомец указал на полуоткрытую дверь, из которой только что вышел хозяин. – Ведь это кабинет, не так ли? Поверьте – дело настолько серьезное, что лишние свидетели нам ни к чему! Я умоляю вас о терпении!

– Смело… Но с кем я имею дело? – более сдержанно продолжил допрос Иларий и гость обреченно и тяжко вздохнул. – Представьтесь хотя бы! – В ответ незнакомец приложил ладонь к губам, дав в очередной раз понять, что разговор в гостиной не безопасен. – В дом вы как попали? Разве что через окно…

Иларий внимательно осмотрел окна гостиной. Все до единого оказались закрыты и зашторены. Конец ноября, он бы почувствовал холод. Однако мужчина согласно кивнул и снова умоляюще поднес палец к губам.

– Через окно? – растерянно повторил изумленный хозяин, совершенно уже ничего не понимая в происходящем. – И оружие у вас имеется, я полагаю? – Вместо ответа гость приложил руку к груди и так посмотрел на Илария, что тот ему отчего-то поверил. Он даже заметил в его глазах тень бесконечной горести. Иларий ощутил это ярко, болезненно и тут же отругал себя за бестолковость и поверхностность. – Ну… что же… Так и быть, входите.

Незнакомец тенью прошмыгнул в кабинет и застыл у письменного стола. Что-то сразу же привлекло его внимание настолько живо, что хозяин, заметив это, быстро накрыл разложенные листки темно-синим алхимическим практикумом в кожаном переплете.

– Надо же, какое совпадение! – со светящимся во взоре торжеством заявил гость и беспардонно убрал старый фолиант с накрытых Иларием листков. – Я как раз по этому вопросу.

– То есть?! – Иларий нервно сгреб обрывки рукописи ладонью, присев на старый продавленный стул. – Располагайтесь.

– Дело в том, что это моя рукопись! – Мужчина весьма вальяжно опустился в широкое цветастое кресло и снова приложил руку к груди. Видимо этот жест был частью его лексикона.

Лицо Илария помрачнело и сменило умеренное недовольство крайним недоверием.

– Этого не может быть! – с холодной и надменной улыбкой констатировал он. – Это родовое наследство! Авторство его принадлежит моему прапрадеду, которому пришлось повоевать с французами, и который скоропостижно скончался в 1827 году!

– Разрешите представиться! – торжественно объявил гость и протянул хозяину руку. – Гавриил Павлович Загорский! Заместитель главного архивариуса Санкт-Петербургской научной библиотеки при Эрмитаже. И по невероятнейшему стечению обстоятельств – твой, Иларий, прадед!

Все только что услышанное Иларий ни на секунду не воспринял всерьез, а лишь иронично склонил голову набок и задумчиво улыбнулся.

– Смешно! – Он попытался рассмеяться и одобрительно покачал головой. – Стараюсь только понять – это английский юмор или же французский? Судя по импровизации – французский, а вот по неуместности – так уж русский будет.

Гость не ответил. Последовала длительная пауза, прежде чем лицо его снова просветлело. Хозяин ритмично и нервно постукивал пальцами по "Алхимии".

– Супруга ваша в положении сейчас, – неожиданно перейдя на другую тему, снова ошарашил его назвавшийся прадедом. – И… на нее, а впрочем, и на вас тоже объявлена охота. Я явился, чтобы увести вас от этой смертельной опасности.

– А вот это уже английский… – Иларий уперся руками в колени и внимательно посмотрел на гостя. Несколько секунд он изучал его честный серо-зеленый взгляд и, вдоволь изучив, беспомощно и коротко хихикнул. – Потому что я ни черта не понял! Вы… любовник моей жены?

– Я не смею говорить долго, – проигнорировав столь глупый вопрос, продолжил гость, – ибо меня могут обнаружить. И у меня мало времени. Но я повторюсь: тебе, дорогой правнук, твоей супруге и вашему будущему ребенку грозит смертельная опасность! И в первую очередь ребенку. Ты, Иларий, учёный человек и можешь меня понять, если постараешься, а не опрометчиво игнорировать мой столь не простой сюда приход.

Гость замолчал и поднял на хозяина полный внимания взгляд. Он словно ждал какой-то нужной ему реакции на сказанное, но казалось, что потерял уже надежду, а потому был бесконечно расстроен.

– И что же я должен понять? – поморщился Иларий, утомившись от этого бессмысленного диалога и придя к выводу, что человек напротив – обычный сумасшедший. Он пожалел уже, что впустил его в свой кабинет и что тратит на этот юродивый бред свое время и внимание. К тому же тип этот может быть опасен.

Вместо ответа Гавриил достал из нагрудного кармана весьма странной, как заметил Иларий, одежды сложенный листок бумаги и, развернув, положил его прямо на практикум по алхимии. Текст на бумаге был печатный, не письменный, в два абзаца.

– Перепиши это своей рукой и оставь здесь, – приблизив к Иларию напряженное лицо, тихо приказал гость. – Это прощальное письмо. Затем разбуди жену и скажи ей, что вам нужно срочно уехать. С собой возьмите только самое необходимое. А еще лучше самое дорогое вашему сердцу. Потому что вы сюда больше не вернетесь. Я буду ждать вас здесь. Постарайтесь, чтобы ни одна живая душа, которая находится в этом доме, не видела и не слышала вас.

– Я не собираюсь этого делать, – словно и не слушая говорящего, раздраженно ответил Иларий, указав рукой на дверь. – И прошу вас немедленно покинуть мой дом!

Словно подготовившись к подобному ответу, из другого кармана гость вынул черный тонкий предмет, похожий на затемненную стеклянную пластину и сунул её для чего-то в лицо Иларию. Предмет вспыхнул ярким светом и прямо на стекле появились двигающиеся фигуры, знакомые комнаты… Но очень маленькие и плоские. Как в зеркале или на фото. Там он увидел себя и Елену. Они о чем-то говорили. Это происходило сегодня днем, за обедом. Иларий прекрасно помнил яблочный компот в графине и куски рыбы в посыпанной зеленью ухе. Но… почему это там – в этой штуковине?! И почему они такие маленькие?! Уж не чудеса ли он видит?!

Иларий отпрянул от предмета с картинками, как от проказы и испуганно посмотрел на гостя.

– Узнаешь? – только и спросил тот.

– Как это?! – громко выдохнул Иларий. – Это синематограф?! Да как же вы его туда поместили?! И отчего там я и Лена?!

– Ну вот и славно! – Гавриил мягко улыбнулся и приложил палец к губам. – Но умоляю – не кричи так! Ты, как я уже говорил, человек научного склада ума. И ты правильно все понял. Это такое кино. Остальное объяснять долго. Потому, прости, но я краток! Там, где подобное достижимо – иная эпоха. Эпоха будущего. Я переместился сюда из 2097 года. И я действительно твой прадед. И вам на самом деле грозит опасность. Да и мне теперь тоже. Я рискую жизнью, чтобы спасти вас. А посему будь благоразумен. Но если тебе нужны еще доказательства… ты получишь их, когда вы с женой будете готовы. То, что ты увидишь – многое объяснит. Вас отправят в будущее, но в менее отдаленное. Таков план. И тогда ты сможешь решить – вернуться или нет. Тебя никто не собирается спасать помимо твоей воли.

– Но вы сказали – я не вернусь!

– Ты не вернешься! – Загорский обреченно качнул головой. – Потому что ты сам не захочешь этого. Я лишь введу вас в тоннель и приведу к месту назначения. Дальше пойдете по одному. И врозь! Она своей дорогой, ты своей! Я же – в свое время! Иначе вас могут обнаружить. Но куда бы вы ни попали, вас обязательно отыщет наш сотрудник, объяснит дальнейшие действия и состояние событий. Позже мы увидимся. Есть ли еще вопросы ко мне?

– А вы.. ты… вы как думаете – есть у меня вопросы или я безмерно счастлив?!

– Можно на "ты". Что тебя смущает? – Гость сжал худые смуглые пальцы в кулаки и, поднявшись, нервно прошел к окну и обратно. Было видно, что он очень спешит. А может его просто раздражает непокорность хозяина? И вдруг совсем неожиданно:

– Будь по-твоему. Я расскажу о себе. – Иларий почувствовал неловкость, однако, закинув ногу на ногу, искусственно, не то надменно улыбнулся, ожидая начала повествования. – Ты читал наверняка что-то о нашем роде. В частности обо мне, моих родителях. В воспоминаниях современников можно найти кое-что. Например, у графа Шахворостова или лорда Уивера. Об искусствоведческой моей деятельности подробно написал Глеб Зубнов. А вот о моем деде – Василии Ильиче Загорском, как о собирателе древностей и артефактов, табуированных для общества, упоминает Серафима Луко. И кто ее только просил? Табу на то и существует, чтобы обществу было лучше. Находятся же невежды, любящие хаос привнести. Но это все детали, коих много… О главном же вот что. Род наш не простой и даже не царями узаконенный. Он древнее. Предки наши в родстве с правителями старого человечества были. И первоначально имели отличительные их черты, отчего не везде их почитали. В некоторых землях нас изгоняли. В поддержку друг друга роды, подобные нашему, сплотились, создав общество в родовом поместье, которое весьма известно, и называть его я пока не стану. Прославилось оно благодаря нескольким фамилиям, приставленным блюсти это место как приют для наших сердец и умов. Некоторые из родов, в том числе и наш, несли на себе еще одну печать, расцениваемую отчего-то как величие. – Загорский скептически усмехнулся. – Хотя я бы так не сказал. Наша кровь и наша биологическая информация были использованы в процессе создания неких человекообразных существ и других млекопитающих. Например, свиньи, собаки, дельфина. – Выражение лица Илария сильно изменилось с начала повествования, и тень сомнения на нем весьма сгустилась.

– Я позволю себе вопрос, – с циничной усмешкой перебил он Загорского. – С какой целью это совершалось? И когда такое происходило?

– Это два вопроса, – Загорский улыбнулся. – Отвечу только на первый. – Существа эти создавались с различными целями в тот период, когда Земля для людей доступна не была. Это цинично, но не более чем дальнейшие эксперименты. Однако создатели кое в чем ошиблись. – Загорский с укором покачал головой и брезгливо скривился. – Позже процесс все же усовершенствовали, и итог оказался блестящим! Побочные же виды, случившиеся в ходе ювелирной этой работы, оказались забытыми в тысячах исследовательских учреждений.

– Они есть среди людей? – глаза Илария казались стеклянными. – Вы это хотите сказать?

– Отнюдь. Они среди приматов. Ты не представляешь себе – сколько видов они бесследно уничтожили. Наверное, больше, чем осталось. Позже создавались особи намного выносливее первых, а главное – они стали похожи на людей. Их задумывали воинственными, в чем-то даже бесчувственными, а потому создавали тысячами. Тьма живучих, физически выносливых существ с потребностью к борьбе и преодолению. Эволюция в условиях враждебной пока среды сделала свое дело – остались самые сильные. Они осваивали поверхность, став пионерами нового человечества. Но… от создателей передались болезни, норов, дурные привычки. Передалось сострадание и способность анализировать. Всех лазеек для генетической информации обнаружить невозможно – это изобретение не наше. Совершенно ненужные рудименты в столь целесообразном деле. Исследования продолжились и открыли кое-что неожиданное. Удивительнейшее явление. Легкая внушаемость искусственных видов при одном условии. Если внушающий представитель донорского рода. Можешь представить, что это значит? Его команды действуют на них сразу, – Загорский рассмеялся чему-то невидимому. – Ни они, ни он этого даже не осознают.

– Дайте сообразить… Те, чей биологический материал был задействован в создании этих особей, могли легко воздействовать на их сознание. Я прав?

– Абсолютно! Надо ли говорить что-то еще?

– Конечно! Природа такого воздействия?!

– Она мало изучена. Я же говорю, материя – это не наше изобретение. Нам лишь ясно теперь, что все вокруг есть результат подобной сознательной работы. Но представь себе, какие возможности открывались перед обществом после столь красивого и неожиданного результата?

– О, да… Они захотели перенести это на все человечество? Я бы захотел.

– Захотели… И хотят по сей день!

– Так что же им мешает?

– Повторюсь: им неизвестна природа этого.

– А какая разница? С подопытными разве они задумывались о каких-то механизмах? Все просто получилось, без погружения в теорию.

– А здесь не получается.

– Да не может быть! – Иларий усмехнулся и отодвинув "Алхимию", взял со стола рукопись. Он пробежался по страницам взглядом, пытаясь что-то отыскать.

– Я знаю, что хочешь ты мне сказать… Моя работа о частицах. Ведь ты забыл – это моя работа.

Иларий словно опомнился и виновато посмотрел на Загорского.

– Это очень интересная работа.

– Вот ты ее и закончишь! Боюсь, что у меня на это не хватает ни ума, ни дара.

– Как можно так… о себе? После всех регалий, посвящений и такого серьезного умственного труда. Грамотного труда… – Иларий бережно погладил старые страницы рукой.

– Благодарю. Но ты сделаешь это лучше. Поверь мне.

Загорский растерянно посмотрел на свой плоский черный предмет. Брови его недовольно сдвинулись.

– Рискну спросить… – выдернул его из замешательства Иларий. – Вы хотите подчинить себе все человечество?

– Они. Мы помогаем. Но теперь это вынужденная мера. Потому что в мире царит чужое влияние.

– Чужое?

– Ответа не последует, – тут же предупредил Загорский. – Ведь на сотрудничество ты не идешь.

– Вы не все мне рассказали.

– Нет времени. Расскажу, когда дашь согласие.

– И все же… Свиньи, собаки, дельфины… освоение поверхности… Что за мешанина? Хотите этим подкупить мой пытливый ум?

– Ты пойми еще вот что, – Загорский недовольно нахмурился и поправил очки. – Эти животные и многие другие не для вас создавались! Вы никогда сотрудничать с ними не сможете.

– Сотрудничать?! Вот оно что… С этого и надо было начинать. Значит свинья… Но мы же ее едим. – Иларий нервно улыбнулся. – Как же это так? Человечество употребляет наш родовой биологический материал вместо того, чтобы сотрудничать! Фу!

От такого примера черного юмора гость как-то помрачнел.

– Это остатки каннибализма, – нехотя, но все же попытался объяснить он. – Рудиментарные пристрастия, оставшиеся от тех – первых особей, если можно так сказать. В отдельных священных книгах подобное учтено и очень верно запрещено. Без должных объяснений, правда. Но они и не нужны. Обществу не стоит погружаться в детальное исследование всего происходящего.

– Откуда же у нас остатки каннибализма?

– Мы прямые потомки.

– Как же? – Иларий с сарказмом рассмеялся и укоризненно покачал головой. – А где же тот блестящий результат, о котором ты упомянул? – Загорский растерянно задумался. – Ты сказал: они исправили кое-что и результат получился блестящий! Где же безупречные особи?! – Напряжение с лица Загорского сошло, но взгляд был холоден. – Ах да, позволь угадать… Они не среди нас, они подле них? Так ведь?

– Вероятно! – обрадованно согласился Загорский. – Ты все верно понимаешь.

– Да нет, я думаю, что в этом вопросе вы мне не договариваете. Ну допустим я поверю. Тогда объясните мне, как вы здесь очутились? Живой, здоровый и в расцвете сил?

– Путешествие во времени. Я кажется не упомянул, что наша организация обладает огромными возможностями как в области техники и политики, так и в области финансов, если тебя это интересует…

– Но как?! – напористо, с горящими от возбуждения глазами перебил Загорского Бурмистров, получив в ответ испепеляющий взгляд. – Как вы сюда попали?!

– Так же, как ты отсюда выйдешь!

– А что вы искали у камина? Или может что-то прятали?

– Нет, всего лишь не рассчитал… – Гавриил изобразил виноватую улыбку и посмотрел на часы подле книжного шкафа. – Половина третьего. Мои записки не забудь. Они тебе еще пригодятся. В них все! – Он отодвинул книгу по алхимии подальше и вместо нее положил две маленькие книжечки: серую с красными буквами «Удостоверение РСФСР» и темно-серую с надписью «паспорт» на шести языках. – Ваши новые документы. И новые имена. И… года… проживания у вас… тоже разные. Вам не предстоит жить вместе.

Иларий поморщился и испуганно открыл один из документов. Лицо его приобрело скорбное выражение. Больше доказательств не требовалось. Все это начинало его отрезвлять. Он проглотил панику и боязливо взял вторую книжицу. Слегка повел бровью и, упорно не желая верить в происходящее, болезненно посмотрел на рокового посланника.

– Это сон какой-то…

– О разлуке ей не говори. Сейчас для нее только одна версия – вы спешно переезжаете. Остальное предоставь мне. Подробности ей разъяснят уже на месте. Главное – спасти ребенка.

– Но почему?! – дрожа от шока, воскликнул Иларий и Гавриил на него тут же шикнул. – Кому помешал не родившийся еще ребенок?!

– Это долгая история. У нас нет времени! Но если тебя дорога жизнь твоей супруги и жизнь будущего сына, то поторопись! И запомни: у тебя будет одна возможность. Только одна. О которой тебя позже известят. Но при одном условии. Ты никогда даже не попытаешься разыскивать свою жену. Ни-ког-да! Иначе опасность вернется.

– Возможность? – как за спасительную соломинку ухватился Иларий за оброненное гостем слово.

– Иди! – резко оборвал его тот и взглядом указал на дверь. – Я жду вас здесь! У вас осталось пятнадцать минут.

* * *

Кажется, так начинается история Илария Бурмистрова и его загадочного сына. По крайней мере, в таком виде она дошла до меня. И мой пересказ не дословен.

Кто я? Случайный свидетель со стороны, оказавшийся… Но обо всем по порядку. Один незначительный, хотя и любопытный случай роковым образом изменил для меня всю дальнейшую жизнь.

Шел две тысячи девяносто шестой год. Институт Человека, в котором мне посчастливилось работать, получил наконец-то в свое распоряжение ММЭР (метрический модулятор экстракции рекогеренции). Это примерно то же, что в фантастической литературе именуется машиной времени. Свежее изобретение, способное опуститься вглубь временных слоев, дабы изучить прошлое исключительно из академического интереса.

Моё пятое по счету задание по эволюции психологии проходило под руководством наставника в начале двадцать первого века. Мы камуфлировали проходы (легенькие яйцеобразные модуляторы), а в свободное время я изучала тамошний интернет и так называемые соцсети. Общество той эпохи меня настораживало, но и увлекало. Люди казались малосодержательными, что вообще-то противоречит человеческой природе. Мне захотелось обнаружить причину таких серьезных трансформаций. Поверхностный анализ при помощи психодатчика помог выявить следующее: большую часть суточного времени психосубстанция изучаемых субъектов находилась вне тела процентов на восемьдесят пять. Все в этом временном радиусе, от мала до велика, ежедневно и бесцельно просматривали какую-то дребезжащую ерунду, по частоте сопоставимую с ритмом отмирающих нейронов. Эти разрушающие колебания в дальнейшем отрицательно сказались на структуре их ДНК.

Самой почувствовать деструктуризацию менталитета мне захотелось через личный опыт. Для этого пришлось завести полноценную страницу в одной из соцсетей и понаблюдать изнутри за тем, что там происходит. Прекрасные наработки, скажу я вам. Особенно если знаешь, к чему подобная деградация привела в дальнейшем.

Так вот, однажды вечером некий незнакомец написал мне и, как оказалось, не просто так. Он извинился и без долгих предисловий поведал о том, что не хочет жить. Страшно было слышать его надрывный рассказ, но пришлось. У моего случайного собеседника произошло горе, а поговорить не с кем. Он написал первому, кто оказался онлайн. Вот так мы и познакомились. Проговорили, наверное, часа два – хвала моему терпению! Он захотел увидеться, что и случилось через три дня. Отказать было сложно, да и бесчеловечно, на мой взгляд.

Мы встретились на нейтральной территории, посидели в кафе, побродили по парку, немного подружились. Я схожусь с людьми тяжело, но ему это было необходимо, а потому мое сострадание вынудило меня изображать искреннее дружелюбие.

– Зная вас, вы не вспылите сразу, а потому скажу начистоту. – Он слегка покраснел, и хотел было отвести взгляд, но, видимо, заставил себя говорить далее. – Все это, – он обвел глазами парк с гуляющими людьми и вечерними фонарями, – спектакль. Мне было необходимо увидеть именно вас.

Ничего подобного в моей работе не предусмотрено, а потому я не знала, как вести себя в такой ситуации.

– Ого, – сказала я первое, что пришло мне в голову, – вы даже знаете, вспылю я или нет.

– Я подробно изучил вашу биографию и нынешнюю должность. Говорю же – мне нужны именно вы.

– Именно я?

– Мне кое-что известно о вашем будущем, что и объясняет мой выбор.

– Вы провидец?

– Отнюдь, – добродушно рассмеялся он, – я тоже люблю заглянуть в прошлое.

– А вы…

– Я из того же времени, что и вы.

– Что-то я не помню… Вы сотрудник нашего института?

– Я сотрудник другого учреждения. Приумрея Исследований¹.

– Что это за Приумрей? – О подобном институте и его исследованиях я слышала впервые.

– Но вы же знаете наверняка что-нибудь о тайном правительстве и теневом государстве?

– Знаю, что в двадцать первом веке, накануне катастрофы, эта тема обсуждалась, но считалась мистификацией.

Он улыбнулся настолько многозначительно, что слово «мистификация» я отбросила тут же.

– Я гражданин именно такого государства!

Ощущение от фразы было таким, словно мне показали наконец-то Зевса, мечущего в землю молнии.

Дальнейшая наша беседа плавно перешла в его просьбу о помощи и я, конечно же, согласилась. А через месяц на мой адрес пришло письмо с извещением о наследстве от моего нового знакомого, который якобы скоропостижно скончался по причине сердечного приступа. Я не знала, что и думать. То ли он так шифруется, то ли действительно произошло несчастье. Подобные повороты сюжета мы с ним не обсуждали. Но удивило меня другое. Покойный завещал мне немаленькую сумму в одном банке, особняк в какой-то российской глубинке и вот эти самые дневники. Однако все это переходило в мое распоряжение при одном условии. Я получу дневники, если отправлюсь в некую Охру² (именно так он назвал свое государство), а все остальное – если найду сына Илария Бурмистрова. Среди бумаг оказалось даже генетическое описание ребенка, обведенное красным карандашом.

Вот такое странное событие, закончившееся для меня сплошными вопросами. Отчего столь значительное наследство попало именно ко мне? Точнее сказать, зачем понадобилось это наследство? Я ведь и так согласилась ему помочь. Конечно же, его просьбу мог выполнить только тот, кто имеет доступ к временным перемещениям. Если честно, в первые минуты я хотела бежать от всего этого, не медля, и не соглашаться ни на какие кондиции. Да и не велик был пыл вступать в это туманное наследство. Однако когда пришло время прочесть первые страницы дневников, все мое существо охватила крепкими щупальцами совершенно необъяснимая магия, и Иларий Бурмистров с его ребенком стали желанной целью всей моей жизни!

Нужно сказать, что самым сложным в начале этого дела оказалось отыскать указанную в условиях Охру. Это практически невозможно. На этот случай мне была оставлена краткая инструкция, в которой четко пояснялось, что необходимо сделать и как вести себя в последующие несколько дней, дабы люди из Охры явились сами. Все это казалось сказкой, если не комедией, но попробовать стоило. По понятным причинам я не стану описывать тот абсурдный обряд, не вяжущийся в моем сознании ни с чем разумным, но чудо произошло. Гости из Охры явились почти незамедлительно. Как пчелы и осы слетаются отовсюду на сладкое, как мухи собираются на падаль, как демоны древних Гримуаров возникают на подавляющие их волю заклинания. Меня даже ни о чем не спросили, а сразу предложили служебный дом в Охре и такую же секретную, как само государство, работу. Ну, это, конечно же, потешило мое самолюбие!

И вот я здесь и медленно продвигаюсь по следам произошедших событий, внимательно вчитываясь в толстые, потертые и потемневшие местами тетради Илария. Через сколько же рук они прошли? Сколько судеб изменили? Как же так случилось, что и меня не миновало их наркотическое воздействие?

Мне незачем цитировать весь дневник, это было бы неприлично долго. Я лишь приведу главные, все обрисовывающие, на мой взгляд, записи. Так как в Охре я недавно, то мне все в диво. И эта таинственная операция, которая, к слову сказать, еще не завершена, поразила мое воображение своим двойным, нет – тройным, как мне показалось, дном. Не знаю, что подтолкнуло меня на детальное копание в происходящем – мой пытливый неспокойный ум или богатое воображение, но остановиться я уже не могу. Ну что же, передавать потомкам, так уж честно и объективно, хотя и… в границах моих скромных пока возможностей. Не могу сказать, что мечтаю жить в удаленном от цивилизации особняке, но энтузиазм охватил меня с такой силой, что все поиски я решила подробно документировать, дабы плотным, в твердой обложке томом вверить записи всем, кому интересна реальная трактовка демонизированных испорченным телефоном времени историй.

Сами дневники Илария состоят из восьми тетрадей. Две тетради записей сугубо личных, две посвящены происходящим событиям, и четыре тетради можно назвать рабочими. А в них, конечно же, не все понятно для меня. К этому дивному собранию сочинений зачем-то прилагался томик рассказов Пушкина с вложенными в него отдельными страницами трудов Илария Афанасьевича. А еще имеется серо-лиловая, старенькая папка, содержащая отпечатанную на машинке рукопись в восемьдесят семь страниц под названием "Мемуары анатомички". Вот уж веселенький довесок ко всем головоломкам! Ни имени, ни пояснений.

Но самое удивительное и волнительное в дневниках – это помещенная в серый льняной чехол, грубо схваченный черной суровой нитью, рукопись самого, упоминаемого выше, господина Загорского. Ключевая фигура, как принято говорить, во всей этой истории. Именно с его появления у камина в доме Илария все завертелось хаотично и стремительно. Ну кому, как не ему, знать, куда он и его команда подевали ребенка? Поразмять бы его биографию помельче, пощупать получше, да не дала мне Охра такой возможности. А ведь архивы ее кажутся бесконечными. Мне же досталась общая, очень скупая и пресная информация. Задача моя, соответственно, усложнилась, но сдаваться не хотелось. Что-то подсказывало, что не прост Гавриил Павлович и уровень его личностной сложности превосходит уровень охринца любой категории – от повара до императора.

Не один месяц прошел, прежде чем все мои усилия и поиски в электронных ныне исторических архивах старого мира завершились одной-единственной страничкой с кратенькими данными о том самом Гаврииле Павловиче Загорском, дата рождения которого полностью совпадала с данными о родственной принадлежности к Иларию Бурмистрову. Ну не может же быть у Илария два прадеда с одинаковым именем и датой рождения? Удивительно, что подобная информация вообще обнаружилась. Ну кто такой Гавриил Загорский? Стоит отдать должное воспитанию людей прошлых веков, благодаря которым упоминания о нем зафиксированы в истории чьей-то заботливой, склонной к документированию рукой. А потому привожу цитату полностью:

"Владелец Уральского каменного рудника и трех золотых приисков, малахитовый князь, в прошлом зять английского банкира, в настоящем – блестящий знаток древнеарамейского и древнего индийского языков, личный историк императора, герой Отечественной войны 1812 года".

Вот оказывается, в чем дело! Герой войны! Личный историк императора! Не он ли сам оставил о себе упоминание? Ан нет… Единственная эта запись содержится в "Истории России и Урала" некого Щеглова. Однако почему нет? Возможно, это псевдоним.

Хотя в данном случае любопытно другое. В семье Бурмистрова никто никогда не упоминал об этих фактах из жизни Загорского. Кажется, что они даже не догадывались о подобных достижениях своего, почти что гениального, предка. Знали лишь, что участник войны, а еще из рукописи можно было понять, что принадлежал Гаврила Павлович к некому совершенно неясному в своей цели и деятельности обществу. Не к тому ли самому, о котором он поведал Иларию при первой встрече? Многовато странностей… И совсем ничего о рудниках, об английском банкире и близости к императору! Вспомните, что он сказал Иларию.

"Заместитель главного архивариуса Санкт-Петербургской научной библиотеки при Эрмитаже". Как же так? Отчего бы не блеснуть перед потомком пышным списком всех своих достижений? Да и существовала ли вообще при Эрмитаже названная им должность?

Но это еще не все казусы. Ниже текста в два абзаца имеется портрет Гаврилы. Весьма реалистичный. Указано, что это масло, но вот Загорский на нем слегка упитан и без очков, а еще аристократично—белокож, несмотря на что Иларий указал, что он худощав и смугл, а потом взял и узнал его по имеющимся в семье портретам. Вот те раз… Интересно было бы взглянуть на них и сравнить с тем, что давненько хранится в архивах и считается официальным и единственным портретным описанием внешности Гавриила Павловича Загорского.

Что-то не совпадает в этой личности, но не будем торопиться с выводами. Портреты той эпохи не всегда правдивы, да и Загорский мог измениться со временем. Ни одной его прижизненной или же охринской фотографии мне обнаружить не удалось. Так же как и его личное дело или хотя бы служебную карточку, электронный вариант удостоверения на худой конец… Все отсутствует. А ведь он пришел спасти того самого не родившегося пока ребенка, которого теперь необходимо отыскать и мне.

В связи с ребенком сразу же осмелюсь предположить, что описанные в дневниках рассказы об установке, способной изменить мир, об изобретении Илария на основании незавершенной работы самого Гавриила Павловича и о многом подобном, могут оказаться чистейшим вымыслом. Ну так, на всякий случай, чтобы понадёжнее заинтриговать тайно помешанного на науке молодого еще романтика.

Но это лишь предположения и мы отвлеклись. Почитаем—ка лучше дневник. Ибо ночной поезд уносит меня туда, где должна я быть в конце своего повествования. Таковы условия для моей награды.

Глава 2. Разлука
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

"Нас каким-то чудом перебросили в 1922 год", – вспоминает в одной из своих тетрадей Иларий Бурмистров. – "Не описывать подобную фантастику я не могу. Слишком все неправдоподобно и страшно. Ощущения при переходе показались легкими – в основном касались области головы и немного сердца. Во рту появился горьковато-соленый привкус, а воздух визуально казался чище. Но это лишь в первые минуты. Во все произошедшее я поверить не мог. Мне все время хотелось, чтобы это оказалось сном, и более всего я опасался, что схожу с ума, если бы не изменившийся до безликости мир.

Невероятная смесь разрухи и салонного лоска окружала меня со всех сторон. Грязь, машины, солдаты, другие газеты, другая страна. От отчаянья и невысказанной обиды теснило грудь. Гаврила Загорский увел нас с женой из нашей спокойной и налаженной жизни в темную подворотню. Это и оказалось воротами в другое время. Мы находились по-прежнему в Москве, но нынешние пейзажи и лица меня поразили. Супруга жалась ко мне, как ребенок, трясясь от страха и не понимая, как она здесь очутилась. А как иначе? Если я более-менее осознавал происходящее, то ей ведь ничего не объяснили. Несколько минут назад она находилась у себя в доме, за окном была ночь, и шумел ноябрьский холодный дождь и вдруг поток света, улица, непривычно одетые люди, пугающие автобусы.

Нас привели в полупустой дом с сильно затоптанным паркетом и пыльными стопками стоящих повсюду, на полу и мебели, книг. Я знал этот дом. Это особняк князя Щербатова. И когда-то я имел честь бывать у князя в гостях в качестве ценителя редких книг, которыми всегда был с упоением увлечен. Сергей Александрович Щербатов планировал обустроить в этих комнатах музей, и прежде здесь все выглядело иначе. Неужто это и в самом деле будущее? В таком случае я отказываюсь его принимать.

В квартире пахло гарью. В одной из комнат, у окна, приложив что-то к уху, сам с собой очень громко говорил полный мужчина в очках. Он вел себя так эмоционально, что я подумал ненароком о его помутившемся разуме. И тут же вспомнил о себе. Уж не то же самое происходит со мной? Сон ли это или сумасшествие?

– Шестого мы все там, у вас! Как всегда! Дата неизменна! – Громко крикнул мужчина кому-то невидимому. Но я никак не мог понять – если в той комнате с ним кто-то есть, то почему не слышен его голос? – Нет! Ну разумеется! Дом на Советской! И я так думаю. Мудрите много. Пора забирать товарища Антона! – Мужчина мягко рассмеялся. – А то он уже в таком мороке. – Дальше последовала длительная пауза, во время которой я, как завороженный, пытался понять, с кем он там все же беседует? Может с нами? – Да вырывайте вы его оттуда! – снова прокричал толстяк после нескольких секунд молчания. – И делу конец! – Я поймал на себе два взгляда: взволнованный принадлежал жене, а внимательный Гавриле. Мне захотелось спросить его, не с нами ли говорит этот человек, но последнему, видно, снова стало плохо, и он принялся кричать, как не кричал до этого, заставив беспокоиться о его психике. – А что еще менять?! Нас так однажды прикроют! А Бурмистров, между прочим, сейчас в соседней комнате! – При упоминании своего имени я, конечно же, вздрогнул и изумленно посмотрел на Загорского. Тот жестом попросил меня сохранять полное спокойствие. – Но сколько можно менять?! – продолжил свое кликушество незнакомец. – Мы их так всех скоро потеряем! Вы недооцениваете управляющих. Забирайте Антона в поместье! Это мое последнее слово!

Загорский видел, кажется, моё замешательство и периодически повторял, что все нормально. Особенно убедительны при этом были его глаза. Но лучше бы он успокаивал мою супругу. Ей, бедняжке, все это ни к чему. Но никому, ровным счетом никому, не было до нее дела. И это меня неприятно настораживало.

– Он говорит о тебе? – пребывая в таком же недоумении, не удержалась от вопроса Елена. – Или мне послышалось?

Я хотел успокоить ее, но тут из дальнего угла залы донесся другой голос, женский.

– Ну, наконец-то! Мертвые раньше восстанут, чем вы отправитесь в свой путь! – Я вздрогнул и вгляделся. Как же мы сразу ее не заметили? Среди старинного и темного интерьера стала различима фигура женщины в черном плаще. – Вам дан шанс преодолеть смерть и повидать любого из некогда живущих. Но если станете медлить, то гибель неминуема. Я ожидаю вас уже второй час! Несовпадение частот нам ни к чему!

В большой зале с плотно закрытыми лиловым бархатом окнами она показалась нам вначале всего лишь тенью. Капюшон плаща скрывал половину ее лица. Женщина внимательно рассматривала стоящий прямо на полу портрет Петра Великого в полный рост и, неожиданно произнеся свою загадочную речь, продолжала не реагировать на вошедших.

Гаврила тут же представил ее нам как мадам Магду, не вызвав, однако, в ней никакого движения. Честно признаться – она совсем мне не понравилась.

– Зачем это? – дрожащим голосом вопрошала моя жена, крепко вцепившись мне в руку. – Бога ради, Иларий, что происходит? И что значат эти ужасные слова?! – почти истерично крикнула она равнодушной черной даме. – Мы умрем?!

На этот раз ее уныние и истерика вызвали во мне раздражение. Ведь я также не понимал ничего из происходящего и лишь старательно, ради собственного убеждения, прокручивал в голове предостережения Загорского о нашем плачевном положении и опасности для будущего ребенка. Как будто это и впрямь могло меня в чем-то убедить. Сейчас меня так же все пугало и загоняло в самый темный и безопасный угол разума, дабы избежать потрясения от нежелательных выводов и фактов. И признаюсь, что вот здесь, в Щербатовском доме, я словно протрезвел, а глупость происходящего стала для меня очевидной. Что я наделал?! На что я дал согласие?! Где мы теперь и кто все эти люди?! Быть может, это результат гипноза и мы больше не хозяева своей воли?

Эмоции почти клокотали в моей груди, но я лишь успокаивающе сжал пальцы супруги. И тут Загорский закашлял. Женщина наконец-то обернулась. Ее и без того сокрытое лицо оказалось спрятано за черной вуалью. И выглядело это угрожающе. Елена прижалась ко мне всем своим существом, в ответ же я сжал ее руку еще крепче.

– Не беспокойся, дорогая, – нарочито громко произнес я, решившись подтолкнуть наконец-то Загорского на объяснения для моей супруги. – Мы не умрем. Нам обещали даровать сказочное спасение. К тому же мы сможем побывать еще и в прошлом. И возможно узрим то, о чем читали только в книгах. Не так ли, Гаврила Павлович?

– Ну, конечно же, – с улыбкой согласился Загорский, но вместо утешения Елена, кажется, получила очередное потрясение.

Ее реакция оказалась непредсказуемой. Она вскрикнула: «Нет!» – и резко освободившись от моих цепких пальцев, прикрыла уши руками, словно не желая больше слышать ничего подобного.

– Да что же вы такое говорите?! – преодолевая нахлынувшую панику, истерично закричала она. – Зачем вся эта ложь?! Неужели ты поверил в это, Иларий?! Что они сделали с тобой?! Куда нас ведут?! Спроси у них, куда?! Спроси! Пусть они скажут это мне!

Ответ получить она не успела, так как из соседней комнаты, сопровождаемый шарканьем собственных шагов, вышел тот, кто так долго и ненормально говорил там сам с собой. В длинном объемном пальто, с кустистыми черными бровями, хмурый и нервный.

– Исчезаем! – взволнованно бросил он, не представившись и почти не глядя ни на меня, ни на Елену. – Они близко. Задержались, Гаврила! Почему так долго?

– Простите, но это только моя вина! – сам не понимая, зачем, ответил я вместо Гаврилы, удивившись своей фальшивой любезности.

Случайно я заметил, что Загорский взволнован не меньше нас и сильно взвинчен, неудачно пытаясь это скрыть. Что лишний раз убедило меня в реальности надвигающейся опасности, и вот тогда я решился смириться. Однако если, попав сюда, я сумел поверить в то, что это иное время, то разлуку с женой я не принимал и намеревался отстаивать наше исключительно совместное спасение. Теперь же, узрев всю эту панику, я понял, что лучше им не перечить. Здесь происходило нечто, несомненно, тревожное и люди эти были обеспокоены не на шутку. Так мог ли я продолжать сомневаться? Не знаю… В вероятность происходящего я верил слабо, и лишь содержание рукописи вселяло в меня надежду.

Извинения мои толстяк проигнорировал, как и Магда, которой Загорский указал в сторону смежной комнаты, запертой лаковыми двустворчатыми дверями.

– Пора, так пора! Вам туда, мадам! – нервно распорядился он и как-то отрешенно скользнул по мне взглядом. – Нам же, к сожалению, на поезд! Тоннель для нас сейчас опасен. Не сегодня.

Магда подошла к бледной, совершенно растерянной и взволнованной моей супруге и протянула ей руку в черной перчатке.

– Идемте, Елена! Нам с вами по пути! – голос женщины казался неестественным, холодным и отталкивающим, хотя и молодым.

Но Елена снова вцепилась в меня, как дитя и в глазах ее я увидел слезы.

– Почему врозь?! Я без мужа никуда не пойду!

– Ну что вы, не бойтесь так! – попытался успокоить ее толстяк. – Врозь мы идем в целях безопасности. Через несколько дней вы обязательно воссоединитесь.

Полными ужаса глазами Елена смотрела то на меня, то на Загорского.

– Да, дорогая, все так! – бодро заверил я супругу. – Придется немного пострадать. Но это с пользой для нас. Будь терпелива и думай о хорошем. Иди же.

В дополнение моего убеждения Гаврила добавил, что все объяснения Елена обязательно получит от мадам Магды. Теперь же времени мало, и нас необходимо разделить не медля. Эти его слова окончательно парализовали Елену. Она никак не хотела отпускать мою руку, и я, в свою очередь, видя нарастающую нервозность наших новых друзей, дал ей слово, что мы действительно скоро встретимся и все пугающие перемены – результат небольшого политического переворота. Друзья вызвались нам помочь, спрятав на время у себя. Она, казалось, поверила наконец-то моей импровизированной лжи и, утирая платком покрасневшие, полные слез глаза, послушно последовала за Магдой, дав незначительное облегчение моей душе.

За таинственной двустворчатой дверью они скрылись по очереди. Сначала мадам, затем Елена и последним шел толстяк, имя которого так и осталось не раскрытым.

Боже мой, что я делал в тот момент, что творил, отдавая жену в руки незнакомцев?! Если бы я знал тогда, чем все это обернется и что это все означает, я бы не пошел за ними. Потому что… Но это правда, о которой я догадываюсь лишь теперь – спустя пять с небольшим лет.

Я надеялся до последнего момента, что эти двое – Загорский и мадам в черном, объяснят нам все или хотя бы повторят при Елене то, что Гаврила успел рассказать мне в кабинете. Смешно думать о нем как о прадеде хотя бы потому, что выглядел он как мой ровесник. Но я робел пред его знанием и полным тайны посвящением. Ведь каким-то образом он пересек границы времени и отчего-то все еще жив и молод. Такой логике я следовал, пока кто-то невидимый не шепнул в моей голове, что все это может быть блефом. И с чего я взял, что он тот, кем назвался?

Далее со мной произошло мощное отрезвляющее озарение. Мой внутренний спор с самим собой не прекращался теперь ни на секунду. С одной стороны, мы в другом времени и это факт. И Гаврила очень похож на портреты прадеда Загорского. Но с другой стороны, мало ли похожих людей? А если это все же ловушка? Возможно, но тогда кому надо устраивать подобную западню? Что мы из себя представляем? Достойного ответа на последний вопрос у меня не нашлось, хоть я и задавал его себя раз за разом, а потому именно на этом зыбком факте в пользу Загорского я незаметно успокоился.

Когда Елену увели, моему взору предстал тот самый портрет Петра Великого, который изучала мадам в черном. Мне стало любопытно, что же в этом весьма заурядном изображении царя так привлекло внимание мрачной дамы. Быть может она поклонница данного жанра живописи или увлечена личностью самого императора? Портрет как портрет… В полный рост. Высокий статный мужчина совершенно по—царски замер на фоне мятежного закатного неба, повернувшись к зрителю в три четверти. Убранные назад длинные волосы, затейливые усы, пронзительный взгляд, голубой кафтан, кружевные воланы на груди, ботфорты. Петр как Петр. Справа от фигуры золотая надпись: "Петр Великий", а рядом в скобках то, что действительно удивило: "Ярослав Африка".

Внимание мое от столь притягательной надписи с трудом оторвал Загорский, крикнув в самое ухо, что нам пора на поезд, потому что он уже слышит в своем сознании их смертоносное приближение. Но я, кажется, не воспринял смысл сказанного им, так как пока мы убегали прочь из Щербатовского дома, золотые витиеватые буквы не оставляли мое сознание не на миг. Я не утерпел и задал Загорскому очередной, возможно неуместный, вопрос.

– Что это за странная надпись на портрете Петра? Кто такой Ярослав Африка? Это, быть может, псевдоним императора?

– Отнюдь, – вполне спокойно ответил мне Загорский. – Это его настоящее имя.

Я чуть было не поперхнулся воздухом, да еще при таком беге по лестнице… Ответ его привел меня в недоумение, и я, конечно же, попросил объяснений. Мы вышли из дома и поймали извозчика. Слава богу, что этот вид транспорта еще не вышел окончательно из моды. Хотя в случае подобной спешки автомобиль нам подошел бы больше.

– Итак, портрет… – неожиданно сам продолжил тему Гаврила, когда мы разместились в двуколке. – Человек на портрете – это охринец Ярослав Африка. Точнее, двойник.

Я, несомненно, изумился столь поразительному сходству, на что Загорский стал весьма насмешлив и добавил, что откуда же я могу знать – похожи они или нет, если никогда не видел самого Петра.

– Ну как же? – удивился я. – Портреты, скульптурные изображения. Нам всем они известны.

– Ты удачно одурачен! – услышал я, отказываясь верить в то, что он сказал далее. – На всех известных изображениях Ярослав Африка.

– Это глупо и не остроумно! – выругался я. – Эта шутка – полная безвкусица и гадость!

– Ну-ну, не хмурься. Я действительно пошутил. Двойники имелись. Они необходимы всем правителям. Потому что большинство их являются потомками старых человеческих семей и за их биологическим каркасом в мире давно охота идет. Петр один из них. И скажу тебе – бывали времена, когда Ярослав заменял его по несколько месяцев. История полна и таких правителей, которых пришлось заменить безвозвратно. Но не думай, что это бесконечно и повсеместно. Скажем так – нередкое явление. А этот портрет не Романова Петра Алексеевича, а его двойника. Надпись легко замазать и все – перед нами царь… Но зачем? Это историческая правда. Только вот в обычных музеях и даже частных коллекциях такую правду лучше не видеть.

Дальнейшим рассказом Загорский продолжил разрушать мои представления о мире, отметив, что присутствие потомков древних семей в отдельных случаях способно губительно влиять на геотов³. Пара часов нахождения их в одной комнате способна вызвать у последних необратимую реакцию разрушения организма. Такие случаи отмечались.

– Не-об-ра-ти-му-ю! – со значением повторил Загорский и меня снова радостно озарило.

Я сказал ему, что весь наш род того же разлива и мы, наверное, так же воздействуем на самочувствие этих самых геотов, кто бы они ни были. Но он лишь плотно сжал губы и скупо пояснил, что наша кровь, к сожалению, сильно испорчена, так как в нынешнюю цивилизацию мы вошли не правителями.

Просить его рассказа о том, кто такие геоты, я в тот момент не решился, но и понять теперь не мог, что им надо от меня и моей супруги, когда в мире полно истинных потомков.

Загорский пояснил, что ответ на мой вопрос отчасти кроется в загвоздке с портретом, вернее с этим трюком, а я просто не вижу очевидного, да мне еще и рано что-либо видеть. Но на этом тема для меня закрыта. Ну что же – нет, так нет. Больше вопросов я не задавал. Тем более что мы приближались к вокзалу и сердце мое взволнованно колотилось.

Глава 3. Поезд в будущее
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

«Поезд до Петрограда шёл полупустым, хотя из-за разнообразных голосов рассаживающейся публики впечатление складывалось обратное. В богатом, почти императорском купе, на столике, в модном, с позолотой стакане стояли живые свежие васильки. Я подумал, что здесь, вероятно, обходительные и приветливые кондукторы, но от внимания моего не ускользнула тень тревоги на лице Гаврилы, когда и он увидел этот живописный букетик. Заметив мой взгляд, он тут же переключился на происходящее за окном, а после и вовсе задернул шторки. На стол Загорский небрежно бросил свой синематографический предмет, экран которого тут же вспыхнул голубым светом.

Я рискнул взять его в руки и внимательно изучить. Меня привлекало это техническое и хитрое приспособление из будущего.

– И куда же мы направляемся теперь? – решился я спросить, тут же получив ответ, что мы едем к месту моего нового проживания, где все уже давно готово.

Потом я посетовал на неприятное и неотвязное ощущение местности и окружающего. Мне все время казалось, что я в другой стране.

– Это нормально, – подбодрил меня Гаврила. – К тому же прошло всего пятнадцать лет. Я бывал в гораздо более отдаленных временных радиусах. И первые ощущения вызывали у меня шок. Чувство это сравнимо с глубоким погружением под воду. Абсолютный дискомфорт, оставивший дурной след в дебрях моей психики. А потому перемещения во времени я не люблю. Поверь мне – предвкушение временных путешествий гораздо приятнее самого процесса. Напутешествуешься – поймешь. Но ты будешь поражен.

– А я должен буду побывать еще где-то?

Загорский ответил, что это суждено мне неизбежно. Тогда я нарушил свое обещание и попросил его поговорить о Елене, на что получил резкий отказ и гневный взгляд. Мне показалось, он считает меня мягкотелым, а этого мне не хотелось. И он снова предупредил, что никогда больше я не должен по своей инициативе поднимать эту тему. В ответ я необдуманно решил возмутиться, на что Загорский зевнул и гневно стукнул по столу ладонью.

– Я сейчас уйду, а ты останешься! – неожиданно грозно заявил он, сильно меня удивив. – И можешь говорить о супруге и не родившемся ребенке сколько угодно! С кем угодно! Можешь даже ринуться на ее поиски! А я просто умою руки и спокойно отправлюсь восвояси. Так как меня ждут действительно важные дела, которые пришлось отложить ради вашего спасения! Ты готов?

Да, я, конечно же, хотел вернуться! Я хотел найти Елену, и чтобы все стало как прежде. Я снова, в который раз уже, сильно пожалел, что согласился на эту непонятную мне до конца авантюру. Радуясь хоть мизерной возможности все вернуть, я пробубнил о том, что самостоятельно вернуться в свой год не могу и где теперь Елена – не знаю. Скверное выражение лица Загорского после этих размытых и малодушных реплик заставило меня устыдиться происходящего, но и тогда желание все повернуть вспять взяло верх.

Желваки на скулах Гаврилы туго задвигались.

– А то пошел бы ее искать?! – сдерживая гнев, поинтересовался он и нервно забарабанил пальцами по столу.

Я сказал, что да, пошел бы и Гаврила сурово сдвинул брови, не понимая вероятно, зачем тогда вообще я дал согласие на все происходящее теперь.

– Сам не знаю… – пролепетал я. – Наверное, ты владеешь силой внушения. Мне кажется, что вы все ей владеете.

– Я могу тебя вернуть, если хочешь, – видимо окончательно на меня разозлившись, предложил он и уставился в свой экран. Неожиданно оттуда донесся женский голос, который порекомендовал пока не выходить на связь, но Гаврила грубо перебил женщину.

– Иларий отказывается от дальнейших действий! – сурово отрапортовался он стеклу, не глядя мне в лицо.

– Да, возможно ли все вернуть?! – громко и совершенно глупо крикнул я. – В мою жизнь грубо вмешались и что бы там не было, но считайте, что я иду на попятную!

В ответ последовала длительная пауза.

– Вернуть все обратно? – попросил разрешения Загорский.

И голос ответил. Устало и печально.

– Ну что же… Вернуть – так вернуть. Но рукопись заберите. Она нам понадобится.

Я был так счастлив в эти минуты. Так, словно с меня сняли тяжкий непомерный груз. Я благодарил, извинялся, оправдывая себя тем, что не подумал хорошо, что растерялся. Мне не терпелось поскорее оставить этот тяжелый для моего сердца поезд, все происходящее сейчас и вернуться в свой тихий желанный 1907 год.

– Ах, Иларий, Иларий, – укоризненно качая головой, упрекнул меня Загорский. – Ты не ведаешь, что творишь… Но, будь по-твоему.

И как только он это сказал, радость моя закончилась, так как в купе стало происходить что-то фантастическое. Все предметы вокруг отчего-то поднялись в воздух и медленно поплыли по кругу в объединяющем их завихрении. Я не успел сообразить, в чем тут дело и в спешке ухватился за взлетающую чашку с чаем. Моя реакция показалась забавной, но происходящего я не понимал, а потому испуганно вскрикнул.

– Поздно! – не то торжественно, не то предупреждающе прокричал мне в лицо Загорский и взгляд его показался мне на тот момент взглядом сумасшедшего. Мне не на шутку стало страшно. Однако же ему, как мне ясно виделось, было страшно не меньше, но он рад, наверное, что летающие вокруг предметы могут помешать моему нежелательному уходу. – Они уже здесь!

Эти его слова прояснили передо мной странность происходящего и, догадываясь, о ком он говорит, я все же решился уточнить.

– Кто?! – последовал мой совершенно риторический вопрос.

– Геоты! Я ведь говорил тебе, что они выследили тебя и ты в опасности!

Ну, наконец-то мне назвали тех, кому так приспичило на меня охотиться – геоты! Самое время спросить, кто же они такие. Однако очень странно, что появились геоты именно тогда, когда я намеревался уйти, а потому я снова подумал о хорошо сколоченном блефе.

– Ну нет! – крикнул я, решив, что сдаваться нельзя. – Я больше не куплюсь на эти уловки! Летающей мелочью меня не напугать!

– Окстись, Бурмистров! – грубо одернул меня Загорский, как провинившегося школьника и достал из внутреннего кармана пиджака два небольших, похожих на карандаши предмета с тонким стеклянным корпусом и темно-синей жидкостью внутри. Повернув верхнюю часть одного из них, он ловко выдвинул короткую, едва различимую иглу и я понял, что передо мной разновидность медицинского шприца. Качнувшись от толчка тронувшегося, наконец, поезда, готовый нанести неведомый укол, Загорский сделал ко мне шаг, но я быстро ухватил его за запястья и оттолкнул.

Кажется, я прокричал, что не позволю обращаться со мной подобным образом, на что Гаврила выдал обрывистую и взволнованную речь о целях безопасности. Воронка из вертящихся предметов быстро набирала обороты, превратившись теперь в сплошную круговерть, и брошенная мной чашка взлетела-таки вверх, а выплеснувшийся из нее чай потерялся в расширившемся и завывающем вихре.

Дальше произошло нечто совершенно невероятное. Потолок купе стало засасывать в воронку так, словно он жидкий. По мере разрастания завихрения нарастал и мой страх. И тогда я отбросил все сомнения и ринулся к выходу. Но за дверью спасения не оказалось. Там царила серебристая пустота – страшная, бесконечная… Я каждой клеткой кожи ощутил вдруг падение в эту бездну. И я благодарен счастливой случайности, что не шагнул туда сразу, но пока созерцал ее бескрайний, кричащий смертью в моем сознании блеск, Загорский успел рвануть меня обратно.

– Слушай, Иларий! – сбивчиво и взахлеб заговорил он и я наконец понял, как ему страшно. – Мы не успели! Сейчас начнется такое, что лучше бы тебе не видеть! А еще лучше не родиться вовсе! Ни мне, ни тебе! Это геоты! Не переодетые, не очеловеченные, не сотрудничающие с нами изо дня в день, это настоящие геоты!! Подлинные! – Загорский воткнул иглу шприца себе в плечо, прямо через пиджак и быстро ввел содержимое. Затем отбросил использованный и выкрутил иглу все еще зажатого в руке второго шприца. – Это, чтобы заблокировать и защитить разум от их воздействия! Иначе ты умрешь от того, что увидишь! Слышишь меня?! Доверься мне! Ты для меня важнее меня самого! В противном случае меня бы здесь не было!

В горле у меня пересохло, от ужаса я не чувствовал и не осознавал свое тело и с трудом сообразив, о чем кричит мне этот человек, наконец решился и подставил руку под укол.

Ткнув меня иглой в плечо, Загорский снова упал, поднялся и схватился за ушибленную о край стола голову. Я увидел на его руке кровь и с ужасом поднял глаза на превратившуюся во вращающийся под потолком шар воронку. Она, как мне показалась, гудела жутким женским голосом, но в следующую же секунду гул прекратился, и шар моментально распался на собранные в нем вещи. Они падали куда попало, и я прикрыл руками голову. Когда же поймал на себе полный ужаса и рокового красноречия взгляд Гаврилы, страх обездвижил мое тело. Стало так тихо… Неужто все закончилось? Я попытался подняться, чтобы снова выглянуть за дверь, но не смог.

– Я не советую, – совершенно механическим голосом предупредил меня Загорский.

– Нет? – одними губами спросил я и Гаврила отрицательно покачал головой.

Я не слышал ничего. Тишина за дверью висела мертвая.

– Сиди смирно! – не смея пошевелиться, снова предупредил Гаврила, и я прислушался к этой мертвой тишине. Она словно переливалась из одной части моего мозга в другую, она убивала всякую мысль о жизни, она звенела… Да, именно так принято называть абсолютную тишину. Она звенела моими нервами, моими фибрами. Я подумал, что это обратная сторона всего – и жизни, и смерти. Страх навалился черным, непосильным для моей души грузом и принялся стремительно расти. Загорский не сводил с меня глаз, паника накрывала с головой. Пытку страхом переживал сейчас и он. Я понимал это по его плотно сжатым губам.

На мгновение мне показалось, что у двери кто-то стоит. Я хотел было повернуть голову, но Загорский опередил мое желание.

– Не смотри, – едва слышно предупредил он. – Они здесь. Умоляю тебя – не смотри…

Смотреть? Нет! Ни за что! Я закрыл лицо руками и отвернулся к стене, вспомнив детское желание спрятаться с головой под одеяло. Но даже закрыв глаза, я каким-то внутренним зрением ощущал, что кто-то стоит рядом и вот-вот коснется меня, схватит за руку, скажет что-то страшное… Кто-то, не вмещающийся в моем сознании, способный сломать мою психику, а быть может и лишить жизни – единственного дара, данного каждому живущему. Дара тепла, любви, надежды… Я теперь вдруг понял, что значит отнять жизнь у кого бы то ни было… Это лишить его единственного света в этой ледяной бесконечной бездне НИЧЕГО.

Переваривая рой навязчивых мыслей и ощущений, я пролежал так несколько минут к ряду и лишь когда услышал размеренный успокаивающий стук колес поезда и осознал вдруг, что, несмотря ни на что, он все же движется, лишь тогда страх стал понемногу отпускать меня из корявых своих объятий. До слуха моего, как нечто невероятное, донесся обычный шелест газеты, и мой внутренний голос стал смелее, шепнув изнутри: "Посмотри. Ну посмотри же". Не чувствуя больше не единого намека на прежний страх, я открыл глаза. Напротив сидел совершенно незнакомый мне, красивый брюнет с ярко—голубыми глазами и мирно читал газету, изредка на меня поглядывая.

– Уснули? – тут же спросил он, как только наши взгляды пересеклись. – Да вы лежите, лежите. Верно, устали. Дело уже все равно к вечеру. На месте будем только утром.

Ровным счетом ничего не понимая, я произнес первое, что пришло мне в голову.

– Вы кто?

На что мужчина удивленно приподнял бровь, а я подумал, что, быть может, и в самом деле уснул? Но куда же подевался Загорский? И почему я не помню этого человека? А если это и есть то самое воздействие на сознание, о котором предупреждал Гаврила?

Но то, что я услышал, загнало меня в тупик собственной памяти.

– Что с вами, Иларий? Вы, я смотрю, крепко заснули.

– Наверное, – держа себя в руках, ответил я. – Не могу вспомнить ничего… Такое бывает…

– Соглашусь, бывает. – Мужчина отложил газету в сторону, и мне в лицо, как от лампы, хлынул свет его белоснежного костюма с ярко-оранжевой бабочкой и оранжевым платком в кармане.

Этот щёголь вызвал во мне взрыв антипатии и заставил насторожиться. Я отказывался верить в провал памяти и крепкий сон. Я извинился и расспросил брюнета о ехавшем со мной мужчине – худощавом, в очках и темно-сером пиджаке. Но брюнет удивил меня снова, напомнив, что мы с ним вместе сели в Москве и никого другого рядом со мной он не припоминает.

– Вы сказали, что у вас жена в положении, и вы везете ей подарки, – уверенно добавил он, странно поводя своими большими красивыми глазами.

Я почувствовал себя совершенно потеряно, а потому, решив обследовать соседние купе, взял саквояж, вызвав этим недоверчивый взгляд брюнета.

Что только не передумал я в это время. И что это гипноз, и что обычный сон. Но если все это сон, то каким образом я очутился в поезде?

Я заглянул в купе рядом. Там расположились две полные дамы. Весьма похожие. по-видимому, сестры. В следующем купе я обнаружил пару молодоженов, в третьем ехали военные. Ни на одной полке этого вагона Загорского я так и не нашел. Но у меня оставалась надежда. Ведь есть и другие вагоны. Однако стоит ли искать его, не понимая до конца, что происходит – сон или явь?

Я спешно вошел в уборную, запер дверь и открыл свой саквояж. Конверт с паспортом лежал на месте. Дрожащими руками я достал свой новый документ и открыл его. "Петр Алексеевич Розов" – значилось под фотографией и дыхание у меня перехватило. В таком случае я не мог понять, почему этот фанфарон на соседнем месте назвал меня Иларием? Кто он, во имя всего святого?!

Я направился обратно и, немного помявшись под дверью, решил, что самое лучшее, что можно предпринять в этой ситуации – это вернуться на свое место, закрыть глаза и, может быть, произойдет чудо… А если я в своем времени? Если мои мольбы услышали и вернули меня обратно? Но тогда я должен ехать в Москву, а не в Петроград. Сердце мое радостно забилось в надежде на подобный поворот, и я смело вернулся в купе.

Брюнет увлеченно смотрел в окно и помешивал в чашечке кофе. Сложенная газета лежала на краю стола. И тут только я вспомнил про васильки – они пропали. Но это понятно… После той воронки все разбросало, не пойми куда. Однако остальные принадлежности и мелочи купейного интерьера располагались четко на своих местах, словно здесь и не бушевал вихрь полчаса назад.

Брюнет посмотрел на меня так, будто знал очень давно и снова уставился в окно. Там, в пунцовых лучах стелющегося по самой земле солнечного света, огнем горела широкая река. Зрелище потрясающее – глаз не отвести.

Пользуясь моментом, я бросил взгляд на дату газеты. Двадцать седьмого ноября 1922 года. Мне оставалось надеяться на чудо. Но лишь только я присел поближе к окошку, лишь только собрался закрыть глаза, как в купе постучали. Заглянула девушка со стриженными выше плеч волосами, улыбчивая, в лиловом платье.

– Простите, – обратилась она ко мне, – можно вас на минутку.

– Конечно, – ответил я, приготовившись внимательно ее слушать, но девушка поманила меня рукой. Я тут же пошел за ней, вызвав этим заметное раздражение в моем новом попутчике.

Мы проследовали в ее купе, и она назвалась Дуней. Купе оказалось большое специальное. Ехали они всей семьей. Молодые еще супруги с дочкой лет трёх, двое подростков – девушка и юноша, а ещё упитанный, очень подвижный мальчик. Все они оказались сестрой и братьями молодожена. Девушка же, пригласившая меня, помогала паре с ребенком и, кажется мне, находилась с ними давно, так как почиталась как член семьи.

Стоило нам войти, как лица их просияли трудно скрываемой радостью, причина которой мне не ясна. Но что самое поразительное – они знали меня и мое новое имя. В силу заполонившей мысли тревоги рушить подобную иллюзию я не стал, решив, что вернее будет просто наблюдать и впитывать полученную информацию. Возможно, она окажется полезной.

Хотя, стоит признать – семейство выглядело странно. Но геотами – врагами, о которых упоминал Загорский, назвать их я не мог никак. Однако… много ли я знаю геотов? Ровным счетом ни одного… Они сразу назвали меня Петром и рассказали свою печальную историю о том, что дом их сгорел и жить им теперь негде. Отец пропал, двое младшеньких – брат и сестра, а так же мать, умерли от неизвестной болезни, а тетя Настя все еще тяжело больна. Они вели свое повествование так, словно я должен понимать их и хорошо знать всех, кого они назвали. Перечить им я снова не стал. Они спросили, куда я еду и почему один?

Я сказал, что еду в Петроград, и это очень их удивило: они уверяли меня, что поезд идет в совершенно в другом направлении. Из их поверхностного обрывистого рассказа я понял, что они считают меня своим дальним родственником. Иначе, отчего им спрашивать, как умерла их мать, введя меня этим в полный ступор. Не зная, что ответить, я деликатно поинтересовался о цели их путешествия.

И вот тогда, после моего вопроса, лица их странно изменились, и беспросветная печаль поразила всех, даже трехлетнего ребенка, на которого, вероятно, действовало настроение родителей.

– Нам надо переселиться, – пояснила женщина так, словно сама себе пыталась объяснить, куда направляется. – Мы не хотим, но пришло время. Ты можешь поехать с нами, – добавила она и попыталась улыбнуться. – В противном случае ты умрешь.

И вот тогда я обрадовался, решив, что им тоже известно о неведомой опасности, раз уж они принялись меня предупреждать и тут же спросил их о Загорском – не видели ли они его? На что получил ужасный ответ, что, скорее всего он уже умер. Им казалось, что они от кого-то слышали эту весть.

Страх накатил на меня с новой силой и, рискнув еще раз испытать их осведомленность, я спросил про геотов.

На лицах семейной пары отразилось полное недоумение. И словно для того, чтобы уйти от неудобной темы, Дуня предложила мне пирог собственного приготовления. Ох, и вкусным же он оказался! Если бы не странная начинка, которую я сразу и не углядел. Обугленные детские пальчики показались мне внутри пирога. Сначала я подумал, что у меня что-то со зрением, но присмотревшись, увидел картинку яснее и, поперхнувшись куском, выплюнул все на пол. Тарелку с оставшимся пирогом я швырнул о стену и гневно оглядел это милое лиловое семейство. А я-то все гадал, что за странный копченый привкус? Боже, где твои глаза?!

– И чем это вы меня потчуете?! – беспрестанно отплевываясь, закричал я на невозмутимую малообщительную чету.

Мальчик их, лет семи на вид, бережно собрал разбросанный пирог и пристально на него глядя, принялся плакать.

– Бедный Павлик! – прогнусавил он сквозь слезы. – И здесь тебе покоя нет!

– Не волнуйтесь так! – загородив собой совершенно индифферентную пару, затараторила Дуня. – Мертвых необходимо предавать земле, а у нас нет возможности. Мы все едем и едем. Уже год как едем. Посудите сами. С апреля двадцать седьмого года.

– Как двадцать седьмого?! – забыв на время о пироге, воскликнул я. – Разве же теперь не двадцать второй?!

– Типун тебе на язык, Петр! – гневно закричал на меня мужчина, голос которого я наконец-то услышал, но которого, клянусь, я совершенно не знал. – Опять все заново?! Нет! Нет! Нет! Я не хочу!

В этот момент двери купе шумно раздвинулись, и на пороге нарисовался мой сосед—брюнет в своем ослепительном костюме.

– Это что же вы тут такое творите?! – чуть ли не брызгая слюной, сходу заорал он на семейство.

Не стремясь уже разбираться в их связи, но чувствуя его авторитетность перед ними, я хотел было пожаловаться ему на то, какие пироги они гостям подают, но мне стало до того дурно, что все поплыло перед глазами. И сетовал я только на отравление младенцем, а может и самой ситуацией…

Как бы то ни было, но последнее, что я услышал, это странная фраза брюнета:

– Морозова на вас нет!

Дальше последовал провал, запах акации и нестерпимая жажда. Я хотел пить так, словно три дня прошел под палящим солнцем. Перед глазами моими возникла Елена и подала запотевший графин со студеной водой. Я жадно протянул к нему руки и… открыл глаза.

Меня окружало купе, я лежал на своем месте, поезд мирно и размеренно постукивал колесами. Напротив сидел Загорский и с аппетитом, ложечкой ел яйцо всмятку, закусывая бутербродом с маслом, радостно посыпанным зеленым луком. На столе стояли два больших бокала красного вина, тарелка с куском кремового твердого сыра, помидоры и глубокая миска дымящегося, головокружительно пахнущего супа.

Однако все мое внимание сейчас завоевал стакан с ледяной водой, стоявший у самого моего лица, верно заранее приготовленный, словно Гаврила знал о мучившей меня жажде.

Я поднялся и ошарашенно оглядел купе.

– Пить! – произнес я то, чего требовало все мое существо, совершенно не понимая причины такой нестерпимой жажды, хотя мне так и чудился во рту привкус пирога с ужасной начинкой.

Я схватил стакан и жадно его опрокинул. Загорский глазами указал на стоявший рядом полный графин воды. Запотевший. Точь-в-точь такой, какой подавала мне Елена. Я выпил второй стакан и жажда немного отступила.

– Так это был сон? – волнуясь, обратился я к Загорскому. – Какой же ужас мне приснился! – Я совершенно не мог поверить в возможность подобного сновидения. Все казалось осязаемым и реальным. Лица, голоса, осмысленность бесед и действий, мое волнение, страх, картинки, запахи, вкус… Ну неужто же всего лишь сон? – Ты не поверишь, если узнаешь, что я видел.

– Поверю, – кивнул Загорский, вытирая салфеткой руки. Он взял бокал с вином и сделал несколько глотков. – И советую тебе поесть. Этот суп твой.

Я с любопытством заглянул в тарелку, надеясь, что там нет никаких подозрительных останков, так как пережитое недавно чувство ужаса и отвращения, скорее всего, будет сопровождать меня всю оставшуюся жизнь. Но там оказалась лишь куриная лапша, вызвавшая своим ароматом такой приступ аппетита, что перечить Загорскому я не стал. Он настоял и на вине с сыром, и на свежих яйцах и домашнем масле, обронив при этом фразу о нарушении структуры тканей.

Я посмотрел на Гаврилу с подозрением, и мне нестерпимо захотелось задать ему несколько вопросов.

– Ты колол мне укол? – не сразу, но решился я начать свой допрос, жадно поглощая густую лапшу.

Загорский тоже ответил не сразу.

– Нет, укол я тебе не делал. С чего ты взял?

Уточнять я не стал. Мне казался важным не столько ответ, сколько реакция. А ее я увидел и потому сразу перешел ко второму вопросу.

– А просил ли я вернуть меня обратно? Или это мне приснилось?

Загорский на несколько секунд опустил глаза.

– Да, у нас происходил такой разговор. Но твоего прошлого теперь уже не существует. – Он сделал сильный нажим на слове "теперь" и я кинулся гадать, что бы это значило. – Оно превратилось в пыль, и возврата к нему нет.

– Как же такое возможно?

– Как это возможно, тебя касаться не должно. Это наша задача и наши проблемы. От тебя же требуется лишь довериться нам. Твои родители сами все это запустили и сами установили правила. Кого ты выберешь, тот и будет с тобой дальше.

Ого! Вот это поворот! Я отложил ложку, чувствуя, что жажда снова подступила.

– Правила?! Мои родители?! Вот так откровения! Ну, допустим, я поверю. А если вдруг я сойду с поезда и попытаюсь вернуться домой самостоятельно? – Я неуверенно налил себе воды. – Путь закрыт?

– Отчего же… Тебя никто не неволит. Но предупредить я обязан. Если ты попытаешься вернуться, то лучшее, что случится с тобой, это нескончаемая череда снов, подобных тому, что так напугал тебя.

Я давно уже все для себя решил, но все же пытался понять, что он хочет сказать этой завуалированной, как всегда, фразой. И только теперь, случайно, в рассеянных раздумьях, я заметил, что васильки стоят в другом стакане и воды в нем нет. А ведь она была.

– Загорский, – оробев от озарившей меня догадки, тихо произнес я, – ты забыл налить в цветы воду. – Мы столкнулись, а потом обменялись красноречивыми взглядами и Гаврила осторожно, из графина, подлил василькам воды. – А мне вот все же интересно, кто оставил их здесь? – спросил я о том, что первое взволновало меня в этом купе.

– Это, конечно же, сделала женщина, – с хитроватой и бесконечно загадочной ухмылкой на лице ответил мне Загорский."

* * *

Возможно, за окнами того поезда горел закат в этот момент или же сияла луна. За окнами моего поезда зажглась первая вечерняя звезда. Я надеюсь, что мои записи найдут своего понимающего читателя, так как очень рискую, пытаясь разобраться в происходящем. Иногда я планирую приводить цитирование его дневника без правок и цензуры, так как считаю все, описанное в нем, любопытным и заслуживающим ювелирного наблюдения.

Однако на этом красивом купейном эпизоде отвлекусь, смея гордо заявить, что в то прошлое отправляли и меня и, насколько мне известно – сейчас, когда я воспроизвожу эти события, дело запутано неразрешимо. А ведь мне довелось повидать Илария лицом к лицу почти в самом начале всего. И поняла я это только в процессе операции, поскольку имя объекта мне не называли. Ну так вот представьте такое совпадение – я прихожу к главному распорядителю новыми кадрами и он в общих чертах рассказывает суть задания, которое, собственно, и привело меня в эти края.

Руководство Охры порекомендовало мне для начала своей деятельности принять участие в этом деле, как новичку. Когда же стало известно, что речь идет о корректировке событий, я немного струхнула, осознав весомость ситуации, но отвертеться не успела, а потому оказалась в этой мясорубке теперь уже официально.

Доверили мне маленькую роль в самом начале всей истории. Вот радости—то было, когда, стараясь справиться с волнением, я вдруг поняла, что передо мной сам Иларий Бурмистров! Это эпизод, который описан выше. Место действия – дом Щербатова. Задача – встреча "султана и женщины № 1". Так в оперативных сценариях иногда значились Иларий и Елена Бурмистровы. Почему султан – не скажу точно, но догадаться не сложно. Если уж есть женщина № 1, то будут и другие. И понятно и запомнить легко.

Волнение накрыло меня как цунами. Слова моего напарника «А Бурмистров, между прочим, сейчас в соседней комнате!» больно что-то сломали внутри меня. Я чуть не вскрикнула от изумления и, дабы скрыть волнение, принялась нести какую-то чушь про мертвых и смерть, еще больше напугав лихо втянутую, не пойми во что, семейную пару. Мне пришлось импровизировать вопреки строгим указаниям: "от хода событий по возможности не уклоняться". Хорошо, что лицо мое скрывала вуаль (тоже условие руководства, не моя прихоть) и я могла теперь внимательно рассмотреть стоящую передо мной троицу.

Я помнила описание Загорского и Илария, а потому сомнений больше не было – это они! Так значит я в начале этой истории? Надо же – какое совпадение… Я внутри… Страшно и блаженно… Главное – не отступить от цели, не сбиться с пути в толпе манипуляторов и мошенников. Тем более что судьба привела меня именно туда, где я и мечтала оказаться. Но если прежде я всего лишь представляла, что произошло с Еленой Кольцовой, то теперь я сама вершу ее судьбу, сильно рискуя, так как о дальнейшем пути Елены записей нет, и я могу с легкостью оказаться в западне. А если это уже западня? Я не знаю, кто такой Загорский. Признаюсь честно, личность его меня настораживает. Но подтверждаю: смуглый, худой, в очках, белозуб и улыбчив. Да что описывать… Это совершенно не тот человек, что на представленном в труде Щеглова портрете. И кто же из них врет? Бурмистров или Загорский? Ведь Иларий подтвердил сходство Гаврилы с хранящимися в семейном архиве портретами.

Печально, что мне выделили всего несколько минут, в течении которых удалось лишь разглядеть участников истории и постараться запомнить их лица.

Елену мы увели в другую комнату, где сразу же задействовали яйцеобразный модулятор в качестве мобильного портала. Точнее сказать, задействовал Андрей, объяснив мне накануне, что у Охры монополия на использование этого прибора, который срабатывает молниеносно и без неприятных физических ощущений. Модулятора у нас всего два и управляющие разрешают эксплуатировать приборы в исключительных случаях.

Как только дверь за нами закрылась, Елена схватила Андрея за руку, пробормотав сквозь слезы: «Не губите». Но в следующую секунду прибор сработал. Медлить было опасно. Я видела ее глаза – совершенно детский потерянный взгляд. Я запомнила ее образ, цвет волос, цвет глаз, серо-голубое пальто и такого же цвета шляпа с пером. И пахло от нее немного розой и чем-то еще – ярко, сладковато—горько. Но это не походило на обычные духи – так веяло от всей ее одежды, от пера на шляпе, от рук в бежевых перчатках, от кружевного платка, которым она бесконечно утирала свои нескончаемые слезы. Позже Андрей сказал, что это, кажется, шафран, и это вообще одна из любопытнейших особенностей временных путешествий – запахи эпох.

Но это был конец ее прекрасной эпохи, ибо дальше Елену Кольцову—Мосальскую ожидало пугающее далекое будущее, незнакомые, непонимающие ее люди, объяснение ситуации как она есть, психологическая помощь в принятии происходящего, рождение ребенка, потеря его и переброс в другое время. Опять в другое, хотя все еще понятное для нее. А дальше длительная адаптация под наблюдением сотрудников Охры и конечно же небольшая работа с воспоминаниями. Их, насколько я знаю, не убирают окончательно, их просто прячут подальше, оставляя в качестве резерва.

Из нас двоих, сопровождавших ее до Охры, рассказать правду не уполномочили никого. Но вот тут-то я и запаниковала. Мы выполнили главное – отвлекли Елену и безболезненно развели пару. Ужасное вероломство! Но на этом все.

По инструкции, дальнейшее мое действие после исполнения роли мадам Магды – возвращение в свое время, где меня ожидал сбор некоторых данных, а это на несколько лет позже, но другого шанса у меня ведь могло и не быть, а потому этот план я готова была нарушить.

Передали мы Елену мужчине лет пятидесяти с длинной седеющей бородой и прихрамывающей женщине – смуглой брюнетке с красивым римским профилем, в темно-коричневом твидовом костюме. Прощаясь с нами, Елена рыдала, постоянно на нас оборачиваясь, но все больше обращаясь к Андрею. Возможно потому, что мое лицо укрывала вуаль и роль моя предполагалась холодной и безучастной.

Наши переходы и приспособления очень специфические и не подходят для обычных временных путешествий, какие пришлось испытать мне в своем государстве. Охринские проходы плющили усиленно – они проводили во времени, а потом меняли частоту биоритмов, таким образом, открывая перед нами другое государство – Охру. Настройка живых организмов за пять сотых секунды – это одно из последних изобретений этого государства. Потому—то отыскать его в обычных условиях практически невозможно. Почему практически? Потому что рождаются все же редкие уникумы.

В столовой Исследовательского Центра, куда мы прибыли, после проделанной работы нам полагался бесплатный и хороший обед. Вот где пришлось повертеться и втихаря пробраться на кухню. Лиловый поварской фартук оказал мне хорошую услугу и ноги сами понесли обратно – в Квантандрон⁴ под номером 2765, где мы и передали Елену нашим коллегам. Теперь, в этом фартуке, на мне никто не концентрировал внимание! Но что с того? Елену я не нашла. А ведь прошло всего минут десять… Зачем же так скоро? К чему такая спешка?

Андрей связался со мной по ксену⁵ и поторопил. Я поведала ему о своем желании остаться здесь, а в ответ он прочел мне лекцию о нарушениях и их последствиях, особенно суровых в отношении новичков. Да уж, рановато мне еще исчезать из поля зрения. Рискую потерять доверие руководства, а с ним и все возможности для поисков мальчика, поэтому единственное, что мне сейчас оставалось – искать ее следы в предполагаемых временах.

Как же так? Быть рядом и ничего не сделать. Выходит, что итог моей работы весьма краток. Мне известно время и частота, куда доставили мать ребенка, но вот куда распределили далее – неведомо. Хоть плач.

Быть может ответ на мой вопрос зашифрован в дневнике Илария или Загорского и я просто не вижу очевидного? А что, если к этим записям нужны ключи и их следует читать повнимательней? Ну что же – вооружаюсь лупой и, затаив дыхание, листаю дальше… Я уже вижу в дали тот дом, к которому должна была прийти. Его огни, освещенную дорогу и заветные ворота.

Глава 4. Кошкино: игра в Таро
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

"В какой год отправили Елену, я даже не предполагаю. Меня же оставили здесь – в 1922 году, поселив далеко за Псковом, в глухой деревне с пессимистичным названием «Кошкино». Время мне выпало тяжелое. Все заботы сводились к поиску нормального пропитания. Хотя, признаюсь, в отличие от остального населения деревни, участь моя была весьма радужной. Мне полагался небольшой заработок за должность библиотекаря в крошечной избе-читальне, где проводил я два раза в неделю вечерние чтения утвержденных большевиками лекций. Темы лекций утверждались мрачные: от проблемы кормодобывания и кооперации до политического воспитания. Иногда я выбирал темы чтений на свой вкус, с удовольствием пересказывая и зачитывая слушающим произведения Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина. Но особой любовью у населения стали пользоваться романы Джека Лондона и приключения Шерлока Холмса, за которые я частенько получал выговор от сельского комитета в лице хромого руководителя Василия Петровича Кузнеца.

Скупой и хитрый партиец виделся мне простым приспособленцем. Стриженая на французский манер черная полоска усов придавала его стареющему лицу неприятную моложавость. Занудный и вездесущий Кузнец умел достать до печенок, дурно пах и любил себя, свою жадность и неряшливость. А я был вынужден подчиняться его распорядкам и терпеть назойливые нравоучения.

Работа помогала мне отвлечься от плохих мыслей и тоске по Елене. Книги уносили в мир чудесный, но нереальный. Читали подолгу, несмотря на плохо отапливаемое помещение и дефицит света. Иногда собирались при одной лучине, но немногочисленная моя публика была так поглощена происходящими в книге событиями, что боялась шелохнуться. Лишь теперь я понимаю, что для них это равносильно появлению кинематографа. Ничего подобного они раньше не слышали. Как все же удивительно устроен человек. У него есть насущная и врожденная потребность в работе воображения и душевных движениях.

Село едва выживало от свалившихся налогов и неурожаев. Но когда с продовольствием стало получше – появились семена и корма для животных, а затем и хорошие лекарства. Люди повеселели, а долгожданные наши беседы стали проходить при свечах и керосиновой лампе. Вскоре нас порадовали и электричеством. Из рациона ушла постоянная ботва и полусырой хлеб. Вместо вечно гнилого кваса крестьяне стали позволять себе кислое молоко и даже компот. Большевики умерили свои аппетиты, урезав бесконечное изъятие продуктов и животных для нужд святой партии. Дышать стало легче! В наш светоч культуры потянулись дети и молодежь. Репертуар книг расширился. Но и моя работа над рукописью Гаврилы Загорского неожиданно продвинулась в удивительном направлении.

Я тосковал по прежним временам, по жене моей и нашим добрым друзьям. По интересным моему уму беседам, хорошей музыке и хорошему чаю. Не так уж много хотел я для счастья. Порой лишь самого главного – видеть супругу. Большее же удовольствие я получал даже не от избы-читальни с моей духовной потребностью созидать и обучать, а от погружения в желтые, истертые почти в прах листки рукописи. Они потрясали разум, жестоко и безвозвратно перечеркивая все добытые собственноручно знания и сроднившиеся с восприятием себя и мира убеждения. Череп трещал от того, что прочел я в едва разборчивой старой писанине, но это меньшее, что постигло меня. Наибольший удар был нанесен иллюзии миросуществования. Причем не только моего, а человеческого вообще. Именно тогда я понял нечто важное: все теории и мировоззрения – религиозные, философские и даже научные – есть парализующий развитие нашего мышления инструмент. Потому что рамки моего восприятия действительности раздвинулись неудержимо. Я знал все и одновременно ничего. Ведь чем больше я понимал, тем больше возникало вопросов. Однако все то, что понимал я прежде, казалось теперь кукольным театром, и возвращаться к нему нужды я не видел.

Осмелюсь предположить, что прадед мой состоял в организации чрезвычайно закрытой. Да и организация ли это? Мне известно лишь, что есть люди, узнавшие об основах всего и буквально руками создающие новое бытие. Есть должности, имена, деятельность. Есть понятия, не воспринятые моим интеллектом, что чертовски досадно. Но то, что я понял, дало мне богатейшую пищу для размышлений и потребовало сторонней информационной и практической поддержки. Мне требовались книги. Однако даже выбраться в Псков в хорошую библиотеку, весьма непросто, не говоря уже о Петрограде.

Те же, кто с какими-то, так и не понятыми мной еще до конца, намерениями, отправили меня сюда, навещали мое бедное жилище четко раз в месяц с одной целью: задать несколько вопросов и повторить уже заученные мной наизусть правила и запреты. Выезжать отсюда мне никуда не разрешалось. Имя жены и свое настоящее имя нигде и никому не называть, фразу "не рождённый сын" не произносить и учиться вести себя как пролетарий, оставив свои дворянские привычки.

И что оставалось мне делать? Ведь список необходимой литературы пополнялся чуть ли не каждый день. Учебники по физике и высшей математике, книги по механике и инженерному делу, труды о космосе, работы Успенского⁶ и Бехтерева⁷.

Я поверил в то, что прочел в работе Загорского, потому что это единственное, что в моем понимании имело смысл и логично вплеталось в любое явление этого мира. Расшифровать рукопись я считал ребячеством по сравнению с тем, что домыслил в ее содержании и что выстроил в своем воображении. Несчетное количество раз я вчитывался в ее строки, пока не обнаружил тот самый угол зрения, тот волшебный ракурс, с которого открылись мне картины описанного.

Как Загорский и говорил, в его работе делался акцент на мозговой связи между донором биоматериала и его получателями, в данном случае подопытными. У меня, к сожалению, не имелось такой возможности – проверить столь потрясающее открытие на практике. Оставалось додумывать буквально в уме и пользоваться в опытах тем, что мне доступно. А это совсем немного. И я пошел с другого конца этого эксперимента – с его результата, представив, что факт передачи команд на расстоянии давно известен и очевиден. Это давало мне возможность найти причину столь загадочного обмена информацией. Так я предполагал. На практике же все оказалось намного сложнее. Порой я по несколько месяцев не понимал, что делаю и чего жду. А порой я оставлял это все и просто гулял по лесу. Изучал разнообразие местных ягод и грибов, с наслаждением при этом забывая о своих проблемах и, как ни странно, об исследованиях тоже.

Кто бы мог подумать, что я буду любить простоту и находить красоту и умиротворение в самых скромных пейзажах и в самой бедной и убогой жизни. Временами я был откровенно счастлив и совершенно не понимал, зачем человеку куда-то торопиться, пробивать себе дорогу по службе, мечтать о больших деньгах и роскошной жизни. По мне так нет ничего прекраснее и благостнее тихого заката в любое время года, природы в ее естестве и отсутствии всякой суеты.

И вот однажды наслаждение тишиной так увлекло меня, что я далеко забрел, не заметив в отрешенности, как скоро стемнело. Сумерки то оставались не замечены мной, то как-то сразу меня напугали, заставив шарахнуться не по той дороге. Я ни разу не бывал здесь, отчего сильно разволновался, зная по рассказам односельчан, к чему приводят такие неожиданные изменения в лесу. Заканчивается это всегда одинаково. Вернуться из леса в такой ситуации везет не всем.

Я никак не мог вспомнить, как оказался на незнакомой мне тропе, так как ходил всегда одним и тем же проверенным маршрутом. Теперь же я просто стоял среди темнеющих деревьев и, боясь неправильно сориентироваться, долго размышлял и прикидывал, откуда пришел и куда мне двигаться дальше.

Неожиданно меж стволов что-то сверкнуло. Я, было, испугался, но, раздвинув прохладные тяжелые ветви, обнаружил, что почудившийся блеск – это светящиеся окна, ибо взору моему из темноты предстал невиданный и неслыханный здесь ранее дом. Широкая проторенная тропа вела к самому его крыльцу. И радовало это немного, так как означало, что я наверняка заблудился. Ведь прежде на моем пути никакого дома не встречалось.

Деваться было некуда – вокруг стремительно темнело, и, вопреки сомнениям, я направился к ярко манящему и пугающему одновременно жилищу. Глаза мои попривыкли к наступившим сумеркам, и вместо ожидаемой избенки, а то и простой хижины, в сгустившейся вечерней темноте я обнаружил высокий, с балясинами вдоль крыльца терем. И вот уж трусость коснулась моего сердца. Ведь как бы безнадежно я не потерялся, но долгим путь мой не казался, а значит зашел я все же не так далеко. Однако ни о чем подобном в этих местах я не знал. Ни намеком, ни полусловом, ни краем уха, ни в ярких кошкинских сказках не доводилось мне слышать о предпочитающих лес деревне зажиточных хозяевах. Хотя в нынешнее время перемен дом этот вполне мог принадлежать какой-нибудь, одной из сотни, организации или комитету. Клуб, лагерь, школа… Не осталось нынче в природе зажиточных хозяев. А посему, так как блуждать я уже устал, а на волков нарваться не хотелось, я решился и направился к крыльцу.

Вишневые пятна крупных, закрывшихся к ночи цветов сочно вырисовывались под самым окном. Я не спеша поднялся по скрипучим ступеням и, с минуту помешкав, постучал-таки в дверь.

Ни приближающихся шагов, ни какого-либо движения внутри дома я не услышал. В следующий раз я постучал сильнее и прислушался. Либо хозяева крепко спали, либо в доме никого. Делать нечего, выходит не судьба заночевать мне в лесном тереме. Однако ночь меня страшила, и я решил остаться здесь – на крыльце – до самого утра. Все же лучше, чем ничего. Ну а если и обнаружат меня, авось не прогонят.

Сам не знаю зачем, но напоследок я просто толкнул дверь, и к моему удивлению, она открылась. Заперто не было. Я счел это добрым знаком и вошел. Комната внутри терема предстала лишь одна, но очень большая и имелся второй этаж, куда вела простая, но тяжелая лестница. Интерьер оказался не богатым. Большая печь с прислоненным ухватом, прямоугольный стол, застеленный белой скатертью с вышитым по центру орнаментом, несколько новых табуретов вокруг стола, лаковый шкаф с посудой и больше ничего. Я хотел подняться на второй этаж, но передумал и позвал хозяев. Однако мне снова не ответили. Сделав вывод, что хозяева, скорее всего, отлучились недалеко и ненадолго, я снова вернулся к идее выйти за дверь и ради вежливости подождать их на крыльце. Бродить по чужому дому без приглашения, по мне, так равносильно преступлению. В конце концов меня могли принять за вора.

Но как только я направился к двери – с порога донеслись голоса. И вот тут-то, сам не понимаю, почему, но я запаниковал и заметался. Я испугался быть обнаруженным вот так и нырнул в единственный темный угол этой комнаты – под лестницу, ведущую на второй этаж. Здесь оказалось довольно просторно, и я прижался к самой дальней стене, очень надеясь, что меня не обнаружат.

Дверь отворилась, и по голосам я понял, что вошли двое мужчин. Один немного картавил, говорил много и складно. Второй выдавал редкие фразы, но голос его звучал неприятно. Словно он фальшиво пел, отчего показался личностью уголовной.

– Семен, ты не понимаешь одного, – говорил словоохотливый, – что все люди до единого хотят много лишь двух вещей – хлеба и зрелищ. А некоторые готовы продать за это и родину и семью. Проходи! Сейчас мы с тобой соорудим яичницу с салом!

– Станете топить печь? – с хрипотцой спросил второй. – Один черт – холодает!

– Нет, топить не стану. Но у меня есть керосинка. Очень уж я голодный!

Далее последовали говорящие за себя звуки. По ним можно было понять, что отворили шкаф, загромыхали в нем посудой, поставили что-то звонко, отодвинули табурет, чиркнули спичкой, замурлыкали под нос песню. Какой-то знакомый, легкий мотивчик. Затем осталось только тихое булькотание песни, и через некоторое время потянуло характерным запахом керосинки. Кто-то из двоих довольно громко потер руки и на сковороде шумно зашкворчало.

– Что же это ты разложил? – послышалась картавая речь и удивленный присвист. – Королевская игра?! Или мне изменяет память? Это странно, Семен!

– Отчего же, Алексей Петрович? Разве уставом партии запрещены игры в карты?

– Да нет, голубчик, это совершенно ни к чему! Меня удивляет то, что этим вооружен ты.

– Жаль… Что недооценили.

– Постой, ты намереваешься играть со мной?

– Да просто руки уже чешутся.

– Выходит, мои пристрастия тебе известны?

После столь странного диалога я не на шутку задумался. как-то уж слишком серьезно они говорили об обычной карточной игре. И вообще они стали говорить странно. Но, не стану отступать, просто приведу весь диалог по памяти.

– Моя колода редкая и я не каждому ее показываю.

В комнате запахло жареным, и я тут же почувствовал легкий голод.

– Постой, я яйца разобью, и начнем-с, раз уж ты так настроен. Хотя удивил ты меня не мало. Картежника в тебе я не видел.

– Всех моих занятий вам не сосчитать.

Послышался звук разбиваемых яиц и шкворчание стало глуше.

– Ну что же, – после нескольких секунд молчания снова заговорил Алексей Петрович, – королевская так королевская. Я к твоим услугам.

– Ну так вот вам номер первый, Алексей Петрович! Откровение белого храма! – с азартом воскликнул Семен, и мое любопытство взяло верх.

Я оторвался от темного угла и прильнул к ступеням лестницы, вернее, к прорехам между ними. Картина нарисовалась воистину лубочная. В центре стола восседал вихрастый брюнет лет тридцати пяти, сильно похожий на цыгана и неторопливо, с видом человека, совершающего таинство, выкладывал на стол большие пестрые карты, которые показались мне не столько игральными, сколько гадальными.

Справа от него стоял мужчина удивительно колоритный. В белой косоворотке, рыжеватый, лысоватый и с маленькой аккуратной бородкой. кого-то он мне навязчиво напоминал. За спиной у мужчины, на табурете, стояла красно—коричневая допотопная керосинка и ярким длинным пламенем лизала большую черную сковороду. Золотой свет от похожего на праздничную шаль с бахромой абажура делал цвет кожи чернявого неестественно терракотовым и поигрывал каким-то камнем на левой его руке, взрывая периодические сверкания такой силы, что мне даже на расстоянии резало глаз.

У рыжего не блестело ничего, кроме лысины, зато взгляд его юрких глаз с прищуром неотрывно всматривался в разложенные на столе карты. И по взгляду этому я понял, что не в карты они играют, а совершают что-то неведомое мне, отчего слова их обрели в моем сознании еще более загадочную форму. Он даже не присел за стол. Карты себе не взял. Что же это за игра получается? Однако с выводами я поспешил, так как через несколько минут Алексей Петрович выключил керосинку и уселся напротив Семена, прямо спиной ко мне, загородив в итоге все происходящее меж ними. И мне снова оставалось только слушать.

– Король мечей? – услышал я картавую речь и обомлел. Они играли картами Таро! – И что мне с того?

В голосе рыжего послышались нотки обиды.

– Берите его прямо здесь и сейчас!

– Ну как же… – печально произнес Алексей Петрович, – у меня лишь Богодельня.

– Так все плохо? Но ведь посмотрите, Алексей Петрович, на месте золотого храма император! И король мечей открывает вам к нему дорогу. Именно вам! Всмотритесь! Вслушайтесь!

– К сожалению, голубчик, эта сила не моя! Вот она, видишь? Она мне мешает.

И рыжий звонко шлепнул картой по столу.

– Но есть храм серебряный. В нем ждет вас маг. Он справится с любой силой, направив ее не против вас, а к вам. Доверьтесь ему.

– И где же вы, Семен, были раньше с вашим магом? Ведь моя карта давно бита.

– Нет, Алексей Петрович, не сдавайтесь! Я даже знаю путь к королеве мечей!

– Я повторяю – моя карта бита. Но ради любопытства, позвольте узнать, откуда вы взяли королеву мечей?

– От шута, Алексей Петрович! Вот он – в храме цвета охры.

И все же не могу не прерваться и не описать свои ощущения в тот момент. Ведь именно после этой фразы я окончательно понял, что они не в карты играют, а секретной информацией обмениваются. А еще мне показалось, что они не осторожны, ведь даже я догадался о происходящем.

– Ну и каков же расклад вокруг этого короля? – с каким-то нетерпением в голосе поинтересовался Алексей Петрович, личность которого все же всплыла в моей памяти, но настоящее его имя на страницах своего дневника я писать не стану.

– Пажей много, Алексей Петрович! Имеются и рыцари. Но все ставки делались на вашу карту.

– Я пас, Семен. И давай-ка ужинать. Яичница стынет и это интересует меня сейчас больше, чем единственная карта под моей рукой. Карта жертвы. Повешенный.

– Неужто вы готовы ей играть?

– Конечно, нет. Признаюсь, что ваш король заинтриговал меня.

– Ну так давайте переиграем! Хотя… я вижу у вас две карты, а не одну.

– А, эта… Карта смерти, мой друг! Как не крути…

Заколдованный их разговор начал уже выпадать из тисков моего внимания, снабдив идеей фикс о смысле всей этой игры, как вдруг над моей головой раскатисто скрипнула ступенька, и сердце мое подпрыгнуло от неожиданности. Я вздрогнул, увидев, как колышется над ступенями подол длинного черного платья. Я внутренне заметался, когда мягкие, золотистые туфли остановились и повернулись носами ко мне. Бежать теперь уже поздно, и я услышал над собой женский голос:

– Отчего же вы здесь?

Она говорила немного с акцентом, но мое сознание уже влюбилось в ее некрасиво произносимые слова, потому что глаза мои утонули в ее ослепляющем лице. В тот момент я даже подумал, что наверное она с другой планеты.

Бархатный лиф платья удачно оттенял ее смугло-золотистую кожу, глубоко коричневые волосы небрежными волнами расплескались по плечам, тонкие черты лица мог бы, наверное, лучше описать художник или поэт, а я лишь жадно вкушал взглядом. Тонкие руки царственно покоились на высоком округлом животе. Женщина была беременна. От одного ее вида я тут же забыл про страх и потерял дар речи.

– Я… Я… – непростительно запинаясь, пытался я ответить хоть что-то вразумительное, но оказалось, что сказать ей мне нечего.

– Мадам Ядвига, вы проснулись? – с удивлением обратился к ней Алексей Петрович. – А у нас как раз роскошный ужин поспел.

– А что этот господин оставили здесь?

– Какой господин, Ядвига? О чем вы?

И тут я понял, что мне необходимо либо бежать, что выглядело бы смешно, либо придется объясняться.

– А… я… заблудился в лесу, – начал я улыбчивые объяснения перед красавицей, но ко мне уже приближался растерянный Алексей Петрович. – Заблудился! – утвердительно повторил я ему. – Набрел на ваш дом… Я стучал, стучал… Дверь оказалась открыта, а идти мне некуда, ночь… Я вошел, никто не отозвался, а тут вы вернулись.

И в этот момент я увидел, как мои объяснения терпят фиаско перед лобастой логикой рыжебородого, а потому замолчал.

– И… что же вы? – с подозрительным прищуром следя за выражением моего лица, решил допытаться Алексей Петрович, но подошедший Семен совершенно сбил меня с толку. Его широкие, длинные, как у египтянина, брови при виде меня удивленно поползли вверх.

– Вот это да… – негромко произнес он и видимо тут же пожалел о сказанном.

Алексей Петрович реплику его уловил и хлестко одарил меня тяжелой порцией очередного подозрения.

– Я не понимать, – вмешалась Ядвига, – господин гость или вор?

– Господин грибник, – с извиняющейся улыбкой пояснил я и опустил глаза к стоящей у моих ног полной грибов корзине. – И я заблудился.

– Надо проводить! – резко скомандовала Ядвига Семену и тот как-то нехотя кивнул.

– Что-то не так? – видя его замешательство, спросил рыжебородый.

– Нет, нет, Алексей Петрович, все в порядке! – оживился Семен и, больно ухватив меня выше локтя, спешно подтолкнул к двери. – Я провожу. Вы верно из Кошкино? – обратился он ко мне, но я успел заметить, как левый, черный как уголь его глаз подмигнул Алексею Петровичу, что лишь подкрепило мою догадку.

Мне не стоит напоминать, как и почему я очутился в Кошкино, а потому и заговорщицкий вид этих двоих и их замаскированная игра в карты поведали мне о многом. Главным образом, я понял, что один из них если не геот, то уж точно послан сюда следить за мной. Удивление Семена выглядело слишком откровенным. Он знал меня, а вот я его нет. Но он скрыл это, значит не хочет выдавать себя. Ну, если только у меня еще не развилась паранойя.

Семен действительно вывел меня из лесу. И я, кажется, понял, что со мной случилось. Я оказался не на той тропе, а так как солнце закатилось окончательно, а небо затянули тучи, то и понять, куда идти, я не смог. Поди и развернулся в растерянности не туда. В общем, до Кошкино оказалось около километра. И как только я понял, что нахожусь в более-менее знакомом мне месте, Семена я поблагодарил, спеша расстаться с ним как можно скорее.

– Здесь уже не заблудитесь, – хмуро бросил он на прощанье. – И еще… – он как-то замялся, и паранойя снова навалилась на меня. – Товарища моего узнали ведь? Алексея Петровича?

– Товарища? – Я сделал вид, что не понимаю его. – Нет, простите. А разве мы с ним знакомы?

Семен шумно выдохнул и, кажется, улыбнулся, так как в проблескивающем сквозь поредевшие теперь облака лунном свете один из его зубов сверкнул так же драгоценно, как давеча перстень.

– Ну хорошо, идите… – уже совершенно спокойно повторил он. – Я, кстати, тоже из Кошкино. По делу. Ненадолго. Быть может, еще придется свидеться.

Но свидеться с ним снова мне совсем не хотелось, и я чуть ли не бегом пустился к редким светящимся окошкам моей теперь деревеньки. И подумалось мне, что не просто так привела меня туда судьба. Знак это. Надо быть с этим Семеном настороже. И что здесь делает Алексей Петрович? Кошкино-то наше ему зачем? Многое я тогда еще не понимал. А может просто боялся сделать очевидные выводы? И не находил я объяснений всей сути и таинствам этих бесед, а присутствие меж ними прекрасной иностранки Ядвиги осталось для меня как будто за гранью происходящего. И теперь еще я не ведаю, кто же она такая. Но, быть может, решусь спросить о ней своих запредельных друзей. Пора бы уже спросить".

Глава 5. Тайна Алексея Петровича

Судя по тематически разбросанным записям в дневнике, Иларий, которого теперь именовали Петром, проживая в Кошкино, с каждым днем на собственном опыте убеждался в опасности своего положения. Он стал подозрителен, мнителен, его мучили по ночам кошмары и нервы стали подводить. А с тех пор, как он заблудился в лесу и побывал в том тереме, его вера в слова и предостережения Загорского возросла, и страх поселился в голове неотвязный. Если подумать, то в первые месяцы пребывания в Кошкино он страдал невнимательностью, скептически воспринимал рассказы об избранности своего далекого сына и вел простую и весьма расслабленную жизнь обывателя мещанина, за что позднее ему было стыдно.

Теперь же Иларий с нетерпением ждал прихода кого-нибудь из Охры, чтобы рассказать о виденном и слышанном, но своими призывами не добился ничего хорошего и вкратце описал этот казус в своем дневнике:

"Некто Алиеф Мерчи открыто упоминался в рукописи Загорского многократно, как тот, под чьим руководством происходило поддержание в превосходном обновляемом состоянии некого гигантского по масштабам аппарата, входящего в целую систему для управления районами, который назывался СИН. Расшифровка наименования в рукописи не приводилась, но упоминался еще ряд имен, частое произношение которых в связи с неоднократным чтением вызвало однажды преждевременный приход тех, кто напоминал мне раз в месяц о моем странном положении. Они не удивили меня, сообщив, что не стоит так часто произносить имена личностей, стоящих у руля мира. Ведь я и сам уже догадывался о подобном. Имена эти малоизвестные и удивительные. Они составлены таким хитрым способом, что произношение их вызывает вибрации уникальные, разрешенные лишь в исключительных случаях, когда необходимо непосредственное присутствие этих личностей. Сигнал о следующем за вибрацией коде, приходит к ним сразу, что вызывает массу вопросов, отвлекающих их от более глобальной деятельности. Оказывается, наше произношение сильно упрощено. Если бы и свои имена мы произносили особым образом, как умеют лишь немногие, мы бы слышали друг друга на расстоянии. В результате, вместо поддержки и объяснений, вместо ожидаемого разговора по душам я получил строгий выговор от блондина. А посему расспрашивать его я ни о чем не стал, дабы не портить ситуацию окончательно.

Зато сам Алексей Петрович, о котором мне так не терпелось поговорить с блондином или Загорским, явился ко мне буквально через неделю с вопиющей просьбой поделиться с ним небольшим количеством моей крови. Якобы есть один ученый по фамилии Филипченко, который помогает ему иногда с переливанием крови для хорошего самочувствия, так как у него есть проблемы с сосудами. При чем здесь именно моя кровь – я не понял, но на процедуру согласился. Наверное, ему что-то известно о нашем с Загорским происхождении. Выдавать свои догадки я не стал – так спокойнее.

Покамест я уверен лишь в одном – извещать моих наставников о просьбе рыжебородого не решусь. Видимо не время. Может статься, что время это так никогда и не настанет, так как тайна эта не моя. А посему мне лишь остается слепо доверять наставлениям своего прадеда – выбора у меня нет. Ведь я таю еще в душе надежду увидеться с теми, кто дорог мне более, чем жизнь моя".

Вот так раз! Иларий начал общение с Алексеем Петровичем! Это одна из многих бессвязных записей в дневнике Илария Афанасьевича Бурмистрова, получившего для проживания в 1922 году новое имя и биографию.

В архиве Охры мне посчастливилось найти дневник Лидии Богдановны Любомирской – аспирантки, работавшей с профессором Алексеем Егоровичем Филипченко. Приведу несколько наводящих на интересные размышления цитат.

«13 ноября 1911 года. Алексей Егорович встретился с одним физиком-сербом, прельстившим его рассказом о мальчике, являющимся прямым потомком древних атлантов. Теперь Алексей Егорович намерен работать с этим физиком по вопросам частот и их влиянии на генетику. Думается мне, что все это пустое».

«4 августа 1917 года. Приезжал Гроссмейстер. Хвалился идеальными теперь генами. Своими и одиннадцати детей, рожденных от неполноценных матерей. След этих матерей в крови детей не обнаруживается».

«12 марта 1918 года. Алексей Петрович чувствует себя превосходно. Интеллект и энергия на высоте».

«6 июня 1918 года. Гроссмейстер призывает создать страну с новой расой. Алексей Егорович не желает ему помогать, называя утопистом».

«27 сентября 1922 года. Так как я теперь работаю с Алексеем Егоровичем, то мы вместе побывали в домике серба. Сказочное место. Гроссмейстер пообещал здесь несколько проходов со своей стороны и еще младенцев. Алексей Петрович противится».

«6 ноября 1922 года. Тайно от Гроссмейстера нашли атланта. Сделали несколько переливаний. Алексей Петрович в прекрасном тонусе. Много лучше, чем было».

«15 октября 1923 года. Организм разрушается на глазах. Непонятный эффект. Гроссмейстер о чем-то догадался».

«22 января 1924 года. Все провалилось! У нас есть ребенок и мы готовы начать все заново. Следует предусмотреть все возможные варианты трансформации. Нас уже предупредили, что работы будет много. Им нужен скорый результат. Я же говорила им, не верить Гроссмейстеру. Мне всегда виделось в нем непомерное властолюбие и скрытая жестокость».

Записи Лидии Егоровны не идут у меня из головы. Что за ребенок попал к этим палачам в 1924 году?

Глава 6. Кошкино: могущество частиц

Тексты дневника Илария местами мучительно краткие, часть их носит чисто практический, математический и инженерный характер, часть касается скорости времени, возможности ее изменения, а также множества частот, составляющих сложную жизнеобеспечивающую систему вокруг Земли.

А ведь все началось с безобидных, почти самообразовательных формул и расчетов. Но далее в содержание следующей тетради врезаются взрывные, ломающие стройный ход математики утверждения.

Загорский своими краткими трудами открыл для Илария совершенно иную алгебру и физику. Как будто все это принадлежало другому миру, с иной системой и формой жизни, однако абсолютно объясняло устройство окружающего и нас мира.

Под расчетами несколько раз встречаются перечни используемых в работе трудов. Они довольно обширные, наводящие на подозрение, что из Кошкинской "тюрьмы" Илария Афанасьевича все же выпускали, а может доставляли ему книги собственноручно. Но литература присутствовала однозначно, так как вслед за увесистой библиографией по анатомии и антропологии аккуратные каллиграфические страницы уродовали отталкивающие и пугающие рисунки опытов. Сначала над мышками, потом над поросятами и наконец, над человеком. Что такое пытался соорудить Иларий – страшно предположить, но то, что это связано с электричеством – повествовали иллюстрации.

"Алиеф сегодня был не весел. Но он тщательно изучил мои расчеты, и это значительно подняло его настрой. Он сказал, что то, что я здесь пишу о времени – практиковалось всегда. С самого начала работы системы. И каждую эпоху находится ум, делающий это открытие заново. С ним пришел высокий, бритый наголо мужчина, представившийся Томом и задающий много вопросов о днях посещения блондина и Загорского. Наверное, хотел с ними пересечься. Он странно на меня смотрит. Будто изучая и, кажется мне, что хочет что-то сказать.

Алиеф с Томом чему-то хитро посмеялись и посмотрели тело – труп, что в дальней комнате, куда я не впускал никого. К трупу подсоединялось множество проводов, пучком лежавших на столе".

Это одно из упоминаний того самого Алиефа и первое упоминание о Томе. Каким образом эта парочка возникла в жизни Бурмистрова, я так и не поняла. В списке наставников Илария ни Алиефа, ни Тома нет. Притом, что господин Мерчи заявлялся к нему с заметной периодичностью.

Позже я узнала, что он не принадлежит к группе Загорского и Охре вообще, так что, Иларий сильно рисковал, описывая в дальнейшем задушевные беседы с этим темным господином. А после встречи с Алексеем Петровичем он вообще осмелел и, видимо, стал излишне откровенен, так как в очередном разговоре Алиеф намекнул ему о рождении ребенка. Но ведь тема эта табуирована. Кто же вы, господин Алиеф? И зачем вам смотреть на тело с проводами?

Судя по конспектам Илария, тело это уже второе. Он обнаружил его за деревней. Бездомный однозначно, судя по описанному им внешнему виду.

Первым подопытным стал умерший с голоду юноша без ног, которого соседи выбросили из дома, прибрав чужое убогое хозяйство к своим рукам. Иларий услышал об этом от соседки Анны Николаевны и отправился к председателю Кузнецу, дабы решить проблему по-человечески. Но реакция председателя оказалась неожиданной. Он предложил Иларию забрать мальчика к себе, если он такой сердобольный. Иларий хотел было выругаться в сердцах, да передумал. Чего бисер перед свиньями понапрасну метать? Махнул он рукой на потного, раскрасневшегося от горячих щей с уткой Кузнеца и направился на поиски несчастного калеки.

Нашел его ближе к вечеру, в канаве, за березовым молодняком. Парень выглядел до слез худым, с множеством синяков и засохшей кровью на голове. И оказался мертвым. То ли убили его, то ли поранился сам. Но тело было еще теплым.

Провидение пошло Иларию навстречу, подбросив этого забытого мертвого калеку. По темному он отнес мальчика домой. Там, в тишине своего мрачного дома, мысленно попросив у него прощения, трясущимися руками сделал на коже трупа несколько надрезов. Он давно нуждался в человеческом теле, пусть даже мертвом, для своих секретных процедур по перемещению частиц. И тела этого хватило дня на четыре. Дальше держать не имело смысла и Иларий так же тайно, как и принес мальчика, похоронил его на краю кладбища – ночью, весьма осторожно, поставив серый неотёсанный крест на могиле и оставив букет из какого-то цветущего повсюду бурьяна.

Так он вошел во вкус, перешел невидимую моральную грань, и дальше стало уже легче. Да и интересней. Остановиться он уже не мог, частицы молчали, а ведь с мышами получалось. Значит, допустил где-то ошибку. Значит, не учел каких-то особенностей. Он пересмотрел все свои расчеты, готовясь даже провести эксперимент на себе, греша на отсутствие реакций у трупа, но пошел с другой стороны. Увеличил силу потока и изменил точки подсоединения. Он решил поэкспериментировать с железами внутренней секреции. И труп бродяги откликнулся. Подергивания заметил слабые, но пространство над точками соединений замерцало голубыми всполохами. Радости Илария не было предела. Ток сыграл роль духа, оживившего на время нечто, почти умершее уже в этом теле. И это нечто он и называл частицами. По крайней мере, он надеялся, что не ошибается и что это именно те самые заветные податели жизни.

То ли самое делал Иларий, что требовалось? То ли он искал? К тому ли его подталкивали его загадочные друзья? Да, у Загорского в рукописи, которая вот-вот рассыпется, имеется описание его собственных опытов с частицами. Но он нигде не называет, с какими именно. Весьма интересна история, положившая начало его исследованиям.

Загорский, ко всем прочим его достоинствам и талантам, успел побывать в нескольких этнографических и географических экспедициях. Одну из них он описал своим мелким почерком на этих сильно поблекших теперь листках.

«В поисках святынь Алтая, в 1824 году мы попали к саянидам. Я, доктор Мажников и господин Павлов все же заплутали в дремучем лесу, долго голодали и решились пойти с ними на контакт. К нашему изумлению, саяниды приняли нас скорее равнодушно. В их глазах мы были всего лишь представителями другого племени, плохо приспособленными к жизни. Они, конечно же, ошибались. Но демонстрировать им всех наших чудес мы не стали. Наша цель иная.

Мы сочли удобным прикинуться глупцами, так как в первый же вечер у саянидов нам посчастливилось отведать удивительного целебного чая, который быстро привел нас в норму и поспособствовал увидеть то, чего, не побоюсь предположить, не могли лицезреть ни Будда, ни Христос.

Невысокий юркий мужичок с очень короткой шеей, назвавший себя Бумыном, знал немного бурятский язык, на котором говорил наш горе-проводник, сбившийся с пути. А ведь нам советовали взять проводника постарше. Ну хоть какая польза от него.

Чай мы отпили слегка горячий, с мягким вкусом, но горьким послевкусием. Густой, красноватый, чуть вяжущий. Из чего он, нам не пояснили. Сказали лишь, что целебен. Через пару минут началось то, что мне сложно описывать и теперь, так как я с трудом нахожу слова для объяснения всех чувств и странностей.

Похоже это на сон. Ибо нечто подобное мы испытываем лишь во сне. Но это не сон. Мое сознание прыгнуло вниз и привычные цвета тут же пропали. Такой гаммы я, пожалуй, не встречал. Звуков больше не было. Я летел в землю бесконечно, но земли вокруг не видел. Оказалось, что мир не материален. Он, как изображение. Я касался предметов и они разлетались на миллионы светящихся частиц, а потом тут же собирались вновь. Эти частицы непрестанно двигались по поверхности существ и вещей, и из них состояло все. Но почему я не замечал их прежде?

Я посмотрел на небо и звезды начали стремительно падать на меня, превратившись по размеру в уличные фонари. Воздух походил на волокна ткани, не имевшие совершенно никакой плотности.

Мне кажется, что все это длилось недолго, перейдя со временем в абсолютное успокоение. Звезды встали на место, говорить и шевелиться совершенно не хотелось. Мы пребывали в густой и умиротворяющей тишине, не ощущая ни ночной прохлады, ни усталости, а лишь покой и блаженство.

Позже я спросил Бумына об увиденных мной частицах, на что он сказал, что это одна из оболочек мира. Просто дух чая попадает в голову и пробуждает то, что спит. Больше увидеть разрешено не всем. Но частицами можно управлять. Главное – найти правильные ингредиенты и нужное заклинание».

Я думаю, что совсем ни о тех частицах говорит нам Загорский и в его исследованиях много теории, мало математики, но имеются и программные записи. Кто поведал ему о программировании в девятнадцатом веке, другой вопрос, но Иларий понял все по-своему. Ни один, ни второй даже близко не объясняют назначение тех мельчайших частиц, из которых, следуя гипотезе Загорского, состоит мир.

Однако Иларий все же пошел дальше, хотя и совершенно в другом направлении.

А потому вернемся к его дневнику.

"Том коснулся проводов и сразу получил небольшой удар током, совершенно не испугавшись, к великому моему изумлению, а лишь сердито выругавшись чередой неразборчивых шипящих слов. Алиеф покачал головой и произнес что-то на неведомом мне языке. По телу он все время шутил, хотя показался чем-то недовольным, а касаемо времени сказал, что весьма недурны мои идеи о радиусах и квадратах, повторив еще раз, что система сама по себе и является гигантской машиной времени. Иначе установку, планирующую каждую картину земного бытия, назвать и нельзя. Затем он резко перешел на тему моей супруги, предупредив, что все остается в силе и даже мой шанс увидеть сына. Однако они предлагают мне кое-что получше – отправиться с ними и работать на благо системы. Я отказался, радуясь в душе возможности увидеть наконец-то своего ребенка".

Ниже, в течение почти месяца дневник Илария заполнялся тезисами по метафизике и биологии. Новоиспеченный исследователь пытался доказать, что между живыми существами имеется сокрытая на физическом, но очень микроскопическом уровне, связь. И на этом уровне мы все не просто общаемся друг с другом, а сообщаемся, как сосуды, обмениваясь необходимой для создания реальности информацией. Он сетовал на то, что не имеет доступ к этому микромиру, и нет у него возможности изобрести подобные частицы вне организма. Он даже не в состоянии увидеть те, которые нащупал самостоятельно и почти вслепую, полагаясь исключительно на логику и с трудом добытые знания. В противном случае он смог бы, используя одного-единственного человека, создать целый новый мир, подобный уже существующей вселенной.

Глава 7. Следствие дилетанта

Когда дневник Бурмистрова Илария Афанасьевича я изучила вдоль и поперек, сомнений не оставалось – это тот самый человек, Петр Алексеевич Розов, встречу с которым подробно описал в своих мемуарах Алексей Петрович Степанов, внесший в свое время в общество величайшие перемены и назвавший Розова источником нового мира. Странное совпадение: Петр Алексеевич, Алексей Петрович… Две незаурядные личности, сильно повлиявшие на развитие такого спонтанного и не объяснимого во Вселенной явления, как разум.

О встрече Илария с Алексеем Петровичем и его экстравагантными спутниками в тереме Охра узнала не сразу. Позднее же эпизод этот сильно встревожил многих и даже дал ответ на некоторые вопросы. Но меня в нем по роковой ошибке заинтересовала именно Ядвига, о которой, как и о Загорском, ни в Охре, ни в Геотии нет никаких подробностей. Со слов самого Илария, женщина яркая, плохо говорившая по—русски и, к тому же, беременная. Вот потому-то я и обратила на нее внимание. Хотя, чему я удивляюсь? Имя-то наверняка фальшивое.

В базах по сотрудникам и рабочим объектам женщины с таким именем нет. Ну если на то пошло, то и цвет волос, и даже беременность могут оказаться не настоящими. И все же не могу отмахнуться от мысли, что дама эта пик. Слишком эпизодична и темна, слишком козырна окружающая ее компания, слишком много кто вокруг нее поставил на сына Илария, а тут ее беременность. Существует ли вероятность, что это не факт, а стратегия, имеющая отношение именно к этой истории? Разум жестко игнорирует Ядвигу, а вот интуиция толкает поворошить чужие воспоминания.

Но осторожно расспрашивать о ней мне оставалось лишь сторожил и тех, кто окружал и направлял Илария. Список их имен достался мне от того, кто и отправил меня в это плавание. И из всего списка на данный момент в зоне досягаемости и доступности находится лишь один сотрудник. С целью соблюдения некоторых запретов, имя этого человека я называть не стану. Более того – встреча с ним проходила в условиях максимальной секретности.

– Именно теперь вы хотите поговорить о Ядвиге? – с тоской в голосе спросил он, и мне стало стыдно за свой эгоизм. "Но ведь я не из любопытства, я дела ради" – хотелось мне себя успокоить. Но это было неправдой. Одно лишь радовало – он ее знал.

– Я хочу разобраться. Как знать – быть может, это многим идущим следом подарит шанс.

– Ядвига? – его тон стал более суров, и он сдержано проглотил мою болтовню про идущих следом. – Конечно, знаю. Одно из множества рабочих имен. История с теремом мне известна, поэтому я понимаю, о ком вы.

– Даже так? И кто же она?

– Эта особа везде и всегда преследует исключительно личные интересы. И ей одинаково плевать как на Охру, так и на Геотию. Она вне нашей политики. От кого беременна и что делала в этом лесу, я могу только предполагать.

– И каковы… предположения?

– Я смотрю – ваш напор серьезен. Ладно… В тот момент она находилась там, где могла разжиться немалой властью. И ее беременность, возможно, ей в этом помогла.

– Так а куда же она подевалась и где находится теперь?

– Да ничего хитрого. Эта власть ей и досталась.

– То есть как?

– Я больше ничего не могу сказать. Если она так важна в каком-то деле, ищите ее на самом верху.

– Так она связана с Иларием или нет?

Он устало усмехнулся, и в его взгляде мне показалось что-то, чего я сама о себе не знаю. Но тут его позвали, и наше короткое вымоленное свидание подошло к концу.

– Вы здорово запутались между политикой и социогенетикой! – бросил он неожиданно и решительно. – С такими вопросами вам прямая дорога в лабораторию Анат. А из наших близко Ядвигу знал Толя Кондрашкин. Если получиться его найти, спросите, не помнит ли он адрес жены милиционера.

– А если помнит?

– Он знает, как мне передать.

Ох, видимо не те вопросы нужно было задавать моему несчастному товарищу. Кто такой Толя Кондрашкин, я спросить не успела. А узнать что-либо о Ядвиге больше не у кого, потому что и доверять здесь некому. Остается его искать.

Но прежде подведу итоги. Судя по именам гостей в дневниках, и охринцы и геоты навещали Илария часто. По описаниям мне показался знакомым блондин. А вот их лестная оценка сомнительных научных открытий Илария попахивает блефом. Это же представители будущего, жители государства, которое выжило благодаря невероятным изобретениям и открытиям, а их удивляет и восхищает то, что у них давно есть? Они определенно врут, а на деле просто что-то вынюхивают.

Но Иларий повествует, как они буквально подталкивают его к научной деятельности, снабжая сложной, неведомой ему доселе аппаратурой, нужными книгами и убеждая в необходимости этой странной, до конца им самим неопределенной работы.

Я старательно раздобыла информацию обо всех упоминаемых им личностях, чем очень горжусь. Ведь сделать это не так-то просто. Но, казалось бы – заглянуть в архив, расспросить коллег и, может быть, откомандироваться в прошлое. Последний способ я, как и многие, не люблю. Большинство новичков в восторге от этих путешествий. Меня же они сильно дезориентируют, навевают необъяснимую философскую тоску и физически после переходов я чувствую себя неважно. Это только в книгах и фильмах двадцатого и двадцать первого веков показана волшебная завораживающая атмосфера прошлого. Поверьте, она иная. Я не так часто там бывала, но это как будто ты застрял в чуждых местах без цивилизации, культуры и малейшего взаимопонимания. Чаще наоборот. А еще во время подобных командировок меня не отпускает страх, что я могу не вернуться.

Подобное и случилось со мной однажды – я потеряла выход. Сотрудник, что работал со мной, ушел раньше. Я осталась одна, без модулятора и металась в Лондоне пятнадцатого века, как запертая в страшном сне. Меня обвинили в ведьмовстве из-за наличия неизвестных, обладающих, на взгляд аборигенов того времени, колдовскими возможностями предметов. Мне грозили судом и казнью, но появился человек из Охры по имени Владимир и показал мне другой проход. Я даже не предполагала, что в каждом радиусе живут годами наши сотрудники. Если бы я знала, не заработала бы таймтрафобию⁸.

Этот казус случается частенько с неопытными охринцами и позже они гордо вспоминают об этом, как о серьезном испытании и грандиозном опыте. Я же по природе чрезмерно впечатлительна. Ну да ладно, что прошлое ворошить. Охра держится на нашей работе. Мне выпала такая честь и я не могу трусить и рефлексировать. Надо уметь справляться.

Глава 8. Лаборатория того света
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Через месяц после случая в тереме в Кошкинский дом Илария явилась новая гостья – сиреневоглазая, мифически красивая, по его словам, женщина и тоже заглянула в записи. Может быть потому, что они были открыты на страницах с рисунками опытов? Привыкший к странным посетителям, он спросил ее о наболевшем – о частицах, думая, что дама эта от Загорского. Ответа она, по-видимому, не знала. Сказала лишь, что он, скорее всего, приобщен, а потому легко ко всему приходит. И весьма предсказуемо предложила ему уйти с ней. Он же, смекнув, что она плохо знакома с инструкцией, попросил лишь увидеться с сыном. Она проигнорировала его просьбу в явном замешательстве, что слегка насторожило Илария. Кто она? Почему растеряна? Ненормальный цвет глаз. Уж не геот ли?

Он напомнил, что они обещали ему эту встречу, вызвав на ее лице тень плохо скрываемой тревоги. Она растерянно пробежала взглядом по комнате, потом оживилась, улыбнулась и еще раз пригласила прогуляться с ней туда, где все может измениться. Иларий очень опасался подвоха, а потому долго тянул с ответом. В итоге купился, но лишь за поддержку в исследованиях. Она ответила с усмешкой, что он не сделал пока ничего ценного. И что там, откуда идет контроль, давно все изобретено. Но она здесь не за этим. Кое-где произошла катастрофа и его изобретательность, и его ум могут оказаться очень кстати.

Так как Иларий теперь неплохо знал охринцев, прекрасной гостье он не поверил. На вопрос о Загорском она удивилась, напряглась, а после усмехнулась так, словно догадалась о чем-то. Но, несмотря на это, враждебной ему не показалась, а рассказами о своей стране весьма заинтересовала. В итоге, любопытство оказалось сильнее, и он согласился… На прогулку.

Далее в его дневнике возникают яркие, неординарные, но сбивчивые, будто взахлеб от восторга, описания теневого государства под названием Охра. Раннего еще государства, первозданного, можно сказать. Очень поверхностные описания и подозрительно обрывочные. Складывалось впечатление, что несколько страниц кто-то вероломно уничтожил. Но то, что осталось, многим покажется вымыслом.

"В ее мир мы вошли так же, как я в двадцать второй год – по круглому, блестящему, расстоянием в несколько шагов, тоннелю, с горечью во рту и давлением вокруг головы. В государстве этом нет никакого плана даже внешне. Много зелени: леса, парки, сады. Отдельные экземпляры деревьев имеют невероятно гигантские размеры. Просто холмы, а не деревья. Это пугает и не похоже на реальность. То тут, то там разбросаны нетипичные дома. Их архитектурный стиль мне незнаком. Казенные отсутствуют вовсе. Строения все больше похожи на дачи, особняки и дворцы с портиками. У местных жителей, пожалуй, тяга к колоннам, фонтанам, скульптурам. Отовсюду видно морское побережье. А вот самих местных жителей немного. Охра напоминает по своим масштабам город с пригородом. Интересно, это столица или вся Охра?

Сразу у выхода из тоннеля нас ожидал открытый оранжевый автомобиль без шофера. У него имелась крыша и сиденья, но дверь и руль отсутствовали. Моя прекрасная проводница голосом приказала автомобилю ехать. Проехали мы не больше минуты, остановившись у здания в форме многогранника. Голос назвал его "Приумрей Исследований".

Встретил нас мужчина экстравагантной, на мой взгляд, внешности. Поражали его яркие большие глаза, длинные волосы и лучезарная улыбка. Широкие, но совершенно по-женски изогнутые брови, выдающиеся скулы и ямочка на подбородке делали его лицо красивым, но веяло от него такой силой и властью, что перед всем его образом я спасовал и замешкался. Говорил он по-русски и это тоже показалось мне странным. Представился детским, вовсе не нашим именем Мэо, и пожал мне руку. Ладонь его оказалась очень большой. Моя рука просто утонула в ней. Пальцы Мэо были длинными, тонкими, а сама кисть очень широкая и угловатая. Никогда не прежде, не после я не встречал таких рук и запомнил их навсегда. Ему очень шла непривычная моему взгляду, но не вычурная одежда: простая белая рубашка и темные брюки. Он сказал, что хочет показать мне СИН, но просто так туда мы пройти не сможем, а потому экскурсия будет виртуальной. Да, кажется он сказал виртуальной. Я видел его впервые, но, встретив меня, он обрадовался несказанно.

Мы пришли в большую комнату с металлическими стенами и сложными приборами. Свет погас, и нам предстало образовавшееся, словно из воздуха, другое помещение. Я наблюдал то, чему нет слов в моем языке. Но я постараюсь описать это доступно. Экраны, лучи, кнопки, провода. Много проводов и трубок. Я видел что-то, похожее на солнце. Огромное и текучее. И этот шар излучал те самые микрочастицы, о которых я так грезил в последнее время. Так сказал мне Мэо. Я спросил, откуда ему известно о моей работе, но он лишь улыбнулся, и мне почудилось, что все это сон.

Еще я видел множество людей, опутанных проводами. И многие из них лицом некрасивы. Но они имели власть над миром. Ибо весь мир был у них как на ладони. Каждый цветок и каждый человек, все судьбы и ход времени. И то, что у них считалось одним днем – для людей равнялось многим годам. Я спросил, почему так, и женщина ответила, что это все искусственно. "А что же тогда реально?" – хотел узнать я, но ответа не получил. Мэо лишь пояснил, что времени не существует. Это иллюзия. Примером служат сны и другие организмы. Муха видит одно течение времени, черепаха другое, человек третье… Все зависит от работы мозга. Но есть и внешнее воздействие.

– Стоит коснуться одного слова на панели, – сказал Мэо, – и время остановится. И туда, где оно остановилось, не сможет проникнуть никто.

И тогда я подумал, что эти люди хранители времени и творцы жизни, и что им до моих детских натужных записей?

– При стечении определенных обстоятельств и человек может оказаться вне времени, – дополнила объяснение Мэо женщина. – Стоит лишь произнести то же самое слово.

Я почувствовал замешательство от осознания подобных возможностей, но Мэо успокоил мой разум, назвав это "магией".

Как же я не понял сразу? Их высокую науку, все то, что кажется необъяснимым, мы зовем в нашем мире магией, не понимая ее механизмов в силу своего невежества.

Обойти весь Приумрей за несколько часов оказалось невозможно. Мэо провел меня по самой большой части этого волшебного учреждения – лаборатории Анат. Здесь работали тысячи ученых и создавали они мир. Основная цель лаборатории заключалась в сотворении новых видов флоры и фауны, а еще в совершенствовании человека. Первое сравнение, пришедшее мне на ум при виде такого количества всевозможных тварей – Ноев Ковчег. Как жаль, что ни с кем я не имею права поделиться увиденным. Сколько знаний, сколько откровений!

Но дальше оказалось еще интересней. Сдержанно улыбнувшись, Мэо назвал небольшую стеклянную комнату «лабораторией того света».

Я покосился на него с непониманием.

– Что значит "того света"?

– Тот свет – это чуть-чуть иной, алияфриквентный⁹ мир, куда мы уходим после смерти, переходя к другой, более совершенной форме жизни. – Так пояснил Мэо, сбив меня с толку незнакомыми словами, которые я, как ни старался, не запомнил и тогда он записал их для меня. Хотя, стоит подумать – кажется, это латынь.

Нижняя челюсть моего лица ощутимо поползла вниз. Никто и никогда не объяснял мне так просто, несмотря на латынь, и так доходчиво тайну жизни после смерти. И главное – сам факт ее наличия.

Я хотел было задать кучу вопросов, но не успел – Мэо распахнул дверь и пригласил меня войти. Пригласил на тот свет. Все это показалось мне абсурдным.

Я отрицательно покачал головой, дав понять, что не готов к подобному подвигу, но Мэо заверил меня, что не произойдет ничего плохого, ведь мой час еще не настал. Мы перейдем туда в непривычной форме и никто из тамошних обитателей нас не увидит, потому что дальше микроскопа пути нам не будет. Это не так просто и день сегодня не подходящий.

– Дальше микроскопа? – не совсем понял я.

Но вместо ответа он снова указал на дверь.

– Не бойся! Это всего лишь лаборатория.

Видя мою растерянность, Мэо широко улыбнулся и вошел в комнату первым, тут же в ней исчезнув. Я подумал, что это какой-то фокус. От осознания меня бросило в дрожь, но вопреки моим страхам, он снова появился, выйдя из комнаты, подобно призраку и кажется, что его вся эта ситуация попросту веселила. Но подкупили меня исключительно искренность и добродушие его глаз. Никто и никогда не приглашал меня прогуляться на тот свет. Привычный мир рушился в моей голове все больше и безвозвратнее.

Я шагнул в комнату, набрав полные легкие воздуха, и действительно очутился в уже привычном для моего воображения помещении с микроскопами, экранами и погруженными в свои исследования работниками в количестве пяти человек, трое из которых напоминали врачей. Что и зачем можно исследовать на том свете? Я, признаюсь, попав туда, сразу же осмелел и даже пожалел немного, что нельзя увидеть этот мир вне лаборатории.

Меня представили темноволосой женщине в очках. Тонкие и изящные черты ее лица выдавали наличие среднеазиатского гена, имя же она носила совершенно русское – Наталья. Мэо попросил Наталью показать нам связанные частицы.

Я заглянул в микроскоп, который удивительным образом выводил все наблюдения на экран и увидел вполне знакомую картину. Однако Наталья тут же засыпала меня порцией новых терминов. Картинка на экране менялась стремительно, погружая нас вглубь совершенно бесцветной частицы, открывая в ее составе частицы все новые и новые, многие из которых имели и цвет и сияние. Я насчитал двенадцать погружений. Фантастика! Столько пустого пространства между ними. Даже непонятно, каким образом они могут составлять что-то материальное. Мэо спросил, приходилось ли мне работать с микроскопом и наблюдать подобную картину? Я ответил, что приходилось, хотя и не с таким. И я имею представление, как выглядят мельчайшие частицы, правда, не до такой степени.

– Ну, вот и хорошо! – обрадовался он и попросил посмотреть на экран повнимательней, ибо я невнимателен.

Я присмотрелся повнимательней, но ничего, кроме определенной симметрии и множества пустого пространства, не обнаружил, правда, подумал, что здесь это и есть цель работы – вытворять с частицами нечто подобное.

– Не знаю, – озвучил я свое истинное восприятие.

– Ты забыл, где мы находимся, – подсказал мне Мэо. – Мы в нематериальном мире.

– Но я вижу лабораторию, – я обвел помещение взглядом, – и она материальна.

– Обернись! – медленно произнес Мэо сквозь улыбку, и мне стало страшно. – Смелее!

Я обернулся и увидел за стеклом нас всех, как в зеркале. Но там, в отражении, мы замерли в разных позах, словно время вокруг остановилось.

– Что это? – я приблизился к стеклу и всмотрелся. Там стояли живые неподвижные люди, и видеть себя со стороны было странно. Я держал правую руку навесу и что-то говорил Мэо, который внимательно меня слушал. Рядом стояла Наталья, поправляющая очки, а трое сотрудников сидели за столами и смотрели сюда.

Мэо рассмеялся и в следующую секунду я снова оказался с другой стороны стекла, я смотрел на эту комнату и собирался сказать, что никто и никогда не приглашал меня на тот свет, но вдруг… Тугой материальный толчок. Казалось, что меня встряхнули, чтобы я очнулся ото сна. Мэо коснулся моего плеча и заглянул в лицо.

– Все в порядке? – участливо поинтересовался он.

– Пожалуй, что нет, – честно ответил я. – Привиделось что-то. Наверное это от переходов.

Передо мной возникло лицо Натальи.

– Иларий, это сон, – пояснила она, – об этом надо будет спросить.

И тут я проснулся, обнаружив себя в своем скромном жилище, в Кошкино, на своей постели. Весь следующий день я думал, что все случившееся – это действительно интересный, необычайно реалистичный сон, но до самого вечера разум мой вспоминал обрывки разговора, которого, как я решил, не должно было быть.

Я вспомнил частицы, похожие на символы, светящиеся разным цветом и рассказ Мэо о спектре из двадцати семи основных цветов. Помнил о неудержимом желании увидеть эти неизвестные мне цвета, но я переоценил свой потенциал. Рассказа о подобном спектре хватило бы вполне, так как я, к сожалению, почти все видел серым. Мэо сказал, что знал, но указать мне на это было важно.

Уже в избе-читальне я вспомнил слова Мэо о том, что есть информация доступная и закрытая, а есть информация из потенциала и порциала¹⁰. Странно…

Он объяснял, что человеческое восприятие сильно ограничено, и я не смогу увидеть всех показанных мне цветов, у меня к ним дальтонизм, как и не смогу понять перевод на мой язык команд, которые заключают в себе эти цвета. В человеческих языках нет слов, способных пояснить мне эти понятия. Но они являются и информацией и командой, как фотоны с их дуализмом. Информация создает содержание, команда приводит его к жизни.

В какой-то момент эти воспоминания стали мне надоедать и я вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего весеннего воздуха. И именно тогда мне вдруг стало ясно, что все наши знания – это лишь верхушка полной картины, а потому мы всегда будем в тупике. Может статься, что те частицы, с которыми я пытаюсь работать и которые всеми силами постигаю и приручаю, лишь потерянный когда-то импульс, лишь действие чего-то большего, невидимого, но узри я причину этого и врата разума распахнутся для меня полностью.

Я вспоминал обрывки разговора, но не помнил картины в целом.

– Для большего понимания тебе неплохо бы изучить программирование и вообще принцип действия вычислительных машин, – звучало в голове наставление Мэо. – Ты талантливый мыслитель, которому не хватает элементарного пополнения своего словарного запаса. Но ты должен продолжать работу над частицами.

Странный Мэо… Зачем? Ведь все равно у них это есть. На что он ответил, что я немного путаю. Есть на СИНе, есть у врага, а у них нет. А они Охра. И они на Земле. Но как же так? Он называл врагами тех, с кем плотно работал бок о бок. Фиалковоглазая женщина лишь кивала и улыбалась. В конце встречи он назвал ее Флореттой. И именно она наконец-то произнесла фразу, многое для меня объяснившую.

– Хозяева СИНа исследуют первую катастрофу. И они мечтают ее отменить. Так что, если поможешь им, мы все исчезнем.

Я так и не понял, в какой момент оказался во сне и что из этого сон, а что явь. Потому что дальнейшие события я помнил четко и осознавал, что это происходило, в отличие от прогулки на тот свет.

Перед моим отправлением домой мне устроили экскурсию по Охре, у берега моря и мне почудилось, что я не вдыхал воздуха чище. Они словно ждали этого, а может снова предугадали мои мысли и, указав рукой в небо, пояснили, что там невидимый купол. А воздух искусственный. И вся эта биосфера тоже создана искусственно. И если я не помогу им с частицами, то так и останется. И Земля никогда не будет восстановлена. Я долго всматривался ввысь, пытаясь разглядеть тот самый купол, и подумал грешным делом, что все еще сплю. Я с наслаждением вдыхал кристальный воздух ртом, желая им напиться на прощанье, и пообещал продолжить работу над частицами, о которых ничего не знаю, но разве у них нет настоящих ученых? Флоретта сказала, что нет. Меня удивили ее яркие, чуть раскосые глаза. Они удивляли красотой и не лгали. Еще она сказала, что их мало и им некогда. А я теперь свой. И мне можно доверять.

– Так значит там, на СИНе, не справляются с последствиями катастрофы? – недоумевал я.

– Нет, – пояснил Мэо, – Охра – это последствие уже второй катастрофы. Об этом мы печемся. В этом вся наша жизнь. И эту катастрофу мы хотим отменить.

Есть, над чем поразмышлять.

Мы сидели в парке, когда к нам подошел мужчина в очках и назвался Фернандо Ктахом. Плотный такой мужчина, с палочкой и маленькой бородкой. Попросил меня быть осторожным, обратившись по имени, хотя я и не представился. "Как же мала Охра…" – подумал я. Что же это за страна такая? Что за беда настигла Землю?

Ктах улыбнулся и напомнил мне, что здесь я могу быть абсолютно спокоен. Я ответил, что догадался об этом и восторженно рассмеялся. Но они, кажется, не заметили этого, так как были отчего-то грустны. Я даже подумал в какой-то момент, что кроме горстки ученых в этой стране никого больше нет. Но, к счастью, я вспомнил, что уже видел людей на улице, а когда мы возвращались к моему тоннелю, встретили еще несколько человек. И я видел гуляющего просто так слона, но ни одного храма я не увидел в этой стране.

Уходил я на закате. И он ничем не отличался от обычного естественного заката. И на лицах моих новых друзей я видел столько тоски и рока, что мне не хотелось их оставлять. Но душой я рвался обратно – в свой убогий теперешний дом, где ждал меня мой горячий чай и книги. Где мог я работать над своими частицами и новым телом, придавая ему сильную проводимость.

Жаль только, что СИН мне так и не показали…

Когда вечером я собирался лечь спать, то обнаружил под кроватью сложенный вчетверо листок с печатным текстом. Как же я забыл? Ведь перед самым уходом мне вручил его Мэо. То, что я прочел, объясняло многое, но казалось невероятным.

Уважаемый Иларий, не пугайся своих воспоминаний – нам пришлось немного поработать с твоей памятью. У нас в лаборатории ты впервые прошел через сложную процедуру по переносу сознания. Извини, что не объяснили сразу. Скорость сознания настолько велика, что обычный мир кажется замершим. Мы все были вне наших тел на такую крошечную долю секунды по человеческим меркам, что ты этого не заметил. Для нас же, в другой частоте, время казалось привычным. Отныне подобные занятия станут регулярными. Помнить о них ты не будешь. Сегодняшние воспоминания – это таблетка для снятия шока и шпаргалка для пояснений. В дальнейшем, благодаря переносу сознания ты узнаешь много нового и обретешь бесценный опыт. Надеемся на твое благоразумное сотрудничество и повторяем: сторонись представителей старых рас.

Команда Мэо.

Глава 9. Мэо

Путешествие в раннюю Охру – это первое повествование у Илария о них – далеких, отчаянных, великих… Он счастливчик, он видел их глаза, слышал голоса. Мне никогда не повторить столь счастливый опыт. Та Охра теперь под запретом. Но я потолкую о них немного. Совсем чуть-чуть… О Мэо, например.

Числился в Охре сотрудник по имени Матиас Голландер. Появился он с первых дней основания и, как сказано в "Повествовании Ро Динаро о великих сердцах", с ним рядом всегда находилась Вероника Светлова. Так вот, ходят слухи, что Матиас Голландер и является тем, кого в дальнейшем по какой-то причине стали именовать Мэо. Но это действительно только слухи. По официальным документам Матиас погиб в первом же бою с геотами, отправившись на фронт с полным сердцем благородных порывов.

О Светловой Веронике известно немного. Честно и упорно пробовала себя в многочисленных видах деятельности на благо развивающейся Охры, но особенно нигде не задержалась. Последним видом ее занятий стала скромная должность лаборанта в генетической лаборатории. Больше информации о ней нет. И ныне она не проживает ни в Охре, ни в Геотии.

О Мэо же некоторые отчаянные сплетники утверждают, что по происхождению он геот, однако осмелюсь их переплюнуть, предположив его принадлежность к команде тех, кто прибыл из отдаленного будущего. А вдоволь начитавшись о его личности, рискну отправить его происхождение к предыдущим цивилизациям. Но назвать Мэо геотом… Величайший абсурд. И абсурд – его появление в нашей истории. Основатели настолько под запретом сейчас и так строго запечатаны с некоторых пор во времени, что даже я – дилетант – не рискну оконфузиться и допустить их причастность к делу Илария.

Ну, положим, что информация о некой уникальности сына Бурмистрова могла дойти до них от пришедших из будущего. Мы еще столкнемся с этой командой. Валентиан, Жордан и Лука… Посланцы далекого двадцать девятого века, которые искали в Охре помощь в поиске все того же удивительного чада – сына Илария. Ну дали бы им такую возможность – подсказали, как и где искать… Но сами-то чего засуетились? Мне на ум приходит лишь один ответ. Те самые слова Флоретты из воспоминаний Илария: «Хозяева СИНа исправляют первую катастрофу. И они мечтают ее отменить. Так что, если поможешь им, мы все исчезнем».

Напомню, что на тот момент, по указке Фердинандо Ктаха, Охра перешла геотам вся – до последнего гвоздя.

От себя хочу добавить немного горечи. Время моего появления в Охре совпало с буйным расцветом Охро-Геотии, а потому Мэо, к величайшему огорчению, повстречать мне не доведется. Самое большое мое сожаление, выросшее в процессе знакомства с историей этого зазеркалья, как цветок после дождя. Любопытнейшая личность. Самая интересная, мощная и загадочная, на мой взгляд, из всей летописи Охры. Гораздо интересней Илария, да простят меня миллионы его поклонников.

Мэо за один день был способен посетить несколько эпох и везде, если не переворот совершить, то голову вскружить или войну прекратить. Нет, это не Матиас… – миллионер, владелец монопольного бизнеса по производству музыкальных инструментов, красивый, уставший от жизни, увлекшийся на этой почве розыском редких археологических ценностей, работавший в свое время в Каирском историческом музее и пропавший без вести в Риме, где он и познакомился с Никой Светловой.

На самом деле в Риме им обоим просто повезло столкнуться в нетривиальной обстановке с основателями Охры – теневого государства, сменившего самоуничтожившуюся Агарту, и стать одними из первых, приглашенных в него на постоянное место жительства. И случилось это за три года до катастрофы и конца старого мира.

Мэо – это вообще большой и жирный вопросительный знак. Самый вопросительный и неизвестный во всем новом мире.

Откуда появился? Куда исчез? Где его родина? Почему расстался с дамой по имени Анат? И куда подевалась эта вторая по загадочности личность? По какой причине он предпочел проверенной и надежной Анат мало ему известную, чересчур легкую в поступках Флоретту?

Я все время пытаюсь контролировать свое излишнее любопытство, отбирая лишь факты и людей, как-то связанных с сыном Илария и вот по этим фактам и выводам получается, что ни Флоретта, ни Мэо с ребенком не связаны и в нем не заинтересованы. Тема Илария интересна новой Охре, а эти личности исчезли в неизвестности. Они вообще, я думаю, не в курсе, хотя…

Вспомните, когда Иларий спрашивает у Флоретты о разрешении на встречу с сыном, та в недоумении. Насторожила меня ее реакция. Ведь она даже не спросила, что за сын такой и самое главное – почему с этой просьбой он обращается к ней, уверяя, что ему обещали. Не придала значение?

На этот счет есть кое-что интересное от самого Илария. Это еще несколько вырванных страниц из его дневника, сложенных вдвое и спрятанных все в том же томике рассказов Пушкина, который мне достался в наследство вместе со всеми тетрадями и свитками. Гадать, кто их вырвал, не стану. Какой смысл?

"День вчера выдался дождливый и необычайно серый. Словно и не весна совсем, а осень. Я вышел на крыльцо и обмер. Подле колодца, за двором, вымокшая до нитки, стояла Флоретта и неотрывно смотрела на меня. Она дрожала так, что было заметно издалека. На улице никого, под ногами скользкая, покрытая лужами грязь, отражающая в себе странного оттенка небо – серо-желтое, отчего все вокруг становилось такого же цвета. Погоды отвратительней я не встречал. Что-то жуткое было в этом небе, в этом цвете и Флоретта показалась мне в эти секунды не в себе. Мне стало буквально по-детски страшно, но я пересилил себя и вышел к ней, намереваясь пригласить в дом.

– Мне нужно увидеть Мэо, – стуча зубами и едва шевеля посиневшими от холода губами, вымолвила она, и я опешил совершенно.

– Мэо здесь нет, и никогда не было, – ответил я. – Войдите в дом, вы же промокли.

Но она тут же повернулась и пошла прочь. Вода ручьями стекала с ее волос и черный брючный костюм плотно облепил все ее прекрасное тело. Однако удивление мое усилилось, когда сделав лишь несколько шагов, Флоретта просто растворилась в воздухе.

В замешательстве я подумал, что видимо, здесь появился проход, но подобный факт вызвал во мне лишь раздражение и я поспешил домой. Мысли об увиденном не оставляли меня. Откуда портал? Что они опять задумали? И почему она ищет здесь Мэо? Может случилось что?

Через пару часов, одолеваемый мрачными догадками, я снова вышел на крыльцо. И каково же было мое удивление, когда я увидел ту же картину. Ливень, серо-желтое небо и промокшая насквозь Флоретта у колодца. Я набросил брезентовый плащ и выбежал к ней с полной решимостью избавить от этого нескончаемого дождя. Но как только я приблизился, она снова ошарашила меня какой-то ерундой:

– Поймите меня, мне необходимо увидеть Мэо! Они ищут его прямо сейчас.

– Черт его знает, где ваш Мэо! Что же вы мокнете?! Идемте в дом!

Но видимо эта женщина стремилась добиться от меня некой определенной реакции, так как снова увернулась и, сделав несколько шагов, исчезла.

Проглотив гнев и решив, что с ней что-то не так, я вернулся в дом, собравшись растопить печь. Очень уж похолодало, да и обед готовить пора. Управившись с огнем и сунув в печку свекольник с пшенкой, чтоб сытнее было, я прислушался к дождю. Он не затихал. Мелкие домашние хлопоты не оттеснили мои размышления о произошедшем, а скорее генерировали их. И я подумал, что если Флоретта появится здесь ещё раз с разговорами о Мэо, то это означает только одно – какая-то тайна кроется в сегодняшнем дне.

Но Флоретта появилась у колодца не только в третий раз, но и в четвертый, и в десятый раз, и я уже перестал выходить к ней и когда стемнело, плотно задернул шторы, так как по-прежнему лил дождь и она по-прежнему стояла у колодца. Но моя совесть чиста. Я сделал все, что смог. Я ее силой в дом затащил, отругал отборным матом, я ее и тряс, и в плащ укутывал и выталкивал силком обратно – в этот невидимый портал и сам пытался пройти следом, но у меня не вышло, и никакого прохода я не ощутил. Тогда я плюнул на все происходящее, и даже страх отступил, осталась только злость. Флоретту словно подменили.

А когда я ее в дом завел, она как будто разума лишилась, кинувшись бегать по всем комнатам. Я не узнавал ту самую красавицу, первой познакомившую меня с Охрой. Я не мешал ей и не говорил ничего. Наверное, она искала Мэо. Ну что сказать? Думаю, что все же, что-то произошло, хотя на мои расспросы она реагировала неадекватно, продолжая заглядывать во все углы, под стол и под кровать.

– Где Мэо? Где он? – только и повторяла она, и я не знал, что ей ответить. Она все равно не слышала меня, и поведение ее меня пугало.

На другой день, после бесконечных визитов Флоретты, пришел Алиеф и принес с собой маленький серебристый чемоданчик, в котором блеснули металлом инструменты и показались мне разноцветные флаконы. Он заявил, что пора сделать такой же укол, который пять лет назад, в поезде, по дороге сюда, мне сделал Загорский. После такой осведомленности о Загорском и тех событиях лишних вопросов задавать я не стал, а просто послушно подставил плечо. Надо, так надо».

Я, пожалуй, оставлю эти вырванные страницы из дневника Илария без собственных комментариев, так как в связи с написанным мне необходимо выяснить некоторые детали.

Глава 10. Флоретта
Из "Мемуаров анатомички"

"Как только тоннель Охры закрылся за Иларием, став похожим на светящуюся мандалу, Ктах сел в серебристый автомобиль и отправился домой. Постарел и поглупел великий некогда и могущественный в легендах правитель Охры. Силы постепенно оставляли его. И продлевать свое существование, прибегнув к ухищрениям современных научных достижений, он не считал нужным. Устал… К тому же они проиграли эту битву. Охра умирала, а с ней и то последнее, по крупицам собранное, что могло поведать о прежней, безвозвратно ушедшей человеческой цивилизации. Не удержать… Как ни старались, что только не делали, даже за союз с геотами ухватились, как за спасительную соломинку. Но союз не получался. Геоты захватили все – время, людей, власть.

– Ты сказал ему? – дрожащим голосом спросила Флоретта и они с Мэо опустились на ту самую скамью, где только что так мило беседовали в обществе Ктаха и Илария.

– Я не смог…

– А я тебе говорила. Узнав правду, он может такого натворить, что нам всем придет конец.

Мэо хмуро смотрел вдаль. Он не знал, как сказать Иларию, что его подталкивают к изобретению того, что давно изобретено. Его подводят к непоправимым, им самим созданным обстоятельствам.

– Будем рядом, – только и ответил он.

– А что ты сделаешь? Он расскажет о нас и у них сразу появятся подозрения. Ты надеялся, что он останется с нами?

– Может, Александр поможет?

– Ты забыл, что он тебе сказал? Что детей он только перенес через рубеж и все… Он знает лишь об Иларии.

– Мы тоже знаем лишь об Иларии!

– Мы знаем еще о тебе. – Флоретта устало вздохнула. – Думал, он купится на всякие чудеса? Наивный Мэо.

– Ты права. Надо искать доступные нам точки¹¹ и радиусы¹². Может, где-то еще мы способны пройти. Хотя бы остальных отыскать. Иначе быть беде.

– Мы можем пройти. – Флоретта цинично усмехнулась. – Своим ходом. День за днем.

– И дойдем до катастрофы! Должен быть другой выход.

– Давай не сейчас. Они должны прийти с минуты на минуту.

– Полно, Флоретта, нам уже никто не поможет. Империя Ро погибла… Жаль расцвести так и не успела. – Мэо взял свою подругу за руку и с глубокой тоской посмотрел ей в глаза. – Но ведь мы не уйдем, не так ли? Или…

– Я уже не знаю, Мэо, что лучше для нашего будущего…

Ее фиалковые глаза наполнились такой бесконечной усталостью, что ему стало жаль Флоретту. Она совсем не обязана быть с ним солидарна, она не обязана также и тонуть с этим огромным кораблем под названием "Охра". То ли дело Анат…

– Ты вправе уйти. Еще есть возможность выбрать любое милое твоему сердцу время или махнуть в Геотию. Ну, или строить здесь – на руинах нашей жизни то, что планируют геоты, ты…

– Ты прав – я уйду! – резко перебила его Флоретта и тут же улыбнулась, радостно помахав кому-то рукой.

Сильно чем-то опечаленный и сосредоточенный, к ним направлялся один из тех, кто прибыл из далекого двадцать девятого века, с единственным намерением – отыскать своего создателя – того, чей генетический код избавил их от дурной геотской крови. Мэо считал эту идею глупой, отказываясь понимать столь развитую цивилизацию потомков.

Невысокий, чуть полноватый и уже лысеющий жгучий брюнет с непривычным именем Валентиан. Ничем не отличающийся от нынешних представителей человечества, за исключением, пожалуй, языка, который трансформировался настолько, что понимать гостей из далекого будущего было бы невероятно сложно, если бы не их всесторонняя подкованность. Они говорили языках на двадцати каждый. К тому же и на большинстве языков прошлого. Движения ума считывали неплохо при определенных обстоятельствах, видели несколько частот, род продолжали, используя метод квантовой генетики, называли себя антами. Да много еще чего необычного имелось в арсенале их цивилизации, но самое глобальное, о чем они поведали последним правителям Охры, так это то, что прекрасная эпоха длится у них уже несколько веков и залогом благополучия является набор информационных генов, трансформировавших агрессию в интермиль. Это новое слово не имеет аналогов ни в одном языке до катастрофы. Но имеет приблизительное объяснение. Именно приблизительное. В старом мире его можно сравнить лишь с безусловной любовью. Неологизм этот родился в новой эпохе оттого, что продолжать путать это высокое чувство со страстью, зависимостью, собственной значимостью и эгоизмом выглядело уже анахронизмом.

Мэо заспорил как-то с Валентианом о том, по какой причине Управляющие закрыли проход в их эпоху, начиная с 2800 года, от представителей прошлого. В карих пронзительных глазах Валентиана он увидел изумление.

– О чем ты? Это же и так понятно – мы с таким трудом построили новый счастливый мир. В конце концов, так решили Управляющие.

И это, конечно же, было ложью.

Не верил Мэо в их безупречность и чистоту намерений. Не нравилась ему сказка про поиски создателя. Почему не создателя всего человечества? Отчего особенно важным для их будущего стал именно тот, чья уникальная наследственность прочистила весь посткатастрофный генофонд? И закрылись от всех временников. Что-то там не чисто – в их новой счастливой эпохе.

За кратким его ответом последовал взгляд, на корню уничтоживший желание беседовать дальше.

– Значит, на Земле наступили все же благоденствие, рай и счастье? – спросил Мэо, и сомнение в его голосе прозвучало громче слов.

– Наступили. Но и знание у нас есть. Ты даже не сомневайся. И я скажу тебе, что все совсем не так, как нам кажется. И мы совсем не такие, какими видим себя.

Мэо вспомнил теперь эту беседу, задумчиво наблюдая за приближающимся к ним Валентианом. Что же так расстроило этого идеального беззлобного человека?

– Что случилось, Валентиан? – с тревогой задала вопрос Флоретта.

– Добрый день, друзья! Все печально, к моему сожалению. Погиб наш друг Жордан.

– Как погиб?! – Флоретта приложила руки к груди.

Мэо интуитивно почувствовал беду. Может быть зря он не верил им? И все же ощущение, что анты что-то не договаривают, его не отпускало.

– Уничтожен наш проход. Это сделано нарочно. Жордана расплющило в нем моментально.

– Ты связался со своими?

– Да, Флоретта, конечно же. Отныне управляющие запретили переход из нашей эпохи и для своих тоже. Путешествий во времени с начала нашего века больше не будет.

– А вы? Как же вы?

– Это наказание…

– А Лука? Лука жив? – не на шутку обеспокоилась Флоретта.

– Он не наш и он в двадцатом веке. Но если и на его век наложен запрет, то его оттуда не выпустят. Помогите мне перебраться поближе к ним.

– К ним? – Мэо горестно посмотрел на Валентиана. – Ты имеешь в виду…

– Да, я о нашем создателе. Мне хотелось бы быть рядом. Это счастливый подвиг для меня. Не наказание… Это честь быть подле нашего родоначальника. Но конечно, если получится.

– Мы попробуем. Но ты рискуешь не вернуться.

Мэо горестно сжал зубы. Неужели они действительно так чисты? Неужели только благодарность и восхищение провели их сквозь время?

– Я и сам хочу этого. Я напишу об этом. И может быть в моем времени рукопись моя попадет в руки историков и даст нашему обществу именно то, зачем мы сюда и явились. Я соберу все, что можно, я зафиксирую каждую мелочь, и я буду беречь его, как смогу.

– Похвально, Валентиан. – Не веря тому, что слышит, Мэо покачал головой. – Это тот самый порыв, которого так не хватает нам. Если бы в моем времени люди так светились от любви и подвига, катастрофы бы не последовало. И закат сейчас перед нами горел бы настоящий, а не искусственный.

– Да, но и нас бы здесь не было, – заметила Флоретта, коснувшись руки Мэо своими холодными пальцами.

Он вздрогнул и устремил к ней скорбный взгляд.

– по-прежнему хочешь уйти? – неожиданно спросил он.

Она коротко и сухо кивнула.

– Мы поможем тебе, Валентиан, – почувствовав, как противно кольнуло в самое сердце, ответил Мэо, проигнорировав сухость Флоретты и теперь, наверное, и ее присутствие тоже. Он опять вспомнил Анат. Теперь она бы не ушла. В таком случае, почему он не с ней? "Нет", – глядя в полные тревоги глаза Валентиана, размышлял Мэо, – "я не потому о ней вспомнил, что Флоретта обманула мои ожидания. Я потому вспомнил, что сердце мое так и осталось с Анат. Тогда зачем я здесь?!"

Валентиан, казалось, угадал его мысли, так как переменил взгляд с тревожного на понимающий.

– Мэо, ты делаешь мне больно! – вскрикнула Флоретта.

Он даже не заметил, как размышляя о своей бывшей исчезнувшей подруге, с силой сжал тоненькую ладонь нынешней.

– Прости, Флоретта! – машинально извинился он, отругав себя за глупость этих воспоминаний. Ведь Анат наверное уже и в живых нет… Но вода времени… Времени…

А ведь он продолжает забывать об этом, говоря с ней мысленно, как будто она рядом. А может не зря забывает? Что, если она действительно жива? Пока что мертвой ее не видели. Но и живую Анат никто и нигде давно уже не встречал. Втайне от Флоретты и Ктаха, он искал ее, где мог – и в прошлом, и в будущем. Безрезультатно. И все же не чувствовал, что она мертва. Самообман, наверное. Хотя… зная эту не подавляемую женщину, он мог бы скорее предположить, что она очень сильно шифруется. И у него на этот счет давно имелась своя идея. Зашифроваться, подобно ей, и уйти. Есть большая вероятность, что она прячется от тех, кого знала, и в первую очередь от него. У него больше шансов встретиться с ней в чужом обличье. И почему он раньше не сделал этого? Столько времени упущено…

Снова отрешенно задумавшись об Анат, Мэо пропустил часть рассказа Валентиана.

– Они оставили сообщение… – совершенно потерянным голосом продолжал тот. – Они не впустят нас обратно.

– Но почему?! – безнадежно вопрошала Флоретта. – Это как-то не укладывается в мое представление о вашем обществе.

– Наше общество здесь не причем. Это все Управляющие. Это их распоряжение. Мы все слишком заигрались со временем. И вы, и геоты. Это величайший соблазн и величайшее преступление.

– Весь этот мир, уважаемый Валентиан, – сурово сдвинув брови, категорично вмешался в его рассуждения Мэо, – одно безнаказанное преступление против человечества!

– Мэо, поосторожней, – предупредила его Флоретта. – Ты накличешь на себя беду.

– Ты считаешь, что я боюсь?! Нет! Я не по-ни-ма-ю! Может быть, вы мне объясните, уважаемый Валентиан, что там в вашем идеальном обществе поговаривают о смысле человеческой жизни вообще? О боли, страданиях, смерти? О перерождениях что говорят?

– Мы управляем этим миром по своему усмотрению. С тех пор, как он отдал нам своего сына.

– Ничем вы не управляете! – Мэо протянул Валентиану руку. – И разрешите откланяться! Я, пожалуй, пойду! Тоскливо мне видеть, как гибнет Охра.

– О чем ты? – растерянно бросила ему вслед Флоретта. – Ты собираешься покинуть нас?

– Собираюсь. – Мэо с грустью окинул бывшую возлюбленную взглядом. – Прости. Дальше нам не по пути. Я ухожу из Охры!

Флоретта хотела схватить его за руку, отхлестать по щекам, накричать, высказать все, что накипело лишь за то, что он все время ускользал из-под ее контроля. И так происходило всегда. Он не подчинялся ей – он был как песок в руке. И это мучило ее, унижало и злило.

– И вот так вот, теперь, он меня оставляет? Теперь, когда вам нужна наша помощь, – едва слышно пробормотала она, глядя в спину уходящему Мэо.

– Ну разве Ктах не сможет дать нам разрешение на мое путешествие в прошлое? – забеспокоился Валентиан.

– Я поговорю с ним конечно же… – Флоретта вскочила со скамьи. – Мэо! – крикнула она вслед скрывшемуся за углом терракотового дома другу, но он даже не обернулся. – Ты не можешь меня оставить… Это должна была сделать я… я…

– Не расстраивайтесь, – попытался успокоить Флоретту Валентиан, имевший, по всей видимости, слабое представление о любовных отношениях между мужчиной и женщиной. В его времени все чище и понятней. Без надрывов и страстей. – Он вернется. Я не верю, что он может уйти… Но вот что печально – мне запали в сердце его слова о том, что весь мир – это преступление против человечества. Он ведь в чем-то прав… Глядя на прошлое…

– Фу, Валентиан! Мэо любит попозировать красивыми впечатляющими фразами. Но за ними, как правило, не стоит ничего. Поверьте мне, я изучила его неплохо.

Валентиан как-то странно посмотрел на нее, словно не узнавал.

– А вы знаете, может и хорошо, что он ушел. Вы не любите его.

Флоретта стрельнула в гостя сердитым взглядом и крепко сжала губы.

– Сдается мне, он что-то задумал. Идемте к Ктаху! Он обязан вам помочь!

– О, да! Я буду благодарен ему безмерно!

Ктах давно уже был дома, а потому гости заявились к нему, когда вечер сгустил свою свежую синеву, и цветы запахли сильнее.

Он встретил их просто – в домашнем лиловом халате, с чашечкой розового чая в руке.

– Что там опять произошло? – небрежно почесав шею, полюбопытствовал он у чрезмерно взволнованных гостей. – Ну неужели завтра дня не будет?

– А если не будет?! – капризно надув губы, грубо ответила Флоретта. – У наших друзей проблема, а ты будешь ко сну готовиться? – Она без приглашения уселась в кресло. – Мэо ушел!

– Куда ушел? – не понял Ктах.

– Совсем ушел! Совсем, понимаешь?!

– Не понимаю… Поясни.

– Он ушел из Охры! И это тогда, когда Валентиан обратился к нам с просьбой о помощи!

– Не может этого быть. Он ничего не сказал мне… А… что у вас за проблема? Простите, что я так небрежно одет…

– О, нет, ничего страшного! – успокоил главного Валентиан. – Вы, наверное, уже отдыхать собирались. А мне вот не до отдыха. – Глаза гостя при этих словах покраснели, а маленькие ноздри по-женски затрепетали. – Страшно на самом деле. Если вы меня конечно понимаете.

Ни Флоретта, ни Ктах никогда прежде не видели Валентиана таким жестким. Он даже показался им злым и опасным. Неужто же все россказни об отсутствии у искусственно перерожденных геотов гена агрессии – ложь?

– Я с самого начала говорил, что эта затея ничем хорошим не закончится! И вот вам, пожалуйста. Нас заперли здесь и пути обратно для нас закрыты. А Жордан погиб… Как они могли так поступить с ним?! И не смотрите на меня так! – Валентиан одарил своих друзей ледяным взглядом. – Нет во мне злобы. Не сомневайтесь! Я не чувствую в ней потребности. Я просто подавлен. Я скорблю, но я по-прежнему хочу быть подле своего создателя. Потому что ничего другого мне не остается. И кстати – моя прабабушка была геотка! Вот вам результат работы установки.

– Ктах, надо помочь Валентиану отправится в прошлое, – обратилась к главному Флоретта, налив себе стакан воды из графина и воодушевившись репликой об установке.

– Не понимаю… Для этого стоило меня беспокоить?

– Что ты не понимаешь? Запрет установили управляющие. Помогая ему, мы рискуем так же попасть под запрет.

– Флоретта, Охра доживает свои последние дни. И если отсюда будут закрыты пути в другие радиусы и точки, то из Геотии они открыты настежь. А в скором времени, если ты помнишь, мы окончательно с ними объединимся. Так что… Ничего страшного не случится. К тому же я не уверен, что нас накажут. Меня это беспокоит гораздо меньше, чем уход Мэо. Ты уверена, что он отчалил навсегда?

– Валентиан был свидетелем его ухода. Он подтвердит мои слова.

– Да, я подтверждаю. Но не вижу в этом ничего страшного в связи с тем, что вы сказали. Объединение с Геотией – это не просто, на мой взгляд. Не каждому это по душе. Я его понимаю.

– Но он в первую очередь должен сказать об этом мне, иначе позже ему придется иметь дело с новым руководством, и их реакция на его уход из государства может быть непредсказуемой. А ведь он вышел из государства?

– Я думаю, да, – грустно подтвердила Флоретта.

– Первый опыт в этом отвратительном процессе, – Ктах брезгливо поморщился, как будто кто-то провел камнем по стеклу, – был у Анат, если мне не изменяет память. Руководство тогда натерпелось. Надеюсь, она просто погибла, а не предала нас. – Валентиан скорбным взглядом отреагировал на последние слова руководителя. Его в очередной раз постигло разочарование. Не те люди стояли у руля Охры, далеко не те. – Следующим после нее стал Ро… И это оказалось невероятно печально. Он бросил меня одного управлять всем именно тогда, когда Геотия взяла нас в тиски. Быть может, все сложилось бы иначе, не покинь он нас. Но он официально отписался от принадлежности к Охре. Он написал прошение, которое я подписал. Ну не казнить же его, в самом деле? Не знаю, где он теперь… Скорее всего, в Египте остался. Сильно он сердцем прикипел к тамошней царице. Правда, никто из наших там его не видел. Но я почему-то уверен, что он там… – Ктах задумчиво посмотрел в пустоту. – Итак… Мэо…

– Нет, Ктах, не Мэо! – прервала его Флоретта. – Валентиан. Если ты позволяешь помочь ему, то на свой страх и риск мы можем переправить его уже теперь. Просто я думаю, что медлить в подобной ситуации не стоит. Может быть поздно.

– Да-да, я согласен! Действуйте на свое усмотрение.

– Но я прошу тебя сохранить эту последнюю тайну Охры в полной тишине.

– Ну разумеется, уважаемая Флоретта. Этот порыв на благо будущего уйдет в прошлое безмолвно.

Ктах довольно улыбнулся, радуясь так удачно найденному речевому обороту.

– Ну, мы пошли?

– Удачи! – Главный гордо вскинул голову и рассеянно кивнул Валентиану. – Не забудьте упомянуть вашему создателю, как вы его величаете, о нас, простых смертных охринцах, внесших мизерный вклад в дело его безопасности и, кто знает, может быть, и становления как величайшей личности в истории человечества!

– Безопасности? – У Флоретты в сердце ёкнуло подозрение от его случайно оброненной фразы. А может не случайно? – Но мы не говорили о безопасности…

– Зато об этом говорю вам я! – Ктах властно поднял палец вверх. Честно сказать, весь его облик сейчас был более чем смешон. Нелепый шелковый халат, сильно разошедшийся на груди и открывший густые темно-рыжие волосы, босые ноги, неизменная трость в руке, смешно торчащая в стороны редеющая шевелюра и пухлый, монументально направленный вверх, указательный палец. – Идите, Валентиан и не просто найдите своего бога, но и берегите его, насколько хватит сил, ибо ничего другого вам не остается.

Валентиан имел, конечно, чистое сердце и помыслы, но дураком он не был, а потому после столь театральной тирады главного с недоверием покосился на Флоретту. По ее сосредоточенному и немного растерянному лицу он понял, что она сейчас думает о том же, о чем и он.

– Всего хорошего, Ктах! – живо бросила Флоретта на прощанье, и незаметно поманив Валентиана, поспешила к выходу.

– Всех благ, господин Ктах! – почти на бегу попрощался тот. – Благодарю за помощь! Если повезёт – еще увидимся.

– Надо спешить! Я в нём ошибалась! – прошептала Флоретта, когда они вышли из дома Ктаха в наступившую темноту. – Я уверена, что он расскажет о нас. Он ни за что не станет подставлять себя после всего, что здесь произошло. И как я могла ему довериться? Мы всё потеряли не потому, что ушел Ро, и погиб Тэт, а потому что слишком сговорчив наш великий и могущественный Ктах. Что он, вообще, возомнил о себе? А ты знаешь… – Флоретта вдруг остановилась и даже не заметила, что обратилась к Валентиану на "ты", – мы не пойдем к нашему главному порталу, где о нас сразу доложат. Мы пойдем к заброшенному, который не работает, как все считают, но Мэо нашел способ запускать его и нырять в радиусы в тайне ото всех. Вот туда мы и пойдем. К тому же это ближе, чем станция. Новая станция огромная, пятьдесят тысяч квадратов площади. Там нас могут заметить те, кому нежелательно бы знать, куда мы направляемся.

– А этот портал… он исправен? Доставит ли он меня, куда надо?

– Исправен… – Флоретта небрежно махнула рукой и они сели в автомобиль. – Старая станция на переправе! – громко скомандовала она и автомобиль тронулся.

Валентиан заметил, что Флоретта сильно волнуется. Ее редкой красоты глаза пугали тревогой, но при этом ни один мускул на лице не дрогнул, словно оно окаменело. Брови напряженно сдвинулись к переносице, и между ними образовалась двойная горестная складка. Дыхание женщины стало неровным, темные волосы тугими завитками растрепались по плечам. Она казалось в эти мгновения мистически красивой, но Валентиану ее красота именно теперь показалась роковой. Он обладал даром мощной интуиции за несколько минут до важного события. И сейчас интуиция просто кричала. Ну, конечно же, как может быть иначе? Ведь скоро он навсегда запрет себя в чужом времени. Это роковой перелом в его судьбе. Быть может, он должен поступить иначе? Быть может не стоит этого делать?!

Но на размышления времени уже не оставалось. Флоретта оказалась права – до переправы они добрались минут за пять. Старое здание станции выглядело невероятно обшарпанным и разбитым. Словно оно не в Охре находилось, а в захолустных трущобах, где все заброшенное моментально разбирают на стройматериал. И почему его до сих пор не снесли?

Они остановили автомобиль за кустами коралловой розы, что росла прямо возле станции, где светил последний уцелевший фонарь, а метрах в пятидесяти дальше белел пропускной пункт и их могли заметить. Станция даже не запиралась. Более того – одна створка двери болталась на единственном винтике, на полу валялась почему-то солома и яичная скорлупа, много обломков пенопласта и черные пластиковые втулки.

– Очень здесь подозрительно! – громко произнес Валентиан, надеясь, что Флоретта передумает отправлять его из такого сарая.

Но она его, казалось, не слышала.

– Ты помнишь, в каком он времени?

– Очень точно помню. Мы знаем о нем все. Это случилось в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году, но потом, – глаза Валентиана горели светом радости, когда он говорил о каком-то неизвестном, кажущимся ему богом, человеке. – Потом он побывал в поздней Охре, после чего его отправили в другой год. Мы снабдили его дом подслушивающими устройствами очень тщательно. Мы хотели уберечь его от опасности, так как не все из тех, кто вращался вокруг него, нравились нам.

– Двадцать пятый год, говоришь? Не двадцать третий? А местность какая? Название точки ты помнишь?

– Ничего страшного, я доберусь, если что, – Валентиан улыбнулся, с благодарностью посмотрев на свою прекрасную спутницу.

– Я не о том, – она казалась озадаченной чем-то. – Назови мне местность.

– Это Кошкино. Деревня в Псковской губернии.

– Так он же был у нас сегодня. – Флоретта словно окаменела. – Изобретатель самоучка. Мы получили приказ завербовать его как гениального ученого. Им …

– Кем приказано?

– Им геоты интересовались… Ктах сказал, что для строительства нового союзного государства нам нужны гениальные люди из разных времен. И чем больше – тем лучше. Такое вот интеллектуальное воровство. Постой, ты говоришь, что его переправят в другое время? Ты же не пройдешь следом.

– Вот поэтому мне и надо туда. В тот самый год. Там мы еще не наказаны.

– Рискуешь встретиться с собой!

– Мы умеем сглаживать подобный коллапс. Это нам досталось от арсов¹³.

– Ладно… Поверю на слово. Так это его вы богом именуете?

– Нет, не его… – только и успел ответить Валентиан, как неподалеку, возле станции послышались голоса.

– Надо спешить! – не дослушав его, побелевшими губами пробормотала Флоретта и открыла старую, почерневшую от времени огромную дверь.

Взору их предстал такой же старенький, как и все здесь, портал. Небольшой, с тремя тускло светящимися голубыми лампочками по диаметру.

– Ты уверена? – в очередной раз засомневался Валентиан.

– Возьми это! – Флоретта протянула ему черную пластиковую втулку. Такую же, как валяющиеся повсюду на полу. – Повернешь серебристую головку и вскроешь ее. Произойдет вспышка. Это нейтрализатор тела. Ты почти умрешь. Но если наденешь мой ксен, – она сняла с руки прямоугольный аквафон и нацепила на его правое запястье, – он удержит тебя в теле, во что бы то ни стало. Он снабжен опознавательным чипом, гарантирующим возвращение в тело при любых обстоятельствах и спасение из любой смертельно опасной ситуации. И пока нейтрализатор тела будет делать свое дело, и открывать портал как окно на тот свет, чип, удерживая тебя, заставит его усилить работу и вместе они откроют его до конца, но туда, куда надо. Без этих ухищрений портал, к сожалению, не открывается полностью.

Он понимал, что она имеет в виду. Это фокусы из прошлого, простые для него как грабли и мотыга. А потому он сомневался, что подобный каменный век способен работать.

– А если…

– Все получится! Иди!

В помещении, за дверью послышался звук чего-то ломающегося и хриплые мужские голоса, переговаривающиеся с голосом искусственным, пугающим. Язык говорящих не был известен Валентиану, но все это ему не нравилось с самого начала.

– Ты рискуешь! – крикнул он ей, и Флоретта буквально втолкнула его в портал.

– Ломай нейтрализатор! – приказала она и дверь распахнулась. Валентиан сломал втулку, и все произошло меньше, чем за секунду. Он даже не успел увидеть тех, кто явился им помешать, потому что почувствовал сильный толчок, и все вокруг закружилось, потом вкус крови во рту, тяжелая боль в затылке и жужжание, как будто кто-то пытался просверлить ему череп. Ни Флоретту, ни тех других он уже не видел и не слышал. Неожиданно стало тихо-тихо, а в голове все время звучало чье-то пение, как фон… Он не осознавал его до конца. Но когда осознал, то тьма рассеялась. Он обнаружил себя внутри белёного помещения, без окон и очень похожего на лабораторию… И он, кажется, узнавал это место. Здесь они с Жорданом ставили прослушки. Он обернулся. То место, откуда он вышел, как ему показалось, это обычное зеркало, искусно вделанное прямо в бетонированную стену.

– Неужели сработало?

Валентиан оглядел себя с головы до ног и прислушался. В подвале не было никого. Он медленно двинулся к выходу, очень надеясь остаться незамеченным. Красивый женский аквафон Флоретты у него на руке мелодично пропиликал и потух…

Выход отсюда он знал как двери собственного дома. Все кнопки, мешки с известью для нейтрализации сигнала, новенькое лабораторное оборудование. Сердце колотилось как сумасшедшее. Теперь он понимал, что чувствуют религиозные фанатики. Его переполняли непередаваемые эмоции, и он, наверное, в эти секунды боялся только одного. Да, именно на этом Валентиан поймал себя. Он боится признаться самому себе в том, что именно теперь абсолютно счастлив. А может это действительно просто эмоции? Ну, в таком случае, он может твердо сказать, что другой участи для себя не желает. Он просто задыхался от восторга. Он причастен к началу великой эпохи! Если бы знали об этом его родители, сестра. Если бы знала дочь! Ах, если бы они могли радоваться вместе с ним!

Валентиан убедился, что в подвале никого нет, и открыл двери в следующее помещение. Здесь поблескивала металлом лестница наверх. Он осторожно поднялся и, очутившись в пахнущем старой древесиной сарае, снова прислушался. Тишина… Странно, он попал в то время, когда деревья только начинали зацветать. Хотя сейчас они уже должны отцвести. Ну ничего. А если это другой год? Если портал ошибся? Одно лишь совпало – вечер. Валентиан прошел через сад и, оказавшись во дворе, рискнул заглянуть в окно. Маленький мальчик стоял посреди комнаты и наблюдал за хлопотавшей у печи матерью. Да, это они. Он узнал их. Значит это тот самый год. Всего на пару месяцев раньше. Ну, ничего… Это не страшно… Главное – он рядом. Жаль, Жордана больше нет. Вдвоем все же не так опасно.

– Вы кто? – услышал он и замер. На пороге, со светом в руке, стоял мужчина. Он поднял свечу и осветил незваного гостя. – Вы пришли оттуда? – Он кивнул в сторону сарая. – Вы из Охры? Почему я вас не помню? – Валентиан тут же опустил голову и поспешил к калитке. – Эй, вы кто?! – повторил мужчина, но уже с возмущением в голосе.

– Я из Охры, – тихо бросил Валентиан, не оборачиваясь. – Но я не могу сейчас говорить. Простите… За мной следят…

Мужчина ничего не ответил на его объяснения, но свет тут же убрал. Когда раздался звук закрывающейся двери, Валентиан вышел со двора и направился в неизвестность – куда глаза глядят. А какая разница – куда… Ему все равно, кем он станет в этом мире… Хоть пастухом. Главное – он будет рядом.

А в далеком будущем, в Охре, на грязном полу старой портальной станции безмолвно и бездыханно лежала Флоретта. Самое ее сердце беспощадно прошило мощное, точечное оружие и, лишенная спасительного чипа, она потеряла связь с центром, где, кажется, было все равно, что она умирает. Потому что без опознавательного чипа она обычный человек и даже не сотрудник. А кому нужен обычный человек? Опаленное сердце Флоретты затихло, с улицы доносились приглушенные теперь голоса удаляющихся палачей. И чья-то обтянутая тугой темно-синей перчаткой рука бережно положила ей на грудь маленький букетик васильков. Таких ярких, пурпурно-фиолетовых, почти как ее потухшие глаза. Тихий шепот, похожий на молитву, опустился на прекрасное и мертвое ее чело, а легкие шаги унесли в никуда того, кто поспел к моменту ее смерти.

Через несколько минут в помещение станции, привлеченный странным шумом, вошел дежурный из пропускного пункта. Он увидел звезду на внутренней стороне воротника Флоретты и набрал номер главного. В этой стране промежуточных контактов уже не существовало. Один руководитель, которому мог позвонить каждый. Потому что почти все давным—давно перебрались в Геотию.

– Я слушаю, – сонно ответили на том конце.

– Господин Ктах? – волнуясь от возможности говорить с самим императором, спросил дежурный. – Прошу извинить меня за столь поздний звонок, но здесь, в помещении старой станции, как мне кажется, одна из ваших сотрудниц. И она мертва.

– А какого черта вы звоните мне?! Звоните в охрану или в больницу. Позвоните моим замам, в конце концов! Секретарю! От меня-то вам что надо?!

– Простите еще раз, господин Ктах, но ведь здесь уже давно никого нет, а люди остались… Звонить мне больше некому… Охрана не приедет на старую, не работающую станцию, но в больницу я позвоню, вы правы. А вот секретарей у вас уже недели две как нет. Так нас проинструктировали.

– Ах, да… – в трубку зевнули и промямлили что-то невнятное. – Сотрудница, говорите? Молодая? Документы при себе?

– Темная шатенка, очень красивая, в сиреневом костюме и букет васильков у нее на груди.

– Да, да, я понял… – В трубку снова зевнули. – Букет васильков?! Что за глупости?! Это же… Это же… Это мне, кажется, знакомо! Благодарю, я принял вашу информацию. Звоните в больницу. Мне сейчас не до бывших сотрудников.

Ктах тут же отключился, чем вызвал справедливый гнев у совершенно изумленного такой реакцией дежурного.

– Каким же императором он был? Ай-ай-яй… И с таким руководителем народ прожил столько лет? Теперь я понимаю, почему мы потеряли нашу страну. И теперь я уже знаю, что мне делать дальше. Я наверное останусь в Охре, даже если в ней не будет больше ни одной живой души. Хотя бы ради той руки, что положила сюда эти цветы. Нет, геоты, пока есть любовь и память, вам нас не одолеть! И Охра будет продолжать жить и бороться! Пусть даже в одном—единственном сердце".

Вот такие вот записи "анатомички". Головоломная какая-то вся эта история. Боюсь, что мне ее не осилить. Но останавливаться не стану. Столько открывается любопытных деталей и необычных личностей.

Само имя Флоретта… Странное для индианки. И оно, конечно же, не настоящее. В ее личном деле указано, что родом она из Дели и первое ее имя Леяна Синдху. Отец – потомок предыдущей цивилизации, но царских кровей в них нет. Врач в девятнадцатом колене. Нам даже и не снилась такая родословная, такая древность традиций.

Родилась Леяна непростительно белокожей для тех мест и с невероятным оттенком глаз – фиалковым. В их семье это считалось чуть ли не благословением, ведь девочке передался ген самых древних предков. Существует в Охре задокументированная информация о ее прабабке – Индире Кришнамурти, цвет глаз которой был ярко—сиреневый и в Охре, в свое время, были попытки ее клонирования с целью дальнейшего генетического изучения.

Изучали или нет Флоретту по той же причине – в записях не значится, но появилась она в Охре не с самого начала, а позже, почти сразу оттеснив от Мэо его неизменную напарницу и подругу Анат.

Официально погибла Флоретта там же – в Охре, при невыясненных обстоятельствах. Последний раз ее видели именно с Валентианом Нарпашем. Ни ее могилы, ни урны с прахом, ни записей о заморозке или посмертном донорстве обнаружить не получается по сей день. Видимо все осталось там. Здесь – в новом мире – нет места для прежних героев.

Но мне кажется, она одна из тех, кто, скорее всего, исчез, нежели умер. Кочует из уст в уста очередная непроверенная охринско—геотская сплетня о том, что якобы где-то, не то в будущем, не то в прошлом, видели сильно похожую на Флоретту женщину. Кто-то из ветеранов Охры дал мне информацию, будто она чуть не стала правительницей Египта, а женщина из архива, с крупным черным бантом на белых волосах, уверяла меня, что Флоретта выжила после тяжелейшего ранения и бежала в геотскую уже Польшу.

Прошлое пахнет ложью. Но древний род Флоретты мне кое о чем напомнил. Смахнув скупую слезу, намечаю себе дальнейший маршрут: «синдром самоуничтожения геотов при близком нахождении с потомками царей первой цивилизации».

Мне показалось, что если подобное заболевание и существует, то информация о нем должна быть открыта, так как это серьезный недуг большей части населения Охро—Геотии, а посему целью моего следующего отважного визита стала "лаборатория Нинту". Это та самая лаборатория, которая в дневнике Илария именуется еще как "лаборатория Анат". Не туда ли направил меня мой бедный заключенный товарищ, рассказывая о Ядвиге? Значит, пора.

Глава 11. Зеленая коза и товарищ Чичерин

Прежде чем отправиться в ОГБИЧ, я решила встретиться еще с одним помеченным галочкой в списке человеком – тем самым Анатолием Кондрашкиным, который был лично знаком с Нинту-Ядвигой. Уж и не знаю, как еще её величать. Я долго мешкала. На удивление, Маркс намекнул, что такие приемы разрешены и даже пообещал уговорить его на встречу со мной. Вот это оказывается совсем не просто.

Про человека с нелепой фамилией Кондрашкин информация в базе нашлась сразу. Он отбывал наказание в прошлом и, к сожалению, не в Охре. Ну, раз уж информация открыта, попробую с ним встретиться. Оказывается, в Охро-Геотии имелось учреждение, занимающееся межчастотными коммуникациями. Вот туда-то я и позвонила. К сожалению, говорить пришлось с автоответчиком. Я озвучила ему свою просьбу и отправилась в парк – отдохнуть и поразмышлять. Но ждать пришлось недолго. Мне перезвонили ровно через сорок минут и назначили свидание с заключенным Кондрашкиным через два часа.

Веселый молодой человек чересчур радостно объяснил, что согласился на встречу заключенный с трудом, поставив одно странное, на мой взгляд, условие: принести ему молодой картошки с маслом. Тогда я в этом ничего не понимала. В моём времени так не питались. Наш рацион состоял в основном из синтетических и минеральных продуктов. Еда походила на всевозможные брикеты и муссы. Поэтому в такой неординарной прихоти я лично узрела некий хитрый трюк. Но я ошиблась. Он просто истосковался по домашней пище. Слава богу, мне пообещали помочь с приготовлением и даже позволили совершить переход, чего я не ожидала и не очень-то хотела.

Внешний вид помещения, где нам устроили так называемое свидание, нагнетал мрачное настроение. Все было грязно, серо, облезло. Повсюду решетки, старые кафельные полы, стойкий запах затхлости, плесени и мочи.

Ёмкость с картошкой мне дали уже здесь. Не очень чистая странного вида кастрюля с кривой коричневой надписью «соус». Такие я уже видела в прошлом. Но пахло из неё не плохо. Я поставила кастрюлю на почерневший от времени, рассохшийся местами стол, и стала ждать.

О будущем моём собеседнике я нашла много противоречивых фактов и, конечно же, волновалась. Когда-то он нарушил запрет управляющих и схлопотал наказание временем. Есть у них такой вид наказания. Человека запирают в прошлом – в какой-нибудь тюрьме или тяжелой жизни. Чаще всего это пожизненно. Заперли его в России восьмидесятых годов. Ради спасения своей страны он совершил восемнадцать прыжков в прошлое именно тогда, когда Управляющие наложили на подобные путешествия строжайший запрет. Страну он спас. Благодаря ему не случилась страшная, возможно, последняя в истории мира война. Но наказание понес. Закон есть закон. Ему лишь разрешили выбрать время. Он выбрал то, в котором был когда-то счастлив – восьмидесятые годы двадцатого века.

У меня имелись сведения, что с Ядвигой у него случились однажды очень близкие отношения. А что, если беременна она именно от него? Это ведь ключевой момент. Являлась ли беременность настоящей или то был маскарад с целью появления чужого, возможно, похищенного ребёнка?

Встречу эту я выпросила под предлогом сбора информации о личностях первых охринцев. И всё равно немало рисковала, так как, по словам того же Кондрашкина, скорее всего, за мной давно уже следят. Поэтому я пошла напропалую, отчего манера нашей беседы может показаться довольно странной. Я придумала вбрасывать в разговор некоторые ключевые слова, чтобы собеседник мой понял, зачем я здесь.

Наручников на нем не было. Взгляд больших зелёных глаз абсолютно спокоен. Холодный, открытый, как будто скользящий поверх всего. Красивое аристократическое лицо, черные волосы, высокий лоб, тюремная, неопределенного цвета, одежда.

Он молча взглянул на кастрюлю и удивленно повел изогнутой бровью.

– Это картошка, – пояснила я, – вы просили.

В ответ он лишь согласно кивнул и снова ни слова.

– Да, – я наигранно оглядела помещение, – тюрьмы наши требуют ремонта. Надеюсь, лет через сто это случиться. – Я улыбнулась и повторила первую ключевую фразу. – Лет через сто. – Так я хотела дать ему понять, что пришла из будущего. Но он оставался невозмутим. Анатолий считался опытным сотрудником, и я надеялась, что он понял меня. – Я пишу учебник по истории. Меня сейчас интересует деятельность ваших коллег. В архивах немного информации о женщинах. О некоторых совсем мало. – Он смотрел на меня, не мигая. – Я лишь знаю, что были женщины из Индии, России, Италии, Египта, Польши. Из Польши, – пришлось повторить мне, и Анатолий наконец-то моргнул. – Есть информация о рожденных в непростое время детях. Неужели это правда? В Пушкинской библиотеке я отыскала статью об этом. В Пушкинской библиотеке, – повторила я. – Представляете, там работает человек, очень сильно похожий на Пушкина. Удивительное совпадение! – Сказав это, я дала ему намёк на своё тесное сотрудничество с моим другом и учителем Александром Бехдетским, который на самом деле имеет большое сходство с великим русским поэтом. Он должен начать говорить, а для этого он должен доверять мне, но ничто не могло отогреть его взгляд. – Я знаю лишь, что у вас были длительные отношения с одной из сотрудниц. Кстати, один ваш знакомый просил спросить, не помните ли вы адрес жены милиционера?

– Нинту, – неожиданно заговорил Анатолий, но тон его мне не понравился. Казалось, что мой приход ему совсем не по душе. – Другое ее имя Нинту. Лаборатория ее имени вам должна быть известна. Куда подевалась эта женщина, я не помню. А вообще, зачем вам писать о женщинах? Там нет интересных тем. Пишите лучше о великих изобретателях того времени и их потомках, например.

– Но я…

Анатолий придвинулся ко мне через стол и заговорщицки произнес:

– Вы слишком много сказали. Теперь я советую вам спрятаться. Немедленно. Вас будут преследовать.

– Я…

– А вы портрет её видели?

– Чей?

– Два, – он хитровато рассмеялся, – вам надо увидеть два портрета. Вы начинающая, что ли?

– Я же сказала, я пишу…

– Мне не интересна тема ваших учебников. Ложь сплошная. Вы ищете двух женщин. А портретов их не видели.

Он снова рассмеялся. Мягко, но это меня и задело. Походило на дискриминацию в отношении меня.

– Я… да… я начинающая.

– А вам вообще это надо?

Он как в воду смотрел. Я иной раз и сама не понимала, что ищу и зачем? Вернее, кого.

– Я разберусь, – как можно холоднее ответила я и брови его недовольно поползли вверх.

– Почему я должен с вами говорить? – Он явно был рассержен. – Может вы врёте похлеще гороскопов и Зодиака. Нарисуйте круг зеленой краской, поставьте в него козу и возможно она расскажет вам больше, чем я. А я умываю руки. – Он взял кастрюлю и встал. – Соня, Сергей, Семен, Руслан… Эти мои коллеги возможно более разговорчивы, чем я. Поговорите с ними или с козой! Но главное – бегите! Прячьтесь! Теперь вас не оставят! Надо же быть такой дурой! Пятьдесят пять раз готов вам это повторить! Лучше бы я в Ростов попросился, а еще лучше в Красный Сулин – у меня там бабушка родилась. Или с товарищем Чичериным сотрудничать согласился! Но уже поздно! Не приходите больше! Ну а если будете все же в лаборатории Нинту, передайте Алексею, что адрес жены милиционера у меня есть.

– Почему Алексею?! – успела я крикнуть, но ответа не последовало.

Его тут же вывели, а я осталась не у дел. Картошка мне не помогла. Я ничего не узнала. Да еще меня унизили. Неужто я и в правду сделала глупость? О-хо-хо, меня теперь возможно дисквалифицируют. Вот тебе и прошла проверку. Главное, беды не натворить этим приходом. Но я не имею права опускать руки. Теперь уже не важно – надо мне это или нет. Он, черт побери, прав – пора завершить начатое. Но прежде тщательно разобраться во всем, что я уже накопала и понять, что мне вообще делать дальше.

И что за бред он мне тут наговорил? Коллеги. Ну что же… Пойду к коллегам. Как их там? Соня, Сергей, Семён, Руслан? Не забыть бы. Соня, Сергей, Семён, Руслан. Соня, Сергей, Семён, Руслан. Я повторяла их имена раз за разом, и это походило на считалку или скороговорку, которая в моей голове сократилась до начальных букв. С, С, С, Р. С, С, С, Р. СССР? Я правильно поняла? Или я снова брежу? А если это кодовое слово? А ну—ка, что он там еще говорил? Что-то про козу, про зелёную краску. Пятьдесят пять раз он мне готов повторить. Это я запомнила хорошо. Может не зря мне показалось, что он приводит неуместные сравнения? Может это и не сравнения вовсе?

Намек на СССР. Это определенно. Но на какой конкретно год? Пятьдесят пять произнес. На пятьдесят пятый, что ли? Что же там такого особого? Я достала свой тоненький, почти прозрачный ксен, и встряхнула его.

– Клео слушает! – ответил ксен голосом царицы Клеопатры. Год назад это стало модным. После путешествий в прошлое были записаны голоса исторических личностей. Можно было выбрать один и сделать его голосом своего ксена. Я уже использовала несколько – они мне быстро надоели. Клео весьма приятна на слух и говорит как живой человек.

– Клео, что ты знаешь про одна тысяча девятьсот пятьдесят пятый год нашей эры?

– Одна тысяча девятьсот пятьдесят пятый год новой эры, – тут же ответила Клео, – это двадцатый век, год зеленой козы.

– Что? Год козы?

– Продолжать? – уловив мои интонации, остановила рассказ умная Клео.

– Ты права – не стоит. Этого достаточно. – Значит, все же год. А куда именно я должна отправиться? Он вспомнил про Ростов, а потом про Чичерина. Улица имени Чичерина? Нет, раньше он назвал некий Красный Сулин. Голову сломать можно с этими названиями! – Клео, Красный Сулин, – снова обратилась я к помощнице.

– Красный Сулин – город в Ростовской области.

– Стоп! – радости моей не было предела. – А есть ли в Красном Сулине улица Чичерина?

– Улицы Чичерина в Красном Сулине нет, но неподалеку есть поселок Чичерина. Относящийся к Красносулинскому району.

Значит поселок. Поселок Чичерина. Тысяча девятьсот пятьдесят пятый год. Но когда? Я вспомнила еще раз все слова Анатолия, но на конкретную дату намеков не увидела. Значит, войду в самое начало года. Какой ужас! Как же не хочется снова лезть в эту чужую эпоху. Страшно, тревожно, но есть ли у меня выбор?

После каких же моих слов он начал отправлять меня в этот год? Когда я передала ему просьбу о жене милиционера. И что же я увижу в этом поселке? Ядвигу или ее ребенка? А может, я заблуждаюсь? Может просто стоит что-то в архивах поискать об этом времени и этом поселке? Нет, он сказал «прячьтесь». Прятаться? В смысле – отправиться туда или действительно придется прятаться? А еще про два портрета. Да уж… Внешность Ядвиги мне не известна. Ну и кто же второй неизвестный?

Я в полной растерянности. Тоже мне – сотрудница Охры. Попробую еще раз поискать изображения этой беременной полячки.

Молодой человек, сидящий на входе в лабораторию Нинту, предложил подождать и вызвал ко мне высокого, крупного мужчину в очках, с густой шапкой светло-русых, седеющих волос. Это и был Алексей и на мой прямой вопрос о хозяйке лаборатории он не дернул ни одним мускулом на лице. Его стальной взгляд казался неподвижным. Таким странным образом он сканировал меня довольно долго. Пауза затянулась настолько, что мне стало неловко и захотелось просто извиниться и уйти.

– Да, и еще Анатолий Кондрашкин попросил меня сказать вам, что у него есть адрес жены милиционера.

И тут, словно желая меня рассмешить, Алексей неожиданно громко икнул и, как-то внутренне, одним тугим, высоким, как он сам, животом, засмеялся.

– О, это… это не к нам. Насчет хозяйки это вам в ОГБИЧ надо. И конкретно к господину Безухову. Он о ней знает все. Он с ней работал.

– Куда мне надо? К кому? Вы не могли бы повторить. Я запишу. Что это? И как туда попасть?

– Боюсь, что вам туда не попасть. – Алексей снова от души рассмеялся животом. – Очень закрытое заведение. Но только там вам могут поведать все и обо всех.

– И что же – совсем никак?

– Ну… только через центр. Через их разрешение…

– А через вас, значит, нет?

Алексей задумался, оглянулся на дежурного и, тронув меня за руку, вывел на улицу.

– У меня к Безухову давно уже одно дельце имеется. Но лишний раз туда лучше не соваться. Опасно. Если… возьметесь передать ему и мою просьбу, то я помогу вам выбить разрешение на проход в ОГБИЧ.

– Конечно! Можете даже не сомневаться!

Мое воодушевление и радость маленькой победы были следствием полной неосведомленности об ОГБИЧе. Но может оно и лучше. Будь я в курсе чрезвычайной секретности и закрытости этой базы, а также того, что многих, туда попавших, просто ликвидируют – ответ мой был бы иным, иной была бы дальнейшая моя жизнь, а дневники Илария Бурмистрова так и остались бы просто коллекцией чужих записей.

Глава 12. Кошкино: Настя, Миша и другие
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Прошло два года с момента переселения Илария в Кошкино и в его скромной, монашеской жизни появилась статная женщина Анастасия. С серыми озорными глазами и гладкой блестящей косой. И не до нее-то Иларию было, но с его вечной занятостью дом нуждался в хозяйке. Через год у пары родился мальчик. Назвали Михаилом. Вылитый Иларий: и ликом, и умом. Очень уж сообразительный.

Иларий был человек добродушный и смиренный. Бороться со штурмующей его жизнью стало некогда, да и лень, а потому Настины щи и каши он принял, ничтожно помаявшись, но быстро привыкнув к роскоши освободившегося, так необходимого ему времени. И жизнь незаметно вошла в новое русло. Лишь глаза и лепет маленького Миши могли заставить забыть его и собственные интересы, и мир, но только не прошлое.

Опыты с мертвым телом Иларий проводить больше не смел, дабы не спугнуть живущую теперь в его доме женщину и не смутить, как ему думалось, ее религиозную, по старинке, душу. Да и гости стали вхожи в их посветлевший теперь дом со слоями половиков и часто бубнящим черным колпаком радио.

Жена спала за ширмой, рядом с люлькой ребенка, а Иларий, с радостью от возможности уединиться хоть изредка, по ночам выкраивал себе местечко в углу, у шкафа. Он сам сколотил небольшой добротный стол и провел лампочку, сделав для нее абажур из старого медного ковша. Стол стал его личным неприкосновенным пространством, его настоящей жизнью и маленьким домом. Лишь у невежд созерцание подобного угла может вызвать мысли о скуке и нездоровой замкнутости его владельца. На самом деле, место это является источником нескончаемых потоков информации и средоточием вечного невидимого огня, продуктом горения которого становится мощный, выдающий подчас шедевры идей, мыслительный процесс.

Собственной, совершенно неожиданной осведомленности в вопросах физики и генетики Иларий откровенно поражался и радовался, как ребенок, ежедневным новым идеям в своей теоретической теперь работе. Ах, если бы все это применить уже на практике. Ах, если бы хоть попробовать. Желание поработать распирало изнутри так сильно, что ему постепенно стало наплевать на присутствие занятой ребенком и новыми партийными собраниями жены, он опасался лишь огласки и посторонних любопытствующих.

С появлением семьи навязчивые его гости стали приходить реже и преимущественно по ночам. Они просили делать это при свечах, но говорили совершенно спокойно. Ни жена, ни ребенок при этом никогда не просыпались. Визиты стали короткими, беседы тоже и об одном и том же – о чрезмерной осторожности. Но каждый раз они по-прежнему смотрели его записи. Чаще всего лишь улыбались, читая их, но улыбались одобрительно, словно поражаясь написанному. Приходили все те же. Алиеф, Гаврила и красивый блондин. Блондин бывал чаще один и никогда не представлялся. Отчего у Илария возникали мысли, что он приходит откуда-то из другого места и времени. Он словно и не был связан ни с Флореттой, ни с Алиефом. И говорил он иначе, и вел себя по-другому. И одежда его отличалась простотой. Но именно ему он отчего-то доверял больше, чем остальным. И именно он показал Иларию то, о чем тот и не подозревал никогда.

Однажды он пришел, как всегда, словно к себе домой, бегло заглянул в записи Илария и присел на старый треногий табурет.

– Скоро будет возможность увидеть сына, – заявил он, жадно смотря в глаза своего подопечного.

– А Елена?! – Тут же вырвалось из уст Илария и он не пожалел об этом ни разу.

– Нет! – сурово ответил блондин. Он пытливо обвел взглядом полутемную комнату и, словно приняв неожиданное решение, хлопнул по столу ладонью. – Идем! У нас есть для тебя небольшой подарок.

Они вышли из дома и прошли в древний, чудом уцелевший, сад. Там, между ветвистыми яблонями криво доживал свой век старый истлевший сарай. У Илария все руки не доходили разобрать его на дрова. Они с трудом открыли осевшую дверь и, нагнувшись, вошли в увешанное паутиной пугающе темное помещение. Блондин чем-то тихо щелкнул и от руки его рассеялся мягкий белый свет. Источником света оказался маленький плоский предмет. От неожиданности Иларий зажмурился.

– Завтра начни уже его ремонтировать! – с видом мастера в этом деле заявил блондин. – Ни мне тебя учить, что можно здесь хранить. Обустрой его под свои хозяйственные нужды.

– Так я его разобрать хотел… – растерянно оправдался Иларий. – Зачем он мне?

– Ну хозяин ты или как? – Блондин недовольно повел бровью и нагнулся. На полу лежала драная, вперемешку с землей и соломой, мешковина. Он откинул ее в сторону, явив взору Илария квадратный железный люк неизвестного происхождения, причем абсолютно новый. Петли смазаны, металл не тронут временем. Блондин потянул крышку за ручку и, открыв, посветил в образовавшийся лаз. – Ты первый, – спокойно приказал он, чему-то загадочно ухмыльнувшись.

– Откуда это?! – не поверил своим глазам Иларий. – Погреба здесь я не помню…

– Ну, я же говорю – это наш подарок. Будешь удивляться дальше или посмотришь?

Блондин сильно отличался от остальных манерой общения. Он всегда был прямолинеен и прост в словах. Никаких условностей и этикета. Только факты и действия. Иларий сначала сильно опешил и растерялся, но, веря ему как никому другому, опустил ногу во тьму. Блондин посветил, обнаружив лучом новую крепкую лестницу и Иларий неуверенно спустился.

Попав в серую, бетонированную блоками комнату, Иларий был и удивлен, и растерян, не понимая ее назначения.

– Вы хотите, чтобы я здесь работал? – несмело предположил он. – Ну, так мне и там не плохо. Зачем мне для этого землянка…

– Ну, во-первых, здесь ты сможешь погрузиться в работу полностью. А во-вторых, это еще не все. – Блондин отодвинул от стены один из многочисленных мешков и осторожно пошевелил блок в самом низу.

– А что в мешках? – спросил Иларий.

– Известь, – прозвучал ответ, и блок медленно пошел наружу.

Когда блондин вынул его окончательно, оказалось, что это полкирпича.

– Зачем же мне известь? – удивленно бросил Иларий, не ожидая ответа. Да его и не последовало.

Блондин сунул руку в образовавшееся отверстие, и соседняя стена быстро и бесшумно ушла в сторону. Иларий смотрел на открывшуюся картину, разинув рот.

– Куда же мы без кнопочек? – пояснив свои действия, произнес блондин и, увидев реакцию Илария, рассмеялся. – Без кнопочек мы никуда! Входите, милорд, не стесняйтесь! Отныне это ваше рабочее помещение!

– Ну наконец-то! – прозвучало навстречу входящим и с длинного металлического стола спрыгнул русоволосый улыбчивый мужчина средних лет в серебристо—голубом, с ремнями и карманами по всей длине, костюме. На груди переливалась эмблема. Профиль головы сокола с кругом на макушке, в центре которого единственная буква «h».

Костюм и эмблема так захватили внимание Илария, что незнакомец рассмеялся и протянул ему руку.

– Мне имя называть не приказано, но я помощник пилота, – отрапортовал он и Иларий растерянно пожал его теплую крепкую ладонь.

– Вот здесь ты будешь работать в свое удовольствие! – разбив вдребезги неожиданное замешательство подопечного, громко произнес блондин. – Как видишь, лаборатория оснащена всем, о чем ты мечтал! Мой помощник будет с тобой в первое время, дабы объяснить назначение и принцип работы всего находящегося в этом исследовательском царстве. Так как полагаю, что ты этого не знаешь!

Иларий медленно двинулся вдоль стен просторного помещения, сияющего блеском новенького оборудования и лабораторной посуды, не веря в происходящее. И не столько подарок изумлял его, сколько странность обращения с ним. Зачем это все? Ведь они сами сказали, что ничего ценного он не делает. Это Флоретта считала его нужным Охре. Флоретта и Мэо. Но Иларий все больше убеждался в том, что блондин из другой иерархии. Тогда чего они хотят? Неужто покупают его молчание? Но не проще было бы его убить? К чему все эти сложности? Да и что он знает?

– Чем же это так опасен мой сын?! – неожиданно обернувшись, без предисловий обратился он к блондину.

Тот замер на время и они с товарищем красноречиво переглянулись.

– Я смогу быть здесь через три дня, в шестнадцать ноль—ноль по вашему времени! – вместо ответа четко проговорил помощник, и улыбка Илария отразила сарказм.

– По-нашему? – только и спросил он. – А что же по-вашему?

– У нас нет такого понятия, – пояснил вместо него блондин. – Он поучит тебя около часа и скажет, когда придет в следующий раз. Не опаздывай. Не болтай! И не забывай закрывать дверь. Здесь ты в полной безопасности. С этой стороны такая же кнопка. – Блондин указал взглядом на синюю квадратную кнопку внизу. – В этом помещении станут возможными для тебя любые опыты. Если чего-то нет – говори. Мы достанем. Раз уж ты не хочешь работать в Охре – работай здесь.

– Работай… – задумчиво повторил Иларий, но взгляд его неожиданно помрачнел. – А про сына ответ я, значит, так и не получу?

– Скоро все поймешь сам! – понимающе заверил его помощник. – Не торопи события.

– Думай сейчас о своей работе, – добавил блондин. – И помни: скоро все очень сильно изменится! И я считаю долгом дружбы и моего доброго к тебе отношения предупредить тебя о надвигающейся трагедии. А пока займись ремонтом сарая и обучением.

– Трагедии?! – испуганно воскликнул Иларий. – Надеюсь, вы не отнимите у меня и второго сына?!

– Нет, ну что ты… – успокоил его блондин. – Михаил как раз-таки останется с тобой. И у него прекрасная судьба.

Иларий нахмурился, пытаясь понять, о чем идет речь, но друзья его тут же заторопились, оставив без дальнейших объяснений. А он опять забыл спросить их об Алиефе и Флоретте. Он даже подумал, что эту забывчивость они ему внушают сами. Это пугало больше, чем гнет происходящего. И, словно настроенный кем-то на определенную волну, Бурмистров стал остро и повсюду ощущать опасность.

Весна входила в свои права, что благоприятствовало работе в саду. Чем и занялся на другой же день Иларий, поправляя старый сарай и маскируя под досками лаз.

Настя с утра покормила Мишеньку, прибралась в доме и, поставив в печь кашу, нарядная собралась на очередное собрание комсомольской организации, оставив ребенка с мужем.

– Чёй-то ты сегодня работать надумал? – серьезно спросила она, приведя в сарай закутанного в свой цветастый платок сынишку. – Прям не похоже на тебя.

– Отчего же не похоже, Настя? – кротко поинтересовался Иларий, добродушно улыбнувшись.

– Да потому что лодырь ты, Петя! – резко бросила она, повязывая на голову новую, красную косынку. – Два года живем, а толку с тебя по дому никакого. Земля не паханная, все ветшает, в дому починок не сосчитать, а ты все за книжками, да за бумажками.

Иларий побледнел от такого неожиданного разговора.

– Ну, ты прости, – постарался оправдаться он. – Работа моя серьезная. Времени забирает много.

– Книжки читать – не работа! – подбоченившись, заключила жена и критическим взглядом владелицы оглядела сарай. – На развод подавать буду! Мне хозяин в семью нужен, а не ребенок сорокалетний! Я тебя кормить и обстирывать больше не намерена! На днях съеду от тебя.

– Куда же ты съедешь?

– Так к сестре покамест. А там посмотрим.

– Где ж ты там, у Варвары, разместишься? Там же кроме мужа еще детей семеро, невестка, да помощница.

– В тесноте, да не в обиде! – резко бросила Настя, вытирая Мише нос краем платка.

– Да разве же я обижал тебя когда? – Иларий подошел к жене и взял ее за руку. Сердце сжалось в комок от нехорошего предчувствия. Он понимал, что ее уже не вернуть. Потому как решения она принимала лишь единожды.

– Не тронь… – Она недовольно высвободила руку и вышла на улицу. – Не мил ты мне больше… За Мишкой присматривай, и покормить не забудь. Буду поздно.

Вот так новость! Неужто именно об этом предупреждали накануне его друзья? Ну, так то трагедия небольшая. Тяжело, конечно. Но Настя – не Елена… Что греха таить? Сердцем он был к ней всегда глух. Не его поля ягода. Ни душой, ни разумом, ни телом. Он просто принял ее как данность… Но вот сын…

Иларий посмотрел на ковыряющегося в железках сынишку и сердце защемило. Как ей его отдать? Ведь хоть и обвинила она мужа в непутевости сейчас, но сама ведь мать неважная. Мальчик сыт, ухожен, но любовью материнской обделен сильно. Нет в ней ни ласки, ни тепла. Кричит на него часто, а на кого там кричать—то? Младенец ведь несмышленый. А то и стукнет его хорошенько. И слова Илария для нее – звук пустой. Она всегда и во всем права. А чуть от груди отняла сына, так и стала его оставлять с отцом. И нет ей дела, что у него работа, за которую он получает пусть небольшие, но деньги, и что ребенку тепло материнское нужно, так как мал еще очень. Вот и приходится Иларию таскать Мишеньку с собой и на работу, и в сельпо, и с рук не спускать целый день. Так умудрялся и труды свои писать – с сыном на руках. Когда уж тут еще что делать? Словно врозь живут. Она в чистоте все держит и себе еду готовит. Будто и не на двоих, а для себя только. Он когда понял это – стал готовить сам. Она же только Мише кашу сварит иной раз и на собрание свое!

И Варвара – сестра Насти – тоже на тех собраниях пропадает. Пришла как-то к ним, сильно выпивши, и ну к Иларию приставать. Ляг со мной, да ляг со мной! Мол, муж у нее слабый, а ей страсть как хочется.

– Ну, мы ж по-свойски, – икая, умоляла она, – по-родственному. Настя не против. Я у нее спросила!

Илария поворотило от нее так, словно от нечисти какой. Выгнал он Варвару вон из дома и так противно на душе стало от грязи этой. И больно, и горько от Настиного поведения. Понадеялся, что соврала сестра и Насте ничего не рассказал. Однако крикнула Варвара перед уходом, что Настя-то другими не брезгует и любовника при себе давно держит. И пусть-де он остерегается его страсти, ибо мечтает он мужа Настиного убить. Вот только Настя пока не позволяет.

Пока… не позволяет… Мир перевернулся после этих ее слов. Он при виде Охры у него не перевернулся, а тогда… Что же это за люди такие существуют вокруг, в коих ускользает все человеческое на глазах? А может и нет в них человеческого давно… Может, и людей уже давно нет на Земле? Ведь он много изучал генетику, приходилось и историю почитать, и тлела в голове идея, что сгинула в пустоту эпоха настоящих людей, а то, что осталось – гибриды нечеловеческие. И людского в них процентов десять.

– Где же вы, люди? – с тоской произнес Иларий, глядя в глаза Мишеньке. – Ни в тебе, сынок, ни во мне их, наверное, нет уже.

Ведь после того случая, на другой день Варвара заявилась снова. Трезвая, нарядная, с бутылкой армянского коньяка, что сильно удивило Илария. Раздобыть в Кошкино коньяк, все равно, что яблоки молодильные – сказочное занятие.

Однако Варвара тут же пояснила, что это все Семен – их общий с Настей друг. И достать он может все, что угодно.

– Я к тебе по Семену и пришла, – выдала она. – Ты на меня не сердись за вчерашнее. И пью я не часто, ежели тебе интересно.

– А что значит "по Семену"? – перебил ее Иларий.

– А то и значит. Мне Настя сестра конечно… Но ребенок—то при чем?

– Какой ребенок? Ты о Мише?

– Не, я о том, который у тебя в Охе.

– Где-где? – насторожился Иларий.

– В Охе. Да ты не лукавь, зятек. Настька разговор твой слыхала, за домом, с незнакомцем. Тот сказал, что сын твой в Охе. Скажешь, нет?

– Настя слышала?

– Слыхала. Поосторожней надо быть. А то она после услышанного с Рубинчиком и закрутила. Тебе в отместку.

– А ты сейчас зачем пришла, не пойму я что-то?

– Так это, – Варвара покраснела и замялась. – Правда сын, что ли? Али как?

– Что сын? В Охе? Нет, не правда. Это все? Это за этим ты пришла расфуфыренная и с коньяком?

– Ну зачем ты так, зять? Я же с добром к тебе. Береги сына.

– Мишу?

– А я уж и не знаю. Но думаю все ж того, который в Охе.

– А ему что-то угрожает?

– Значит, есть-таки сын. – Варвара довольно рассмеялась, показав ровный ряд на редкость красивых белых зубов. – Я так и думала. Это ж ведь до Насти еще было, да? А она, дура, взбеленилась. – Варвара наклонилась над столом, поближе к Иларию и свет выдал ее подкрашенные брови и нарумяненные щеки. – Семен страшный человек! – Эти слова она прошептала зловеще и тут же прикрыла рот рукой. – Он может пальцами щелкнуть, и ты все забудешь! Настя ему когда про Оху-то рассказала, он аж загорелся весь! Чего ему Оха эта далася, не пойму! Может, вы знакомы с ним, а? Может ты забыл просто?

– Но я не знаю никакого Семена из Охи.

– Так я ж тебе не зря говорю – пальцами щелкнет и забудешь! Вот может ты и забыл.

– Ну, так может он на Насте жениться хочет, вот и обрадовался. На руку ему эта Оха. Компромат против меня.

– Не, он не обрадовался. Он затаился по-страшному. Словно задумал что дурное. А вообще, – Варвара снова наклонилась над столом, и подведенные брови сошлись в одну черную волнистую линию, – он с радивом разговаривает. А это я сама слыхала!

Правду сказать, от такого непрерывного потока разношерстной информации Иларий сильно растерялся и призадумался, но выдавать себя не смел. Кто ее знает, зачем она пришла.

– Варя, я повторяю в который раз – никакого другого сына у меня нет, а в Охе я никогда не был. Насте, наверное, послышалось что-то непонятное, она и допридумывала. А вот все же чего ты вырядилась, я так и не пойму.

– А то, что я, Петр, тебя оберечь пришла от беды, ты в толк не возьмешь? Я думала, ты после заботы моей поласковей будешь, подушевней. Правду Настя говорит – холодный ты.

Иларий насмешливо дернул бровями.

– Так это ты ухаживаешь за мной, а Варвара? Как красну девицу меня обхаживаешь? За заботу поклон тебе низкий, а вот пить я с тобой не стану. По-другому я женщину вижу. Не серчай уж. А за ласками шла бы ты к мужу.

– Ох, и выел ты мне душу, Петька! Ох и выел! Вот как на духу тебе сейчас! – Варвара страстно и театрально стукнула себя кулаком в грудь. – От как появился ты у нас в деревне, так и выпорхнула душа моя за тобой!

– Надо же, – удивился Иларий, – как красиво ты говоришь… Никак в книжке какой прочла.

– Да я грамоте только теперь и учусь… Какие книжки? Но я прочитаю, коли ты скажешь. Хочу с тобой вровень быть. Люблю я тебя, наверное… Кто ее поймет—то – душу эту?

В глазах Варвары сиял сейчас такой нездешний свет, что Иларий засомневался даже, а с ней ли он говорит. Так глубоко и проникновенно было ее признание. Ну прям хоть поэму пиши.

– Что ж ты, Варвара, говоришь? – сдержав свою мягкость, завернул он ее вопросом. – Настя ведь сестра тебе.

– Так я ж ее на тебя и науськала. На меня бы ты с моим хороводом и не глянул. А Настя она без хвоста, да и посмазливей будет. А какая разница? Зато ты теперь близко—близко… А в руки вот не даешься. А ты не смотри, что я не образованная, да с бутылкой пришла. Так воспитали меня. Но я не пьяница. Так, со всеми, чтоб не выделяться. Зато как все изменилось вокруг, как думать о тебе стала. Вот проснусь посреди ночи и молюсь о тебе, молюсь, пока все молитвы, что знаю, не перешепчу. О тебе, родимом, только и молюсь. Даже сынок мой младший, Павлуша, уж больно на Мишку вашего похож. Прям один в один. Это ж как люблю я тебя…

– Спасибо за любовь, – тихо ответил он. – И за молитвы спасибо. Только думается мне, что Терентий твой молитв этих больше, чем я достоин. Он с тобой столько лет и в радости, и в печали, и стольких детей вы на ноги поставили и уверен я, что любит он тебя сильно. И, не дай бог, случится что, он пропадет без тебя, Варя. А то, что влюбленность в твоем сердце появилась, так это потому, что женщина ты и жить всегда чувствами стремишься. Да вот только в суете, да в работе все это затерлось, ороговело. А ты обрати сердце свое к мужу, скажи ему то, что мне сейчас говоришь и получишь больше, чем можешь представить. Потому что не в том, к кому чувства обращены, дело-то, а в умении и желании любить. Ты умеешь, как я понимаю, и желаешь. А то, что внешне я тебе приглянулся – так то бывает. Новый человек в деревне… Другой, интересный. Вот ты потребность свою в любви на меня и направила. А ты на Терентия направь. Ну, неужто же он не достоин?

– Не понял ты меня, Петя… – с грустью произнесла Варвара и поднялась из-за стола. – Вовсе не понял.

– Ну, я надеюсь, что ты меня позже поймешь, – твердо стоял на своем Иларий.

– Может… Но ты это… Помни, что сказала я тебе… Про Семена. Сторонись его. Страшный он человек.

Варвара не сказала больше ничего, не попрощалась, не взяла свой коньяк, а просто тихо и понуро ушла. Больше ему с ней встретиться не довелось. Предупреждение же ее о Семене очень насторожило Илария и заставило мысленно готовиться к чему-то плохому. И страх беспокоил не о себе, страх его был о Мишке. А тут еще это предсказание блондина и Настин резкий уход. Ну что она удумала? Какой развод? Мишу он ей не отдаст. Тем более после того, что Варвара наговорила ему про этого ухажера. Надо же… Ухажер при живом муже. И почему он терпит?

Это выглядело, наверное, странно, но Иларий совсем не ревновал. Он лишь боялся за Мишу. Не нравились ему ни Настины неожиданные похождения по этим собраниям, ни гулящий образ жизни. Ведь молилась прежде каждый вечер, лампадку зажигала, а теперь и не смотрит на иконы. Вот так Семен! Да он мастер убеждать! Таких при новой власти много сейчас. Тем и не нравятся они Иларию, что имеют странную загадочную волю над умами малограмотного населения.

И день и ночь вертелось у него в голове имя Семен… Да мало ли Семенов в деревне? А ведь и не много. А точнее – он единственный будет. Кроме разве… И тут Иларий вспомнил, как давненько, еще до Насти и до Миши, заплутал он в лесу, как забрел в красивый терем и совсем уж случайно столкнулся там с тремя странными людьми, одного из которых как раз-таки Семеном и звали, и был он из Кошкино. Но по делу, с его слов… Так Семена того поди уже и нет в деревне. Но как такое позабыть? Их карты, их таинственный разговор, сказочной красоты даму по имени Ядвига, последующий визит Алексея Петровича к нему домой, его пылкую, предупреждающую речь и, самое главное – ведь в дальнейшем Иларий пытался тот терем отыскать… Не отыскал. Словно и не было его никогда.

Глава 13. Гостья к обеду

Микробиолог Алексей из лаборатории Нинту выбил все же для меня пропуск в ОГБИЧ и прилагающуюся к нему служебную записку за подписью самого Марка Валерьевича Маркса и Гулема Эрдманса. Вот так раз – почему же главный со мной не связался? Неужели не интересно, зачем мне в ОГБИЧ? Ох, не нравится мне это. Как бы не возникли проблемы с руководством. Имя второго деятеля мне показалось знакомым, но его сакральное звучание в этом замурованном заведении наряду с именем Маркса является, по-видимому, исключением из правил. Ну что же – так, значит так! Под их магической защитой погружаюсь в самые недра Земли.

Нечто подобное даже вообразить сложно. Это просто фантастика. Многоуровневое здание. Охватить вниманием всю систему строений, как она есть, невозможно хотя бы потому, что находишься в лифте. Имеются, правда, лифты с прозрачными панелями, но это только внутри уровней. В остальном же все закрыто. Я направлялась в стерилизационный пункт. Как пояснил Алексей, там еще находится лаборатория по разработке питания геотов и почему-то институт генного модифицирования и биоинформационного сортирования. Названия, расширяющие воображение. Слава богу, хоть сам ОГБИЧ перестал пугать своей аббревиатурой. Оказывается это всего лишь Охро-Геотская база исследований человека.

Ну и улей здесь, скажу я вам! Такого мне еще не приходилось видеть. Однако все восторженные впечатления убивал запах. Не то спирта, не то лекарств. Особенно сильно он ощущался возле многочисленных кабинетов. Хотя это совсем не то, что в обычной больнице. Больше напоминает химическую лабораторию. А вот в связи с питанием очень занятно. Запах еды не чувствовался. Но, вполне вероятно, что я не совсем верно это понимаю. Зато часто угадывался запах гниения плоти и запах крови.

Искомый уровень правильно назывался "Стерилизационный модуль". Перед проходом в это жутковатое по запахам заведение, меня провели в просторные, первоклассно оснащенные тестирующим и сканирующим оборудованием, кабинеты. Здесь меня промариновали почти час и изучили с головы до пят. Даже взяли кровь на наличие нано-жучков. На этот случай мне вспомнилось убеждение одного моего коллеги из Охры. Он считает, что любой живой организм с рождения напичкан жучками и чипами, которые именуются микроорганизмами, а потому спрятаться можно только на том свете.

После всех сотрясающих нервную систему проверок меня продержали у секретаря, который передал полученные обо мне данные в центр ОГБИЧа и теперь долго и мучительно ожидал ответа. Сигналом к дальнейшим действиям оказался голосовой звук черного монитора и уставшая улыбка секретаря.

– Поздравляю! Теперь вы можете пройти в "Стерилизационный модуль". Наш сотрудник проводит вас до самой двери "генной модификации".

И вот, когда судьба все же привела меня к отделению пресловутой "модификации", которым заведовал названный мне Сергей Безухов, голова моя кружилась уже так, что в глазах стало двоиться.

Не знаю, кто что думает, но по мне, так все лаборатории, специализирующиеся на генетике – это царство ужаса и пыток. Я человек мирный и сердце у меня доброе, а потому за те недолгие месяцы моего пребывания в Охре пришлось насмотреться такого, что захотелось поверить в рай.

Нужный мне сотрудник по имени Сергей с первого взгляда производил впечатление человека весьма делового, так как одновременно успевал совершать несколько действий. Записывал что-то в блокнот, поглядывал на овальный экран напротив, громко переговаривался с кем-то в другом конце помещения и флиртовал с пучеглазой брюнеткой в изумрудно-серебристой униформе. Ну, конечно же, здесь были еще служащие, ну, конечно же, воняло спиртом и серой, и, конечно же, на меня мало кто обратил внимание.

Обратил только Сергей и, как лицо ответственное и подготовленное, поднялся мне навстречу. Такие голубые оптимистичные глаза, такая редкая по харизматичности улыбка и обезоруживающее чувство уверенности. Он поприветствовал меня довольно тепло и с удивительной легкостью заставил забыть о не покидающей мои мысли тревоге.

Мне показалось верным сразу же отдать Сергею послание от Алексея, после чего улыбка тут же слетела с его уст. Наверное, черный с золотой эмблемой конверт говорил сам за себя. Только что подаренная им легкость самоощущения оставила и меня, а сочувствующие взгляды сотрудников заставили пожалеть о своем визите.

– Ну что же, – произнес Безухов, бегло прочтя вложенное в конверт письмо, – жаль… – Он поднял на меня взгляд, колеблющийся между изумлением и ужасом. – Отчего же вы приняли такое решение?

– Какое, простите? Разве вам известна цель моего визита? Алексей все изложил в письме?

– Да, он все весьма подробно описал и… Вы откуда родом?

– А какое это имеет значение? Понимаете, я пишу книгу, и мой визит сюда связан с недостатком информации. Такая вот банальность привела меня к вам.

– О, нет, не стоит объяснять! – Сергей жестом остановил меня и с сожалением вздохнул. – Он обо всем написал. Да дело ведь не в этом. Я здесь работаю уже немало лет и лишних вопросов привык не задавать, но все же… Случай, как мне кажется, необычный. – Он пронзил меня осуждающим взглядом. – Но вы поймите… Ведь вы, наверное, патриот? – Он спрашивал, но ответа я не находила. Мне стал непонятен этот разговор с самого начала. Что-то было не так. – Ну что же, допустим. – Сергей прошелся из угла в угол и, словно не зная, куда деть руки, просто скрестил их на груди. – Но законы геотов – это законы чудовищ и воспитывать по ним общество неразумно. Вы просто во власти их искусного влияния. И если бы вы пришли по другому вопросу, я нашел бы способ переубедить вас. Ответьте мне лишь одно: вы хорошо подумали, прежде чем решиться на такой шаг?

– О чем пишет Алексей? – пришлось мне ответить вопросом на вопрос, ибо все обернулось чем-то туманным.

– Ну как же?! – Сергей посмотрел на меня весьма театрально, затем нарочито выразительно скользнул глазами у меня над головой. И моя сообразительность оказала мне услугу. Ведь ясно же, как божий день – он хотел дать понять, что нас видят и слышат.

– Цель моего прибытия – сбор информации. Повторюсь…

– Но здесь не собирают информацию! – Он оборвал меня резко и с раздражением. – У нас не архив, не библиотека и не справочное бюро! ОГБИЧ, да будет вам известно, существует лишь на паре географических карт и только для особой категории населения! Случайные же любопытствующие остаются здесь навсегда.

– Да, конечно, меня предупредили. – Сердце мое подпрыгнуло и больно рвануло вниз. – Но Алексей сказал, что в виде исключения, в обмен на оказанную ему услугу по доставке вам вот этого вот послания…

– Он вас обманул! Мне жаль, мне искренне жаль, потому что вы пришли на добровольную смерть. Вас ловко провели!

– Что значит – на добровольную смерть? – Мои ноги перестали меня слушаться.

– То, что вы доставили мне от Алексея в этом траурном конверте, – не что иное, как договор между ОГБИЧем и непосредственно вами. Тема договора – добровольное предоставление вашего тела для особых донорских процедур.

– Да он что – рехнулся?!

Сергей рассеянно пожал плечами и потер лоб.

– Я вынужден вызвать сопровождение. Но прежде вам необходимо этот договор подписать…

– Слава богу – он не стал подделывать мою подпись! Иначе…

– Такое правило. Договор подписывается здесь.

– Что за больной бред?! Я не собираюсь это подписывать!

– Тогда вас просто убьют! А тело ваше в любом случае будет пущено в расход.

Вот это поворот! Не сплю ли я?

– Расход? – Речь моя, кажется, не дружила больше с мыслями, потому что инстинкт самосохранения выталкивал наружу что-то пугающее. Я не узнавала свой голос. – Ну, тогда тем более… Какой смысл что-либо подписывать?

Ноги мои подкосились. Накрывшее с головой чувство было новое, яркое, жуткое. Мне вдруг стал ясен страх животного, которого ведут на бойню, ужас человека, идущего на собственную казнь. Немыслимо! Вот тебе и вся судьба! Конец всему! И нет никакой особенности, избранности, потому что нет больше даже дуновения надежды.

По лаборатории пронесся мелодичный звук, и Сергей горестно сдвинул брови.

– Гэ эм, что у вас происходит? – полетело вдогонку сигналу. Голос был знакомый. Сегодня мне уже приходилось его слышать. В кабинете сканирования кажется. – К вам добровольца направили. Почему до сих пор не вывели?

– Ой, Тед, не усложняй! – с улыбкой, но резко ответил Сергей. – Не до этого было. Уже выпускаю. Что за суета вдруг?

– Жалоба прилетала от Тюдора, что просроченных много. Обработка не успевает. И ты еще копаешься.

– Что значит, копаешься?! Не понимаю… Минутой раньше, минутой позже. Можно подумать, их ко мне сейчас вагон прибудет.

– Бизон, не передергивай! По инструкции пять минут. Ты держишь уже долго. Хочешь неприятностей от Тюдора?

– Да плевать я на него хотел! Тоже мне – незаменимый работник! Повкалывал бы здесь с мое, а я бы им еще и покомандовал! – Сергей сердито стянул с рук резиновые перчатки и весьма воинственно швырнул их на стол. – Все, Тед, отстань! Выпускаю!

Все услышанное никак не умещалось в моей и без того уставшей голове.

– Какой доброволец? – Руки мои невольно потянулись к лежащему на столе письму Алексея. – Что здесь происходит?!

Сергей маркером черкнул что-то на открытке с видом древнеиндийского храма и, поставив ее нарочито вертикально, протянул мне тонкую хрустальную ручку.

– Надо подписать, – холодно выдал он и глазами, незаметно, указал на открытку. – Это единственное, что от вас требуется.

Кажется, он хотел мне всячески дать понять, что очень важно прочесть написанное им на открытке. Но как? Очень мелко и неразборчиво. Мне пришлось взять ручку и наклониться над договором, чтобы только разглядеть его иероглифы на этом красивом терракотовом храме.

Сначала все расплылось, сцепилось с пейзажем, но потом слова невольно угадались и почерк сам собой стал понятен. К тому же слова всего три.

"Подпиши. Я помогу". Это то, что выдало мое зрение. Но так сразу принять решение… Подпиши… А если он лжет? Мой растерянный взгляд скользнул по его лицу и застрял на голубых, обещающих жизнь, глазах. И в эту самую секунду он показался мне богом. И глаза этого бога не лгали. Я не забуду этого никогда. Мне же было так безысходно страшно, что поверить ему просто хотелось.

Мое замутненное адреналином сознание отыскало в договоре нужную графу и быстро пробежалось по тексту выше.

"Горячее желание… Достойнее, чем обыденная смерть… Пожертвовать себя… Заслужить в будущем лучшую жизнь… " Ну и абсурд!

Подпись моя получилась красивой и размашистой. Что бывает редко. Наверное, они решат, что это от абсолютной уверенности, но на самом деле от отсутствия ясного осознания в эти секунды. Лишь одно слово ярким светом пульсировало теперь в моей голове: "Помогу! Помогу! Помогу!"

Все это время Сергей внимательно за мной наблюдал, и во взгляде его мне чудилось: "как же это тебя так угораздило?"

– Это покажите старикам, которые за вами придут. Понятно?

Он сунул мне карточку—распоряжение, направляющую донора в место полного расхода ко Дню Объединения. Там он вписал мое имя, возраст и в графе "вид расхода" Сергей указал: "кухня".

Виски сжало тисками ужаса от сложившейся уже в моем воображении картины.

– Что же это…

Но господин Безухов не дал мне договорить. Он сжал губы и едва заметно качнул головой из стороны в сторону. Затем тут же, не дав мне ни единого шанса на реакцию, тронул у монитора розовый квадрат и вызвал сопровождение.

Сердце мое колотилось неистово, ноги не слушались, глаза, вопреки всему, искали моего, обещанного роком, спасителя. А может палача? Хотя, если кого и называть теперь палачом, так это микробиолога Алексея, что б ему пусто было! Или Кондрашкина за его наставления.

Сопровождение оказалось весьма банальным конвоем из двух крупных мужланов в фиолетовой форме с серебряными аксельбантами, лысых и с татуировками в центре самой макушки. Этакая загадочная не то мандала, не то эмблема.

Они ввели меня в лифт, подвергая по пути десяткам надменных и отчего-то презрительных взглядов идущих навстречу мужчин, женщин и других существ. Это больно встряхнуло меня, и реальность стала постепенно показывать свою гнусную морду. И гнусность ее состояла в том, что меня никто не держал, не вел под прицелом и руки мои были свободны. Но вот шансов на настоящую свободу у меня, скорее всего, уже не было. Эти двое убьют меня при малейшем сопротивлении и будут правы. Ведь теперь я смертник.

Привели меня в грязную тесную камеру, сразу создав в моем сознании образ тюрьмы. Стены до середины выкрашены в синий цвет, под панели, краска местами облупилась, местами кем-то содрана, в углах царила зловонная сырость с грязными потеками, ни одного окошка не предусматривалось.

Когда мы еще входили в последний, ведущий к моей темнице, коридор, дверной проем поразил меня своей абсолютной тьмой. Над дверью светились цифры, и у меня, как человека, более-менее ознакомившегося с временными путешествиями, мелькнула неожиданная догадка, которая подтвердилась впечатляюще яркой гаммой физических ощущений. Голову сдавило, во рту разлился металл, и появилось легкое, но неприятное покалывание в языке.

Теперь же могу уверенно подтвердить свои догадки. Произошел временной переход. Определенно! Но какой плавный, обыденный, какой совершенный. И судя по чудовищно контрастной разнице в дизайне, переход этот случился в прошлое. В моем времени точно нет таких лампочек, которым на вид лет сто, не меньше.

Шок не отпускал меня еще долго. Реальность, не смотря на логику, не осознавалась мной. И никто в этом не виноват. Перед отправлением в ОГБИЧ мне хватило ума попытаться навести о нем справки, хотя, в общем-то, безрезультатно. Пара строк в серенькой исторической статье, автор которой описал это место коротко, но точно: "концлагерь планетарного масштаба". Говорить кому-либо о своих намерениях войти в ОГБИЧ, кроме Алексея, равносильно провалу моих поисков, что, скорее всего, и произошло. А потому теперь, в этой патовой ситуации, соображать, что к чему, приходится самостоятельно. И я очень надеюсь, что хотя бы мои выводы о происходящем близки к истине.

Последняя катастрофа породила ныне существующую Охру-Геотию, а она, в свою очередь, сильно повлияла на время и мир, в котором я живу. К тому же пребывание в Охре успело наложить отпечаток на мое нынешнее мировоззрение. А потому, может опыта мне и не достает, но понимание сути окружающего общества все же пришло.

Здесь нельзя перечить! Здесь опасно раскрывать свои намерения! В ОГБИЧе не ждут гостей, но приветствуют жертву в любом виде. Потребление на благо Геотии, как молодого, развивающегося государства, признающего лишь пользу и наживу.

Охра же в этом союзе играет второстепенную вспомогательную роль. Роль поставщика доноров для гигантского паразита. Доноров телесных, психологических, духовных, энергетических.

Малейшее движение против их воли повлекло бы за собой смерть всех, кто хоть как-то связан со мной. А посему мне остается лишь дрожать в этой грязной убийственной камере и готовить себя к худшему. В кратком курсе обучения, который я прошла, меня предупреждали о ситуациях разного рода, так как геоты непредсказуемы в видах издевательств, но предсказуемы в одном – в жестокости.

Но ведь… господин Безухов пообещал мне помощь, и, под противное жужжание лампочки, не ведая о времени суток, я лелею в сердце веру на спасение.

Не знаю, сколько прошло времени… По ощущению – часов пять—шесть, прежде чем до моего воспаленного от страха и головной боли сознания, добрались хоть какие-то новые звуки.

Казалось, что эту ржавую, в черных потеках дверь, пытаются наконец-то открыть. Следующим звуком, заглушившим предыдущий, стал стук моего сердца. И одолел его лишь звук голосов. Но не силой звучания, а своей мелодией. Два голоса, немолодых, мужской и женский, и, о боже – не геоты! Но как же долго открывали они эту древнюю дверь. Кажется, целую вечность. Не геоты! Не геоты! Слишком эмоциональны для геотов.

Дверь дернулась и со скрипом двинулась наружу, впустив в мое затхлое, воняющее гнилью помещение поток такого же затхлого, но прохладного и не гнилого воздуха. А еще почему-то запахло душистым перцем и перед моей застывшей над пропастью жизнью предстали старики. Седой угловатый мужчина, сурово шевелящий кустистыми бровями, длиннолицый, с впалыми щеками, в черном двустороннем фартуке, который больше напоминал что-то монашеское. Ритуальности его образу добавлял железный шест в руке с большим крюком на конце.

Старушка вкатилась румяная, в черной юбке и черном переднике поверх коричневой, в мелкий цветочек, сильно выцветшей блузки. Гладко зачесанные под гребешок волосы были туго скручены в узел, как будто она хотела подтянуть свои круглые, по—старчески обмякшие уже щеки. Она смотрела на меня столь красноречиво, что казалось, вот-вот ахнет. Что-то видимо со мной было не так. Старушка страдальчески покачала головой и неслышно зашептала.

– Распоряжение покажи! – хмуро произнес старик, сделав ко мне единственный шаг и, пробежав глазами выданную мне бумагу, весело шевельнул бровями. – Ага! Это хорошо! – Что он увидел там хорошего, известно только ему, но изменился старик моментально. Вроде как груз какой с себя сбросил. – Идем! Устроим все лучшим образом!

– Уголок? – озорно спросила его старушка и потянула к себе роковое распоряжение.

– Цыц! – буркнул старик и сунул бумажку в нагрудный карман фартука.

Если судьба где-то пишется, то дальше все было неразборчиво. Перед глазами понеслись кадры странных, похожих одно на другое, помещений. Затем еще несколько часов ожиданий, какой-то скотобойный цех, чужая одежда и долгожданный выход на поверхность.

Мое мнение о ситуации металось из одной крайности в другую. То мне определенно виделось тайное спасение во всем происходящем, то мой конец. А как иначе? Ведь старики не разговаривали со мной, а если и обращали что в мой адрес, то только самую низкую грубость. Но так происходило, пока мы не выбрались через темный подземный тоннель, приведший в обычный погреб их маленького уютного дома. Здесь изменилось все. И, скажу я вам, таких хлебосольных, добродушных хозяев мне давно не приходилось встречать.

В ОГБИЧе они работали чуть ли не всю жизнь в качестве некой, почти неприкасаемой обслуги. Неприкасаемой в худшем смысле этого слова. Повествованием о своей козырной работе они меня так и не порадовали, но судя по местам, через которые мы пробирались во все эти мучительные часы моего спасения, занятие их каким-то образом связано с кухней.

Да, и самое главное – то, что спасло меня. Это линия маркера в углу "распоряжения", которую бегло черкнул Сергей Безухов, отметив меня, таким образом, для стариков, как человека, которого необходимо спасти. Так везло, конечно же, далеко не всем и это еще одна тема, от которой меня, поморщившись и поворчав, быстро отгородили.

Итак, центр моей вселенной катастрофично переместился в чужой дом и иное время. Середина двадцатого века… Мечта для человека, умеющего ценить историю. Но не при всяких обстоятельствах хороша такая поза ценителя. В моей ситуации она быстро утратила свое очарование. Жить в чужом времени – это для меня пытка.

«Прячьтесь! Теперь вас не оставят! Надо же быть такой дурой! Пятьдесят пять раз готов вам это повторить! Лучше бы я в Ростов попросился, а еще лучше в Красный Сулин – у меня там бабушка родилась. Или с товарищем Чичериным сотрудничать согласился!» Эти слова Анатолия Кондрашкина постепенно воскресли в моем уставшем сознании. Они сбылись дословно. Я спряталась… В Ростовской области, в поселке Чичерино, в 1955 году. Откуда он знал? Знал именно про меня? А может, направил?

Уже через неделю мне передали новые документы с новым именем. Совсем как когда-то Иларию Бурмистрову! Но даже романтика ситуации не спасала от тоски, а скорее напоминала о сыне Илария, которого я обязалась найти. К тому же у меня появился азарт к этим поискам, и смиряться со столь роковым поворотом событий я не собираюсь. Я непременно стану говорить об этом со своими спасителями и искать выход отсюда. Он должен быть, должен! Неужели же я так и не вернусь в свой удобный, красивый, светлый век, оставшись в этой уродливой, серой и захолустной местности?

Разговор со стариками начать все не получалось, но их активная деятельность в мою сторону лишь подтверждала худшее. Они помогли мне с работой и даже с квартирой, что в те времена являлось критерием социальной зрелости и являлось обязательным. Кто оплачивал начало моей новой жизни – от меня скрывали, но это мое положение не облегчало, а только больше угнетало.

Так в мою по—советски теперь налаженную спокойную жизнь, вошла тоска, за которой плавно последовала депрессия. И лишь один, дарованный кем-то, случай еще раз круто повернул мою судьбу.

Произошло это почти через полгода со дня моего спасения от смерти в ОГБИЧе и появления в маленьком шахтерском поселке. Обычная встреча у знакомых, которые пригласили меня на семейный праздник. И идти—то не хотелось, но из уважения к пытавшимся стереть с моего лица печаль людям, визит все же состоялся. Сейчас я вспоминаю тот прекрасный зимний вечер и понимаю, что хозяйка квартиры Ираида не просто с улыбкой на лице открыла передо мной дверь – она впустила меня в мою настоящую, неподдельную, только мне сужденную жизнь. Навеки мою жизнь!

Там ждал меня мой человек, с которым мне предстоит пройти свой путь до конца. А это не просто есть из одного котелка – это обрести попутчика по дороге в неизвестное. И свет оказывается не где-то, он в глубине наших сердец, которые вместе составляют сердце нашего дома. Ведь дом – не стены и крыша, не местность за окном и привычная дорога от работы до порога, где тебя ждет стол и постель, дом – это человек. Куда бы судьба не забросила вас, вы будете чувствовать себя дома, если вас искренне любят и ждут.

Вот, наверное, и все… У меня появился такой дом. А мой родной далёкий век оказался всего лишь дорогой к этому дому. Похоже, это счастье…

И единственное, что еще волновало меня, заставляло просыпаться беспокойно по ночам и не давало ощутить это счастье полной грудью – это сын Илария.

Глава 14. Пожар
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Однажды вечером Настя домой не пришла. С дрожащим сердцем, взяв Мишу на руки, отправился Иларий на поиски жены. Бывший дом помещика Емельянова, в котором проходили злосчастные собрания по-комсомольски настроенной части села, оказался закрыт. На крыльце дома, в глубоко пьяном состоянии спал комсомолец Федька Чиж. Почему-то в одном ботинке и с текущей по подбородку слюной. Иларий попытался его разбудить, но безрезультатно. На душе стало неспокойно. Скрипя от негодования зубами, он направился к дому Варвары, где Настю, слава богу, и обнаружил. Жена вышла на крыльцо и заявила, что заболела младшая дочь Варвары Танюшка, а потому она останется на ночь. Спиртным от нее не пахло. Она была спокойна и ласково потрепала за щеку сонного Мишку. Жена показалась ему настолько адекватной и родной, что гордость и радость сменили тревогу и обиду в его сердце.

– Ну у тебя ведь тоже ребенок, – спокойно заметил он, – а у них семья большая. Что ж – помочь больше некому?

– Я всегда говорила, что муж у меня буржуй! – неожиданно злобно отреагировала Настя. – Для меня все дети общие! Это сестра моя как-никак.

И вот опять эта странная тень ненормальности мелькнула по ее лицу, и опять сжалось в тревоге и печали его сердце. Ну, может это ему только так кажется? Ну, она другая, верно. Ну так в другой среде росла, других родителей имела, другой образ жизни вела, и инаковость ее не означает ненормальность. Он несправедлив в этой своей оценке. Нужно быть терпимее. Ведь, в конце концов, терять их он не желает.

– Ну, хорошо, пусть будет так, – смирившись с чудаковатостью жены, терпеливо произнес Иларий. – Но утром-то ты придешь?

Но она его уже не слушала, а лишь злобно сверкнула узкими своими глазами и поспешила в дом. Там было шумно. Доносилась музыка и мужской хриплый смех, совсем не похожий на смех Терентия – мужа Варвары. Да и на собрание это не похоже. С прежней тяжестью и не спокойствием на сердце возвратился Иларий домой.

Среди ночи в окно постучали. Сосед Варвары Андрей, с раскрасневшимся лицом и грязными руками, тяжело дышавший и перепуганный насмерть, сообщил, что горит Варварин дом. Кинулись поздно. Пожар начался глубокой ночью. И спасти удалось двоих младших детей и мужа Варвары. Остальные, скорее всего, погибли.

С сонным плачущим Мишей на руках Иларий, в чем был, снова кинулся к горящему теперь дому. Людей собралось много, все мокрые и грязные, но пожар уже никто не тушил. Огонь слабел, доедая остатки дома. Среди толпы на телеге сидели перепуганные Варварины дети – четырехлетняя Танюшка и пятилетний Вася. Рядом, весь перепачканный копотью и дрожащий, как осиновый лист, стоял их отец Терентий. Руки его были сильно обожжены по локоть, и он все время держал их в полусогнутом положении. По закопченному лицу белыми бороздками текли слезы, опаленные огнем волосы походили на спутанную паклю. Увидев Илария, он бросился ему на шею, надрывно рыдая, как страдающая от любви барышня. Иларий отстранился и опасливо прижал к груди сына.

– Что случилось?! Где Настя?! – крикнул он каким-то чужим голосом и Терентий тут же перестал рыдать. – Где дети твои, жена?!

– Все погибли! Все! – как полоумный, простонал Терентий и израненными руками схватился за голову. – Как они кричали от боли… я видел… как Варвара горела… Я не смог помочь…

Иларий смотрел на огонь долго и отрешенно. Его маленькая новая жизнь, которую он строил с нуля, как умел, наполовину сгорела. Его чувства, мысли, понимание смысла, все, что проросло движением его плоти и желанием жить дальше, сейчас безвозвратно рассыпалось пеплом.

– Как же так… – едва слышно произнес он.

– К старшеньким в комнату огонь не пустил, – продолжал говорить Терентий. – А младших пока вынес, весь дом занялся. Я туда, а они горят… А я тушить взялся и… зря… Понимаешь, зря… Это Семен все! Он ее убить хотел, Настю—то! Кричал, что ребенок ее ему нужен!

– Ребенок? – опешил Иларий, испуганно посмотрев на Терентия. – Какой ребенок?! Миша?!

– Ну да! А какой же еще? Они все детскую коммуну построить мечтали. Это он ей голову забил! – Терентий вдруг изменился в лице. – Ты знаешь, там ведь еще бес один крутился. Подле дома-то.

– Да кто же такой этот Семен?! – испугавшись за сына, закричал Иларий, проигнорировав последние слова Терентия.

– Еврей петроградский. Да видел ты его наверное. Кудрявый дюже, всегда в сапогах хромовых, в любую жару. Он с полгода с ней уже. За твоей спиной. Я против был, всегда против! Это Варька их покрывала. Такая же дура, как твоя! Слышь, Петя! Парень, говорю, подле дома вертелся. Прямо у нас, за крыльцом. Подозрительный очень. Я на него грешу. Он это дом поджег! Вот те крест – он!

– Зачем ему Миша?! – словно не слыша больше ничего, прокричал Иларий.

– Так я ж говорю – для коммуны. С кого-то ж надо начинать. Она с ним в Петроград собралась. А он уперся. Без ребенка, сказал, не возьмет ее. Она ему: пусть с мужем будет. Мне так спокойней. А он ни в какую! Мне, говорит, и второй ребенок нужен! Ох и сильно они поругались. Я все думал – какой второй? А она видно беременная от него была. Вот так-то… Потому как плохо ей стало, ну и вырвало прямо под ноги ему. А ну как кинулся он на нее с кулаками. А мы разнимать! Вроде затихли они. Я на двор вышел. Парень этот и мелькнул от крыльца, да в сад. Ну, мало ли, думаю… Возвращаюсь, а там огонь уже во всю. И лампа разбитая на полу. И керосин разлит. Видно он опять вспылил… А може и не керосин.. Може парень этот…

– Что он говорил про Мишу, не помнишь?!

Глаза Илария были полны такого гнева, что Терентий как-то ссутулился и отошел поближе к детям, словно хотел защитить их от этого гнева. Танюшка захныкала, с ужасом озираясь вокруг, а Вася скорбно скривил рот и долго, вопрошающе посмотрел на отца. Словно хотел спросить: всё или еще чего будет?

– Говорил что-то, – невнятно пробормотал Терентий и подул на свои коричневые скукожившиеся руки. Иларий видел, что боль он еле терпит. – Разве все упомнишь?

– Говорил ли, что нужно убить Мишу?

Терентий испуганно посмотрел на Илария, а Вася, услышав слово "убить", наконец не выдержал и громко, во весь свой тоненький детский голосок завыл "ма-а-а-ма-а-а! Не убивайте-е-е! Ой-ой-ой-ой-ой!". Мальчонка зарыдал в рев и, глядя на брата, Танюшка залилась горючими слезами отчаявшегося и лишнего в этом мире существа. Две грудастые соседки сразу подбежали к детишкам с водой и охапками тряпок, словно хотели поскорее зачеркнуть эту новую, невыносимую почему-то реальность, обманув своими теплыми, заботливыми руками и заставить их снова поверить в счастье.

– Да что ты! Не было этого! – Терентий растерянно шарил глазами по лицу Илария, словно хотел отыскать причину такого ненормального вопроса. – Да тебе хуже, чем мне, брат… – заключил он наконец и заплакал, как мог – одним лицом. Он плакал и смотрел на уменьшающийся, когда уже не нужно, огонь. Всего лишь огонь… Но все то, что называл он своей жизнью, теперь навеки ушло, превратившись в кучу обгоревших бревен, гору пепла и мертвые тела. Мертвые…

Иларий хотел обнять его и успокоить, но перед глазами предстали горящие дети и он не знал, кого за это ненавидеть.

– Парень, говоришь, какой-то крутился? А что за тип? – вспомнил он наконец слова Терентия, но тот зажмурился от боли и упал на колени.

– Русый, высокий, крепкий, смазливый такой, одет не по-нашему…

Больше он ничего сказать не смог, потому что начал терять сознание от боли и горя.

Домой Иларий не пошел. Здесь, на телеге, возле этого догорающего кладбища своей новой жизни, он и остался. Мишенька крепко спал на соломе, не реагируя больше ни на нескончаемые разговоры и причитания вокруг, ни на тяжелый, тошнотворный запах дыма. Бабы расхватали Варвариных отпрысков по рукам, а стонущего от нахлынувшей боли Терентия уложили на весеннюю, холодную еще, землю и помогали, чем могли. Водой, постным маслом, жиром и медом. В Кошкино всех лечила пятидесятилетняя фельдшерица Фрося, у которой в наличии имелись лишь горы пожелтевшей марли и вата. И теперь, наученная только опытом, она растерянно смотрела на страдания пациента и не могла решить: накладывать повязку или везти Терентия в Тоболенец? Однако белый халат надеть она успела.

Глава 15. Марафетчики из Тоболенца
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Участковый надзиратель явился с первыми лучами солнца, когда от пепелища струился лишь редкий дым. Он осторожно осмотрел головешки и с видом чопорной барышни отметил взглядом с трудом различимые среди них останки да восемь букетов васильков, связанных атласной алой ленточкой. Терентий все хватался грубо забинтованными руками за голову и причитал, что тел-то нескольких не хватает. И все не мог сообразить – взрослого или дитёнка. Старшие дети были уже рослые, а Настя и Варвара ростом не высоки. Понять – кого же не достает, он так и не смог. Говорил лишь, что одиннадцать трупов должно быть. А их восемь всего. Он бегал по пепелищу, рыдал и все хватался и хватался за голову, но трех тел так и не досчитались. В итоге к середине дня на разбитом милицейском автомобиле Терентия и его детей отвезли в Тоболенецкую больницу.

Из Тоболенца и прибыла серьезная комиссия из трех человек для расследования этого дела. Иларий был удивлен такому повороту, объясняя его личностью погибшего Семена. И подозрения его оправдались, так как вскоре его вызвали в дом помещика Емельянова для дачи показаний.

Бритый наголо черноглазый мужчина лет пятидесяти громким, резким голосом задавал ему престранные вопросы.

– Какого вы года рождения? – с недоверием поинтересовался он и Иларий побледнел. Неужто трагедия еще не закончилась?

– Одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого… – растерянно произнес он паспортную дату рождения и отметил, что лицо этого милиционера кажется ему мучительно знакомым.

– А кем вам приходился Семен Рубинчик?

– Кто? – Иларий прищурился и удивленно приподнял бровь. – Простите, я, наверное, не расслышал.

– Семен Рубинчик, я спросил! – звонко повторил мужчина и, словно принюхиваясь, дернул ноздрями своего маленького аккуратного носа. Казалось, что ему не нравится запах допрашиваемого.

– Я не знаю такого, – спокойно ответил Иларий, прижавшись к спинке стула – подальше от лица своего собеседника. Теперь он был уверен совершенно, что где-то его встречал. Не так давно – в этой, новой жизни.

– Как же… – мужчина сипло рассмеялся и покачал головой. – Как же не знаете… А Терентий Брагин утверждает, что знаете и именно вы послали к ним в дом некоего приезжего гражданина, дабы свести счеты с бывшим вашим приятелем, товарищем Рубинчиком, который имел непростые отношения с вашей женой, и которая пряталась там от ваших побоев.

– Моих побоев? – Иларий удивленно заморгал и снова приблизился к собеседнику. – Вы точно ничего не путаете?

– Так рассказал Брагин. – Мужчина пожал плечами и озабоченно пошарил в своих карманах. – Жорж, мне покурить надо! – крикнул он через открытое окно стоявшему на улице молодому помощнику.

Изба-читальня, Охра, сельпо… А может еще в Москве, после перехода, в доме Щербатова? Иларий никак не мог вспомнить, где сталкивался с этим жгучим немолодым брюнетом. И даже голос, голос его знаком…

– У меня только мои, Сергей Сергеич! – Жорж криво усмехнулся и протянул в окно серебряный портсигар с живописным портретом полуобнажившей грудь девушки.

– Твои сгодятся! – шутливо ответил мужчина, вытаскивая из бархатного нутра портсигара пухлую, чуть кривую папиросу. – От Болонского?

– От него родимого! – блаженно растянулся в улыбке Жорж и вернулся к беседе с рыжей курносой девушкой в мужском пиджаке.

– Ну вот, сейчас марафет наведу, – прикуривая, заявил Сергей Сергеевич. – И, может быть пойму причину вашего обмана.

– Почему же вы верите ему, а не мне? – Иларий настолько искренне расстроился, что Сергей Сергеевич довольно улыбнулся. Видимо Болонский пришелся ему по вкусу.

– Ну, поведайте мне свою версию…

– А в чем вы меня, собственно, обвиняете? – неожиданно догадался спросить Иларий.

– Да собственно ни в чем… – Сергей Сергеевич стал как-то отрешен и добродушен. Глаза его покраснели, а в помещении запахло коноплей. – Выясняю обстоятельства происшествия.

– Какие же обстоятельства? – сердито полюбопытствовал Иларий. – Меня в доме не было.

– Но погиб наш сотрудник, – Сергей Сергеевич укоризненно покачал головой. – И Брагин обвиняет вас…

– Ваш сотрудник?! – Не выдержал Иларий и вспылил. – Вот так поворот! Что же это ваш сотрудник делал всю ночь в пьянствующей компании? И врет ваш Брагин! Врет! Только вот не пойму – зачем?!

– Идите, допрос окончен! – неожиданно заявил Сергей Сергеевич, медленно моргнув и пожевав что-то во рту. – Идите, идите…

– Что – уже разобрались? – испуганно отреагировал Иларий на такой неожиданный поворот.

– Разберемся. Мы вызовем вас еще, если возникнут вопросы. Только уже в Тоболенец. Ждите-с! – Громко предупредил он и протянул Иларию его паспорт.

Радуясь в душе окончанию этой тяготящей его беседы, Иларий поспешил к сыну, минуя дом матери Насти и Варвары, в котором теперь находились ее с Терентием дети. Больше с этой семьей он не хотел иметь ничего общего. У него есть любимое дело и маленький Мишка. И уж как-нибудь он переживет эту трагедию. Вот только голос Сергея Сергеевича все время звучал в голове. Знакомый-знакомый голос, знакомое-знакомое лицо…

И уже ночью, как от толчка, проснулся он от озарившего его воспоминания. За день до пожара, в тот вечер, когда открыли для него новый подвал, перед ужином, словно потянуло его на крыльцо выйти, воздуха свежего вдохнуть – весеннего, чуть сыроватого. Ну и до сарая решил заодно дойти – прикрыть его, а то мало ли… Взял свечу и на улицу, а тут шорох за домом странный. Иларий затаился, распознав в вечерней тишине осторожные шаги и тяжелое дыхание. Как будто бежал кто долго и отдышаться не мог, а потом как-то сразу взял и предстал перед ним чёрной, тревожной тенью.

– Вы кто?! – воскликнул Иларий, осветив темноту, и увидел невысокого лысеющего брюнета в непривычной на вид, тёмной одежде.

"Да!" – облегченно вздохнул Иларий. – "Это он. Сергей Сергеевич! Как же я мог забыть? Ведь недавно было… И что же это он в моем огороде делал? И почему сказал, что из Охры? И шел он от сарая. А что, если знает о подвале? А что, если он действительно оттуда? Сколько же погани вокруг развелось! Шакала от волка не отличить!"

Глава 16. То самое Чичерино

Слухи, воспоминания, домыслы, допросы… Дневниковые записи Илария теперь не со мной, а потому писать приходится по памяти. Но делать нечего…

Одно лишь бесконечно радует меня – мое новое имя и новый дом! Вот уже год, как судьба толкнула меня в чужое время, спасая от смерти, а быть может коварно уводя от поисков, в которых конкурентов легион и лишь один из них движется по верному пути. Отложенное задание отчего-то не даёт мне покоя, но помочь выбраться в Охру теперь может только Безухов. Нет, у меня конечно был сосуд с акашей¹⁴, но ее использовать можно настолько в крайней ситуации, что назад возврата точно не будет. А потому, вопреки обстоятельствам, пришлось обратиться к своим спасителям, так как лишь они в состоянии связаться с этим генетиком из ОГБИЧа.

Но либо мне что-то не до конца объяснили, либо с обратной связью проблемы, так как реакцией на мою просьбу стало вялое пожевывание неразборчивых фраз, нервное курение и сомнительное обещание "покумекать".

Кумекали ровно три месяца, и в итоге в доме стариков, поздно вечером мне устроили встречу с господином Безуховым – не на шутку сердитым, скупым на улыбку и в белом свитере. Мы сдержанно пили чай с ватрушками и долго настраивались друг на друга. Я – не торопя, он – не торопясь, дабы не растерять силу субординации в глазах стариков. Ему дана роскошная возможность сомневаться, мяться, капризничать, потому что от него сейчас зависело мое дальнейшее спокойствие, мой статус и репутация.

– Ну что же, – спустя примерно час отвлеченных разговоров ни о чем, начал Сергей, – есть конечно способ выбраться в Охру. У вас там остались близкие? Понимаю… – Он посмотрел на меня небесно-честно, но врал однозначно. Наверняка навел обо мне справки. Ну, если только ради любезности. Что ж, ради любезности я и отвечу.

– Нет у меня никого. Но есть одно незавершенное дело.

– Что же не сказали сразу? Мы бы не хлопотали так, обустраивая вам новую жизнь.

– Я вернусь. – Мой уверенный и спешный ответ заставил брови Сергея одобряюще изогнуться и суровость тут же слетела с его лица.

Но тут в дверь постучали. Всех присутствующих словно выдернули из забытья. Стук ворвался громко и неожиданно.

– Божички, кто так поздно? – нервно пролепетала хозяйка и, растерянно пожав плечами, уставилась на Сергея.

– Ну, глянь. Чего тень наводить? – небрежно приказал тот и его лежащие на белой скатерти руки тут же сжались в кулаки.

Старушка вышла на порог, где с минуту с кем-то переговаривалась. Очень тихо, но второй голос слышался женский.

– Кого принесло? – настороженно поинтересовался старик, как только она вернулась.

– Да Лилька Садовая. Нитки ей голубые надо. А у меня нету.

– Фу ты ну ты! – с облегчением выругался хозяин. – Носит ее в такое время.

Сергей же как-то напрягся после ее слов и весь превратился во внимание. Не заметить это было нельзя.

– Кто приходил? – переспросил он хозяйку, чем очень ее удивил.

– Лиля Типунова. Соседка.

– Нет-нет, вы сказали как-то иначе!

Слишком живая реакция Сергея насторожила в этот раз не только меня.

– Садовая, она сказала, – сурово ответил вместо супруги хозяин. – Что-то знакомое?

– Да. Наверное… – Сергей быстро понял свою ошибку и немедленно ушел в себя. – Что-то вспомнилось.

– Да это девичья ее фамилия. Садовая-то. Мне так привычней. Голова у нее ведь и вправду садовая. – Старушка мягко рассмеялась, залилась довольным малиновым румянцем и краем цветастого фартука открыла духовку, где шкворчал уже полчаса как, царствующий по всем комнатам грибной пирог. Ватрушки ватрушками, а от такого аромата чувство голода не проходило. – За такого бирюка замуж вышла!

"Доставай уже его", – читалось во взглядах всех присутствующих и мне вдруг показалось, что и сидим мы здесь все исключительно из-за этого пирога.

От взгляда моего, однако, несмотря на мысли о пироге, не ускользнуло внимание господина Безухова к объяснению хозяйки о Лилькином бирюке и девичьей фамилии. Что-то поглотило его. Что-то было в этом имени не так.

К теме моего временного возвращения в Охру вернулись, когда на тарелках у нас дымились золотые ломти пирога с нагло торчащими во все стороны грибами. И было их там видимо-невидимо, с луком, рыжими кусочками морковки и почти не потерявшей свой цвет, ароматной петрушкой.

Итак, все было проще, чем казалось. Существовало еще несколько порталов на поверхности. Главное – выбрать нужное время и спокойно идти. Опасен для меня только ОГБИЧ, так как там хранятся мои данные, но это данные покойника, а потому появляться там мне не безопасно.

И никаких тайн и запретов. Ну тогда какого рожна мне морочили голову, ни разу даже не предложив вернуться домой?! Вроде не дураки… Но теперь уже все равно. И теперь я вернусь туда лишь на время. Главное, чтобы обратно войти в тот же самый день, из которого выйду, несмотря на то, сколько мне придётся там пробыть.

Нагнетать теплую домашнюю атмосферу и портить настрой нашему дорогому гостю лишними вопросами о том, почему, да как, мне не хотелось, а посему, скрепя сердце, пришлось оставить свое любопытство неудовлетворенным. Ничего, пусть пройдет время… когда-нибудь я обязательно спрошу их, по какой причине меня удерживали в поселке под грифом "совершенно секретно". когда-нибудь, но не теперь.

– Вот такие пироги! – словно прочтя мои мысли, выдал старик и кажется, он даже подмигнул. Не то мне, не то пирогу. – Их едят – они глядят!

Мы с Сергеем тут же внимательно посмотрели на порезанный пирог и старик рассмеялся. О, сила слова! Два образованных человека, один из которых монстр науки до мозга костей, купились на старую русскую прибаутку. Купились всего на несколько секунд, но это много… Почему мы так всё усложняем? Ведь вот этот седой, с впалыми щеками, знаток жизни, просто говорит. Без сокрытого смысла. Смысл этот постоянно ищут другие. А ведь его там нет, как нет никаких определений. Бытие определений не признает. Что есть, то и есть. Оттого этот старик понимает истину вернее, чем мы – мастера тяжелых иллюзий, пленники собственных игр. Не глядят пироги! Не гля-дят! А может… глядят?

О моем переходе условились на послезавтра и это не столько радостно и волнительно, сколько волнительно и страшно. А если снова произойдет что-то непредвиденное и я не смогу вернуться? О, боже, я опять иду на риск! Так может, оставить все как есть? Может не искать больше Иларьевского ребенка, ведь об обещанном мифическом особняке я уже даже и не вспоминаю. Да и нужно ли мне когда—либо было это нежданное наследство? Отвечу "нет" даже не задумываясь. А теперь и подавно. Только данное слово и собственный интерес. Но разве они стоят того, чтобы ради них потерять обретенное ныне? Никакой своей частью они не стоят такой потери. А если я преувеличиваю? Ну что может произойти? Вернуться я смогу всегда. Порталов, как теперь оказалось, больше, чем думалось. В лучшем случае меня не выпустят, в худшем – убьют. Лучше второе. Жить с мучительными мыслями об оставленном где-то доме и человеке я не смогу. Мне бы рассказать все тому, с кем так болезненно расстаться, мне бы посоветоваться, мне бы стало легче.

Я нуждалась в добром совете. Храбрости же хватило только на беседу со стариком, который развеял мои сомнения сразу, предупредив, что шутить так не стоит. Мельница раскручена, некоторые рычаги уже опущены, и мое отступление может обернуться новой угрозой. Раз дело начато, значит так должно быть. И не важно – какой последует итог.

При этих его словах в сердце у меня что-то горько шевельнулось, но решение было принято. И страх пропитал своим духом все, что с этой минуты происходило в моей жизни. В связи с чем и вспоминать об этом мне неприятно. Но не стану забегать вперед. Все по порядку.

Глава 17. Остаться в прошлом

Как бы не мучили меня сомнения, но в своих решениях я не сдавалась. И настал день икс, когда старик проводил меня к порталу глубокой ночью под низко опустившиеся звезды и тоскливое уханье сыча. Правило есть правило и я не исключение. Вернуться в Охру в день моего исчезновения нельзя. Это незаслуженная привилегия. В Охре в курсе моего смертельного кульбита в ОГБИЧ, а потому воскресение из мертвых вызовет массу неприятных вопросов. И, как минимум, меня ждет строжайший выговор. Что и произошло.

Господин Маркс встретил меня в ступоре, рассеянно улыбнулся и, пригласив присесть, отключил всю внешнюю и внутреннюю связь. За что ему большое спасибо. С какой целью он демонстрирует мне доверительную, якобы, обстановку? Какой правды ждет? И что вообще знает о моем отсутствии?

– Ну, я рад! – тепло произнес Маркс и улыбнулся одними глазами. – Не волнуйтесь. Вы новичок, и подобные проверки устроены именно для таких, как вы.

– Проверки?! – Вот уж что—что, но это было неожиданно. Он сбил меня с толку в одну секунду. – ОГБИЧ – это проверка?

– Все проверка. И ОГБИЧ и ваша нынешняя жизнь.

– То есть, вы хотите сказать, что в свою новую жизнь я больше не вернусь?

Кровь прилила к вискам от такого ужасного предположения. Неужели это конец? Нет, только не теперь!

– Конечно, нет. Все, что с вами произошло – это часть обучающей программы.

– И как удачно далось мне это обучение?

– На троечку, – Маркс иронично повел уголком рта и пробарабанил по столу пальцами. – Вы не серьезны. Такое чувство, что свою работу вы выполняете как нечто должное, не концентрируясь на происходящем. Вы о чем все время думаете?

Ну и стоит ли ему отвечать? Если они каким-то образом в курсе всего, вплоть до моего поведения, то им наверняка и мои истинные намерения известны.

– Но вы же знаете. Зачем спрашиваете?

Маркс снова рассеянно улыбнулся и одарил меня долгим непонятным взглядом. Как будто хотел мне сказать о чем, но никак не решался.

– Вы будете наказаны!

Это прозвучало с достоинством, все такой же легкой улыбкой и вызовом. Насмехался он, что ли?

– Я хочу выйти из Охры! – выдал мой язык, и это выглядело ужасно, но слово не воробей, а потому мне оставалось последовать примеру главного и изобразить на лице уверенность и насмешку.

– Что? – брови Маркса сердито сдвинулись, а бравада и достоинство обернулись растерянностью. – Каким образом?!

– А что – это запрещено?

– Нет, но вы же только начали и… у вас неплохо получается!

– Я хочу вернуться в обычный мир. Не мое это, простите!

– Не ваше? – Маркс приблизился ко мне так, словно хотел шепнуть что-то по секрету. – Архивы Охры будут для вас закрыты.

– А зачем мне архивы Охры?

Между нами повисла пауза. Он буравил меня глазами с минуту, наверное. Мне стало неловко, но выдержать его взгляд удалось. Наконец он оторвал от меня свои красивые темные глаза и направился к своему столу.

– Вы из какого года?

– Какая разница?

– То есть?! – главный сердито метнул в меня молнии. – Я должен оформить вам пропуск домой.

– Так быстро?

– А вы планировали решить здесь какие-то свои дела?!

Ах ты, боже мой! Вот это поворот! Вот это он мне мстит!

– Да господь с вами! Никаких дел у меня здесь нет! Но у меня кое-что изменилось! Я хочу жить в другом времени.

– Да-а-а-а? А больше вы ничего не хотите? Вас за все ваши проколы, неуместное любопытство и длительное, не одобренное никем проживание в другом времени, намеревались сурово наказать! А вы нам тут систему ломать собрались! Мало того, что это просто аховая безграмотность, это еще и грубейшее нарушение всех внешних и внутренних законов, принципов и морали, в конце концов! Вы что себе позволяете?!

– Значит, лучше было погибнуть?! И почему вы вообще повышаете на меня голос?!

Маркс замер на несколько секунд, словно размышлял, говорить ли мне остальное или хватит уже.

– Вам известно о существовании пожизненного заключения?!

– Конечно, да. Но я узнала об этом недавно.

– Как же вы устав изучали?! – Он снова подошел ко мне, и глаза его забегали по моему лицу, как сумасшедшие. – Я вас отправлю, куда хотите, – произнес он неожиданно тихо и мягко. Казалось, что шевелились только губы. – Я вас реабилитирую. Но при одном условии. – Он вернулся к столу и заглянул в монитор. Пару минут он что-то скачивал на карту памяти, как мне показалось, затем подошел и протянул мне крошечный позолоченный носитель. – Здесь весь устав! – Ну это он уже произнес громко. – Идите домой и ознакомьтесь. Завтра поговорим. Я же еще выясню кое-что на ваш счет и окончательное решение мы примем завтра! Но я буду не один. Придется собрать консилиум. Ваше положение слишком серьезно.

Как консилиум? Неужели мне показалось, что он намекал на реабилитацию? Или передумал?

– Благодарю за то, что тратите на меня свое время!

– Идите! Завтра в девять утра я жду вас здесь!

– Но как же…

– Завтра поговорим! Устав изучите!

Мне показалось, что у Маркса дрожали руки. И что, на самом деле, он ничего не знает или знает частично и то по слухам. как-то не уверен он в своих решениях. Но, в таком случае, он меня прощупывает. А значит и раньше прощупывал. Значит, ему нужен кто-то, с кем связана я или информация, которой я владею. Кажется, что и о моей новой жизни он ничего не знает. Возможно, только кажется.

Ну что же – устав так устав. Ноги домой не несли. Тем более что этот служебный деревянный домик уже почти стерся из моей памяти, но преданно меня ждал. Здесь можно оставить свое жилище на долгие годы и оттуда ни винтика не пропадет. В Охре ни у кого нет мыслей о наживе, а о наживе за счет кого-то, о мародерстве и воровстве речи вообще быть не может. Я знаю, что прежде в мире было иначе. Там, где мне придётся жить теперь, все это в силе, а вот в моем времени не только в Охре, но в любом обществе давно отсутствуют подобные пороки.

Ах, Охра, Охра, как жаль, что мы так некрасиво с тобой расстаемся! Мир грез, снов сбывшихся, причал иных, кто болезнь миру. Ты стала для меня источником самых прекрасных душевных движений, и именно ты привела меня домой. Твои искусственные прежде закаты мне созерцать не пришлось, но настоящие теперь волшебны. Твой народ – герои сказок и былин, твои совершенные технологии родом из лаборатории чудес. И пусть мне не удалось стать твоим отважным защитником, твоим истинным гражданином, но вся жизнь моя теперь навсегда под знаменем Охры.

Дом меня встретил обиженной тишиной, последние солнечные лучи ласково пробирались сквозь тонкие шторы на окне и каким-то ярким счастьем ложились на пол. Пахло старыми книгами, коих у меня накопилось очень много. Но только теперь, вследствие долгого отсутствия контакта с домом, этот сладковато—древесный запах снова незаметно овладел моим сознанием, опьянив одним единственным желанием – знания. Хотелось только одного – много читать, искать ответы на свои накопившиеся вопросы и погрузиться в манящий внутренний мир иной реальности, дабы раскрыть измучившую меня, замкнутую на бесконечность тайну о сыне Илария.

Но – в начале дело. Тем более что в Охре оно у меня последнее. Открываю золотую карту памяти от господина Марка Маркса, и в воздухе зависают светящиеся имена файлов. Они плавают прямо перед моим лицом, меняясь местами и зазывно мерцая. Я уже вижу "Устав сотрудника секретного управления" и собираюсь его коснуться, но мне под руку подплывает и мягко подталкивает другой файл – по логике тот, который создавался последним. И особенно смущает меня его название: "Вероника". Сердце аж подпрыгнуло от такого поворота. Вот так Маркс! На кого же он работает, если учесть, что при моем появлении выключил всю обязательную прослушку? Вероника, значит? Вот это да! Неужели ему действительно известно о моей новой жизни? Неужели я у него на крючке?

Осторожно трогаю настырно мигающий файл, и передо мной разворачивается краткий документ всего в пару абзацев. Я до сих пор не решаюсь описывать его дословное содержание. Пусть мне лучше не поверят, но если вкратце, то это взаимовыгодное предложение, которое в моей непростой ситуации вполне тянет на ультиматум. Маркс обещал отправить меня на постоянное место жительства туда, куда только я пожелаю при одном условии. Необходимо кое-что сделать. Для него. В абсолютной секретности. Содержание же самой просьбы вызвало во мне теплое и ожидаемое чувство дежавю, а затем смех. О, да, Маркс! Конечно же, я пойду на это! Потому что все остальное уже просто не имеет смысла. Слишком сильно хотелось домой – в свои теперь пятидесятые годы двадцатого века. И гори все синим пламенем. Какая разница – кто заказчик? Просьба их из века в век неизменна! И это действительно смешно!

Однако у меня есть еще несколько дней, великодушно выделенных завтрашним консилиумом во главе с Марксом, который ясно дал понять, что о моей новой жизни ему известно все, вплоть до имен, и мое сопротивление может сильно навредить не только мне. А значит он в курсе моей тайной миссии, что меня совсем не радует.

Весь консилиум был сплошной показухой и формальностью, потому что другого ответа от меня он видимо и не ждал. Зато даровал пропуск во все архивы, лаборатории, библиотеки, ко всем самым засекреченным базам данных Охры и Геотии. Даже и не знаю, как удалось ему последнее. Силюсь лишь предполагать. Но меня это уже не остановит. Разгадки хотелось жадно, ключ у меня в руках, а значит… понеслось!

Однако приношу свои извинения за столь длинную прелюдию к совершенно краткому, но изумительному результату поиска информации о человеке, истинное лицо которого давно уже просится к разоблачению. Ну, хотя бы к попыткам.

Я уже несколько дней пытаюсь разузнать хоть что-то о Семене Рубинчике, находя массу интересного. Он популярен под любым псевдонимом. И все его имена и легенды привели меня к выводу о том, что операция вокруг семейства Илария Бурмистрова носила секретное название "Миша". Не "Иларий", не "мальчик", не какой-нибудь бред типа "святое семейство" или "наследник", а именно "Миша". Позвольте, а как же ребенок из Охры?

Читаю архив дальше и воровливо озираюсь по сторонам – не может быть в разделе по геотам столько откровенной информации. Уж не ошиблись ли архивисты, подсунув мне запрещенное досье? Пытаюсь поверить своим глазам и жадно запоминаю последние данные об изучаемом субъекте. И, исходя из этих данных, ныне Семен Рубинчик имеет другое имя – Александр Никитич Заворотнюк. И больше он не еврей, он донской казак, введенный в новую операцию, которая на этот раз имеет совершенно тупиковое название – "Лилия садовая". А еще большую странность придает ей то, что она напрямую связана с предыдущим "Мишей".

Итак, лик Загорских-Бурмистровых меняется и становится все более туманным, если не сказать пугающим. Чем дальше в лес, тем больше дров. И как же в дремучей этой чаще мне отыскать ребенка?

Глава 18. Как прожить до ста пятидесяти лет
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Это могло показаться странным, но Иларий очень скоро оправился от потери жены. Погибших детей золовки ему куда как жальче. И не давало успокоиться то, что останки их увезли в Псков за какой-то надобностью, да так и не возвратили. Через неделю он переступил через свой характер и отправился-таки к теще с целью выяснить, почему не вернули тела. В ответ получил столько обвинений в свой адрес, что о визите пожалел. Мишу, по крайней мере, забирать у него не собирались и это уже радовало.

Косая на один глаз теща, Зинаида Матвеевна, что-то непрерывно жевала, объясняя Иларию всю соль его дурного характера, и ото рта ее сильно пахло лавровым листом. Мысли об этом не давали Иларию внимательно слушать тяжкие ее обвинения и, в конце концов, махнув в душе на все рукой, тещу он оставил.

– Ну, коли привезут Настю – хоронить, Петр, сам будешь! – крикнула она ему в след. – Мне и так хлопот хватает. Терёха, неизвестно, сколько в больнице еще пробудет!

По пути домой Иларий зашел к председателю сельского комитета Владимиру Петровичу Кузнецу, так как обещал тому редкую уже к тому времени книгу о том, как прожить до ста пятидесяти лет. Книга французская, перевод неплохой, много иллюстраций и рецептов о сохранении здоровья и молодости. Книгу Иларию привез блондин. Где раздобыл – не объяснил. Но все равно удивил. Неужто он считал этот жест и просьбу какого-то председателя важными?

И вот именно теперь книга оказалась неплохим поводом для Илария расспросить председателя, как человека более-менее грамотного и серьезного, о покойном Семене. Кто, откуда, чем конкретно занимался в деревне?

Председатель встретил гостя у калитки и хмуро покосился на тянущиеся с запада тучи.

– Будет дождь, похоже, – недовольно пробурчал он и нехотя пригласил Илария в дом.

– Я вам книгу принес. Удалось достать.

– Да вижу я, вижу. – Кузнец наконец-то улыбнулся и с неожиданной, почти детской радостью на лице, взял протянутую ему книгу в зеленом переплете. – Ну, спасибо, уважаемый! Угодил! Вот уж почитаю с удовольствием! Да ты садись, не робей! Я тебя сейчас чаем угощу. Или может покрепче чего? Выходной сегодня, как-никак.

– Благодарствую, чая будет достаточно!

– Ну чаю, так чаю!

Председатель тут же налил чаю в большие, пожелтевшие от времени чашки. Видимо самовар нагрел недавно. На столе стояла тарелка с баранками и малиновое варенье.

Иларий зачерпнул ложечкой из вазочки и положил варенье в чашку с чаем.

– Сами варенье варили?

– А я все сам делаю. Я же один. Как и ты теперь. Хозяйки нет у меня. А ты бы в гости почаще заходил. Что мы – не найдем, о чем поговорить? А то ты ведь чураешься меня, Петр Алексеич. Или я не прав?

Кузнец с прищуром посмотрел на Илария и помокал в чай разломленную баранку.

– Да вы не мудрствуйте много, Владимир Петрович. Я по жизни такой. Я в общении сильно не нуждаюсь.

– Ну, ясно, – рассмеялся председатель. – А то я уж подумал, что антипатию ко мне какую имеешь.

– Да нет, ну что вы… Поговорить я всегда рад, с любым интересным человеком. Темы для общения у меня найдутся. Сейчас же, сами понимаете, радоваться мне пока сложно, да и не к месту. Жену недавно потерял. Мишенька без матери теперь остался. – Иларий оглядел скромный, но уютный домик председателя. – А хорошо у вас. Уютно все и по-хозяйски. Никак сами все мастерите?

– Сам, – с гордостью в голосе согласился Кузнец и обернулся на виднеющуюся из-за цветастой ширмы деревянную кровать с резной спинкой. – Вот кровать собственноручно выточил, выстругал и сколотил. Вот шкаф – тоже моя работа. Да и стол этот и стул под тобой. Люблю я плотничать.

– Хорошо это. Дело хлебное. А я знаете, что спросить у вас хотел? О погибшем в пожаре Семене Рубинчике ничего не знаете?

– Это который с женой твоей любодействовал? – Владимир Петрович хрустнул кусочком сахара и внимательно посмотрел на гостя. – А что тебе о нем интересно?

– А вы много знаете? Он, например, из милиции?

– Он из милиции. Из Тоболенца. Но он тот еще жук! – Председатель погрозил вазочке с вареньем пальцем и вылез из-за стола. Сильно прихрамывая на правую ногу, он доковылял до большого барского сундука, искусно обитого орнаментом, как показалось Иларию, серебряным. Хороший такой сундук, непростой. Удивительно, что при нынешней, жадной до чужого богатства власти, сундук этот у него сохранился. Кузнец наотмашь распахнул крышку и порылся в глубоком нутре. – Есть у меня на него компроматик… Прямо как для тебя берег. Хотя… Он свое уже все получил. Ну все же… Коли уж ты спрашиваешь, вот тебе ответ. – Владимир Петрович гордо поставил перед гостем квадратную жестяную банку из-под халвы.

Иларий изобразил изумление и осторожно открыл жестянку. До носа долетел слабый, еще не выветрившийся подсолнечный запах, отдающий уже старым маслом. В коробке сиротливо лежала непонятного вида карточка, как будто половина удостоверения. Он видел нечто подобное в Охре, у Мэо и кого-то из служащих. На Илария смотрело цветное изображение вихрастого кудрявого мужчины со слегка кривым носом и цепко—пронзительным, почти гипнотизирующим взглядом черных глаз. Крупные коричневые губы не портили его цыганской смазливости. Рядом на незнакомом языке были напечатаны данные. по-видимому, данные.

В сердце у Илария троекратно кольнуло. Вот он Семен – собственной персоной, картежник из терема, темная лошадка подле Алексея Петровича Степанова, любовник его Насти, мечтавший похитить обоих его детей. "Что же за вражина ты такая?" – в сердцах подумал Иларий, вспоминая, как вполне дружественен был Семен, когда они прощались тогда – в лесу. Ну, неужто теперь, спустя несколько лет, не знал, что муж его любовницы именно он? Забыл, поди…

– Это он? – взяв карточку в руки, спросил Иларий. – Но здесь не прочесть. Не на русском написано. В чем же компромат?

– Как в чем? В том, что иностранный агент он. Неужели не понятно?

– А как он говорил? С акцентом? – спросил для достоверности Иларий, отчетливо помня неприятный, с хрипотцой, голос Рубинчика.

– Нет! Говорил он чисто! Но это ничего не значит.

– Где же вы это взяли?

– Украл. Только не сочти меня за вора! Просто когда подобное видишь – воровство не кажется грехом. Это торчало у него из нагрудного кармана, когда он пьяный спал за двором у Брагиных.

– Иностранный агент валялся пьяный на улице? Что-то я сомневаюсь…

– У тебя есть другие соображения насчет этого предмета?

Владимир Петрович глазами указал на карточку.

– Нет, – соврал Иларий, потому что ответ давно вертелся у него в голове. Кузнецу этого знать не надо, а вот Иларию не достает информации о намерениях Рубинчика.

– А вы с ним беседовали когда-нибудь?

– Конечно! – с обидой в голосе воскликнул Кузнец. – Я общался с ним каждый день. Думаешь, мусор из Тоболенца сюда только к твоей жене шастал? Не-е-ет… Сколько в Кошкино радиоточек? Не считал?

– Да признаться, нет. Но несколько, вы правы… Я как-то не задумывался.

– А я задумался, когда увидел, как Семен их устанавливает.

– Это Семен их устанавливал?

– Семен… Скажешь, что там делов-то? Радио поставил, ну настроил, ну на улицу провел, ну всякий сможет, кто более-менее в технике кумекает. Ан нет! Не каждый! Захожу как-то в сельпо, а он там, в подсобке свой очередной приемник привинчивает. Я спрашиваю у Клавы, что он там бормочет, а она говорит, что ничего не слышит. А как же можно не слышать, когда он вопросы задает, а ему из приемника отвечают. Но она-то женщина темная, ей и невдомёк, что там мужик вытворяет.

– А что спрашивал-то?

– А не по-русски! В том-то и дело! Но то были вопросы! Можешь мне поверить!

– Так он связист какой-то получается.

– А почему в магазине все это проделывал?! Я ему тогда ничего не сказал, но проследить за ним решил. И что бы ты думал? Он везде, где пристраивал очередной приемник, выходил с кем-то на связь. А в трех местах я вот что заметил… Значения не придал, конечно… Но скажу тебе. Ты человек ученый, может, знаешь что об этом… Звук был странный, когда он настраивал…

– Ну, волну, наверное, нужную ловил…

– Не то, Петр Алексеич! Другой звук. Мне аж виски сдавило, аж дурно стало и словно вытолкнуло из избы—читальни.

– Так это в избе-читальне было?

– Там-там… А когда по улице шел, у меня кровь носом пошла и во рту вкус крови появился. Что это, а? Я, Петя, человек деревенский. Но так это теперь. А прежде я человеком образованным был. И физику, и химию изучать приходилось. И причину-следствие я докумекал… Или, думаешь, не прав я?

– Вы полагаете, что этот низкочастотный звук вызвал у вас кровь носом и дурноту?

– Вот как верно ты сказал! Именно низкочастотный звук. Вот не зря я давно с тобой поговорить об этом хотел. Да все думал, что сторонишься ты меня, недолюбливаешь… Ты, этого… Ты не смотри, что я председатель, что партийный… Мы с тобой, Петр Алексеич, одной эпохи дети и нас уже не переделать. Подстраиваться приходиться. А как иначе? Иначе никак. Ты может за это и настропалился супротив меня?

– Я совсем не настропалился, Владимир Петрович. Вам это очень даже показалось. Я по натуре такой – сам по себе. А вот за информацию и доверие большое спасибо. Не давал мне покоя этот Рубинчик. Ну, теперь вы сомнения мои подтвердили.

– Неужто подтвердил? Ты, Петя, карточку эту забери. У тебя она и сохранней будет, да и на мысли интересные, может, наведет. Вот видишь, как ты сразу: низкочастотный звук… – Кузнец изумленно покачал головой и причмокнул. – Я бы никогда не додумался. А ведь это о чем говорит?

– Ну, скорее всего здесь какое-то воздействие постороннее на умы местного населения.

– Ну так к чертям собачьим эти приемники поуничтожать надо! И дело с концом! Раз это в них вся соль!

– И сколько же, по вашим подсчетам радиоточек он установил?

– Смотри не упади, – Владимир Петрович усмехнулся и подбоченился. – Сто двадцать семь!

– Сколько?! Да здесь и домов-то столько нету.

– Скажешь тоже – нету… Есть. Сто пятьдесят дворов в деревне.

– Да что вы такое говорите? Тут две улицы всего..

– А вот ты как-нибудь пройди, да посчитай. – Кузнец насупился и посерел лицом. – Ты, товарищ Петр, однако, очень меня озадачил. Прямо спать я теперь спокойно не смогу. Это ж, какое такое воздействие на нас можно производить с помощью звука? А?

Иларий неопределенно пожал плечами, понимая, насколько здесь все нечисто. И тут же все его беспокойство вернулось к оставленному у соседки Мишке, так как после такой информации страх за сына утвердился окончательно, и у Илария появились подозрения, что Рубинчик этот геотом был. А геоты, он слышал, в одиночку не работают. Ну так вот вам еще два геота: Жорж и Сергей Сергеевич. Сослуживцы Рубинчика. Натуральные же геоты.

– Мне сейчас, Владимир Петрович, надо бы дома быть. Сынишка у меня уже долго с соседкой. Переживаю я. А завтра с утра давайте и пройдем по некоторым известным вам радиоточкам. И дрянь эту попробуем ликвидировать.

Владимир Петрович помрачнел еще больше, потеребил ручку чашки, поводил взглядом по белой, крахмальной, но не очень свежей скатерти и покрасневшими, унылыми глазами вяло сказал "да".

– Что же ты будешь делать. Завтра, так завтра. Ну, уж лучше бы ты мне этого и не говорил вовсе. Я ж теперь спать не буду.

– А вы спите! Все, что могли эти приемники сделать, они уже, в любом случае сделали. Сильно хуже не будет, я думаю.

– Так может я и болеть стал оттого. Али как?

– Вы стали болеть? Ну, не знаю… А вы сами подумайте, кому и главное – зачем – воздействовать на людей? С какой целью, так сказать? Может хворь ваша тут и не при чем. – Иларий встал из-за стола и сунул карточку Семена во внутренний карман тонкого, сильно поношенного пиджака. – Пора мне! Спасибо вам за угощение и за помощь!

– Ну так завтра не обмани!

– В семь утра я у вас! Не рано?

– Очень хорошо. Меньше любопытствующих – оно и лучше.

– Но только Мишу мне с собой взять придется. Стерпит – нет, не знаю. Но с соседкой надолго боюсь оставлять. Дел у нее своих хватает. Может и не доглядеть за мальчиком.

– Ну что ж, надо, так надо… Я не против! Главное – сам приди. Я ж не знаю толком – что там и к чему.

– А что там знать? Так мы долго будем разбираться. Побить их и в огонь! Вот и все дела.

На том и попрощались. Многое прояснилось для Илария относительно не только Семена, но и тех, кто стоит за ним. А вот тут уже версий вереница. И геоты, и новая власть, да и иностранных врагов отбрасывать не стоит. А может это просто чьи-то эксперименты? Он и сам ведь этим грешен. И сам мечтает о живом добровольце-подопытном. А если Семен – сотрудник большой научной лаборатории в каком-нибудь институте, и они проводят важные для всего человечества исследования? А если это сотрудник самого Бехтерева или тайный агент Шамбалы? Иларий поймал себя на том, что в его голове полная неразбериха, просто салат какой-то из версий, домыслов и околонаучной бредятины. Хотя такая ли это все глупость, как кажется на первый взгляд? Ведь недавно и путешествия во времени казались ему вымыслом и он категорически в них не верил, потому что не понимал, как такое возможно… Теперь понимает лишь одно: рамки человеческого восприятия установлены кем-то другим. И выходить за них запрещено. Скептицизм – это ответная, защитная реакция мозга на внушенный издревле запрет.

Так что – пора выводить на чистую воду всех Кошкинских геотов. Но расположил все кто-то совсем не так, как предполагалось накануне.

Глава 19. Председателя убили
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

На другой день, рано утром, когда Иларий бодро умывался во дворе, через забор его окликнула соседка и сообщила, что ночью, в доме помещика Емельянова убили председателя Кузнеца. И там уже целый сарафан милиции, и даже из Пскова.

Слова "кто убил?" были первой, абсолютно бессмысленной реакцией Илария на известие. Последнее, что он помнил, это растерянное лицо соседки и его автоматическая просьба присмотреть за Мишей. Иларий заскочил в дом, набросил на голые плечи пиджак и побежал к пресловутому помещику Емельянову. Он до конца еще не понимал, зачем это делает, но поверить в то, что Кузнеца больше нет, не получалось. Иларий надеялся, что это какая-то ошибка. Главное дело – он убит… Слишком уж очевидное совпадение. Но что он там делал – в доме помещика?

Соседка, конечно же, преувеличила. Милиционеров он не увидел совсем. Только автомобиль. И двое любопытных. Один из которых, Иван Грязев – мужичок лет сорока, со всеми всегда соглашающийся и говоривший скоро и неразборчиво – тело-то и обнаружил, когда гнал мимо дома козу в конец улицы, туда, где молодая травка погуще. Привлекла его внимание открытая дверь. Решив, что партийные затевают какое-то очередное мероприятие в такую рань, заглянул. А там такое.

– Что случилось? – обратился Иларий к одному из зевак, и, забывшись, тот быстро перекрестился.

– Кузнеца убили! – с легким удивлением ответил он и тихо добавил: – Царствие ему небесное.

– Ну, надо же… – Иларий изобразил изумление. – Кто же это его? А убили как?

Второй мужчина поправил очки и внимательно посмотрел на собеседника. Лицо его было густо—конопатым, но волосы при этом отличались темно-каштановым отливом. И что-то знакомое мелькнуло в живой мимике и этих конопушках.

– Следователь сказал, что застрелили. В голову. – Мужчина невольно перевел взгляд на голую грудь Илария под худым пиджачком. – А кто – неизвестно.

– Странный выстрел…, – вмешался в разговор видевший труп своими глазами Грязев. – Я бы сказал…

– Грязев Иван кто? – неожиданно раздался с крыльца дома зычный голос, несвоевременно прервавший созревший, наконец, монолог Ивана. Грязев тут же вытянулся, как струна.

– Я!

– Сюда подойдите! – Толстый мужчина с выпирающим тугим пузом сердито махнул Ивану рукой и передал подошедшего свидетеля молодому смуглому милиционеру. Тот быстро посадил озирающегося по сторонам Грязева в старый подлатанный "бобик" и, подняв клубы пыли, умчал в направлении города.

Странным было то, что Грязев ведь даже возразить и спросить ничего не успел. Видимо ценные его показания нужнее были в другом месте.

– Теперь не узнаем, – конопатый с сожалением посмотрел на Илария и снова перевел взгляд на его голую грудь. – Он, к слову сказать, его и обнаружил. И мог бы много интересного нам рассказать.

– А радио здесь есть? – неожиданно спросил Иларий с совершенно пресным лицом.

На это раз конопатый оглядел его с головы до ног.

– Петр Алексеич же, – заявил вдруг он. – А я гляжу-гляжу! И не признал сразу. Борода у тебя какая-то, костюмчик странный… Не припоминаешь? Да здешний я! Макар Гончаров. Опять забыл?! – Слух Илария резануло слово "опять". – Частый посетитель избы-читальни я. В прошлом, правда! Два года, как не живу в Кошкино. – Иларий присмотрелся к этому Макару, но память бродила вокруг да около, не выдавая ничего знаменательного. А может они виделись в прошлой его жизни? Лет—то немного прошло. – Что-то не ладное с тобой. Я ведь тебе все это уже говорил. В Ростове. Мы же там с тобой в последний раз зимой виделись.

– Не признал, Макар! – Иларий протянул руку. – Богатым будешь. Возмужал ты как-то. И очки не помню. А в Ростове ты как меня видеть мог? Не ошибся ли? Я там и не был никогда.

– Да что с тобой? Ты не болен ли? Я же говорю – общались мы с тобой. В булочной. – Макар засмеялся с легкой издевкой, как показалось Иларию. – Как же ты забыл?

На несколько секунд Иларий словно выпал из реальности, пытаясь сосредоточиться на этом Макаре и понять, кем он может быть. А может ему лучше не перечить? Странный какой-то. Так убедительно врет. Или это Иларий чего-то еще не знает?

– Да пошутил я, Макар! – Иларий изобразил улыбку. – Я тоже тебя узнал. И как теперь твои дела?

– Отец мой помер месяц назад. Да ты знаешь, наверное. Я вот матушке и сестре деньжат привез. Если сестра в этом году замуж не выйдет, заберу ее к себе – в Петроград. Пусть к партийной работе приобщается. Ну а ты-то здесь как?! В гостях небось? Ты же вроде в Ростове насовсем обосновался.

– А я по делу. Скоро обратно.

– Я в Ростове осенью опять буду. По профсоюзным делам. Зайду к тебе в архив. Ты там еще служишь?

Иларий ощущал, как распадается его сознание. Что за мистика? А может это новая ловушка?

– В архиве-то? Служу! Заходи! – радостно ответил он первое, что сорвалось с языка.

– Понятно… Ну хорошо. – По лицу Макара Иларий понял, что тот почувствовал себя навязчивым, а потому сам решил сменить тему.

– Однако есть ли здесь радио, Макар? – повторил он свой вопрос.

– Есть. А разве ты здесь не бывал ни разу? Напрасно. Я бы тебе посоветовал вступить в партию. Ну ничего, вот приеду в Ростов – приобщу тебя к нашей организации. Вот супруга твоя, говорят, правильно понимала нынешние перемены. Кстати, прими мои соболезнования. Невосполнимое горе…

– Да, горе… И ты прими мои. Отец твой работящим человеком был. Всю жизнь спины не разгибал. – Иларий всмотрелся в приоткрытую дверь, пытаясь понять, чем заняты мелькающие там фигуры. – А ты не видел – тело председателя еще не выносили?

– Да нет… Машину ждут. Везти в морг не на чем.

В это время двери распахнулись, и из дома выкатился тот самый пузатый и губастый следователь, который отправил Грязева в неизвестном направлении. Под мышкой он держал желтую папку, которая бросалась в глаза так же, как и красная, ни подо что не подходящая рубаха, поверх которой был туго натянут вязаный жилет с сине—голубыми ромбиками.

– Товарищ милиционер! – тут же поспешив ему навстречу, воскликнул Иларий.

– Следователь! – горделиво поправил его тот и переложил папку под другую руку.

– Простите… Товарищ следователь. Что же это такое происходит? Главу селькома убили, а от нас это скрывают.

– Почему скрывают? Никто не скрывает! Тело обнаружено недавно. Но существует тайна следствия. А это дело другое. Сугубо профессиональное.

– И как же нам быть? Кого винить в смерти односельчанина? Может поискать убийцу в своей среде? Вы только намекните.

– Поискать?! В своей среде?! – Следователь смешно пошлепал пухлыми губами. – Ну искать, допустим, мы будем!

– А найдете? – Иларий сам чувствовал, что заигрался, но остановиться уже не мог.

– Да что вы, в самом деле?! – Следователь насмешливо посмотрел на Илария. – Какие-то вопросы задаете… странные. Дайте нам спокойно сделать свое дело. Отойдите вообще отсюда и не мешайте! Найдем убийцу – тогда и узнаете все!

– Ну а за что же убили такого душевного человека? – не унимался Иларий.

– Душевного?! – Идеально круглый живот следователя мелко затрясся, а губы насмешливо открыли неровные желтоватые зубы. – Не смешите меня! Отойдите отсюда, говорю я вам!

– Ну а увидеть-то его можно?

Печаль Илария была настолько искренней, что следователь насторожился.

– Нет! Нет! И еще раз нет! – яростно закричал он, открыл дверцу автомобиля и изо всех сил шлепнул желтой, как лимон, папкой о сиденье. – Туда вообще вход за-пре-щен! Вы меня поняли?!

– Понятно, конечно… Простите. Мы ведь как лучше хотели.

Иларий мельком покосился на приоткрытую дверь. Возня оттуда доносилась весьма активная, что, вкупе с явной нервозностью следователя, говорило о неординарности происходящего. И он просто обязан увидеть истинную картину хоть одним глазком. Ведь и Грязева как вовремя увезли. Хотя нет – не совсем. Сразу-то допросить не догадались. Он ведь здесь уже давно мог проговориться о виденном. Что, возможно и сделал, как любой нормальный человек.

– Слушай, Макар, – Иларий заговорщицки заговорил с Гончаровым. – А Грязев-то что рассказывал? Ну, что он там видел?

– А тебе зачем? – Макар так хитро усмехнулся, что Иларий тут же пожалел о заданном вопросе. Что-то неладное было с этим парнем. Не свой он, что ли?

– Так интересно! – Иларий старательно изобразил обычное любопытство. Но тут же сообразил, что вернее было бы именно рискнуть и вызвать в свой адрес подозрения. Только так можно будет понять, что из себя представляет этот Макар. – Послушай-ка, Макар, а ты не мог бы попробовать отвлечь вон того следователя и увести его подальше от дома?

– Я попробую, – тут же согласился Гончаров, даже не узнав причину такой просьбы, и в итоге окончательно запутал Илария.

Он запросто, слегка вразвалочку направился к закурившему в сторонке толстяку, действительно заинтересовав его какой-то неслышной никому беседой. Не прошло и минуты, как они оба ушли в сторону открывающегося сельпо. Видимо не с той стороны стоило искать подход к этому колобку.

Долго мешкать Иларий не стал и тут же ринулся в дом помещика Емельянова. Присутствие его продлилось там лишь несколько секунд, но их вполне хватило, чтобы увидеть все. Возможно, первоначальная картина уже нарушена, но и то, что попало в поле его зрения, оказалось более чем красноречиво.

Посреди первой, почти пустой комнаты, весь интерьер которой обычно составляли скамейка, ведро с водой и кружка, на стуле сидел мертвый Владимир Петрович Кузнец. Он был привязан к спинке стула крест-накрест, а из ушей, рта и носа его текла кровь. Вернее, уже застывшие струйки крови. А вот с глазами председателя произошло что-то воистину ужасное. Они словно вылезли из глазниц, но не до конца. Могло показаться, что вместо глаз в глазные впадины вставлены маленькие окровавленные лампочки.

На полу следующей комнаты валялись мелкие детали и осколки чего-то, разлетевшегося вдребезги. Среди них сильно выделялась и одна знакомая вещица – ручка от радио.

В остальном можно уже не сомневаться. Кузнец попытался сделать то, что и намеревался накануне – уничтожить все подозрительные приемники.

Два человека в гражданском тут же вытолкали Илария наружу. Но из другой комнаты до слуха его донеслись голоса. А значит, там находился еще кто-то. Он даже уловил обрывки их разговора.

– Черт знает, что такое! – возмутился густой бас.

– Да отвяжите вы его уже от этого стула! – нервно скомандовал более высокий голос.

Дверь за Иларием с грохотом захлопнулась. Но увидел он достаточно. Подозрения его насчет низкочастотных волн подтвердились. Не удержался Владимир Петрович. Совершенно необдуманно все сделал. Но Илария от беды увел.

Дверь снова распахнулась, и из дома выбежал средних лет мужчина с правильным и каким-то плоским лицом. Его серый вельветовый костюм не давал информации насчет принадлежности к каким-либо структурам. Следом совершенно не спеша и даже вразвалочку, вышел мужчина помоложе: высокий, широкий в плечах, со светлым ежиком волос и в милицейской форме. Он лениво спустился со ступенек дома, но дальше не пошел.

– Попробую позвонить! – нервно крикнул на ходу плосколицый. – Осколки собрать все до единого! – Украдкой он бросил взгляд на стоящего в сторонке Илария. – И никаких посторонних! Сейчас проснутся и поползут сюда, как тараканы! Огородить дом полностью! Чтобы ни один не просочился!

– Будет сделано, товарищ Рыбкин! – пробасил милиционер и кивком головы указал Иларию убираться отсюда.

Но в это время Иларий заприметил возвращающегося Макара и покатившегося за товарищем Рыбкиным толстогубого следователя.

"И где это, интересно, они намереваются отыскать телефон?" – подумал он и скорбно поморщился. Все это его изрядно утомило, к тому же оставаться здесь после такого убийства небезопасно. Иларий нырнул за угол дома, отгородившись от обзора Макара зарослями можжевельника, и изо всех ног пустился к переулку. Это более короткий путь к его дому. Что подумает о нем Макар – было уже все равно. Ему сейчас не до него. Ну а если он из этих… то так тому и быть. Чертовски надоело прятаться ото всех и превращать свою жизнь в тюрьму.

"Значит, убили!" – пульсировало у него в голове. – "Ну оно и понятно! Только зачем же так? Ну застрелили бы, зарезали, в конце концов, отравили! Но что же такое они с ним сотворили?! И кто?! Кто?! Кто?! Здесь, в Кошкино, кто способен на подобное?! Неужели же наш разговор слышали? А если Кузнец сам из них? Если на чистую воду меня выводил? И убили его, чтобы я туда не лез… А может все дело в новой власти? Господи, хоть бы кто-нибудь пришел". – Иларий остановился почти у самого своего дома, и на лице его отразилась вся плачевность нового мироощущения. – "А ведь что бы там ни было, а в смерти Кузнеца виноват я. И вообще я во многом виноват. Одно мое присутствие в этой деревне опасно для жизни ее обитателей".

– Ну что, Петя? – заприметив его, сердито крикнула с порога соседка. – Чего так долго? У меня худоба еще не вся кормленая, а я тут как на имянинах рассиживаю.

– Прости, Николавна! Задержался. Там беда такая!

Услышав слово "беда", соседка сразу как подобрела вроде и про хозяйство свое молниеносно позабыла.

– Убили-таки?! – Николавна всплеснула руками и присела на порог, подметая своей вишнёвой крапчатой юбкой пыльный двор. – Не наврали, значит.

– Убили. Застрелили видать. А Миша спит еще?

– Спит. Да буди его уже, а то днем он у тебя не уснет. А кто убил-то? Не говорят?

– Ну… Расследовать пока будут.

– Аааа… А за что убили? За деньги, поди?

– Да кто ж знает…

– Вот и я не пойму. Ежели бы хоть дома, то можно на воров подумать. Кузнец, он скаредный был, царство ему небесное! Накопил, поди, полный сундук добра.

– А ты почем знаешь, Николавна, что сундук у него имеется?

– Та, – Николавна важно махнула рукой, – знаю. Бывала.

– Ну, нас его добро не касается.

– Ну да, ну да… Ну пойду я. Я там тебе тесто поставила, пока сидела. Напечешь себе пирогов с чем-нибудь.

– Спасибо, Николавна, – растерянно пробубнил Иларий. – Только когда ж мне печь? Да ведь и не с чем…

– Ну блинов напеки. Блины знатные выйдут. Тесто хорошо пошло.

– Так и масла у меня нет. Забери ты это тесто себе! Ну куда его мне?

– Ну ладно, уговорил. Заберу потом, попозжа. Бывай, Петруша! Недосуг мне с тобой рассиживаться. Пойду, Митьке расскажу, что Кузнеца убили.

Миша сладко сопел в крепком утреннем сне. На печи, в кадке, как живое, важно дулось тесто, а в душе у Илария тоскливо выли собаки. Тяжко сдавило сердце, не хорошо. Столько смертей сразу, в которых он себя винил. Ведь если пожар произошел из-за ссоры Семена и Насти, то так ведь ссора эта из-за него – Илария. Ребенка его ему надо было… Как же это так? Ну, Оха, допустим, это Охра. И не знай Семен этого, пропустил бы Настину болтовню мимо ушей. А значит он геот. Ну а кто же еще?

"Стоп" – вспыхнули в голове у Илария слова Терентия. – "А что там Терентий про светловолосого типа у дома твердил? Надо бы расспросить его… Светловолосый тип, странно одетый. Странно одетый…" – Иларий налил себе холодного чая и, посолив ломоть черного хлеба, неожиданно почувствовал приступ голода. Он жадно откусил большой кусок, и запил несладким чаем. Этот скудный завтрак показался ему невероятно вкусным. – "Что-то я еще хотел… Что-то меня напугало… Что же? О чем это я? Ах, да! Ростов! Что за ересь нес этот туманный Макар? Как он мог меня видеть там, где я никогда не был? А ведь там живет моя сестра. Но я и не бывал у нее ни разу. Зачем он наврал? А зачем я подыграл? Что он теперь подумает? И ведь как убедительно говорил". – Иларий пытался прокрутить в голове все события по порядку. – "Неужто на меня снова вышли те, кто охотится за моим сыном?"

Ему казалось, что и тот светловолосый на пожаре, и сегодняшний Макар, и убийцы Кузнеца, и марафетчики, и, конечно же, Семен Рубинчик – все они окружили его жизнь с одной целью – похитить его сына. Или убить его. Но какого из них? Знают ли они, что тот, кто им нужен – спрятан в Охре? Семен должен был понять это из рассказа Насти. Но тогда почему подбирался к Мише? Может, что проверить хотел? Вот и тела не возвращают, наверное, по той же причине – проверяют Настю, как его предполагаемую первую и единственную жену. Возможно, заблуждаются, решив, что тот самый сын, который так чем-то опасен – это Миша. Оттого и разговоры Рубинчик подобные вел. И не Настя ему нужна была, а ребенок их.

И чем дольше не возвращали тела погибших, тем больше уверенности у Илария появлялось в том, что что-то здесь не так.

Рассказчик из меня не очень. Пишу по памяти. Но думаю, ощущения эти появились у Бурмистрова оттого, что сплелись почти воедино две разные, на первый взгляд, темы. Тема таинственного ребенка и тема политическая. И убийство Кузнеца – политика специфическая, грязная. Ну, впрочем, как и всегда. Политические методы порой и любопытны, и пугающи для неподготовленных умов.

Манипулирование сознанием – вещь древняя как мир, несмотря на неизвестность и новизну понятия. По всем делам, связанным с манипуляциями, психологией, гипнозом, с новыми разработками в области овладения сознанием и поведенческим стимулированием, во всех базах Охры всегда проходит красной чертой одно успевшее намозолить мне глаза имя – Тиберий Боровский. Это тот самый человек в вельветовом костюме, по описаниям Илария Афанасьевича – товарищ Рыбкин. Главный затейник в работе с новым массовым сознанием.

Боровский с детства увлекался физикой и механикой, а в четырнадцать лет тайком изучил искусство гипноза, успешно и без разбора применяя его на всех подряд. Страшная личность, скажу я вам. Кто когда-либо встречал его в своей жизни – ищите хорошего гипнотизера. Ибо нет гарантии, что вы по сей день не находитесь под влиянием воли Тиберия и вся ваша жизнь – результат собственных намерений, а не посторонних.

Обладая подобными талантами, Тиберий конечно же питал и незаурядные надежды, но на пути к своим мечтам ему не пришлось и палец о палец ударить. Личностей такого сорта тайное руководство вычисляет сразу, потому что поиски подобных талантов не прекращаются никогда и охватывают весь мир.

Но теперь по сути. Какое же отношение низкочастотные волны и полуторасотенный арсенал советских приемников имеют к Иларию Бурмистрову и его сыну? Самое прямое!

Ведь золотом по небу выводится чистая идея коммунизма. Вот читаю и мне отчего-то не по душе этот термин. На мой взгляд, он неверен, звучит воинствующе и всегда будет антипатичен в силу тяжелых и отрицательных социо-стимуляторов, сопровождавших его появление.

Хотя идея коммунизма – идея чистого общества – прекрасна и дошла до нас эхом первых человеческих цивилизаций. Теперь же человечество деградирует и как бы не горели благородством намерений отдельные религиозные и общественные деятели, собирая вокруг себя такие же пылкие сердца, эпоху ту не вернуть.

Общество не созрело? Отнюдь… Оно сгнило. И будет гнить дальше. Пока болезненна для человека идея индивидуальности, истинного счастья общество не познает. И дело не в общем имуществе и личностно-материальном равенстве. Проблема в самом факте наличия этих понятий.

У первого, подлинного человечества их не было априори. А провозглашение идеи равенства по ценности своей равно ее же отрицанию. Две стороны одной медали – признака исчезающего человека.

И будьте вы хоть тысячу раз гениальными личностями – мне все равно. Моя чистота, как и ваша многократно утеряна еще до нашего рождения.

Сын Илария признан в Охре светочем будущей счастливой жизни человечества. Отряды же строителей новой эпохи полны нечестивых, полны геотов. Их версия светлого пути добывается методом, свойственным нынешнему человечеству – методом кнута и пряника. Это колыбель паразитизма и разделения на слепо осязающих чистоту и грубо ее имитирующих. Вдумайтесь только, из кого строится наше общество… Слепо осязающие и получающие смутно желаемое от грубо и фальшиво имитирующих. Общество лжи и фальши. Слепые, бредущие за тягучей мелодией собственной лжи. Толпа, ходящая по кругу.

Старое смыто кровью, новое строится кровью и будет удерживаться манипуляцией и подменой. Но кого винить в происходящем? Ведь не будь мы такими же, как они, у них не было бы против нас ни единого метода.

Наличие способов подчинения общества – тоже признак его глубокого гниения. Но человеку в вельветовом костюме все равно и он протягивает свои бесконечные радиощупальца к брошенному в бездну иллюзии рассказу об избранном мальчике – возможному источнику молниеносной победы той самой идеи равенства и братства.

Глава 20. Руфь

Новая моя работа с легкой руки господина Маркса совершалась как по маслу – легко и вкусно. Цель оправдывала все. Дом, дом, дом… Как туда хотелось! Поскорей бы! Но пользуясь моим горячим стремлением к новой жизни, главный решил, кажется, надо мной поиздеваться, оторвав от архивов и бросив на новое задание. Но мне ли перечить? Пока я сотрудник Охры, работа остается работой, тем более, что задание это касалось Илария. Но Маркс – он же не простой, а потому и задание это, скорее всего, не с бухты-барахты. В связи с чем привожу очередную интерпретацию дневника Илария. Это то самое мое задание, но в его изложении, под его углом зрения. Трогательно, правдиво, печально. Но теперь я могу сказать с полной уверенностью – дневники Илария не лгут. Все описано им как под копирку. Все именно так и было.

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

После череды смертей жизнь нашего героя, вопреки тоске и дурным мыслям, вошла в привычное русло и работа в новом помещении стала приятной отдушиной. Бурмистров спускался туда в любые свободные часы и его никто не мог побеспокоить. Мишенька возился с кучей игрушек на старом матрасе, а в рабочее время он забирал его с собой в избу-читальню. Варил ему тыквенную кашу на жидковатом молоке и доедал вялую прошлогоднюю картошку. Изредка в сельпо доставалась ржавая селедка и подплесневевшее сливочное масло. Николаевна по какой-то ей одной известной причине раз в неделю приносила им три яйца и луковицу. Это стало уже ритуалом. Так они и жили. Хлеб, сахар и чай в последний год имелись в деревне всегда. А многого им и не надо. Лучшее Иларий всегда отдавал Мише, как строящемуся по крупицам организму. Он, как новоиспеченный генетик, знал теперь не понаслышке, из каких составляющих разрастается здоровая биологическая ткань.

Миша иногда плакал, выходил за двор или смотрел с тоской в окно, но всегда при этом звал маму. Связь с материнским организмом, наверное, не прерывается никогда. А у такого малыша тем более. Она была еще очень сильна. Ребенок нуждался в тепле материнского тела, в женском голосе и психологическом ощущении защиты. Отцовское тепло и голос этого не заменяют, к сожалению. Такова природа. И как бы ни был Иларий ласков с сыном, как бы тщательно не заботился о нем, чего-то Мишке все же не хватало. И он рыдал так горестно, что Иларий не выдерживал и тайно плакал вместе с ним. Словно хотел забрать себе всю его невысказанную боль.

По деревне поползли скупые слухи, что не только в доме помещика Емельянова разбили радио, но и в медпункте, и в маленькой новой школе. Отличная пища для навязчивых и ненужных размышлений, от которых Иларию пришлось отмахиваться, как от назойливых мух. И потому, чтобы на время отвлечься и переключиться на что-то менее сложное, собрался он субботним теплым днем посадить картошку. Да тут и навестил его блондин.

– Как работа? – осторожно спросил он, озираясь по сторонам.

– Частицы передают импульсы от тела к телу, – спешно, словно в чем оправдываясь, отчитался Иларий. – Но если бы я мог знать, какую информацию они несут…

– Завтра придут за мальчиком! – неожиданно заявил блондин и жестко стегнул Илария карими своими глазами. Не чувствуя земли под ногами, тот присел на сваленные у межи доски.

– Кто?

– Марафетчики из Тоболенца.

– Значит, я прав…

– Прав, – тут же ответил блондин и присел рядом. – Не сопротивляйся. Они будут клонить к тому, чтобы бабке его отдать. Но это ложь. Они Настю проверили уже. Проверят и мальчика. Будь спокоен. Они его тебе сразу же вернут.

– Но кто они?

– Шавки геотов.

– Геотов?

– Через месяц поедешь в Калужскую волость, в Оптину Пустынь. Мишу возьмешь с собой. Там тебя ждет кое-что важное. Готовься к потрясению.

Иларий невольно вздрогнул и с тревогой посмотрел на блондина.

– Опять?

– Меньше слов, – оборвал его гость и ушел в отремонтированный и обшитый рубероидом сарай.

– Кого же мне там надо – в Оптиной Пустыне? – машинально прошептал ему вслед Иларий.

Жорж и Сергей Сергеевич, как и было сказано, явились к нему домой сами. Сказали, что нужно собрать вещи ребенка и отвести его к бабке. Что теперь он будет жить там. Таково решение суда.

– Какого же это интересно суда? – сурово поинтересовался Иларий и получил бумажку с гербом и печатью, содержавшую заключение о его, Илария, неспособности к воспитанию ребенка. Суд решил, что кормилец из него никудышный по состоянию здоровья. – Но я здоров…

– Сифилисом страдали? – с каверзной улыбочкой поинтересовался Сергей Сергеевич.

– Было дело… Правда откуда – так и не понял. У меня ведь кроме супруги никого не было.

– Факт налицо! – резко выкрикнул Сергей Сергеевич и попросил поторопиться.

– А ведь вас я видел накануне пожара в своем дворе! – не выдержал Иларий, гневно обратившись к нему. – И что вы делали там, позвольте узнать?!

На лице Сергея Сергеевича отразилось полное недоумение, и взялся откуда-то внимательный, совершенно другой, нежели секунду назад, взгляд.

– Я не мог здесь быть, – спокойно ответил он. – Ошиблись, гражданин!

Не ускользнула от внимания Илария неуверенность в словах милиционера. И ложь его выглядела правдоподобно. Но то был он. Без сомнений!

"Ведь видел же тогда меня" – подумал Иларий. – "Зачем врет?"

Однако продолжать этот разговор больше не хотелось, а потому Иларий сделал все, как они просили, веря в сердце обещанию своего друга, но все же сомневаясь в том, что ребенка ему вернут. Раз уж и суд приплели…

Дрожащими руками он одел мальчика и взял на руки.

– Я сам его отнесу. Незачем это чужим людям делать.

– Ну что ж… – брезгливо промямлил Жорж, – сам так сам…

Он сплюнул на землю и недовольно открыл перед Иларием калитку.

– Старуха с маразмом, – предупредил Илария Сергей Сергеевич, когда они подходили к её дому. Словно открытие для него сделал. – Но это ничего не значит. Бумагу вы видели.

– Что ж вы больной женщине ребенка отдаете-то? – с укором посмотрев на него, спросил Иларий. – И не совестно вам мальчика в который раз страдать заставлять?

– Мы таких страдальцев насмотрелись! – недовольно заметил Жорж. – Все они страдальцами прикидываются.

– Он мал еще. Прикидываться не умеет! – гневно бросил Иларий и постучал в дверь тещиного дома.

Зинаида Матвеевна, как он и ожидал, взять к себе Мишу не очень-то и хотела. Вернее сказать, не хотела вовсе.

– И за что мне это наказание на старости лет?! Куда мне с ними нянчиться?! Этого из дома выгнать не могу, – она кивнула на сидящего во дворе Терентия, руки которого все еще были перевязаны. – Внуков впихнули и этого сюда же! У меня коза одна тока и осталася! И та старая! Я чем их всех кормить буду?!

– Выздоровеет ваш Терентий и поедет работать! – громко крикнул Сергей Сергеевич.

– Само собой, мамаша! – пробурчал явно подвыпивший зять, как-то с опаской покосившись на Илария. Видно помнил еще сочиненную на него при допросе клевету. А может и не было ничего? Может, они сами все придумали? Чтобы Мишу у него забрать.

– Отдавайте мальчика и уходите! – цинично приказал Жорж и, взяв себя в руки, Иларий сдержанно отдал Мишу бабке, тут же повернулся и, не оглядываясь, пошел со двора. Он слышал, как ревел Мишка, как материлась теща, и тихо переговаривались меж собой марафетчики.

Пил Иларий редко. По большим праздникам. Но в этот раз, придя домой, спешно опрокинул две рюмки водки, закусив присоленной долькой порезанного на столе лука. Собирались с Мишей щей сварить. теперь-то что уже… теперь-то не до них… Мысль о том, что у сына в чужом почти дому сердце разрывается от страха, мучила Илария больше всего. И он долго и тяжело плакал в кулак – не то от лука, не то от душевной боли.

Но опасения его оказались напрасны. Не обманул блондин. Сына вернули ему на другой же день, сильно этим удивив. Как быстро они его проверили. И что же у них там за методы такие? Неужто они из тех же мест, что и его покровители?

А вечером явился Терентий – попрощаться. Сказал, что спасу нет ему от тещи. Поедет в Псков – искать работу. Дай бог обустроится, да и детей заберёт. Жалко ему их с тещей оставлять. Заботится она о них плохо. Дочки обе в нее пошли непутевостью. Сильно Терентий сдал, в глаза бросалось полное отсутствие в нем жизни. Подумалось Иларию, что последние дни он доживает. Тот же продолжал неустанно повторять, что крутился подле дома приметный тип, и он его отлично запомнил и коли встретит – душу из него вытрясет! Но на все расспросы Илария описать этого незнакомца поподробнее, твердил все одно: русый, высокий, крепкий, одет не по нашему.

Иларий дал ему немного денег, кусок старого сала, да буханку черного, так как тот шел совсем пустой. Все же, какая-никакая, а родня. Да и жалко его, человек он незлобивый. Потому о клевете той Иларий расспрашивать не стал и дал себе слово забыть обиду и подозрения раз и навсегда. Потому как нет в этом никакого толку. Жить только мешают.

А через месяц явилась новая, незнакомая ему женщина и дала наказ ехать с ней в Оптину Пустынь. Сказала, что там его ждут и встретят. Когда Иларий спросил, как ему лучше добираться, она лишь улыбнулась и попросила собрать ребенка. После всех сборов они спустились в его подпольную лабораторию, где стоял спертый запах реактивов и спирта. Гостья поправила находящийся у нее в ухе серебристый округлый предмет, и он загорелся желтой точечкой. Она протараторила что-то на неизвестном языке, и свет сменился на фиолетовый.

– Ту-ту? – удивленно спросил Мишка, глядя на начавшие неожиданное движение вниз шероховатые плиты пола.

Четыре плиты неведомым образом опустились в темную глубину, которая через пару мгновений осветилась ярким белым светом.

– Прошу! – улыбнулась гостья, указав на образовавшийся в полу лаз.

Иларий осторожно заглянул в квадратное, издающее мягкий шум отверстие и отпрянул. Женщина смотрела на него вопросительно. Вниз вела матово блистающая серебристая лестница.

– Это зачем это? – растерянно спросил он, пожав плечами.

– Так быстрее! – ответила она и терпеливо указала на лаз рукой.

Иларий неуверенно опустился на несколько ступеней и подозвал Мишу. Взяв его на руки, он осторожно, опасливо озираясь по сторонам, спустился в самый низ. Гостья шла следом. Когда он поднял голову, лаз уже был закрыт, а перед ними открылся большой зал с колоннами и гигантским рисунком в центре черного, зеркально бликующего пола.

Мишка захныкал и обернулся на женщину. Она протянула ему конфету в блестящей обертке, и он тут же успокоился, занявшись ее развертыванием.

Иларий пытался разглядеть рисунок на полу, но тщетно. Было только видно что-то разноцветное.

– И куда же дальше? – удивленно спросил он и гостья снова указала путь рукой.

– Лестница вниз, – добавила она и Иларий всмотрелся. В темноту серпантином поблескивала еще одна лестница. И конца ее видно не было. – Нам недалеко.

Они двинулись вниз, пройдя пять этажей. На одном этаже играла тихая спокойная музыка, на другом пришлось столкнуться со странного вида мужчиной. На лбу его выпирали некрасивые костяные наросты. Как отрезанные рога. Лицо было красновато, а руки какие-то очень уж маленькие для его роста и возраста.

– Кто? – строго спросил рогатый, глядя на Илария болотного цвета глазами.

– Новый сотрудник. Вербую, – ответила женщина.

– А это? – рогатый недовольно и как-то болезненно кивнул на мальчика.

– Подопытный! – холодно пояснила она, и рогатый чем-то щелкнул перед их лицами, больно ударив в глаза ослепительным светом. После чего обернулся на большой экран и оценив быстро бегающие красные колонки, тяжелым взглядом смерил женщину.

– Он в розыске! – слова его молотом ударили Илария по голове.

– Да, он в розыске! – спокойно ответила женщина. – Не нагнетайте ситуацию.

– Но почему без сопровождения? – спросил рогатый и глаза его покраснели.

– Сама справлюсь.

– Не могу пропустить. Придется вызвать кое-кого.

– Ну так вызывайте побыстрее. Мы торопимся.

Рогатый тронул предмет в своем ухе, чуть больший по размеру, чем у нее и заговорил с кем-то невидимым на английском, как показалось Иларию, языке.

– Нижние этажи заблокированы, так что подождите пока там.

Он указал на красные мягкие сиденья у стены, и ничего не понимающий в происходящем Иларий спустил наконец-то сына с рук. Тот дожевывал свою конфету и казался каким-то очень уж сонным.

– Эй, приятель, – обратился к нему Иларий, – ты спать, что ли хочешь?

– Процедура будет недолгой, – тихо предупредила его женщина и присела рядом. – Главное – не волнуйтесь.

– А почему не пришла Флоретта? Раньше она приходила.

– Вас чем-то не устраиваю я?

– Мне показалось – она более опытна.

– Вам показалось!

– Вы прокололись в обмане сразу. Зачем? Теперь он не поверит.

– Это искусственная геотская раса. Они туповаты.

В ее голосе он почувствовал нотки скрываемой обиды. Видимо его недоверие сильно ее задело.

Из-за угла появились двое в темно-зеленой, похожей на кожаную, некрасиво обтягивающей их непропорциональные тела, одежде. Они очень суетились и махали перед лицом направившейся к ним женщины прямоугольными мигающими приборами. О чем они говорили – Иларий понять не мог, но, глядя на все происходящее, он вдруг словно переродился. Это же так очевидно, что все чудеса науки, которые он наблюдает уже несколько лет, просто небеса по сравнению с той примитивной жизнью и тем миром, в котором приходится обитать простым людям. Ему неожиданно стало понятно, чего не хватает в его медленной, непростой работе. Ему не хватает свободы сознания. Он ведь разумом словно прикован к ощущению своего времени. И это мешает деятельности ума. Это как рамки, как паралич. А ведь преград быть не должно!

– Преград быть не должно… – тихо повторил он, подойдя к спорящим охранникам и своей проводнице. – Я могу вам чем-то помочь? – неожиданно фривольно спросил он.

– Отойдите и не мешайте! – приказала она, сердито метнув в него молнии.

– Я к вам обращаюсь, господа геоты! – не слыша ее, продолжил Иларий и желтоватые глаза охранников остановились на нем. Зрачки их были кошачьи – продолговатые. Но вместо страха Илария охватил восторг от увиденного. – Слушайте, а ведь вы прекрасны! – он протянул руку, чтобы коснуться странно отсвечивающей кожи на лице одного из них, но тот растерянно отдернулся. – И судя по грубой поверхности вашей кожи – вы не хомосапиенсы.

– Петр Алексеич! – неожиданно произнесла его имя женщина, но слушать ее он не собирался.

– Ваша порода слаба, не так ли? – продолжил Иларий, и охранники переглянулись. – Вам нужна помощь. Вы мало живете, я думаю. Лет до сорока. Я слабый генетик. Не очень опытный. Но когда-нибудь я хотел бы вам помочь и увеличить срок вашей жизни. Потому что знаю, как! – И Иларий ткнул указательным пальцем себе в висок. – Сознание! Вся жизнь здесь! Все, что вы видите, что чувствуете, все здесь! Я могу перенести вашу жизнь в любое тело или сразу в несколько тел! Я работаю над этим!

Иларий торжественно улыбнулся и снова протянул руку к лицу затаившегося охранника.

Над помещением, словно из динамика, прогремел голос, говорящий все на том же непонятном языке.

Женщина в ответ что-то крикнула вверх – в мигающую под потолком точку.

– Кто это был? – восторженно глядя на нее, спросил Иларий.

– Управляющий участком. Спрашивает, почему нас не пропускают.

– А ты? – Иларий смотрел на нее во все глаза, но она не ответила.

– Не слушайте ее! – крикнул Иларий светящейся точке. – Я многое могу! А вы наверное моего брата ищите! Мы с ним похожи. Только он умер давно! Еще в седьмом году! Дурак был, потому и умер! Сам виноват!

Женщина посмотрела на него так, словно ей стало дурно.

– Но ваши энергетические слои идеально совпали! – грозно прогремел голос ниоткуда. – Так мне сейчас подсказывает помощник.

– Как генетик вам говорю – это ничего не значит.

– А почему вы с ребенком?

– Мне не на кого его оставить! Я решил остаться в Охре! Буду совершенствовать природу страждущих.

– Что-то мне имя ваше не знакомо! Фальшивое никак?

– Что за страсти-напасти! Считайте, что с сегодняшнего дня нет у меня имени вовсе!

– Пропустите их! – лениво пробурчал голос. – Сами пусть разбираются!

Пока Иларий восторженно и с любопытством прощался за руку с охранниками, спутница его схватила на руки Мишу и побежала вниз.

– Ты сошел с ума! – кричала она на бегу, и он едва улавливал обрывки ее слов. – Что ты нагородил?!

– Скажи, наконец, свое имя! – почему-то потребовал он, едва за ней поспевая.

– Руфь! – бросила она через плечо, и они спустились на этаж ниже.

Миша уснул и совершенно ни на что не реагировал, что сильно беспокоило Илария. Он потрогал его лоб.

– Ты что – еврейка? – спросил он, внимательно посмотрев в ее серые глаза.

– Нет! Просто имя нравится.

– Так, а настоящее?

– Нет настоящих! И у тебя его уже нет! И даже от фальшивого ты только что отказался! Спит он! – успокоила Руфь Илария. – Снотворное я ему дала с конфетой. Так надо. – Она сунула ему ребенка и оглядела этаж. – Вон ты здоровый какой! И в плечах, и ростом! Тащи сам…

– Приказано пропустить, – сонно ответил очередной, на этот раз нормального облика, охранник, видя ее замешательство. – Идите спокойно.

– Не пойму – почему они пропустили нас? – С тревогой в голосе пробормотала Руфь. – Я готовилась отбиваться!

– Поверили мне… – спокойно ответил ей Иларий.

– Чему?! Ахинее про их спасение?! Твоя кровь у них давно во всех базах! Ты же знаешь! Мы же их путаем, потому так и пошли.

– Значит, подвох готовят! А ты на что рассчитывала, спускаясь сюда?

– Не поверишь – меня не предупредили, – немного подумав, ответила она. – Странно… Мальчика проверили. Сомневаться в нем не должны. Неужели догадываются, куда мы направляемся?

– А куда мы направляемся?

– На поезд! – резко ответила Руфь, и они наконец-то перестали спускаться. – Там всего два вагона. И, скорее всего, больше никого не будет. Что и хорошо и плохо.

– Это же на какую глубину мы спустились?

– Этажей десять… Это не глубоко. – Она посмотрела в его красивые голубые глаза, скользнула по лицу взглядом. Изогнутые брови, аккуратный профиль, слегка капризные, идеально очерченные, чуть пухлые губы, каштановые волосы, высокий лоб, круглое лицо и большая родинка на скуле под короткой, почти прозрачной бородой. Да, это он. Как она и предполагала. Его она видела в Египте. Только имя забыла… Значит, все получится. Значит, пройдут они. – Поезд…

Не успел он отреагировать на ее слова, как слева от них возникло нечто фантастическое. И только сейчас Иларий заметил большой, похожий в очертаниях на подкову, тоннель, в котором стоял теперь красивый, небесно-серебристый поезд. Он не видел рельсов, не слышал ужасного шума, который издают поезда. У Илария даже закрались сомнения: а то ли он видит, о чем думает?

– Это… поезд? – неуверенно спросил он и в ответ получил насмешливый взгляд спутницы. Двери разошлись в стороны так, словно растаяли. Они ступили в салон с красными откидными креслами, экранами, стеклянными столиками. Мест было всего шесть. Иларий уложил на свободное кресло мальчика и сначала со страхом, а потом с нахлынувшим восхищением осмотрел вагон. – Да здесь же жить можно.

Толчка он не почувствовал, за окнами непроглядная темнота, но скорость ощущалась буквально физически.

– Присядь! В ногах правды нет. Нам семь минут ехать.

– Семь минут? – не понял Иларий. – Это ж куда мы приедем?

– Прямо на место, – невозмутимо ответила Руфь.

– Фантастика! – Иларий удивленно приподнял свои красивые брови и с удовольствием утонул в мягком кресле. – Я и не подозревал, что под землей идет такая жизнь!

– Ты о многом не подозреваешь!

– А вы слишком умны для женщины!

– Вы же сказали, что я неопытная!

– И вас это задело? – Иларий цинично усмехнулся.

– Мне это не понравилось, потому что это заблуждение.

– Это совершенно не важно… – Он посмотрел на нее так, словно ожидал следующего вопроса. Но она не доставила ему такое удовольствие и расслабленно откинулась на спинку. – Потому что большой ум женщине ни к чему. – Руфь снова не отреагировала. – Вот я уверен, что у вас проблемы в личной жизни. И детей, наверняка, нет. – Она даже бровью не повела. – И все из-за большого ума!

– Предлагаете его отрезать?! – не выдержала Руфь, повысив на Илария голос. – Или всю жизнь прикидываться дурой?! Не ваше это дело! Какая есть – такая есть!

– Да, вы правы… Погорячился… Простите.

– Глупость сказали!

– Но факт налицо, – мягко и как-то ласково продолжил Иларий. – Вы одна. И всю жизнь будете одна. Никакой мужик с вашим интеллектом тягаться не возьмется. А дурой прикидываться вы не станете.

– Но вы же умнее меня, – успокоилась Руфь, и он отметил, что она опять обращается к нему на "вы". Это огорчало.

– Не знаю… Может и нет. Мы с вами мало знакомы. Но я бы на вас не женился.

– А я вам предложение сделала? – Руфь с издевкой рассмеялась.

– Вы даже не в моем вкусе.

– Очень галантно с вашей стороны. И это говорит аристократ. Я, во-первых, вас не спрашивала! А во-вторых – мы здесь по работе.

– А в-третьих, я знаю, что нравлюсь вам, – грустно заявил Иларий.

– Интересно, откуда?

– По глазам видно и флюиды ваши… Ну как вам сказать… Химическая составляющая испарений вашей кожи… Я просто уже сильно натаскан на биоматериал разных видов. Так что простите… От меня этого не скрыть.

– И что же мои флюиды?

– У вас происходит сильный гормональный выброс, когда вы говорите со мной и смотрите на меня.

– Может он у меня всегда происходит?

– Нет… Только из-за меня. Ну… сегодня, по крайней мере, из-за меня.

– И что прикажите делать?

Глаза Руфь с тревогой смотрели на Илария. Он растерялся.

– Ничего… Разойдемся и все пройдет.

– А вы прям такой холодный и надменный. Прям в преступлении меня уличили.

– Нет, не уличил. Просто вы же умная женщина… Вот как с умной я с вами и говорю. – Иларий украдкой посмотрел на ее реакцию. Руфь была непроницаема. – Но по-настоящему желанной женщиной для меня всегда остается моя первая жена. Хотя ослепительной красавицей я ее не назвал бы.

– Ой, послушайте! – не выдержала Руфь. – Ну хватит уже, а?! Мне абсолютно все это не интересно. И мало ли кто кому симпатичным вдруг покажется. Или вы думаете, что я, будучи солдатом пятой категории, не умею контролировать свою физиологию?

– Вы солдат?! Ну, ничего себе! И с кем воюете?

– Скоро узнаете!

Если бы она понимала, что за этой пустой болтовней он скрывал свое непередаваемое волнение. Ведь его предупредили, что в Оптиной Пустыне его ждет потрясение. А вот о флюидах наврал. Просто так сболтнул. Пошутить хотел, а вышло вон как… Он снова украдкой посмотрел на свою спутницу. Бледная кожа, каштаново-медный отлив волос, убранных в тугой куль, тонкие губы, явная усталость вокруг глаз. Красивая? Да нет… Так себе. Еще эти их наряды непонятного назначения. Нелепое, вечно нагруженное датчиками, кнопками и приборами обмундирование. На ней, правда, хоть платье было и сверху плащ черный накинут. Мушкетерский с виду плащ, на завязочках. Она напомнила ему ту мадам, Магду, кажется, которая раз и, наверное, навсегда увела от него и Елену, и их ребенка. Солдат… Иларий усмехнулся и отвел взгляд.

И тут, прямо перед ним, из воздуха возникло нечто… Миловидная дама в летнем белом платье, с распущенными по плечам русыми волосами и пугающим, лезущим в самую душу, взглядом.

– Чёрт! – воскликнул он, схватив свою спутницу за руку. – Это кто?!

– О чем вы? – отдернула руку Руфь и недовольно поморщилась.

– Как о чем?! – глаза Илария наполнились ужасом. – Женщина напротив меня! Я что призрак вижу?!

– А… – Руфь устало покачала головой. – Это Оксана. Сканирующая программа. Хотя… Откуда вам знать-то?

– Едрить-колотить вашу Оксану! Она на меня смотрит!

– Ну правильно… Она вас сканирует! Кондуктор, по-вашему. Мы же в зону Охры входим, а геотов и людей сюда пропускают только по документам.

– А я человек…

– Но вы у нас уже бывали, наверное. На вас откуда-то данные имеются. Успокойтесь!

– А вы что – не человек?! – Иларий с подозрением посмотрел на Руфь и как-то отстранился.

– Я из Охры! Это совершенно другое! Хотя в Охре я не так давно.

– И откуда эта Оксана взялась?!

– Да что вы, ей богу… Это же не женщина! Это визуализированная программа. Набор цифр и кодов. Запускается автоматически, данные передает в центр. Там их уже наши сотрудники проверяют.

– Клянусь богом, если бы она явилась в мой дом – я решил бы, что это призрак и поседел бы от ее взгляда! Это ж надо так смотреть!

– Ну, так и бывает.

– Вы хотите сказать, что призраки – это вот такие вот программы?

– Ну… не все… Некоторые. Но внешне их отличить сложно.

– Слушайте, ну там они такое вытворяют порой. Мне в детстве являлся призрак.

– Ничего они не вытворяют. Программе необходимо кое-что выяснить относительно вас или выполнить какую-то работу, и, чтобы не возникало лишних вопросов, она парализует ваше сознание на время. Вот вам и мерещится ерунда всякая, пока она свое дело делает… Хотя есть и другие. Из другой частоты. У них свои намерения. Не всегда благие…

– Фух! – облегченно вздохнул Иларий. – Наконец-то… И куда она теперь направилась?!

– Мальчика сканировать.

– А вас, значит, нет?!

– Охринцев она автоматически не видит и потому как вирус не воспринимает! Я же сказала – я своя!

– Вирус? Чуму, что ли? Почему Оксана?

– Охринское коммуникативное сканирование. Да расслабьтесь вы! Мир для вас своим лицом повернулся! Что вы все за сказки цепляетесь?!

Она так посмотрела на него, что Иларию стало немного стыдно за внешнее несоответствие своим внутренним понятиям. В нем действительно непрерывно продолжал происходить конфликт стереотипов человеческого общества с явью.

Оксана отошла от спящего Мишки и испарилась. Словно лампочка выключилась.

"То есть – она его опознала?" – с удивлением подумал Иларий и хмуро посмотрел на свою спутницу. Только бы Мишку не отняли.

– Еще минута и мы на месте, – Руфь осторожно взяла Илария за руку. – Вы готовы?

Что-то екнуло у него в животе от ее прикосновения, но ее статус скорее настораживал, нежели нравился.

– Нет, я не готов! – честно признался он и высвободил свои длинные пальцы из-под ледяной ее ладони. – Потому что мне не сказали, что меня ждет.

– Встреча с сыном! – голос ее прозвучал низко и властно.

Иларий вздрогнул и вскочил с кресла.

– Как?! Вы шутите?!

– Не надо так бурно реагировать. Успокойтесь и возьмите ребенка на руки. Мы прибыли.

Едва владея ситуацией, Иларий осторожно поднял Мишку и вышел из открывшихся дверей поезда. Изумрудно-зеленый, словно малахитовый зал с черными колоннами. И полная, давящая, тишина. Иларий обернулся – Руфи нигде не было. Он стал растерянно озираться по сторонам. Его никто не встречал. А ведь должны… по ее словам. Неужто ловушка?! И куда подевалась эта странная женщина? Что происходит?!

Ах, Иларий, Иларий… Так уж вышло…

Глава 21. Оптина Пустынь
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Иларий обошел ближайшие к нему колонны, но Руфь нигде не обнаружил, а потому принял единственное возможное для него сейчас решение – двигаться к предполагаемому выходу. Залы все повторяли по своей схеме один другой. Он помнил, откуда к ним шли охранники на одном из этажей, и двинулся примерно в этом направлении.

Слава богу, его старые стёртые ботинки не выдавали шагов, хотя здесь наверняка установлены камеры наблюдения и его уже, конечно же, заметили. Он еще раз огляделся. Руфь так и не появилась. "Скверная женщина! Бросила-таки!" – в сердцах выругался Иларий, и Мишка зашевелился, а пробуждение его сейчас было ни к чему.

Насчет выхода Иларий оказался прав. Интуиция привела его к металлической, почти зеркальной двери с обычной деревянной ручкой в форме цветка. От волнения стало тошно, но он собрался и потянул ее на себя. Ручка отпружинила и повернулась. Дверь была не заперта, и Иларию открылся темный коридор со светом вдали.

А вот и источник света – плафон в форме бронзовой руки, держащей светящуюся пирамидку. Зеленоватое свечение обрисовало еще одну зеркальную дверь, которой коридор и заканчивался. Мишка захныкал и Иларий несмело постучал. Ответа не последовало. Он стукнул сильнее. Тишина. Он повернул ручку двери, и она отворилась так же легко, как и первая. Апартаменты открылись изумрудные, почти как предыдущий зал. Зеленый цвет здесь преобладал во всем: тяжелые бархатные шторы, непонятно что закрывающие так глубоко под землей, зеленая скатерть на квадратном столе, зеленый ковер на полу. Даже книги на полках рябили в глазах одинаковыми изумрудно-зелеными переплетами. Иларий огляделся и посадил Мишу в зеленое кресло. Тот долго тер глазки, силясь понять, что происходит и где они. Послышались голоса. Появилось совершенно бредовое ощущение, что обсуждают его. Голоса доносились из-за одной из шторок, и Иларий предположил, что за ней комната. Мишка заплакал и шторки раздвинулись.

– Гаврила? – тихо произнес опешивший Иларий. – А я думал, мне послышался знакомый голос.

– Ну, здравствуй, дорогой мой! – с улыбкой поприветствовал Илария Гавриил Загорский и представил сопровождавшего его солидного вида мужчину. – Ждали, ждали тебя! Гадали, придёшь ли? Познакомься, пожалуйста! Профессор Бергольц! Лучший в области нейрохирургии!

Иларий растерянно протянул руку бородатому мужчине лет пятидесяти пяти, в очках и его снова посетило дежавю. Мужчина кого-то напоминал, но назвавшись Владимиром Михайловичем, сразу же заинтересовался брошенным всеми плачущим ребенком.

– Со мной была женщина и, кажется, я ее потерял, – рассеянно признался Иларий, не решаясь начать разговор о сыне.

– С тобой не было никакой женщины, – тут же пояснил Загорский. – Тебе так казалось. Это наше новое изобретение – проводник во времени. Здорово придумано, не правда ли?

– То есть как?! – Иларий совершенно не поверил сказанному, так как видел ее так близко, что различал морщинки у глаз и синие крапинки в зрачках.

– А вот так! – рассмеялся Гавриил Павлович.

– Но она пообещала мне встречу с сыном. Выходит, это не правда?

– Нет! Это правда! Да ты присядь! – Гаврила указал на деревянный, с мягким сиденьем, диван. – Его сейчас приведут.

Иларий забеспокоился и протянул руки к Мише.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь! – с улыбкой успокоил его Владимир Михайлович. – Я хорошо лажу с детьми.

У Илария в голове все смешалось. Сын… Руфь… Как же так? Не может быть. Это видно подвох какой-то. Он чувствовал даже запах, который исходил от нее. На шоколад похожий. Духи, наверняка.

В комнату вошла женщина в белом халате, чем-то напоминающая Руфь. Иларий даже вздрогнул. Но ему почудилось. Женщина сильно хромала, и при этом все время раздавался неприятный хруст. За руку она держала мальчика лет четырех, похожего на Елену разве что волосами. Светлый мальчик, не в Илария. Хрупкий, но в то же время с очень строгим взглядом. Он прижимал к себе темную стеклянную дощечку и одет был некрасиво: в тоненькую серую кофту с открытым горлом и черные штанишки по колено. Невзрачная одежда неудачно оттеняла и без того бледный его лик.

– Не говори, что ты отец, – тихо предупредил Илария Загорский, вызвав в его сердце сопротивление. Оно теперь колотилось так, что, казалось, слышат все.

– Здравствуй! – ласково поприветствовал малыша Иларий, не веря своим глазам. Он никак не мог взять в толк, что это тот самый ребенок, из-за которого уже несколько лет длиться весь этот кошмарный сон. Ребенок как ребенок. И что в нем не так?

Мальчик испуганно посмотрел на Илария и смущенно уткнулся лицом в халат своей спутницы.

– Тина, заберите Мишу! – неожиданно приказал Загорский, и женщина взяла у Владимира Михайловича ребёнка.

– Как Мишу?! – воскликнул Иларий, и грудь его чуть не разорвало от ужаса при одной мысли о разлуке с сыном.

"Готовься к потрясению!" – пронеслись в голове слова блондина и Иларий мертвой хваткой вцепился в ребенка.

– Но ты же хотел увидеть сына? – философски заметил Загорский. – Даже жизнь стала тебе не в радость, так сильно ты страдал о прошлом. Твоя мечта сбылась.

– Ничего мне не надо! – грозно воскликнул Иларий, вырвав из пальцев хромой Тины плачущего ребенка. – Только Мишку не забирайте у меня! Все можете забрать! Дом, мою работу, лабораторию, которую дали, прошлое, только не сына!

– Твой сын перед тобой! – цинично продолжал Загорский, словно издеваясь. – А ты опять мечешься!

– Оставьте его… Если так, то оставьте его здесь. Но не Мишу!

– Ну я так и думал! – Загорский улыбнулся своей обаятельной улыбкой и поправил очки. – Глупо пошутил, извини… Нам нужно на время забрать обоих детей. Но Мишу тебе потом вернут. К этому-то ты готов?

– Я не доверяю вам!

– Просто поверь и все. Ты пока останешься здесь. Поживешь у нас, осмотришься. Нам нужно провести кое-какие анализы. Это долго. Но Миша временно видеть тебя не должен. Ну извини, я грубо и неудачно пошутил, – виновато забубнил Гаврила и похлопал Илария по плечу. – Ты так напуган и скован. Как ребенок, ей богу. Здесь никто не намерен вредить тебе и твоему сынишке.

– Но он станет искать меня. Он будет страдать один.

– Мы берем это на себя, не волнуйся! – сухо заметил Загорский и вопросительно посмотрел на Илария. Пауза затянулась.

– Дети в хороших руках, – мягко добавил профессор Бергольц, поглаживая свою длинную бороду. – Вы зря так паникуете. К тому же скучать вам не придётся. Вы нужны мне в моих апартаментах. Ведь я полностью осведомлен о вашей работе и, признаюсь честно, восхищен!

– Насколько вы хотите его оставить? – словно не слыша дифирамбов в свой адрес, взволнованно продолжал Иларий.

– Дней пять, не более! – бесстрастно ответил Загорский. – У тебя будет прекрасная комната и все необходимое для отдыха и работы.

– И как знать, – улыбнулся в усы профессор, – может вам понравится у нас, и вы здесь все-таки останетесь.

– Здесь?! – Иларий сердито обрисовал взглядом комнату. – Да ни за что! Чего я под землей не видел?!

– Ну, мы не всегда под землей. Лишь по важным рабочим вопросам, – сухо уточнил Загорский и протянул мальчику руку. – Идем, Славик, тебя ждет мама.

– Мама? – удивился Иларий и присел возле ребенка. Он внимательно изучил его милое личико и крепко-крепко обнял. – Откуда же у него мать?

Сердце его непростительно и неустанно затрепетало.

– Ну не оставлять же его сиротой, – ответил Гавриил Павлович. – У него здесь прекрасный дом. Недалеко от монастыря. Хорошая мать. Она художник. В монастыре реставрирует иконы по совместительству.

– Ах, вот как… – От сердца тут же отлегло, но тоска осталась. – Как же он в миру ходит с такими игрушками?

– В его миру таких игрушек уже полно…

– Это… другое время? Так вот почему монастырь… А я все думаю – как? Музей же должен быть… Оптина Пустынь теперь ведь музей.

– Вы правы – мы в другом времени, – с каким-то сочувствием кивнул Бергольц.

– Ты не переживай так! – чересчур заботливо успокоил Илария Загорский. – Мальчик счастлив, сыт, здоров и под нашей бдительной ежесекундной охраной. Но отдать его тебе мы не можем. Иначе он будет обнаружен.

– Но я смогу в эти дни видеться с ним?

– К сожалению, нет! Они оба будут на карантине. Простите, но так надо, – пояснил профессор.

– Значит я больше никогда его не увижу?

– Сейчас я отведу его в игровую, – с неожиданным сочувствием в голосе пояснил Загорский. – Там еще несколько ребят. Около часа он пробудет с ними. Можешь поприсутствовать. Даже пообщаться.

– Спасибо! Большое спасибо! – В глазах Илария горел неистовый свет благодарности. Впервые за столько лет он ощутил одновременно радость и облегчение. Даже неловко стало от этой радости. Но это ничего. Главное, чтобы Мишку не забрали.

Глава 22. И кто же мальчик?
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

В так называемой игровой Иларий долго и терпеливо наблюдал за Славиком. Его воображение оказалось весьма скудным по сравнению с теми, кто создавал этот мир. Даже игры здешних детей приводили в ступор.

Сама игровая оказалась размером с приличный манеж. И чего здесь только не было. Внимание Илария сразу же привлек светящийся мяч, в который играли мальчишки. Он подкатился к его ногам, медленно повернулся, и Иларий похолодел: мяч улыбнулся черной, как уголь, чертой рта. Это было жутко. У мяча имелось подобие лица, состоящее всего из трех черных штрихов: рот и брови, которые шевелились, изображая всевозможные гримасы необыкновенно эмоционально, точно передавая всю гамму чувств – от изумления до тревоги. Мячик реагировал на всех игроков по-разному, выражал бурные эмоции и даже издавал звук, похожий на приглушенный свист. Немного раскатистый, но тонкий и высокий. Иларий, конечно, догадался, что эта игрушка, скорее всего, электронная, но идея гонять по полу лицо казалась ему не совсем нормальной.

Постепенно изумление его переключилось на рисующих в воздухе детей. Рисунки их тут же оживали, обретая объем и движение. Иларий не удержался и тоже решил попробовать. Наверное, все дело было в краске, так как дети рисовали, где придется. Он макнул обычную мягкую кисть в баночку с красной краской и нарисовал в воздухе цветок. Краска цеплялась за воздух, как за бумагу, оставляя рисунок, который оживал моментально, поворачиваясь вокруг своей оси и словно вырываясь из сдерживающего его пространства. Нелепый, гротескный, но исполненный детской непосредственности, он долго еще парил в воздухе. Комната, словно волшебная страна, наполнилась фантастическими козявками, кривыми цветами и уродливыми человечками, обретшими нечаянную жизнь. Сколько времени они оставались в полете – сказать было сложно, но по-видимому не бесконечно, иначе в игровой не осталось бы пустого места. Иларий тронул нарисованный им цветок и тут же отдернул руку. Цветок казался настоящим.

Конечно же, он пытался объяснить себе все это, пользуясь скромным арсеналом своих знаний, и отчаянно жалел о неведомых этим детям обычных, незамысловатых, но таких увлекательных играх из тех времен, когда человеческое было важнее искусственного.

Наигравшись вдоволь с живым мячом, Славик неуверенно подошел к Иларию.

– Это ваш сын? – неожиданно спросил он, впервые посмотрев на Илария искренне распахнутыми глазами. По всей вероятности, появление нового мальчика в этом заведении до сих пор занимало его мысли. – Он останется?

– Ненадолго, – оживился Иларий, борясь с желанием взять сына за руку.

– А у меня есть кошка! – гордо похвалился Славик и неожиданно стал очень похож на свою маму Елену, а еще почему-то на покойную Настю. В сердце у Илария болезненно шевельнулась печаль и сокровенная любовь к этому родному и чужому одновременно ребенку.

– Ты счастлив? – непонятно зачем спросил он.

– Как это? – не понял Славик, испугавшись чуждого для него понятия.

– Тебе все нравится?

– Наверно, – мальчик пожал плечами и смущенно улыбнулся. – В лаболатории не нравится.

Славик изо всех сил поморщился и его вздернутый носик стал от этого еще более вздернутым. Как клювик у утенка.

– А что там? – тихо спросил Иларий.

– Там больно.

– У тебя берут кровь?

– Да! – Он уверенно кивнул и заговорщицки посмотрел на Илария. – И это очень больно!

– Всего лишь, как пчелка ужалит, – ласково погладив мальчика по голове, попытался успокоить его Иларий. – Что же поделать, малыш, ты какой-то необычный.

– Да нет! – Славик рассердился и топнул ногой. – Больнее!

Иларий с тревогой изучил взгляд сынишки, пытаясь понять, что он имеет в виду, но так и не смог. Ему стало жаль, что пришлось вызвать у мальчика неприятные эмоции.

– Ничего, это пройдет! – Иларий улыбнулся и взъерошил ему волосы.

– Очень больно, – не унимался малыш, и Иларию показалось, что Славику просто нравится его пугать, а потому в ответ он рискнул рассмеяться.

Славик внимательно, почти по-взрослому, изучил лицо Илария и тоже засмеялся, открыв совершенно ровный ряд белоснежных, крепких и абсолютно взрослых зубов. Илария неприятно обдало холодом от увиденного, и он провел по лицу рукой, стараясь отвязаться от нахлынувших навязчивых идей, подумав тут же, что лучше было бы забрать ребенка отсюда.

Не прошло и часа, как пришел Гаврила и увел Илария в обещанные апартаменты, где тот и поселился на несколько дней.

– Как Миша? – с затаенным в сердце беспокойством спросил он у Загорского. – Не плачет?

– Ничего страшного, – с обыкновенной невозмутимостью ответил тот, – мы хорошо его занимаем. Сейчас он не один, а с другими детьми примерно его возраста. Ему нужно успокоиться перед процедурами. Попривыкнуть к другой обстановке. Потому, сам понимаешь, лучше не тревожить ребенка.

– Не делайте ему только больно, Христом богом вас молю! – сердито обратился к прадеду Иларий.

– Не упоминай всуе, – надменно продемонстрировал доминирование Гавриил Павлович. – Мы с тобой уже говорили об этом или забыл? И с чего ты взял, что Мише здесь обязательно причинят боль?

– Славик говорит, что ему часто причиняют боль. – Иларий с вызовом посмотрел на Загорского, присев на широкий пружинистый диван.

– Мальчик чрезмерно чувствителен. Это его особенность.

– Что значит чрезмерно? Во всем?

– Нет-нет… – Загорский жестом остановил его реакцию и энергично потер руки. – Не во всем! Как бы это сказать… В отношении микромира, что ли… В том, в чем остальные просто не осведомлены, он исключительно просвещен и чувствителен.

– Микромира? Он всего лишь про кровь из пальца говорил. Странно как-то… Возможно он излишне впечатлителен.

– Ну, наверное! – охотно согласился Загорский. – Ты располагайся, уже поздно по твоим внутренним часам. Отдыхай. А когда проснешься, я отведу тебя к Бергольцу. Будет он тебя искушать! – Гаврила Павлович рассмеялся. – Тебе понравится.

– А имею я, в конце концов, право знать, почему забрали моего сына? Что это за великая тайна такая, и на каком, вообще, основании?

– Можешь! – охотно согласился Загорский. – Но погоди еще немного. Ты поймешь это сам.

– Сам… А от вас услышать?

– Такая ситуация, – Загорский поджал губы и задумался. – Дело не в секретности. Только не от тебя! – Он улыбнулся. – Дело в необычности происходящего. Но… я все время прошу тебя только об одном. Верить нам.

– Я потерял сына… непонятно, по какой причине! Надеюсь, второго вы у меня не заберете.

– Скоро ты сам с нами согласишься. Дай нам пять этих дней.

– Но Миша вам зачем? он-то здесь при чем?

– Сейчас нам необходимо сбить геотов с толку. Это все, что я могу тебе сказать.

Иларий удивленно дернул головой и сердито поднял глаза на Загорского.

– Вы подставляете Мишку?!

– Поверь мне – с ним все будет в порядке. – Загорский судорожно вздохнул и вышел за дверь. – Ты задаешь слишком много вопросов. Отдыхай!

Да, Иларий, несправедлива к тебе судьба. Нагло лишили семьи, отправили в чужое время и еще упрекают в излишнем любопытстве. Ужасные вещи происходят в твоей жизни. Куда же бог смотрит? Или он заодно? Как все просто объясняется, оказывается. Все они – одна шайка, и он во главе.

А ведь весь сыр-бор из-за Славика начался. Избранный ребенок… Кем избранный? На что? Однако и я подтверждаю, что охота на него имеет место быть и мне самой приходится ощущать это на собственной шкуре. Каждый второй геот, поверьте моему слову, болен идеей о ребенке Илария Бурмистрова. Как будто кто-то тайно предложил за него огромное вознаграждение. Кто найдет первым – получит приз. Странно я рассуждаю, занимаясь тем же самым – поисками сына Илария за наследство. Хотя, повторюсь – мне просто интересно. И вот я здесь, и ребенок где-то рядом. На тот момент он был совсем рядом.

Признаться, официальная версия Охры касаемо Славика звучит весьма интригующе и правдоподобно: на основе биоматериала мальчика в будущем будет создан новый мир, последует сильное изменение генетики геотов и их полное подчинение Охре. Так же, как сейчас они подчинили своему замыслу весь мир, включая прошлое и настоящее. Ну вот, кажется, все понятно. И сын Илария рядом, долго искать не пришлось. И Маркс, наверное, об этом знал, отправляя меня сюда. Один охринец дает мне задание найти мальчишку, другой охринец наводит на него. Они не согласовывают действия или тайно работают на разные структуры? Абсурд… Ловушка… Ложный путь… И вопросы отныне задавать надлежит иные. Ни где мальчик, а кто враг.

Но даже если бы подлог не был так откровенен, многое в этой истории не тянет на правду. Почему, например, именно Славик – не ясно. Случайность изобретения Илария или особенность генетики ребенка, о которой информации ноль? Есть в дневнике упоминание о некой странности, но другого мальчика. Посмотрим же, что они, эти тайные профессора и подземные ученые, скажут на этот счет замученному бесконечной конспирацией отцу. Ведь нельзя не заметить очевидного. Сына его скрывают весьма забавно, а точнее не скрывают вовсе. Это только Иларий продолжает ничего не замечать и ему все твердят и твердят о невероятной секретности событий. О матери же и подавно говорить запретили. И чтобы не случилось, ответ один: заметаем следы, прокололись, надо бежать.

Беги, Иларий! Прячься! Снова хвост! Снова мальчик в опасности! Повсюду геоты!

Да уж, геоты неистово разыскивают ребенка, и странно это хотя бы потому, что многие из них открыто сталкиваются с ним чуть ли не ежедневно, а свидетельство о рождении Славика – это просто шедевр хитрости! Мне посчастливилось его узреть, если только мои глаза не попытались провести таким образом. В графе "мать" нет имени Елена Кольцова-Мосальская, в замужестве Бурмистрова. Указана другая женщина и это мне понятно. Но! Отцом прописан ни кто иной, как Бурмистров Иларий Афанасьевич!

В голове моей победно и многократно прозвучал туш, когда это сокрытое от всего мира имя с легкостью нарисовалось в априори тайном документе. Остается выяснить, настолько ли дураки геоты.

И что же теперь делать мне? Ведь любому простачку ясно, как день, что меня направили на фальшивку. Мне не остается ничего, кроме как кротко преподнести Марксу имя и место нахождения мальчика, что ему, конечно же, давно известно. Возможно, он искренне хочет помочь мне, разыграв перед Центром весь этот договор со мной, новое задание и мое заслуженное помилование.

А что, если таким образом он говорит со мной, дав подсказку, что версия по имени "Славик" давно не работает? Ведь у меня уже появлялись сомнения на этот счет, когда я узнала истинное название операции. Господи, помоги мне не наделать глупостей и не застрять в Охре навсегда! Мне очень надо домой, где меня ждут и где жизнь без меня замрет.

Глава 23. Вербовка, обман и снова тайны
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Оставшись один, Иларий изучил свои апартаменты и, обнаружив прекрасную, сверкающую ванную комнату, с удовольствием помылся и побрился. Таким комфортом он не пользовался с прошлой жизни. Приятно было соприкоснуться с мягким, теплым полотенцем и ароматным мылом, которое оказалось жидким, и он с трудом отыскал его в красивом стеклянном флаконе.

Немного успокоившись и расслабившись, он только прилег на диван, как вдруг рядом, на столике, пропищал округлый прибор, и мужской голос сообщил, что у входной двери его ждет ужин.

Растерявшись от такого гостеприимства, Иларий теперь только обратил внимание на выступающий из стены металлический шкафчик, в котором и обнаружились тарелки с горячей едой. Пахло невероятно вкусно. Он жадно сглотнул и утащил еду на стол. Потчевали гостя в подземном царстве весьма недурным оранжевым супом-пюре, тушеными овощами и маленькими вареничками квадратной формы с не опознаваемой, но ароматной и нежной начинкой. Полить варенички придумали зеленовато-сливочным соусом, а украсить дольками сочных темно-красных помидоров. Свежие булочки с маслом, виноград и хрустящий ароматный хлеб насытили его до безобразия.

Заснул Иларий на удивление быстро и крепко. Усталость его свалила. Он давно не видел во сне ничего, кроме грядущих серых будней. Хотя сны, они ведь никогда не ошибаются.

Сегодня же ему пригрезился незнакомый поселок, весь утопающий в цветущей сирени, нарядные люди, белоснежные памятники и статуи пионеров. Сюда телеграммой пригласил его Мэо. Весь сон он говорил с крупным широкобровым мужчиной в форме, похожим на красивого кавказца, улыбка которого располагала и умиротворяла. Мир определенно вращался вокруг него и казался он таким теплым и надежным, что хотелось говорить с ним бесконечно. Сам разговор Иларий не помнил, потому что все время был занят изобретением большой машины, похожей на экранчик Славика, с которым тот не расставался. С обратной стороны экранчика обнаружилась микросхема. К ней он непрестанно припаивал очень мелкие серебристые частички. Их было так много, что в них утопали пальцы. И это все казалось важной и невыполнимой работой, причем красивой и страшной одновременно, потому что частицы эти человеческие. Очень скоро машина стала подобна богу, и миллиарды серебристых паутинок протянулись от нее по всему миру, а мужчина с широкими бровями пил чай и, улыбаясь, увлеченно что-то рассказывал. Повсюду цвели деревья, жена этого человека время от времени ставила на стол столовые приборы, на одном из которых ярким золотом было написано "Руфь", а напротив сидела молодая девушка, похожая на его жену. Но не дочь. Волосы ее медным блеском лились по плечам и спине, белое платье подчеркивало тоненькую девичью талию. Рядом с Иларием стояла другая женщина, и она тоже, по странному совпадению, казалась похожей на этих двоих, но чувствовалось в ней нечто иное: она была великой, властной личностью и давала Иларию указания, что и куда паять. И объединяло этих женщин одно имя, но он не помнил – какое. А потом пришла Елена и принесла варенье из ревеня, сообщив, что Настя уехала, и теперь вместо Насти будут она и Эмилия. Незнакомое имя прогремело пугающе, Иларий встрепенулся, подул ветер, набежали тучи и, любуясь красотой надвигающейся над поселком грозы, он проснулся.

Яркость сна делала его вещим и значительным. Казалось, что он предвещает нечто прекрасное в его судьбе. А то, что сны содержат в себе информацию, Иларий знал теперь наверняка, правда, не все пока в этом механизме понимал.

Он умылся, привел одежду в порядок и расчесал свою темную густую шевелюру, редеющую уже у лба, что делало его еще более высоким. Матушка всегда говорила, что у умных людей бывает высокий лоб. Ему же казалось, что это от интеллектуальной работы: чем больше думаешь, тем меньше волос, и лоб кажется выше.

В шкафчике что-то звякнуло, уже без голосового предупреждения, и Иларий обнаружил чайный сервиз. А вот стол, за которым он вчера ужинал, оказался пуст. Значит, пока он спал, здесь кто-то был. Этот факт не очень его порадовал.

– Надо же… – задумчиво произнес Иларий. – А я и не заметил. Ну что ж – чай так чай. И бутерброды тоже не помешают. Планы у меня революционные!

Ему все время хотелось выглянуть в окно. Но окно здесь, к сожалению, отсутствовало. Это раздражало и угнетало. Ощущалась неполноценность жизни, стиралась мотивация дальнейших действий, не было стимула, и, проще говоря – жизнь становилась бессмысленной. Если бы Иларий здесь жил… Но, слава богу, он жил на поверхности, а потому стремился наполнить свое существование наблюдениями и впечатлениями.

Нечаянно он поймал себя на идее, что все это создано искусственно, как и ощущение времени, чтобы людям было за что уцепиться. Не у всех же такое понимание происходящего, как у него и далеко не у каждого здоровое принятие правды. У большинства все то, что узнал он за последние четыре года своей жизни, вызвало бы скорее нежелание жить дальше или протест, у некоторых, возможно, даже помешательство. Да уж… ему с адекватностью повезло.

Иларий бросил в карман горсть очищенных лесных орехов из вазочки и направился по извилистым коридорам тридевятого царства, прямиком в кабинет господина Бергольца. Как и обещал.

Он очень боялся заблудиться в этом малознакомом помещении, и это произошло – Иларий заблудился. А спросить, как и куда пройти, было не у кого. В который раз пройдя по одному и тому же маршруту, он снова и снова выходил не туда. И ничего, напоминающего кабинет профессора, поблизости не обнаруживал. Пустое дерганье дверей за ручки приводило к еще большему замешательству – все двери оказались заперты. Это раздражало. Не от него ли они запирают свои секреты?

– Заблудились? – услышал Иларий чуть насмешливый женский голос и обернулся. Симпатичная сотрудница лет тридцати, колоритной восточной внешности, смотрела на него большими каре-зелеными раскосыми глазами так, словно хотела поразить его их величиной. Иларию даже показалось, что она расширяет их намеренно. Выглядело это нелепо и очень портило ее миловидное лицо с небольшим, по-птичьи заостренным носиком и болезненно—бледным, кофейно—молочным цветом кожи.

Незнакомка натянуто улыбнулась, и это тоже не понравилось Иларию. Она была либо глупа, либо хитра. Так как зачем-то некрасиво показала ему не очень ровный ряд верхних зубов. Хотя глупость и хитрость, как он теперь понимал – два соединения одного звена – очень древнего.

"Шумерка в полном расцвете своей ведьмовской натуры" – оценил он ее столбоватые, неровные и весьма короткие ноги, нагло бросающиеся в глаза под недлинным белым халатом.

– О, вы наверное сотрудница профессора! – радостно воскликнул Иларий, уже примерно знающий, что ожидать от личности с таким генным набором. – Да, я заблудился. Думал – легко найду дорогу. Но… не тут-то было!

– Пойдемте! – продолжая искусственно улыбаться, коварно и отчасти кокетливо, взглядом поманила она его.

Деваться было некуда, и он послушно двинулся за девушкой. В итоге все оказалось очень просто. Он был не на том этаже.

– Странно, – заметил Иларий, – но я не помню, чтобы вчера мы поднимались на другой этаж.

– А где вы побывали вчера? – раскокетничалась сотрудница, открывая перед Иларием стеклянную матовую дверь о двух створках. Такую дверь он точно не помнил.

– В очень зеленом кабинете! – Иларий с сарказмом усмехнулся.

– Да, смешно, – она глянула на него надменно и свысока, непонятно как умудрившись сделать это при ее маленьком росте. "Вот уж порода!" – подумал тот. – Это вы, наверное, в наблюдательной были!

– Что значит – в наблюдательной? – не понял Иларий, волнительно озираясь по сторонам.

Вошли они не в кабинет, вошли они в лабораторию, раз в десять превосходящую по размерам его подпольное исследовательское помещение в Кошкино. Об оснащении и говорить было нечего. Такого он не видел никогда. Глаза его загорелись, интеллект зудел от распирающих идей, а сердце колотилось в предчувствии возможных открытий!

– Она прозрачная… За вами там наблюдали какое-то время.

– Как же это? – нахмурился Иларий, но, увидев направляющегося к нему радушно сияющего профессора, быстро забыл о своем вопросе.

– Ну, наконец-то! – Бергольц слабо пожал Иларию руку своей худой, с выпирающими суставами кистью, и сурово покосился на девушку. – Идите в процедурную, Регина! Я уже давно вас ищу!

– Я вот тоже вас долго не мог найти, – попытался отвлечь профессора от раздражающей сотрудницы Иларий. – Этажи спутал, представляете! Вот, Регина ваша любезно мне помогла.

– Она была на другом этаже? – Профессор снова посуровел и окладистая его борода мелко задрожала. – Что за странности у этой девицы? Хоть говори ей, хоть нет!

– Я сейчас подробно интересуюсь антропологией и расовой психологией, а потому с уверенностью могу вам сказать: бороться с ней бесполезно. Это как сражаться с ветряными мельницами. Она ни в чем не видит своей вины. Это почерк поведения, свойственный ее древнему роду. Это же очевидно.

– Вы даже не представляете, насколько правы, мой друг! – улыбнулся в усы профессор и, окинув взором свое царство, остановился. – Здесь очень много представителей исчезнувших народов, есть и нун-галлене¹⁵, и даже наги.

– Наги? – тут же заинтересовался Иларий и профессор внимательно на него посмотрел.

– Вам, уважаемый, просто необходимо работать со мной! – абсолютно серьезно заявил он. – У вас прекрасное логическое чутье!

– Я… подумаю, конечно, – с благодарностью в голосе ответил Иларий, – но сейчас я не готов!

– Ну что ж! Не готов, так не готов! Ну вот – моя святая святых!

Он обвел рукой пространство вокруг и тут только Иларий обратил внимание, сколько сотрудников заняты работой в этом храме науки. Из них человек тридцать, как минимум, оставили свои обязанности и вовсю глазели на вошедшего. И так как он внимание не жаловал, то как-то сразу съежился, оценив свое пребывание в этом месте на два балла. Он не сможет работать в столь многолюдной обстановке. Никогда.

Бергольц улыбнулся, угадав, кажется, мысли своего гостя и пожалев о чем-то только что сказанном.

– Я хотел бы показать вам главное! – гордо заявил профессор. – То, над чем вы так упорно работаете! Частицы!

– Вы тоже с ними работаете?

– Постоянно! Идемте!

То, что далее представили вниманию Илария, повергло его в ипохондриальное состояние. Они превзошли его многократно. Превзошли настолько, что он теперь совершенно не понимал, к чему они пытаются пригласить его работать с ними? Какой с него толк в этом соцветии наук?

– Я… такого не достиг, – отрешенно признался Иларий, оторвавшись от экрана, на котором демонстрировались данные мощнейшего микроскопа. Настолько мощного, что он проникал своим взором в самые мельчайшие составляющие природы. Нечто подобное ему показывал Мэо. – И вряд ли когда-либо достиг бы.

– Вам нравится? – Бергольц смотрел на Илария скорее с любопытством, нежели с высокомерием. Он видимо ждал от него смирения и долгожданного согласия. Но Иларий думал все что угодно, реагировал правильно, но нацелен был неуклонно на труд отшельника.

– Это конец? – с горящим взором спросил Иларий, имея в виду самое основание мира, самую его мельчайшую частицу.

– Возможно, конец, – удивленно согласился Бергольц.

– Я так и думал. Никогда не рассматривал бесконечность, как разумную сторону бытия.

– Отчего же? – Бергольц снял очки и задумчиво закусил дужку. – Отчего не рассматривали? Все рассматривают! Все религии, все научные и философские теории! А вы нет?

– Но это не имеет смысла…

– Откуда же вам знать о смысле и возможностях природы?!

– Ну это же очевидно… Все слишком закономерно, систематизировано и заданно с такой точностью, что идея о случайности не может иметь места.

– У вас антропологический взгляд на происхождение вселенной. Это одно из заблуждений. Узрев конец, вы подтверждаете начало чего-то другого за гранью этого мира. – Профессор посмотрел на Илария вопросительно и предложил присесть на металлический стул. Рыжеволосая сотрудница с массивными золотыми браслетами поставила на стол две серебряные чашечки с кофе и вазочку с мясистыми оливками. – Благодарю, Елена! – обратился к ней Бергольц и Иларий вздрогнул. Имя жены стало для него чем-то святым, недосягаемой мечтой, волшебным звуком. – Вы же не хотите сказать, что все вокруг творение рук аналогичного вам существа?

– Я не уверен… Ну а… почему нет? Он и есть тот, кого называют богом. Только творил он не взмахом руки, а в подобной лаборатории.

– Но вы забываете о другом! – профессор с удовольствием сделал глоток кофе. – Это тоже бессмысленно! Ведь кто тогда, по-вашему, создал его самого?

Профессор смотрел на Илария чуть насмешливо и пронзительно, словно и сам хотел услышать от того объяснение всему.

– Я думаю, что любая теория, все то, о чем мы сейчас говорим, да и все, что видим вокруг, есть заблуждение человеческого ума.

– Ну тогда из вашего заключения следует, что животные, имея нечеловеческий ум, думают как-то иначе. А может они и мир видят по-другому? Что скажете на это?

– Ну нет, так думать было бы слишком… А вы сами как рассуждаете?

– Ну, вот если бы вы остались с нами, то узнали бы много интересного, – Бергольц отвлекся на подходящего к ним мужчину средних лет – курчавого брюнета, невысокого ростом и напомнившего Иларию корсара из старой детской книжки про пиратов. – Хочу представить вам своего хорошего друга, правую руку, Юрия Ивановича Драппа.

Мужчина пожал Иларию руку и, прищурив свои красивые черные глаза, слишком откровенно сосредоточил внимание на его лице.

– Очень приятно! Знакомству рад искренне! – произнес он. – И просил горячо работать с вами сегодня и завтра.

– Работать со мной? – рассеянно соображая, а хочет ли он этого на самом деле, переспросил Иларий. – Буду рад, конечно, но какова тема работы? Я не ученый, я самоучка. Сомневаюсь, что смогу быть полезен…

– Я наслышан, – красиво улыбнулся Драпп, – оттого и просил пообщаться с вами. – Владимир Михайлович, дайте мне помощницу! – обратился он к Бергольцу и махнул рукой Елене. – Леночка, и мне кофе, будьте добры! Сливок побольше! Подкрепимся и начнем!

Драпп присел рядом с Иларием и довольно потер руки.

– Так что же мы все-таки будем делать? – осторожно поинтересовался тот.

– Мы будем соединять органику с неорганикой! – методично заявил Юрий Иванович и посмотрел на обычные наручные часы. Причем, как показалось Иларию, механические. Что казалось удивительным для охринцев. Все они, по его наблюдению, не очень любили следить за временем.

– Зачем вам это?

– Ну, мало ли… В медицине, например, может пригодиться.

Пока они пили кофе и говорили о работе, Иларий прошелся по лаборатории, стараясь рассмотреть и понять все здесь происходящее. Но эта задача оказалась ему не по силам. Он понял лишь, насколько темен и не образован, насколько примитивен в этом храме творения, где человеку подвластно не только время, но и смерть, погода, разнообразие природы.

Похоже, здесь проводились завершающие тестирования и опыты. По словам Драппа, основная работа совершалась в лабораториях специализированных.

– Я дам вам Регину! – с необыкновенным энтузиазмом заявил Бергольц, и полный впечатлений от экскурсии Иларий недовольно приподнял подбородок.

– А как она, как ученый? – осторожно спросил он, вызвав неожиданный смех у профессора и Юрия Ивановича.

– Лучше спросите, как она, как помощница! – вдоволь насмеявшись, предложил Драпп. – А помощница она неплохая! Но непредсказуемая.

– Я думаю, да, – согласился Иларий. – Она должна быть упряма и противоречива. Это все от инстинкта самосохранения, чрезмерно развитого у определенных народностей. Но разве это хорошо?

– Возьмите-возьмите! Узнаете много интересного! – внушительно глядя на Илария, настаивал профессор.

– Ах, вот оно что… Ну, спасибо, – улыбнулся тот, – постараюсь не упустить ничего для себя важного.

Получив через Елену поручение от Бергольца, Регина прибежала взволнованная и слегка растрепанная. Поправляя на ходу волосы, она испуганно хлопала ресницами и, казалось, боялась что-либо спросить.

Бергольц начал разговор сам.

– Вы, моя дорогая, были в Амарне не так давно. Я прав?

– Была, да… – взволнованно закивала Регина.

– Ну прекрасно… Помните, зачем вас туда посылали?

– Оценить уровень человеческих жертвоприношений.

– А вот это, – Бергольц неожиданно протянул ей свой серебристый с одной стороны экранчик, – вы там случайно нигде не встречали?

Регина взяла экран и внимательно что-то рассмотрела.

– Да, похожую стелу я видела. В храме Изиды. Именно туда народа стекается больше всего.

– И что же они там делают?

– Я не знаю… Я на церемониях не присутствовала. Но жертвоприношений там нет. Потому я и запомнила.

Регина вернула профессору экран и испуганно покосилась на Илария.

– Ну, вот и хорошо, Юрий Иванович. Информация из уст неосведомленного человека! Что может быть объективней? Так что, продолжайте работу. Все идет как надо.

– Ну, что ж! – Драпп с энтузиазмом кивнул Иларию. – Идемте работать!

– А я могу побеспокоить вас вопросом? – Иларий нерешительно, но сурово обратился к Бергольцу. – Как там мой Миша?

– Я сейчас как раз направляюсь туда, – радостно заявил профессор. – Да вы не переживайте так. Миша в хороших добрых руках. Мы заинтересованы не меньше вашего в благополучии ваших детей.

– Я хотел бы покинуть это место раньше, чем через пять дней. Понимаете?

Иларий смотрел на Бергольца как отруганный щенок. Он не лукавил, но и не был заинтересован, как хотелось бы профессору, что очень того разочаровало.

– Идите работать, дорогой мой друг, – тихо произнес он. – Ну, или хотя бы поприсутствуйте, если не настроены сотрудничать.

Речь его на этот раз была пропитана не то тоской, не то обидой. Иларий совсем не хотел огорчать так называемых покровителей, но душа его нестерпимо рвалась домой. Может потому, что больше всего хотелось забрать Мишу и увезти куда—нибудь подальше. А еще лучше – в их маленький, неказистый домик, где шел сейчас весенний, теплый дождь, и случайные птицы радостно клевали на крыльце оставленную для них кашу, запомнив щедрость здешних хозяев и щебеча о чем-то своем, – так и оставшемся тайной для пронырливых людей.

Глава 24. Про мэнерик и геотов
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Драпп усадил Илария за большой монитор и показал, как им пользоваться. Он дал ему изучать материалы исследований и разработок по одному арктическому проекту. Перед Иларием открылись прекрасные виды голубых льдов в лучах первого солнца и дрейфующих кораблей, жилища эскимосов и пляски их шаманов.

Он хотел было отказаться от предложенного ему материала, но мистическое его начало незаметно затянуло в свое подробное и красноречивое содержание. Тема эта ему интересна, она напоминала об исследованиях Барченко¹⁶ и всегда казалась Иларию намеренно демонизированной. Хотя, исходя из читаемых им сейчас документов, реальность пугала больше, чем слухи.

У Илария мороз пробежал по спине, когда он понял всю суть происходящего в вечной мерзлоте. Демоны, духи, жуть обрядов и сказочные чудовища, смертельный ужас колдовства… Все это сводилось к одному, еще более зловещему кошмару: циничным, сверхмасштабным, высокотехнологичным экспериментам.

Иларий так увлекся чужими дневниковыми записями, что забыл на время, где находится. А в воображении с первых строк возникли яркие картины, словно он сам стал свидетелем описанных событий.

Писала женщина – англичанка, этнограф, случайно соприкоснувшаяся с увлекательной загадкой севера – меряченьем¹⁷.

"Плотно укутавшись в оленью шубу, я вышла наружу – к собакам. Меня весьма беспокоило то, что они беспрерывно скулят. Мои эскимосы не проявляли такого сострадания к животным, так как жизнь их была суровой, а в условиях невыносимого холода и минимума пропитания приходилось с детства выбирать: убить или умереть. У одной собаки оказалась сильно ранена задняя лапа. Но испугало меня то, что она почти вмерзла в образовавшуюся вокруг корку из снега и крови.

Горячая вода в жилище была всегда, и, позвав Явика – десятилетнего мальчика из приютившей меня на время исследований семьи, я попыталась помочь собаке. Освободив ее ногу, я на руках отнесла животное в ярангу и передала мальчику. Сам он выходить не хотел. Сегодня никто не хотел выходить. И причиной тому стало северное сияние.

Я попросила мальчика заняться собакой и ни в коем случае не выпускать ее, игнорируя его усмешки, сама же направилась в сторону небесного свечения. Что повлекло меня туда – я не знаю. Все время казалось, что смогу увидеть его ближе.

Из соседних юрт не выходил никто. Что удивительно. Такое прекрасное явление. Но объяснение их страху я знала. Всему причиной был такой древний феномен, как мэнерик¹⁸. Это болезнь здешних мест, унесшая много жизней в свое сияющее нутро. Быть может, я излишне поэтична сейчас, но другими словами описать суть их рассказов я не могу. Люди просто уходили в сторону всполохов, как околдованные и многие не вернулись. Иногда, во время лета, трупы некоторых из них открывались из-под сошедшего снега, но трупы эти были редким явлением. Вследствие чего исчезновение людей пугало, как пугало и предшествующее ему северное сияние.

Я прошла несколько метров и практически вышла из деревни, когда поняла, что не помню, как шла. Обернувшись, я увидела оставшиеся за спиной, мягко освещенные голубоватым светом купола и крыши жилищ. Но как это случилось? Мне казалось, я не дошла и до соседнего шалаша. Неужели я так далеко забрела? Что-то неведомое, определенно, влияло на мое сознание, и с этим необходимо бороться или же вернуться назад. Неожиданный провал в памяти напугал меня, но дух исследователя не дал опомниться и возвратиться. Вопреки благоразумию, я двинулась дальше, изо всех сил пытаясь контролировать каждый свой шаг, и, кажется, мне это удавалось. От полного отключения мыслительного процесса отвлекали разные считалочки и куплеты песен, которые я постоянно прокручивала в голове.

Другим моим врагом был холод. Я понимала, что если забудусь и безвольно уйду далеко, то могу просто замерзнуть. Вскоре мне показалось, что свет в небе стал интенсивнее. Он переливчато вытанцовывал свой танец мертвых, как часто называли его местные жители и пугающе потрескивал, что делало честь его создателям. Даже я, со своим гуманитарным образованием, тут же объясняла это его электрической составляющей.

Когда последние жилые точки деревни исчезли из поля моей видимости, я остановилась и отругала себя за порыв. Вероятно, все сказки о меряченье – это всего лишь сказки. И уж абсолютно точно они никак не связаны с северным сиянием.

Небо висело так низко, что до всполохов, казалось, можно допрыгнуть. Руки мои совсем окоченели, но никаких влияний сияния я на себе не ощутила, а потому решила уже вернуться, когда, на несколько секунд обернувшись назад и снова повернувшись, увидела то, чего почему-то не заметила сразу. Справа от меня, метрах в трехстах, наверное, стояло серое, поблескивающее металлом, строение. Но откуда? Ведь только что ничего, кроме снежной равнины, здесь не было".

Иларий прервал чтение и усмехнулся.

Юрий Иванович склонился над темно-красным куском биоматериала непонятного происхождения, тыкая в него тонким, как ниточка, лучом. Из куска что-то потекло. Что-то бурое…

– Что же вас так насмешило? – заметив реакцию Илария, спросил он.

– Вы придаете значение этим сомнительным сведениям? Кто она такая? И почему ее дневник вы дали читать мне?

– Потому что то, что она увидела – это наша станция по генерации сияния и позывных кодов, раздражающих некоторые участки мозга.

– Станция? То есть… вы хотите сказать, что северное сияние имеет искусственную природу?

– Что же здесь удивительного? – усмехнулся Драпп, капнув бурую жидкость на круглое предметное стекло. – Практически все вокруг имеет искусственное происхождение.

– И что… этот ее дневник… Увидел свет?

– О, да! Это обязательно! И уничтожить все публикации мы были вправе лишь после ее смерти.

– Но почему?

– Ну а какой смысл делать это прежде? Она может написать еще… К тому же, это подозрительно.

– Но… – попытался воспротивиться Иларий.

– Почему просто не убрали ее? Не имеем права! Мы же не геоты!

Драпп мягко, но цинично рассмеялся, а Илария передернуло от этого смеха, и он сердито поморщился.

– А воздействовать на сознание людей при помощи каких-то там кодов, значит, имеете право? Странно же вы рассуждаете…

– Не хотите продолжить чтение?

– Не интересно! – резко ответил Иларий и Регина испуганно оторвалась от окуляра. – Я против таких методов!

– Но не вы ли мечтаете о добровольце, который согласится принять участие в вашем эксперименте с частицами?

Иларий снова поморщился.

– Я никому об этом не говорил.

– Еще скажете. Мы ведь ваш дневник тоже читаем. Или забыли? – Его слова достигли цели, и если он хотел огорчить Илария, то у него это получилось. – Не хотите все же поучаствовать в эксперименте? Или продолжите чтение?

– А что же это за вещество у вас? – без особого интереса, раздраженный и затосковавший, Иларий кивнул на красноватую, кажущуюся влажной глыбу.

– Обычное золото, – небрежно бросил Юрий Иванович, – которое мы пытаемся оживить.

– Что же вы с ним такое сделали? – Иларий подошел ближе и наклонился над глыбой. – На золото это не похоже совершенно…

– Дополнили его человеческой ДНК.

Иларий и Драпп столкнулись взглядами. Драпп был дерзок, Иларий испуган.

Долго и упорно они продолжали смотреть друг другу в глаза, словно вели мысленный поединок. Регина застыла в ожидании ссоры, монитор ровно гудел, откуда-то доносился задорный смех Елены.

– А ничего у вас не получится! – как приговор произнес Иларий и правый глаз Драппа нервно дернулся.

– Скажите пожалуйста… Это почему?

– Разве у него присутствует кровообращение?

– Ну, как видите…

– На мой взгляд, вот эта вот жидкость – продукт гниения, а не жизни.

– Да… – с сожалением протянул Драпп, – знаний вам явно не хватает. Вы совершенно ничего не знаете о сердечных клетках и их свойстве.

Иларий виновато опустил глаза и пожал плечами.

– Совершенно ничего… – согласился он. – Я больше занят другой областью.

– Ваша ошибка в том, – громко заявил Юрий Иванович, – что вы поместили человека исключительно в голову!

Иларий вздрогнул. Слова Драппа неприятно резанули не только его слух, но и самолюбие, и веру, и холодом недовольства прошлись по сердцу.

– Ну тогда я… – пробормотал он, – совершенно ничего не понимаю…

– Поработайте с нами! – вместо объяснений в который раз предложил Драпп.

Но Иларий оставался непреклонен. Когда-то, еще в юности, учитель рисования, оценивая работы всех своих учеников, остановил свой взгляд именно на его шедевре. Приятный осенний пленэр принес свои плоды. Иларий прибывал на седьмом небе от признания таким авторитетом живописи своей исключительности.

– Ваша работа сильно отличается от остальных, – серьезно произнес наставник. – Вы делаете все совершенно по-своему. Так, как не принято… Но при этом добиваетесь прекрасного результата.

С тех пор всегда, когда Иларий сталкивался с нестандартностью и одиночеством своего метода или мнения, он вспоминал слова учителя рисования и не отступал, что действительно приносило довольно неплохие плоды. Вот и на этот раз он решил не сдаваться, но продолжать действовать самостоятельно. Конечно, он примет к сведению полученную сейчас от Драппа информацию и возможно даже одолжит у них на время некоторые научные труды, но работать он предпочитает в одиночестве.

– Ну и зачем же вам этот гибрид? – уйдя от ответа, поинтересовался он.

– А об этом мне лучше бы спросить у вас, коллега! – задорно заметил Юрий Иванович и Иларий осторожно потрогал вещество. Руку он отдернул тут же. Было ощущение, что коснулся чужого, теплого и почему-то страдающего, тела.

– У меня? – растерявшись от неприятного ощущения, не понял он вопроса.

– Регина, будьте добры, проводите господина в кинозал и дайте посмотреть фильм о любимой нами всеми Геотии. по-моему, пришло время ему узнать подробней о том, чем мы все здесь занимаемся.

Регина снова расширила глаза до предела и сурово глянула на Илария.

– Идемте! – неохотно бросила она, поманив его за собой.

Когда они вошли в полутемное помещение с большим экраном, Иларий взял Регину за локоть и повернул к себе.

Она растерянно заморгала, глядя на него снизу вверх.

– Кто такая Руфь?! – тихо пробормотал он.

– Не знаю… – Регина попыталась высвободить руку, но безуспешно. – Здесь нет женщины с таким именем.

– Это программа-проводник?

– Программа—проводник?! – Регина была явно в замешательстве. – Я впервые о таком слышу.

– Мне так сказали… – шепотом пояснил Иларий, продолжая сжимать ее руку. – Со мной была женщина, назвалась Руфь. Мне сказали, что это была программа.

Он смотрел на Регину вопросительно и с нетерпением. Она снова попыталась высвободить руку.

– Отпустите… – тихо попросила она. – Внимание привлекаете. Дайте мне сделать свое дело.

Он неуверенно ослабил пальцы, и Регина направилась к пульту.

– Эта женщина вас обманула! – негромко продолжала она говорить. – Назвала выдуманное имя. Опишите ее.

– Серые глаза, волосы густые, каштановые, в пучок собраны. Никаких особых примет… Плащ! На ней был черный плащ. Так странно… Как из другого века.

Регина обернулась и изумленно приподняла короткую бровь. На экране замелькали кадры безжизненной Земли, сильного ветра, разрушенных зданий.

– Это на плащ Каина похоже, – шепнула она, проходя мимо Илария. – Будьте осторожны.

Он снова схватил ее за руку.

– Она опасна?!

– Возможно…

– Что за плащ?! – нетерпеливо вопрошал Иларий, глядя по сторонам.

– Скрывает от слежки. Вот и судите сами, кто она такая.

Регина высвободила-таки руку и, быстрой, утиной походкой с боку на бок поспешила к выходу.

– Но вы ее здесь видели?! – плюнув на осторожность, крикнул Иларий.

В ответ Регина лишь испуганно на него покосилась.

Когда она ушла, Иларий красноречиво замахал руками, словно высказывая что-то невидимому противнику, и опустился в одно из кресел. На экране шло повествование об отвратительных монстрах, выживших после катастрофы, ставших такими вследствие приспособления к непригодной для жизни окружающей среде.

Мало кто выжил в таких условиях. Умирали в мучениях, оставшиеся ушли под землю. Изменили систему питания, и, как следствие – укоротили жизнь. Едва доживали до двадцати лет. Те, кто доживал, путешествовали под землей в поисках подземных баз, больниц, фабрик. И находили. На поиски уходили годы. Тяжелейшие годы их короткой жизни. Но оно того стоило. Человечество выстроило под землей столько коммуникаций, что хватило бы на век. В итоге они получили необходимое питание, лекарства, аппаратуру для работы. Находили выживших, порой, целые колонии. Без мутаций, но больных и вымирающих. Таких обычно брали в плен: для генетических экспериментов, на органы и на еду. Продолжение рода с ними не получалось.

Жизнь брала свое: дети геотов рождались более крепкие, но видоизмененные. Приспосабливались к новой жизни легче своих родителей, обживали земные полости, строили жилища, водоснабжение, фермы. Из мяса была только птица, грызуны и рептилии. В заброшенной лаборатории под Москвой, Дели и Лондоном обнаружили растущие органы и множество теоретического материала. Научились создавать искусственную человечину и свинину и этим пополняли свой убогий рацион. Солнца явно не хватало. При искусственном солнце урожай получался бедный, ущербный, молочных продуктов почему-то не было вовсе. Приходилось скрещивать себя с найденным материалом свиней, ящериц и крыс, дабы выживать под землей и хорошо усваивать плохую пищу. Генетическое сходство, как оказалось, принесло хорошие результаты.

ДНК встряхнули по полной… Диктор, озвучивающий фильм, так и сказал. Встряска ДНК привела к активации считавшихся мусором генов. Кровь изменилась полностью, мозг и сердце получили новую комбинацию микроэлементов, создающих невиданные доселе импульсы и неожиданное раскрытие зрительных каналов.

Новое племя людей получило нелегальный доступ к такой системе данных, что выжить стало не вопросом. Плоть Земли, ее недра, минералы и ее удушающий воздух стали родиной нового посткатастрофного человечества. Первое время воздух и свет даже нарушали работу их необычного, ставшего теперь незаменимым, источника внутренней силы. На поверхности становилось дурно, уходила энергия. Только кровь с большим содержанием железа и известь возвращали их в норму.

Сами себя они называли геотами. Детьми земных недр. И многие годы ушли на то, чтобы снова адаптироваться к жизни на поверхности, приспособить архитектуру под себя, воссоздать флору и фауну.

"Плащ Каина…" – не выходило из головы у Илария, несмотря на навязчивый голос диктора. – "Кто же ты такая, Руфь?"

Голос же весьма механически продолжал рассказывать о встрече охринцев с геотами и страстно поглотившей последних идее временных тоннелей. Иларий не удержался и подошел к пульту. Рядом с ним ярко светился список фильмов.

"Эмилия", "Ктах", "Таракан", "Мэо", "Сутех". Иларий попытался сдвинуть список, и он открылся дальше. "Ника", "Мэо", "Алена", "Бизон", "Морозов", "Вий".

– Вий?! – изумленно воскликнул Иларий, увидев название произведения одного из своих любимых писателей.

Он задумался на пару секунд и ткнул в коротенькое слово пальцем. Звук на экране оборвался, и через несколько мгновений тишины зазвучала мрачная, мистическая музыка. Женский голос начал рассказ о школе для агентов, которых Охра вербует в разных частотах и обучает.

– В академиях мы готовим сотрудников, исправляющих ошибки и накладки основной работы, – продолжал голос, и на экране появилось похожее на недавно виденное им здание.

– Что?! – с возмущением отреагировал на картинку Иларий. – При чем здесь это?! И в Арктике, и в Охре… На электростанции похоже. Генераторы энергии, что ли?

– Аккумуляторы, – пронеслось по залу, и Иларий чуть не подпрыгнул от неожиданности.

К нему не спеша направлялся Загорский.

– Простите, – тут же потеряв уверенность, пробормотал Иларий, спешно поправив воротник своей старенькой коричневой рубашки. – Заинтересовало название фильма… Почему "Вий"?

– Да брось ты эти церемонии! – сохраняя спокойствие, улыбнуться Гаврила Павлович. – Мы все же родственники. Ты потомок мой. Ты дорог мне, а ты… так официально… Присядь. – Загорский разместился в соседнем кресле и внимательно посмотрел на экран. – Ты, как всегда, мыслишь неожиданно верно. Любое высокое здание собирает энергию и отдает ее в определенном направлении.

– Кем определенном?

– Опять мыслишь верно! – Загорский с удивлением посмотрел на Илария. – Но… пока ты не можешь быть посвящён во все вопросы, пойми ты это, наконец! И вот этот фильм я бы тебе не позволил смотреть. – Загорский поправил очки и направился к пульту.

– Кто такой вий? – повторил вопрос Иларий и главный остановился. – И… при чем здесь энергия, эти электростанции? Это что – маскировка такая? Или…

– Или? – Загорский сурово посмотрел на Илария.

– Или сумасшедший дом?

Гаврила Павлович добродушно рассмеялся, показав внуку ряд исключительно белых и ровных зубов.

– Ах, Иларий, Иларий… Ты же уже знаком с точными науками. Хоть и самоучно, но достойно. Юный этот сотрудник, – Загорский повернулся и указал рукой на экран, как раз когда русоволосый мальчик лет двенадцати, держа в руках рукоятку похожего на меч оружия, с завязанными темной тканью глазами, резал что-то перед собой, – способен видеть в разных частотах. Ну, о частотах говорить тебе не буду… Ты умный человек, – Гаврила Павлович как-то небрежно махнул рукой и снова направился к пульту. – Должен понимать, что все это проще некуда и никакой мистификации. Мир многополярен, пространство вокруг порой штормит и зашкаливает не от ведьм и колдунов, а от его электрических и квантовых помех.

– Слово квантовый мне не знакомо, – с недовольством в голосе перебил главного Иларий.

– Скоро познакомишься. Узнаешь много нового.

– Не выключай! – снова перебил Иларий. – Я хотел бы досмотреть… если можно.

– Нельзя!

– Но почему?! – Иларий воскликнул так громко, что голос его сорвался, а сам он продолжал жадно хватать глазами мелькающие на экране образы. Вот мальчик медленно провел лучом вертикально, потом поперек, потом обернулся вокруг себя, обводя пространство по экватору. Остановился, тяжело вздохнул несколько раз и что-то произнес. Голоса его, к сожалению, слышно не было. Он протянул руку вперед и словно раздвинул невидимый покров. Потом сделал глубокий вдох и резко воткнул меч перед собой. После этого он весьма театрально упал на колени и выронил меч из рук. К нему подошла женщина и пощупала пульс на шее.

– Этот ученик, – снова прокомментировал происходящее диктор, – обучен реагировать исключительно на кровь избр…

Но тут экран потух.

– Насмотрелся? – с иронией в голосе спросил Загорский.

– Что это было, если … не мистификация?

– ну-ну, зачем же так? Кого нам водить за нос?

– Я видел у него не меч, но луч!

– Ты абсолютно прав. Про геотов почему не досмотрел?

– Но почему он втыкал его, как меч? – не слушая прадеда, продолжал вопросы Иларий.

– Потому что, в общем-то, это меч. И как им работать – разницы нет. Он поражает в любом случае.

– Кого? Кого поражает?! – Загорский хотел было пояснить, но Иларий поднял вверх указательный палец и горячо продолжил. – Ты только что твердил мне, что в устройстве пространства вокруг нет ничего сложного, то есть оно под абсолютным контролем и, как я понимаю по твоим бесконечным намекам, создано искусственно. Так кого там, – Иларий указал рукой на темный экран, – поражает своим оружием этот ребенок?!

– Того, кто скрывается в невидимой нам частоте и представляет угрозу для людей.

Иларий красиво шевельнул бровью, желваки на его щеках задвигались, ноздри гневно раздулись, придав его лицу необыкновенную выразительность.

– Я видел этот ваш СИН, – высокомерно соврал он, – оттуда можно управлять всем. Так почему бы вам самим не убрать этого скрывающегося в пустоте или частоте паразита?

– Ну не думаешь ли ты, что политика нового мироустройства так же проста, как магнитные поля? Во время катастрофы произошло кое-что странное… Частота, в которой мы живем, была просто уничтожена. Нас спас только искусственно созданный купол. Тех же, кто не попал в вип-списки, ждала страшная участь, как сам понимаешь. Смерть, муки, длительные мутации.

– Да, я увидел.

– Ну, это еще не все… Они не поняли, как оказались в другой частоте. А это двойная мука. К тому же менялась структура их тканей. Их плющило и рвало медленно и болезненно!

Иларий с улыбкой на лице поднял руку вверх.

– Контроль! – произнес он. – СИН. Куда же они смотрели? Как допустили катастрофу?

– СИНа тогда еще не было.

– То есть как? – Иларий нахмурился, пытаясь связать воедино все услышанное теперь и ранее. – Ты хочешь сказать, что не было Луны?

– При чем здесь Луна? Мы же про СИН говорим. Хотя после первой катастрофы и Луны не было.

– Подожди! – Иларий схватился за голову и присел в кресло. – После первой катастрофы?! А кто же выжил после первой катастрофы? И когда она случилась?

– Ты получишь необходимую литературу! Тебе не помешает изучить эту тему. После первой катастрофы планета заселялась испытуемыми. И не с первого раза.

– Кто же эти несчастные?

– Наши с тобой предки, уважаемый Иларий. Первые представители новой человеческой расы. Неужели никогда не задавал себе вопрос, отчего так быстро и повсеместно расплодились первые люди? Не верю, что ты не знаком с библейскими текстами, – улыбка Загорского показалась Иларию колючей.

– Нет, это определенно сумасшедший дом! Хотелось бы мне домой вернуться. – Иларий сунул руки в грубо пришитые карманы брюк и совершенно осунулся в лице. – Как там мой сынок?

– С ним все в порядке, не волнуйся. А вот Регине влетит от меня, я полагаю!

– За что же? – не поднимая взгляд, машинально спросил Иларий.

– За то, что не убрала табло с коллекцией фильмов. И сделала она это, как мне кажется, намеренно.

Иларий стрельнул в Загорского суровым взглядом.

– Зачем это ей?!

– Просто будь с ней начеку.

– Все это какой-то не распутываемый клубок угроз и лжи! У меня иногда мозг закипает! Как все это возможно?! И кстати, мне… не понравилась фраза из фильма "обучен реагировать на…" избранных, что ли?

– Тебе об этом еще не время! И, ты знаешь – у нас тысячи профессионалов, обо всех рассказывать – никакого времени не хватит! – спешно ответил Загорский, сердито швырнув пульт на кресло.

– Я надеюсь, что из моего Миши вы не собираетесь делать подобное?

– Идем в лабораторию, – Загорский указал на дверь. – Ты понимаешь, Иларий, очень скоро в твоей жизни произойдут большие перемены.

– О, этому я уже не удивляюсь! Я слышу это чаще, чем "добрый день, Иларий"! Мне даже интересно, у кого еще в мире произошли такие перемены, как у меня?

– У твоей супруги, надо полагать, – спокойно ответил Загорский и Иларий остановился.

– Вы хотите о ней… поговорить? – волнуясь, спросил он.

– Пока нет. И тебе не советую.

– А о чем хотите? Вы знаете, что произошло? Знаете, что дети на пожаре погибли?! А если в этом моя вина?!

– Нет там твоей вины.

– Выходит, знаете… Цветы вы на пепелище разложили?

– Цветы?

– Да! Опять васильки. Много.

– Гестия, значит. – Загорский задумчиво поправил очки и здорово нахмурился.

– Кто это, Гестия?

– Скоро узнаешь. И, кстати, если тебе тоскливо здесь, ты вполне можешь выйти наверх и прогуляться по территории монастыря.

– И… какой же здесь год?

– Две тысячи семнадцатый!

– Откуда же в этих местах Охра?

– Охра, она везде… В любом времени, в любом пространстве, в любом месте.

– А мать Славы я увидеть могу?

– Я провожу тебя, – утвердительно кивнул Загорский. – Ее имя Тамара. И она давно хотела пообщаться с тобой.

– Надо же, – удивился Иларий, – какое совпадение… А меня никто здесь не обнаружит?

– Здесь нет! Под вопросом у нас, как ты понял, только Регина.

– Так вы бы при ней обо мне так откровенно не говорили.

– Мы снабдили ее жучком! – Загорский улыбнулся и кивнул на двери лифта. – Дальше сам. Первый этаж. Сядешь на электричку.

– Как на электричку?!

– Несколько секунд и ты на месте. До Оптиной километров пять от нас.

– От вас? А вы разве не в Оптиной?

– Мы древнее, – Загорский улыбнулся Иларию так, словно тому три года. – Из лифта прямо на улицу. В зарослях жасмина увидишь большой деревянный дом с крыльцом. Там ты найдешь Тамару.

Глава 25. Тамара
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Такого сильного цветения жасмина Иларий не видел еще никогда. Он остановился посреди большого монастырского двора, не зная, куда идти – к дому, чья красная крыша виднелась над кронами акаций или посмотреть для начала монастырь?

– Кого ищешь, любезный? – обратился к нему проходящий мимо седовласый монах.

как-то странно все это – монахи и лифт в Охру. Иларий бегло обернулся, но здания с аквариумным входом, из которого только что вышел, не обнаружил. Словно его и не было. Интересно, а как же ему возвращаться?

– Тамару я ищу! – мгновение поколебавшись, растерянно пробормотал он и с тревогой посмотрел в глубоко посаженные, темные глаза старика. – Здание здесь было… со стеклянным входом… Только что…

– Вон там Тамара живет! – радостно отреагировав на услышанное имя, указал монах в сторону терема, очень похожего на тот, что видел когда-то в лесу, только размером побольше.

Злясь на постоянные охринские фокусы и устав не получать ответы, Иларий отстранённо побрел через двор. И лишь только ветви жасмина стали расступаться, он отчетливо увидел, как с крыльца терема сбежала она… – Руфь. Иларий, не раздумывая, бросился за ней. Но вот фасад дома открылся полностью, и его настигло разочарование. Она снова исчезла. Он обежал дом со всех сторон, но тщетно. Неужто же подобное могло показаться?

Выругавшись про себя, Иларий поднялся на крыльцо и робко постучал в дверь. На крыльце валялись обычные детские игрушки. Медведь с розовым бантом, крошечный грузовик, юла и кубики с буквами. Послышались шаги и дверь отворилась. Красивая, крепкого телосложения женщина лет сорока слегка рассеянно, но добродушно улыбнулась гостю.

– Добрый день! – поприветствовал он хозяйку. – Я Иларий, отец Славы. Меня к вам направил Гаврила Павлович.

– А, да, да, конечно. Меня предупредили! – женщина засмеялась и пригласила гостя в дом. Платье на ней было золотисто-коричневое. Почти такое же по цветовой гамме, что и на Руфь. Что-то было в них общее. Какой-то внутренний свет.

Обстановка дома говорила скорее о достатке хозяев. Если только Иларий мог понимать что-либо в интерьере и возможностях того времени, в котором находился.

"Надо же…" – размышлял он, скользя взглядом по непонятным предметам и странной мебели. – "Я в обычном жилище далекого будущего… Как чисто, светло… Совсем не хуже, чем в нашем с Еленой прежнем доме".

Тамара сразу пригласила Илария за стол, накрытый к чаю. Почти прозрачные фарфоровые чашечки, просвеченные солнечным светом из окна, конфеты в стеклянной вазе, сухофрукты, цукаты и шоколад. В комнате носился аромат трав.

– Я сейчас, – снова улыбнулась Тамара. – А вы располагайтесь и чувствуйте себя как дома.

Иларий огляделся. Было много фотографий Славы. На стенах, на полках, даже на окне. Откуда-то доносилась тихая, приятная музыка, на подоконнике пышным огнем цвела герань, на диване, свернувшись клубочком, спала сиамской породы кошка. Маленькая, с милой, точеной мордочкой. Она внимательно посмотрела на Илария чуть косоватыми, голубыми глазами и, довольно замурчав, продолжила свой бесконечный кошачий сон.

Тамара вернулась с квадратным блюдом, на котором коричневым золотом сдобы благоухала толстая, румяная кулебяка, нарезанная с одного края на дымящиеся еще слоистые ломти.

– О, зачем же столько беспокойства?! – почувствовав себя неловко, заметил Иларий.

– Ну что вы? – рассмеялась Тамара, откладывая на голубую тарелочку подтекший соком кусок. – Я же говорю – меня предупредили. Да и я все равно готовила. Никаких хлопот. Просто чай на травах заварила и все. Кулебяка с капустой. Славик не любит с мясом!

– Благодарю, – придвинув к себе блюдце, смутился Иларий. – как-то все странно… Вы простите меня…

– За что? – растерялась Тамара и удивленно посмотрела на гостя.

– Ну, что вот так вот ворвался… Наверное хлопотно вам от всего этого. Но сына мне не отдают!

Он произнес последние слова так, словно оправдывался перед этой красивой, заботливой женщиной, заменившей его мальчику мать.

– Не надо об этом! – мягко приказала она. – Я в курсе всего. Я охринка и выполняю свою работу. Вот и все.

– Ах, то есть…

– Я в курсе, – снова повторила она, заглянув ему в самую синь глаз. – У Славы ваш лоб и брови! – Тамара улыбнулась и налила Иларию горячего, золотисто-зеленоватого чая. В нос тут же пробрался запах чебурка и родины. Стало легко и радостно. – И взгляд иногда такой же – красивый и упрямый!

– А мне показалось, что он на мать похож, – тихо пробормотал Иларий и, отломив вилкой кусочек кулебяки, жадно сунул его в рот. Очень уж заманчиво она пахла. Вкус оказался потрясающий. Сочная, приправленная начинка, чуть упругая капуста и хрустящая нижняя корочка. – Очень вкусно! Вы отлично ладите с тестом! У меня так не получается.

– Спасибо! – кокетливо поблагодарила Тамара и рассмеялась. – А вы любите печь?

– Теперь приходится. Мы с Мишей остались одни. Мама его погибла в пожаре…

– Простите, я этого не знала. Но мне приятно, что вы у нас дома! Мне всегда хотелось видеть его отца.

– А мать?

– Я видела ее, – как ни в чем не бывало, ответила Тамара, отпив чая.

– Как видели?! – замер Иларий и отложил нож и вилку на тарелку. – Когда?!

– Как только родился мальчик. Она рожала в Охре.

– А потом?!

– Не знаю… С ней общались другие, более посвящённые в ситуацию. Проще было сказать ей, что малыш умер, но нанести такую травму… Многие оказались против и я в том числе. Ей все сказали, как есть.

– А она? – Илария почему-то испугал этот факт.

– Не поверила, конечно же. Плакала все время, звала вас. Она две недели была в горячке.

– А как же ваши непревзойденные доктора? Неужто они не смогли ей помочь?

– Ну, если бы не они, супруга ваша могла умереть. У нее серьезные проблемы с сердцем. Вы знали?

– Она никогда не жаловалась. – Иларий обреченно смотрел в тарелку. Горячка, о которой рассказала Тамара, видимо передалась и ему. Его накрыл такой жар, что стало нехорошо. Он расстегнул две верхних пуговицы на рубашке и небрежно обмахнулся салфеткой. – Где она сейчас? – дрожащим голосом спросил он.

Тамара смотрела на него внимательно и долго, словно изучала. Но в ответ лишь отрицательно покачала головой. Между ними повисла длинная, неуместная пауза.

– А вы знаете, я испытала к ней большую симпатию… – первой нарушила тишину Тамара и в глазах ее блеснули слезы. Хотя, может ему это только показалось… – Легче вспомнить тех, кто не проникся ее болью. Но ситуация… обстоятельства… требовали иных действий. Она пробыла в Охре почти месяц.

– Бедная моя Лена… – Было видно, как с сердечной болью борется мужское эго Илария. На лбу выступили капельки пота, щеки пылали, глаза горели.

Тамара поднялась и приоткрыла окно. Теплый воздух всколыхнул цветы на подоконнике и дивные серебристые висюльки у окна, которые тут же мелодично зазвенели.

Иларий подошел ближе, чтобы лучше их рассмотреть, и совершенно неожиданно заметил небольшой портрет Петра Первого, помещенный между окном и стеной.

– О! – живо отреагировал он, резко переменив тему. – И у вас Петр. Это, кстати, он или же Ярослав Африка?

Тамара взглянула на него с тревогой, но тут же рассеянно улыбнулась.

– Я полагаю, что это он сам, так как период довольно ранний. Кажется, тогда у него еще не было двойника.

– Вы тоже знаете про двойника? – Иларий оживился и рассмеялся. – Один необычный человек сказал мне, что в трюке с двойниками кроется и ответ на вопрос о моей судьбе.

– Какая глупость! – Тамара насмешливо хмыкнула и часто заморгала, словно пытаясь что-то вспомнить. – Боюсь, он ввел вас в заблуждение. А что, конкретно, он вам сказал?

– Я спросил, зачем геоты охотятся за мной, если моя кровь испорчена, в то время, когда в мире живут чистокровные потомки нашего рода?

– И он сказал…

– Что ответ кроется в двойниках…

– Вы, Иларий самый что ни на есть чистокровный. В отличие от Славика. И родились вы в другом времени.

– Да, в 1874 году.

– Нет! – Тамара снова рассмеялась. – Это случилось за сто тысяч лет до 1874 года. Примерно. А точно, по календарю государства, в котором вы рождены – это тридцать четвертого лади шестидесятого круга первого человечества.

Иларий сейчас смотрел на Тамару так, словно пытался отыскать в ней признаки помешательства.

– Зачем… вы все это…

– Зачем сказала? – Тамара мягко улыбнулась и посмотрела в окно. Закат красиво и огненно обрисовал ее изящный профиль. Свет из окна лился такой, как когда-то, в степях, когда далекие предки человечества обживали землю. Откуда он это знал? Ниоткуда. Просто почувствовал. – Вина правды, видимо, выпила. Это она меня угостила. Пустое! Сейчас пройдет! Считайте, что я пошутила.

– Ну… я так и подумал…

– Вы же хотите спросить еще о чем-то… – нарушив его разрастающееся удивление, осторожно произнесла она, глядя на шелестящую своими длинными цветастыми гроздьями молоденькую акацию.

– И не один раз, – тут же отозвался Иларий.

– Спрашивайте. Здесь никто не слышит.

– Что не так с моим сыном? Отчего все так произошло?

– Он родился очень необычным, – пожав плечами, ответила Тамара. – На него всегда будет спрос, если мы не предпримем меры.

– И вы говорите загадками… – Иларий смотрел на Тамару грозно. – А ведь только что обмолвились, что он обычный. Это не ответ.

– А это не тот вопрос, которого я ждала. Поймите, я не имею права говорить с вами на эту тему. Спросите у других.

– Да ничего они мне не объясняют. Но ведь так же нельзя, правда? А если я возьму и прекращу выполнять их указания? – Иларий шумно отодвинул стул и подошел к окну. Чужие места… Теплые, красивые, монастырь, цветы, закат, но все чужое… – И что же вы ждете, чтобы я спросил? – резко бросил он, не оборачиваясь. – Вернусь ли я в свое время? Мне уже все равно. Страх прошел, я привык жить по указке. Ну, вот честное слово, – когда-нибудь я перестану слушать вас всех и поступлю так, как считаю нужным!

– Не поступите! Ваше изобретение сделает выбор за вас.

В ответ он усмехнулся.

– Зачем забрали Мишу?

Тамара посмотрела на Илария с тревогой и начала напряженно водить пальцем по краю чашки.

– Мы заметаем следы.

– Очень кратко… Ну хорошо… Мне показалось или у Славика что-то не так с зубами?

– Не показалось! – кивнула Тамара. – Его немного меняют. Поэтому наверное такой результат. Я точно не могу сказать.

– Что значит… меняют?! – сердито воскликнул Иларий, хлопнув ладонями по столу. Сиамская красавица спрыгнула с дивана и, смешной, виляющей походкой направилась к нему.

– Я же сказала – необходимо замести следы. В противном случае он окажется в руках геотов. – Кошка вцепилась Иларию в штанину своими тоненькими, в черных перчатках лапками, и умоляюще посмотрела в глаза. – Бася! – окликнула ее хозяйка. – Бася, нельзя!

Но Бася ее, конечно же, уже не слышала. Она упрямо карабкалась Иларию на колени. Мужчина охотно взял ее на руки и посмотрел в глаза.

– Дурочка какая, – ласково произнес он, оставив животное на руках и осторожно поглаживая ее шелковистую спинку. Бася громко и победно замурчала. – Успокоила-таки меня, – усмехнулся Иларий, растерянно взглянув на Тамару.

– Слава во многом странный сейчас, – опережая его дальнейшие вопросы, произнесла та. – Вы заметили, наверное, ни одну особенность в нем. Это пройдет. Но начнется кое-что другое. И с Мишей… начнется.

Иларий прекратил гладить Басю и брови его скорбно сдвинулись.

– Вы их меняете, что ли?

Тамара приложила палец к губам и выглянула в окно.

– Прошу вас, не так откровенно. Она оставила здесь свой плащ, конечно, и он огораживает дом на несколько метров, но я все же опасаюсь… Нам стольких усилий все это стоило…

– Плащ?! – оживился Иларий. – Я видел выбежавшую от вас женщину! Думал уже, что померещилось. Так значит, не ошибся. Она была здесь… Руфь…

– Да, да… Она иногда называется этим именем. Считайте, что это ваш ангел-хранитель.

– Но кто она и откуда?!

– Из Охры, конечно. Но ангел-хранитель должен быть невидим. Понимаете? И большего я сказать опять-таки не могу. Простите.

– А если я чувствую к ней симпатию? – сурово и тихо произнес Иларий и Тамара мягко рассмеялась.

– Забудьте! Сомневаюсь, что ей это нужно… Она почти не человек…

– Программа, что ли?!

– Хуже… – Тамара налила Иларию еще чая. – Вам нравится наш дом?

Она, конечно же, ушла от темы. Зачем так много загадок? В сердце защемило, как при расставании с Еленой.

– Конечно! – нехотя и нервно ответил Иларий. – Вы наверное очень богаты?

– нет-нет! Это вам так кажется. Мы на самом деле весьма скромно живем. Охра помогает.

– Монахи навещают вас?

– Мы же не прихожане, – загадочно улыбнулась Тамара. – Это Охра их навещает.

Зачем Охра навещает монахов, Иларий спрашивать не стал. Он понял это сам. Интуитивно. Он чувствовал между ними неуловимую, но очень важную связь. И теперь он, кажется, знал ответ на вопрос, занимавший его с детства. "Куда уходят святые? Откуда они слушают наши молитвы?" – спрашивал он у отца и получал увлекательную историю о небесном царстве. Сейчас же, как озарение, пришел неожиданный, но навязчивый ответ: они уходят в Охру. Тут же, во след озарению, он подумал, что это глупость, но идея Иларию понравилась. В ней имелось зерно истины и древнего, неотвязного от человека, чуда.

Они еще долго проболтали о том, о сем, но только все вокруг, да около. Тамара ловко обходила скользкие вопросы, и Иларий невольно настроился на требуемую волну. Постепенно разговор свелся к прошлым воспоминаниям Илария, а после к Мишке и Славику. Они делились впечатлениями о своих детях, и выпили еще по две чашечки чая. Ближе к закату Тамара закрыла окно, так как в комнату потянуло свежим вечерним воздухом и стало немного зябко. Иларий расспрашивал ее о нынешнем времени, она показала ему телефон, мультиварку и блендер. Вместе они приготовили банановый коктейль с мороженым, для Славы. И сами выпили по стакану. Тамара включила тихую, красивую музыку, назвав ее странным словом "чиллаут", в окно заструились золотисто—бордовые лучи заходящего солнца и ему опять, как наваждение, вспомнилась Руфь.

– А вы подруги? – неожиданно спросил Иларий и Тамара снова засмеялась.

– Иларий, на вас такие ужасные брюки! – словно не услышав, заметила она. – Вам срочно нужно обновить гардероб!

– Обновить… гардероб, – почему-то повторил он и задумался. – Мы с Мишей живем бедно, и время наше не позволяет пока ничего другого. А брюки эти у меня конечно единственные. – Он приблизил к Тамаре лицо, чтобы она получше его расслышала. – Вы же умная женщина. Отчего уходите от разговора?

– Потому что Руфь всего лишь выполняет свою работу. И ей на вас, как на мужчину, если вы об этом хотите поговорить, абсолютно наплевать.

– Но я знаю, что это не так! – горячо воскликнул Иларий. – Я говорил с ней об этом! Я видел ее глаза!

– И когда же вы успели? – Тамара замешкалась, глядя в никуда. – Скоро приведут Славу, – неожиданно заявила она. – Вы хотите с ним увидеться?

– Да, конечно! – охотно согласился он.

– Ну вот и хорошо, – оживилась Тамара. – Тогда идемте на кухню, поможете мне готовить ужин! А Руфь… – она с пониманием обернулась на красивый его лик. – Она будет всегда. И когда вам будет семьдесят лет, она будет все так же молода и будет вас изредка навещать.

– Она что – бессмертна?

– Какая глупость! – хихикнула Тамара. – Вы же ученый, Иларий! Просто время перестало быть для нас проблемой. И за один день мы можем побывать в разных его точках. Поймите же вы это наконец! И не ломайте себе голову над происходящими вокруг вас загадками. Хватит удивленно ахать! – Тамара снова открыла окно. Запахло ночной фиалкой и остывшей кулебякой, по которой пробежался бодрящий вечерний сквозняк. – Идемте готовить любимое Славкино блюдо – жареную картошку!

– Странно…, – направившись за ней, озадаченно бормотал Иларий. – С Мишей мне почему-то не разрешают видеться.

– Боюсь, что Мише сейчас не до вас! – Тамара сказала это резко и тут же пожалела, оценив реакцию Илария. В глазах его воцарилась такая горечь, что она испугалась и схватила его за руку. – Спокойно! Ему не причинят вреда.

Но он, видимо, ее уже не слышал. Он заметался по кухне, как раненый зверь, который не знает, куда себя деть от боли; отвернулся к стене, и Тамаре показалось, что Иларий плачет. Потом он подошел к ней и сквозь зубы произнес:

– Где у вас картошка?! Давайте сюда! Я почищу!

Она молча и виновато поставила перед ним большую миску с картошкой и дала нож. Он чистил ее безмолвно и ловко, только желваки гуляли под щетиной, да слезы то подступали, то уходили, потому что он не картошку сейчас чистил, он с Мишкой, наверное, говорил и все время боролся с душевной болью, от которой, казалось, воздух вокруг взорвется.

– Вы настоящий отец, – шепнула она. – Я такого еще не видела.

Глава эта создавалась по отдельным, весьма кратким и сильно разбросанным записям Илария, а так же тому, что было мной услышано и выведано. И, конечно же, без Тамары здесь не обошлось. Мне пришлось познакомиться с ней, а это было не просто. У нас оказалось много схожих интересов, общая родина, образование и даже знакомые. Очень неожиданно, тепло и занятно. А потому весьма неприятно теперь предавать пусть письменной, но огласке, то, что она каким-то чудом шепнула мне о Славике… Ну и о Мише заодно. О тех медицинских процедурах, которые, как мне думается, производились над мальчиками с целью запутывания геотов. Иларий понял это, как обмен генетикой, либо некими генетическими особенностями. И если это так, то бедного, ни в чем неповинного Мишу просто используют в качестве жертвы.

Но вот что обронила Тамара после того, как глотнула того самого волшебного вина, которым мне захотелось ее угостить. Она сказала, что мальчики были изолированы в разных помещениях и с ними никто ничего не делал. Никаких процедур не проводилось. Есть вероятность, что у нее иммунитет и напиток не виноват, и сказала она это намеренно, надеясь на посторонние уши. А если нет?

Задание Марка Маркса я выполнила точно по сценарию, на тот момент не осознавая толком, что и зачем делаю. Теперь я, пожалуй, задание это озвучу: найти ребенка Илария. Ну как я могла не согласиться? Ведь это не то, что с Бехдетским, который просто бросил меня на темный путь. Здесь предполагался сценарий, оборудование, информация и возможность выполнить наконец-то завещанную мне просьбу. Да и выбора у меня не было. Отсюда вопрос: меня испытывали или загоняли в безвыходную ситуацию? Ведь отныне я двойной агент. На основании чего можно сделать печальный вывод: Охро-Геотия не является единым, сплоченным и крепким государством – между ее конфедератами не прекращается борьба.

Напоследок Тамара рассмеялась и, словно полушутя, добавила, что о том, где мальчик, надо бы расспросить брата Гаврилы Загорского. На мой логичный вопрос, о ком она говорит, Тамара покраснела, посерьезнела, пожалев видимо о сказанном, и неохотно бросила:

– Подумай.

Она, конечно же, хотела закрыть тему, но меня понесло.

– Кто-то ищет мальчика, кроме геотов?

И тут глаза моей новой знакомой метнули молнии такой силы, что мне стало сразу понятно – о дальнейшей с ней дружбе речи быть не может.

Вот так поворот! Это было красиво! Итак, брат Загорского…

И снова мой вопиющий в этом мраке глас: "А как же Славик?!"

Лист, найденный меж страниц томика произведений А.С. Пушкина
(написано рукой Илария Бурмистрова)

Той же ночью кто-то тихо постучал в мою дверь. Настолько тихо, что я не сразу понял, что это за звук. Он прекратился, но через несколько секунд повторился. Поняв, что кто-то скребется, все же, за дверью, я вышел и обнаружил в коридоре Регину. Взгляд ее огромных глаз кричал от ужаса. Я растерялся и впустил ее в свои апартаменты.

– Вы встревожены, – тихо сказал я, предложив бедной девушке присесть. – Что-то произошло?! Что-нибудь с Мишей?!

– Нет, – она словно и сама испугалась моего предположения, прикрыв зачем-то рукой рот. – Я по другому вопросу.

– Вы напугали меня, – я облегченно вздохнул и дрожащими руками налил в стакан воды. – У вас же в глазах паника. И почему ночью?

– Я должна вам кое-что показать! Но прежде вы должны поклясться, что не выдадите меня.

– Если вы намерены настраивать меня против Загорского, то лучше уходите сразу. Плохо ли, хорошо, я с пути уже не сойду. На кону судьба моего сына.

– Нет, просто… – Она задумалась, вероятно, засомневавшись в чем-то после моих слов. – Просто это факт. Вы должны увидеть, а там… сами решите…

Регина достала из кармана халата свой широкий серебристый ксен, поставила его на стол и запустила на экране видео.

– Что это? – испугался я, но пейзаж открылся незнакомый. – Надеюсь, не Миша…

Дальше я забыл обо всем, даже где нахожусь и кто рядом со мной. Ибо я наблюдал эксперимент, который невозможен.

Бетонированная площадка на возвышенности, некий, белого цвета, агрегат, метра три высотой, с выступающей серебристой лопастью или чашей. На ней стоит мужчина, привязанный к шесту, выходящему из установки. Человек десять или более наблюдают за происходящим. Мне показалось, я увидел среди них Загорского и Драппа. Лица человека на агрегате не разглядеть. Его все время видно сбоку или чуть из-за спины.

На экране появляется мужчина с круглой, как у древнего римлянина, головой – лысый, не молодой.

– Поступление четыреста пятнадцатое! – звонко кричит он, смотря, по-видимому, в снимающую его камеру. Наверху дует сильный ветер, и он старается его перекричать. – Габриэль Сирин, первое человечество! Друзья, мы его раздобыли! Эта жертва добровольная. Мы в который раз смогли! Все на благо новой жизни! Итак, поехали! Пять, четыре, – начал обратный отсчет лысый, и ракурс сместился на лицо жертвы. Блондин, длинные волосы, тонкие черты, губы его дрожат, в глазах ужас. – Три, два, – Он дышит все глубже. Это видно по высоко и часто поднимающейся груди. Он паникует, но он молчит. – Один! Пуск!

То, что произошло дальше, изменило всю мою жизнь, мое мировоззрение, мои намерения и градус моего безмолвия.

Мне показалось, что несчастный этот увеличился в объеме и тут же исчез, но комментарий лысого пояснил произошедшее.

– Вы видели? Он распался. Он распался на свои драгоценные составляющие, и они разлетелись по миру. С улучшением, мир! – крикнул он вдаль и стоявшие на бетонированной площадке люди дружно зааплодировали. И вот он, Загорский. Он так же, как все, не может сдержать улыбку, гордо аплодируя распавшемуся за секунду на частицы Габриэлю Сирину – добровольцу, отдавшему свое тело на улучшение человечества! О, боги-боги, вы сама ложь!

Глава 26. Странности Миши
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

После всех пятидневных процедур Илария и Мишу вернули домой в тот же день, из которого взяли. Но по очереди. Первым отправили Илария, через час Загорский привез ребенка. Перемены в сыне Иларий заметил сразу и с нескрываемым изумлением уставился на Гаврилу.

– Это не мой сын! – категорично заявил он, испуганно глядя на потянувшегося к деревянной лошадке мальчика. – Кто этот ребенок?!

– Да, Бергольц, как в воду смотрел, – с сожалением промямлил Загорский. – Все же надо было сказать тебе правду.

– Где Миша?!

– Иларий, это Миша. – Загорский снял очки, как будто хотел продемонстрировать правдивость своих глаз. – Ты был прав в своих подозрениях. Нам пришлось немного перекроить их признаки. И Славы, и Миши. Это для их же безопасности. Только умоляю – не делай из этого катастрофу! Это совершенно незначительные изменения…

– Как же не значительные?! Нос крупнее, губы не такие, но в остальном, конечно же…

– Вот так вот проявились изменения, – спокойно продолжил Загорский. – Наблюдай за его состоянием. Не допускай сильных головных болей. Вот эти пилюли следует давать ему перед сном. – Загорский протянул пузырек с черными, блестящими шариками. – В ночное время организм перестраивается особенно интенсивно, и лекарство поможет иммунитету справляться с перестройкой.

– Это не Миша, – упорно повторил Иларий и заглянул мальчику в глаза. – Даже взгляд не его. Вы… понимаете, что я могу провести собственное исследование? Что я не смогу теперь спать спокойно! Я все время буду думать о своем сыне! О том, где он и что вы с ним сделали!

– Скоро ты сам убедишься, что это твой сын.

– Но у Мишки волосы были кудрявей!

– А у Славика? У Славика какие волосы?! Ты слышишь меня или нет?! Они обменялись своей биологической информацией и теперь у Славика волосы начнут завиваться!

Иларий жестом остановил болтовню Загорского, и устало махнул рукой.

– Хватит, Гаврила! Я понял. Оставь нас, пожалуйста! Мне просто необходимо побыть в тишине и подумать. От твоих въедливых фраз я собственных мыслей не слышу.

– Хорошо, хорошо, – охотно согласился Загорский и, потрепав Мишку по волосам, удалился без лишних разговоров.

Иларий отчаянно пытался сообщить дневнику свои переживания насчет сына, но что-то шло не так. Он писал и тут же зачеркивал, на другой день пытался снова что-то написать и снова неоконченные фразы. Прошло около двух недель, прежде чем появились описания Мишиных разительных перемен, которые проявились уже дома. Наверное это и стало аргументом в пользу того, что Миша все тот же – его родной, любимый сын, но с каким-то мощным вмешательством в генетику. Мальчик словно повзрослел за эти дни, стал спокойнее и внимательнее ко всему, что его окружает. И это тоже выглядело странно для его малого возраста.

Смирившись постепенно с изменениями сына, Иларий возвратился к своей исследовательской работе и привычным повседневным делам. Научился делать кулебяку, посадил вяз и яблоню, проведал тещу. Терентий из города так и не вернулся. Сгинул в никуда. Зинаида Матвеевна только перекрестилась. Но еще большим облегчением для нее стал приезд из Пскова матери Терентия – Клавдии Дормидонтовны, женщины крупной, чисто пахнущей мылом и доброй. Она водрузила на неприбранный стол родни большой, посыпанный засахаренной клюквой кулич и сразу поставила вопрос ребром. Или ей отдают детей так, или она будет судиться, но своим внукам не позволит расти в грязи и постоянном присутствии сезонно меняющихся сватьиных сожителей. Спорить та даже не стала. Поворчала немного для приличия и быстро собрала скудные детские пожитки. И только вслед увозящей Клавдию с внуками телеги обронила ненароком:

– Чтоб тебя вековуха взяла!

Затем перекрестила Зинаида Матвеевна рот, да и пошла, тяжко вздыхая, в дом – первак разливать да гостей ждать. Пасха как-никак. Грех не выпить.

С этого самого дня Мишкиным двоюродным брату и сестре жить стало радостней, теплее и вкуснее. Иларий знал Клавдию Дормидонтовну, а потому был спокоен за детишек и облегченно вздохнул, когда толстоногая почтальонша Дуся, затоптав ему облепленными грязью сапогами только что вымытые полы, поведала эту душераздирающую историю про поганую, избалованную городом Клавдию и вечную мученицу Зинаиду Матвеевну.

Где и когда похоронили погибших на пожаре, все еще оставалось в секрете. Иларий ездил в Тоболенец по этому вопросу, но ответ получил резкий и категоричный: никаких трупов из Кошкино к ним не привозили. Кто забирал – с тех и спрашивайте. В милицейском участке ни товарища Жоржа, ни Сергея Сергеевича не знают и никогда сотрудников с такими именами и описанной внешностью у них не числилось.

Горестно стало Иларию от такого исхода. Ведь не похороненной осталась Мишина мать, какой бы она ни была, и ни в чем неповинные дети. И что теперь он расскажет сыну? Где могила матери? Кого благодарить за то, что на свет появился?

И вспомнилось ему то видение, в ловушке которого оказался он тогда еще, в поезде. Семья погорельцев, пирог с младенцем и их бесконечная поездка. Сопоставил всех членов странной той семьи с погибшими на пожаре и страшно ему сделалось. Ибо как такое возможно? Ведь ехали в тот день в поезде именно те, кто погиб. Он помнил их лица, хотя и не четко. Но в одном теперь уверен – они, несомненно, похожи на всех сгоревших. Сын Варвары Корней с женой Матреной, их дочка Василиса. Дети Варвары: Федя, Ольга, Тимофей, маленький Павлик и помощница по хозяйству Дуня. Вот только самой Варвары с ними не было. Так может, жива Варвара? И Настю он не помнит, а Павлик мертвый. Если те, кто виделся ему живыми, мертвы, то выходит, что те, кого назвали они умершими, наоборот живы. Где же они – Настя, Варвара, Павлик? И возможно ли подобное видение? Ведь происходило все как наяву. Так может то и не видение с ним приключилось, а всего лишь сон?

Миша, тем временем, как-то неожиданно стал разговорчив и слишком сообразителен, что снова подтверждало подозрения Илария о постороннем вмешательстве в его организм. В конце концов, он не удержался и решил проверить его сам. Ну, а чего загадками голову морочить, когда они взяли и снабдили его мощным микроскопом и необходимыми препаратами.

Он нашел Мишины волосы, которые ему состригли в год и очень осторожно взял у него несколько капель крови, объяснив, что так делают все. На всякий случай. О каком случае подумал ребенок, неизвестно, но пальчик отцу протянул мужественно. Правда вот отец все мужество растерял при этом и очень долго собирался с духом, прежде чем причинить боль своему чаду.

Иларий делал все, как научил его когда-то помощник пилота, добавив к знаниям интуицию ученого и опыт. Он часто вспоминал их. Его не навещали уже несколько месяцев. И это настораживало. Именно блондина ему почему-то не хватало. Он по-дружески к нему привязался, привык к интересным беседам и легкому обращению. Возникало чувство, словно они знакомы с детства.

В дневнике Иларий отметил, что сравнить результаты полученных анализов у него долго не получалось. Этот этап процедуры выматывал своей кропотливостью и нудностью. Он его не любил. К тому же ему многое еще не удавалось и, нужно признать, элементарно не хватало знаний.

Но вот именно тогда, когда он увидел, что результаты анализов Миши прежнего и теперешнего немного разнятся, и тут бы ему снова забеспокоиться и возмутиться, но именно тогда в его голове произошло неожиданное озарение. Кто-то может годами смотреть на привычный пейзаж и не замечать в нем ничего примечательного, а кому-то достаточно одного единственного взгляда и прежние представления о мире перевернутся, вывернутся, лопнут.

– Мишка, Мишка, – восклицал Иларий, – мы с тобой такое сотворим из этих твоих, похожих на древний алфавит, черточек! Мы весь мир перевернем. Мы заложим в них информацию, которая понесется по всей вселенной! И все это благодаря моему открытию! Оно будет переносить частицы! Я на правильном пути, Мишка!

Мишка смотрел на Илария так, словно тот рассказывал ему сказку и, ничегошеньки не понимая, умильно и довольно улыбался. В общем, совсем забыл Иларий о результатах сделанного анализа, потому что увидел генетическую информацию похожей на закодированные древние тексты, а раз это тексты, то их можно переписывать, передавать по назначению и с их помощью менять все вокруг по своему желанию и вкусу. Ну, по крайней мере, так ему казалось.

Избороздив вдоль и поперек труды по математике, Иларий засел за теоретическое изложение своей работы. Поначалу ему казалось, что это глупость, и все его домыслы – только потуги возомнившего о себе невесть что шизофреника. Потом он попытался оценить себя со стороны непредвзято и успокоился. Потому что, ну, не станут же к заурядному, эгоцентричному неудачнику являться удивительные гости из грядущего.

И вот через полгода после возвращения из Оптиной Пустыни гости наконец-то явились вновь. Блондин и Загорский. Иларий чрезвычайно обрадовался их появлению. Мишка к этому времени сильно подрос и болтал без умолку. Помимо всего он стал необычайно чувствителен ко всему живому, сам научился читать и считал до ста. Иларий из подручных средств сконструировал аппарат, поражающий своей сложностью и количеством проводов. Но приход друзей, по всей видимости, касался не его научных достижений.

– Завтра будь готов к отправлению в другое время, – огорошил Илария Загорский, внимательно изучая записи его толстых клеенчатых тетрадей.

– Опять? – Иларий был растерян, а точнее сказать потерян. – Надолго?

– Навсегда! – без церемоний ответил Гаврила Павлович и привычным жестом поправил очки. – Мы немного недооценили Регину… Придётся снова заметать следы.

– Что же… Регина… – не то спросил, не то усмехнулся Иларий. – Она оказалась из геотов?

– Хуже, – усмехнулся блондин, – из очень далекого прошлого.

– Она оказалась дочерью одного гнусного правителя, и мы подозреваем, что ты знаешь человека от него, – добавил Загорский. – Знаком ли тебе некто Алиеф?

– О, да! – горячо отреагировал Иларий на имя одного из частых своих гостей. – Он спрашивал о вас, бывал у меня не раз… Ты же сам упоминал его в своей рукописи, как уникальную личность.

– Он хорвус! – перебил его Загорский весьма спокойно. – Но не в этом дело. Мы с ними в союзе, но он из тех, кто следит за твоей семьей и дорожку к тебе, как оказывается, он протоптал давно. Почему не говорил мне о нем?

– Я думал – вы знаете… А хорвус… это…

– Те, кто пригрелись в прошлом, – жестко пояснил блондин, – перебежчики. У них нет родины.

Увидев нешуточную тревогу в глазах Илария, Гаврила улыбнулся и похлопал его по плечу.

– Да ты не переживай, мы все уладили. Хорошо, что мы все время рядом, не правда ли?

– Даже не знаю, – Иларий усмехнулся, представив свою жизнь без Загорского, – без вас мне было бы лучше и спокойней. Все беды в моей жизни появились с вашим приходом, Гавриил Павлович! Простите уж…

– Ну как же! – снова перебил Илария Загорский. – Без моего появление в твою жизнь вошло бы горе. И возможно не одно. И жизни ты мог лишиться. Но… ты просто еще не понимаешь всей ситуации, – Гаврила неожиданно рассмеялся, и на щеках его образовалось больше складок, чем обычно. Постарел он, что ли? – Но об этом после. Сейчас о насущном. Медлить нельзя. Завтра в пять утра сюда прибудет Ст… помощник пилота. Он займется вашим дальнейшим будущим. Имена ваши будут изменены, время, к великому нашему сожалению – прошлое… Самым безопасным для вас сейчас будет 1913 год. Прости уж… Вот такой кульбит…

Иларий скорбно покачал головой. Жизнь только вошла в свое русло… Работа спорилась, как никогда… И прошлое… Он поймал на себе Мишкин, серьезный не по—детски, взгляд. Дрожь пробежала по спине. Ему показалось, что сын теперь все понимает. И что самое страшное – понимает больше, чем он. Мишкины перемены вообще немного пугали Илария. Он боялся, что ребенок начнет вдруг расти не по дням, а по часам или трансформируется в нечто иное и ликом и телом. А то еще хуже – послабеет разумом. Но такой взрослый взгляд он видел впервые. Словно в крошечном теле ребенка находилась старая, все осознающая душа. И, наверное, с детских, перепачканных поздней осенней малиной, его уст должны были сейчас сорваться слова: "Папа, не будь дураком, нам грозит опасность!" Но он лишь молча переглянулся с Загорским, холодно посмотрел на блондина и выбежал на двор – прямо на залитую предвечерним солнышком изумрудную травку.

– Что с ним? – громко сглотнув, бросил вслед сыну Иларий, но гости на его реплику не отреагировали. Будто и не было ее, будто вообще ничего нет. Ни этого теплого вечера, ни голосов гуляющей за калиткой молодежи в сопровождении разноголосой гармоники, ни громкого уханья сыча, примостившегося за двором, на старом, раскидистом дубе.

– Мы сделаем все, от нас зависящее, – тихо завершил беседу Загорский, – чтобы скачков во времени больше не происходило. Дальше все пойдет как по маслу. Можешь быть спокоен.

– А Флоретта?! – вспомнив про еще одну свою гостью, воскликнул Иларий. – Она, надеюсь, не геот?

– Флоретта? – Загорский поднял очки на лоб и посмотрел на него с ужасом в глазах. – Она бывала здесь? Кто приходил с ней? Как она вышла на тебя? Что ей надо?

Загорский засыпал Илария такими вопросами, на которые у него имелись лишь плохие ответы. И судя по его реакции, они ему не понравятся.

– Она приходила два раза. Одна, но… – Иларий поднял на Загорского настороженный взгляд.

– Что но?

– Я уходил с ней в Охру. И там все совсем не так, как у вас, в Оптиной Пустыне. Это что – не Охра?

– Это Охра. Это именно она. Но в своем начале. Это время после катастрофы. Войны с геотами только прекратились. А вот Оптина Пустынь – это не Охра… Ты не совсем правильно понял. Под монастырем несколько наших районов. Они там расположены в силу разных, не совсем простых причин.

– Я понял… Я сделал что-то не так?

– Что она хотела от тебя?

– Они просили меня о том же, о чем и вы – остаться у них.

– Они? Кого ты видел?

– Мэо и Ктаха, кажется. Ну и других сотрудников.

– Мэо? Да, там он жив. И Флоретта жива.

– Они погибли?

– Мы не знаем. Скорее всего, да.

– А почему бы вам…

– То время закрыто.

– А как же я туда попал?

– Не знаю… Возможно они нашли выход… Вернее, кто-то помог им. Странно… Причина ее появления у тебя?! Какая причина?

– Они мне что-то сказали о людях издалека. Очень хороших людях, которые решили отыскать в прошлом своего творца.

Загорский брезгливо поморщился.

– Творца? Что за ахинея? А ты здесь при чем?

– Я не знаю, это все. Они говорили, что новый мир очень уязвим и им нужны такие умы, как я. Предлагали остаться у них. Рассказывали про СИН.

– СИН? Так вот откуда ты об этом узнал!

– Да! – Иларий как-то сразу воодушевился. Словно только этого разговора и ждал. – Они показали мне частицы. Те, о которых я додумался сам. Понимаете?! Но только я не понял… У них в наличии такой источник энергии, а в их глазах такая тоска… Мне показалось, что там никого, кроме них, нет.

– Это было начало завоевания геотами нового мира. И не только нового. СИН – это детище геотов. Но мы вынуждены поддерживать работу их системы, потому что у нас договор о совместном существовании. Они превосходят нас в научном и техническом развитии и войны с ними приносили нам только боль и потери того, что осталось от старого мира. Мы не могли больше бессмысленно терять Охру. Разумнее сотрудничать и позволить врагу делить с нами хлеб и землю. А людей ты видел мало, потому что на тот момент, вероятно, большинство уже переселились в Геотию.

– Те, в лаборатории, они были добродушны.

– Это вынужденная видимость. Поверь мне – добра они Охре не желают. И Мэо, и Ктах потому и в тоске. Они понимают это и они герои. Одни из последних, кто стоял у руля Охры до конца, не подпуская ни одного геота к управлению. Но Охра уже не правила. СИН правил. И правит теперь, как ты понял.

– Так, а кто же эти люди издалека? – будто у самого себя, спросил Иларий.

– Будем разбираться. Спасибо, что сказал.

– А Славик? – словно очнувшись, поинтересовался Иларий. – Он теперь в безопасности?

– Теперь в полной, – согласно кивнул Гавриил Павлович и задумчиво крутанул лежащее на дощатом, гладком столе, вареное яйцо. – Теперь все как надо.

О, всемогущий и многоуважаемый Гавриил Павлович! Как всегда категоричен! И мне пришлось столкнуться с его неоспоримой точкой зрения. Правда вскользь и почти на бегу. Но, слава богу, на меня он не имеет влияния, так как дело Илария закончено печально и для него тоже. Так нам говорят.

А еще говорят, что Регина Ахнаф оказалась боссом Алиефа Мерчи и оба они атлантос¹⁹. А еще то, что Регина внебрачная дочь правителя Атлантии²⁰ от какой-то высокопоставленной дамы из далекого прошлого по имени Энхедуанна. Любопытно…

Накануне скандала мне довелось подслушать в научном отделе библиотеки главной управы Охры один настораживающий разговор. Сначала я заметила мужчину за столом неподалеку. Лицо его прикрывал капюшон черной ветровки, а потому рассмотреть черты я не смогла. Пока он сидел один, мне казалось, что его полуприкрытый взгляд периодически устремляется в мою сторону. Когда же компанию ему составил лысый немолодой верзила в голубом термосвитере, которого я определенно видела у Маркса, мое внимание тут же привлекла непростая их беседа. От меня их отделяла часть полки с книгами по истории, что не помешало мне расслышать каждую фразу. Тот, что в капюшоне, как мне показалось, нарочно говорил громко. Словно для меня. Думаю, что он. Ведь второй меня не видел.

– Завтра здесь будет отец, – произнес один из них.

– Ну все, Охре конец! – сокрушительно и громко ответил второй. – Он лично вам сообщил?

– Лично. Но Охре конец – это вы погорячились. Многим не поздоровится, но будет сюрприз. Он принял важное и непростое для него решение.

– А где же мальчик? Вы ведь знаете?

– Я и мои люди.

– А команда Загорского?

– В них все и дело. Если бы не они, он сам никогда не стал бы нас беспокоить. Прошел слух, что одного арса уже пустили в расход. Загорский замешан. Да что говорить? Завтра все решится.

– Если проходы не закроют, то условия станут жестче, я полагаю.

– Алиеф просил передать, что ему нужен хотя бы один арс. Первое человечество закрыло от нас все проходы. Если в течение суток не выполните, Эффектор использует в 1945-м астру. Уж они постараются.

Далее от лысого последовали незнакомые моему слуху реплики. Судя по интонации – брань.

На том они и разошлись, задав моему уму новые загадки. Я ушла за ними почти сразу, долго следуя за черной ветровкой первого. Потеряла я его уже на улице, тут же вспомнив трюк с обратной слежкой, которой меня обучили уже в Охре. Потеряться от преследователя, с целью его обнаружения. Возможно, что и так. И теперь объектом наблюдения стану я. И зачем я влезла? Надо было просто набраться терпения и дождаться завтра.

Но обещанное завтра наступило для них. Меня же в происходящее никто посвящать не собирался. Информацию пришлось добывать собственноручно. И вот какой расклад случился в последующие три дня: Загорский исчез, блондин исчез, помощника пилота арестовали, но мне повезло говорить с ним о Ядвиге, если помните. Тамару переселили в ее время. Куда девался Славик – не ясно. Скорее всего, он с ней. Алиеф и Регина тоже пропали, а про Илария в личном деле все совсем трагично. Там сказано, что он покончил собой. Принял какой-то сильнодействующий яд. Мишеньку вроде бы передали на воспитание бабке. Вот и весь сказ.

А кто приезжал? Так настоящий отец мальчика. И он из очень далекого прошлого. Он император арсов – народа одной из предыдущих цивилизаций. Это родина нашей морали. Для них же это неотъемлемо и нет ничего другого, а потому противопоставлять и сравнивать не с чем. Они имеют железную волю и трезвый ум. Они знают о нас, и они опечалены нашей участью. У них отсутствуют убийства, жадность, ревность, зависть. Это земля чести, совести, любви, благородства и отваги. Это колыбель той чистоты, к которой так стремятся в том времени, где умер Иларий. Стремятся попробовать сделать мир простым и счастливым. Но прибыли с Анибуса другие и, воспользовавшись гостеприимством и пониманием арсов, постепенно с ними скрестились, положив начало их концу.

Но что же такое сделал в Охре этот, почтивший нас своим визитом, чистый помыслами арс, что один ни в чем не повинный, непонятно для чего страдавший человек, свел счеты с жизнью? И как после этого будет уживаться он со своей безупречной совестью?

Буду честной – в смерь Илария я не верю. Потому что тогда, когда мне довелось увидеть его во второй раз – по пути в Оптину Пустынь, у меня была возможность общаться с ним долго и близко, и сомнений у меня нет – именно он мелькнул несколько раз на видеоотчете одного из сотрудников, работавшего в Древнем Египте. Я клянусь – это Иларий. Его невозможно ни с кем спутать. Правда, уже не молодой. А значит, он жив. И я таю надежду узнать подробней об этом эпизоде и о судьбе Илария Бурмистрова. А еще у меня есть мой личный козырь – его дневники, в которых продолжаются записи с нового места жительства. Ну, и ко всему прочему, мне очень хочется увидеть Мишу. Повзрослевшего. Даже не знаю, почему… Жаль, если он сгинул.

Теперь же, я полагаю, пришло время осветить часть дневника Илария Афанасьевича, вырванную кем-то из тетради и помещенную в томик Пушкина, между страницами "Гробовщика". Не думаю, что совесть станет меня мучить. Она скорее зудит нестерпимо от растущего желания правды.

Итак:

"Благодарность моя нескончаема. Не хватает эмоций, чтобы выразить то, что чувствует ученый, доверяя свои опыты такому совершенному, непревзойденному оборудованию. Космос микромира наконец-то в моей власти. Драпп обучил меня более совершенному методу генетической экспертизы посредством крови по установлению родственных связей, и, полный волшебного предчувствия, нестерпимо желая получить обещанный результат, я решился поэкспериментировать. У меня уже имелась кровь Миши, я легко получил свою и погрузился в расшифровку увиденного.

Процесс этот, несмотря на совершенство, быстрее не стал и занял у меня два часа. Мне показалось, что я больше учусь, чем пытаюсь что-то увидеть. Наверное, от отсутствия должного образования и опыта. Я наивно полагал, что все понял, но результат не получался. Каким же профаном я себя чувствовал, каким недоумком. И такому невеже доверили столь совершенную лабораторию? Да еще и нахваливают меня…, работать приглашают. Дилетант. Полный идиот! Не получить результат в такой научной мастерской! Как же так… Я не умею прочесть то, что вижу. Я попробовал еще раз, стараясь ничего не упустить, но результат повторился, показывая лишь одно – Миша – не мой сын.

А вечером пришел блондин. Добрый мой, долгожданный друг! Но тих, бледен, подавлен. Сказал, что кое-кто допустил грубейшую оплошность, за что будет серьезно наказан, а я должен немедленно оставить генетику и заняться непосредственно физическими исследованиями. Я по-дружески пожаловался ему на свой низкий интеллект, на провальный эксперимент по установлению родственной связи между мной и Мишей. Блондин же холодно и с нажимом повторил, что я должен оставить генетику, в противном случае у меня заберут Мишу.

Я пообещал послушать его, но рискнул поинтересоваться, отчего этот переполох? Или Миша мне не сын? Он вскинул на меня такой злобный взгляд, что меня передернуло. Уверенность в этом человеке пропала сию секунду, а нехорошая мысль о Мише занозой засела в моем сердце.

Ну, вот именно после этого разговора остановиться я и не мог. Навязчивая идея завладела моим сознанием, подталкивая перепроверить свой результат с другой стороны. Неужто Миша не мой сын? А если он сын Семена? Быть может оттого Семен и хотел его заполучить? Но, со слов блондина, Мишу проверяли. И вернули! Значит не сын Семена. От сердца у меня отлегло, как камень откатился. Да только все это мои домыслы. Отцом ведь может быть и кто-нибудь неизвестный мне.

Словом, нашел я в Настином сундуке ее гребешок, что носила она прежде, и мне очень повезло обнаружить на нем пару ее волос. По первому эксперименту с Мишиными волосами я знал, что так сложнее, но я воспринял это как знак и через свой компьютер, как обучал меня помощник пилота, отыскал "Генетические эксперименты по методу Ильи Шишки". Без всяких нововведений, проверенным методом. И как только нашел, страх навалился на меня сильнее прежнего. Я рисковал! А ведь еще не поздно остановиться. Не зря меня предупредили. Признаюсь, меня что-то толкало сделать все наперекор, так как очень не понравился разговор с блондином. Он требовал неустанно работать на благо их Охры, а прежде меня лишь берегли и предупреждали об опасности. Ну, может оно и к лучшему. Накажут, значит, с радостью освобожусь от них. Узнать, кто отец Мишки для меня казалось важнее всего сейчас. Если бы мне сказали, что Славик не мой сын – мне было бы легче. Но только не Миша!

Конечно, я понимал, что за мной могут наблюдать из множества неведомых мне точек и все же пошел на повторный, запретный теперь эксперимент. Однако ни в первый день, ни в последующие, меня никто не посетил, и, зная уже реакцию блондина, я решил, что он поверил моему обещанию.

Ну что же, пусть. Так оно и лучше. Я с огромным трепетом и болезненным волнением всматривался в микроскоп, пока не увидел, что хотел. И снова был удивлен. Итог оказался таким же. То, что я видел, несло отрицательный результат. Настя не была матерью Миши! Но ведь это глупость! Она родила его здесь – в этом доме, я находился в соседней комнате, пока местная повитуха Фрея Степановна и Варвара принимали Мишу на свет.

Разочарование мое привело к гневу. Потому что, как я и предполагал с самого начала, проблема крылась во мне. Я болван, профан и недоумок! Я не умею проводить подобные эксперименты, а значит блондин прав – их пора оставить и заняться исключительно частицами!"

Но занятие это Иларий не оставил и даже описал несколько других – насыщенных экспериментами дней.

«Я изучил подробным образом биологический материал Миши, свой и Насти. Именно Мишин вел себя престранно. Я мало кого исследовал, но такого я точно не ожидал! Сами по себе клетки казались невероятно хрупкими. Я воздействовал на них только теми химическими веществами, которые предусмотрены инструкцией. Но и они могли полностью разрушить материал. Навыка мне не хватало. Но клетки Миши при воздействии веществ приобретали сию секунду удивительное свойство – они взлетали. Волнение сбивало меня с толку, зрение уставало от напряжения, руки дрожали, но биоматериал Мишки исчезал в неизвестном направлении.

Подобные странности произошли и с моими клетками. С одной лишь разницей – частично. В каком-то им одним ведомом шахматном порядке, частички моего материала оторвались от бесцветной своей поверхности и тут же потерялись из виду.

Я подумал, что дело в возрасте, но ДНК Насти так себя не вело. Её биоматериал преспокойно лежал под микроскопом, послушно позволяя делать с собой все, что угодно.

Для надежности мне нужен еще один, а то и два, как минимум, человеческих образца. Желательно взрослого и ребенка. От давних экспериментов осталось у меня несколько неприятных, но нужных вещиц. Например, полотенце, которым я вытирал раны того найденного мною, мёртвого калеки. Помню, как что-то подтолкнуло меня не выбрасывать его, что кровь эта еще может мне пригодиться. Так и хранил до сих пор в старом коробе кусок окровавленной желтоватой ткани.

С детским образцом пришлось потрудиться. Через три дома от нас жила большая, в одиннадцать ртов, семья. Самая младшая девочка, Нюрка, годком постарше Миши, часто приходила к нему поиграть. Тот день, когда она снова осчастливила нас своим визитом, выдался на редкость теплым. Детвора вволю нарезвилась в густой траве да на качелях, оба запалились и, как обычно, потребовали пить. В этот раз я вынес им воды не в ковше, а в разных кружках, после чего кружку Нюры, со следами слюны, тут же унес к себе вниз и подверг обработке.

Какая хорошая оказалась девочка. С добротным, целым и послушным материалом. Никаких фокусов – все крепенько, ладненько, понятно.

Паренек инвалид меня, к слову, тоже ничем необычным не удивил, но мне показалось мало и с того дня начались мои многочисленные, увлекательные, затягивающие исследования чужого генного материала. Уж где только я его не добывал и как только не изловчался. Слюна, волосы, ногти. Лучше всего была кровь, но раздобыть ее не просто.

И когда из двадцати шести результатов ни один больше не показал ту самую подвижность, мне бы все понять и остановиться, но остановиться я уже не мог. Множественные исследования дали мне незаменимый опыт, потрясающие выводы и двенадцать толстых тетрадей записей и расчетов.

Счастлив тот, кто знает лишь видимую сторону жизни. Из всего населения Земли, наверное, процентов пять хотя бы задумываются о том, как все устроено и что спрятано за внешней оболочкой доступного. Но если ты переступил грань между этим и тем, ощущение этого мира меняется. Когда ты всего лишь ценитель живописи, она для тебя непостижима, волшебна, до дрожи восхитительна. Но вот ты художник и твой взгляд на шедевры не то, чтобы критичен, он как рентген. Ты знаешь, как это создавалось. Когда ты увлеченный читатель, ты воистину эстет. Ты потрясен слогом, описанием, стилем произведения. Но когда ты сам писатель, ты становишься невыносимым читателем, так как видишь все огрехи и тебе трудно погрузиться в сюжет. Нечто похожее случилось теперь и со мной. Я постигал другую жизнь. Я узрел крупицу её естества, а все остальное, всё, к чему я привык, казалось теперь лишь блеклым и беззвучным его следствием.

Сравнительный же анализ Мишкиной и моей биоинформации упорно выдавал отсутствие моего отцовства, но все время показывал близкое родство. Данные совпадали процентов на пятьдесят. С Настей же он не совпадал совершенно.

Да, совсем забыл напомнить, что мне удалось закрепить наши с Мишей образцы. Но для этого пришлось перерыть всю библиотеку в компьютере, который так любезно предоставил блондин. Прямой подсказки я не обнаружил, но нашел несколько интересных случаев, по сути похожих на мой. Методом проб и многочисленных ошибок я выявил вещество, способное зафиксировать наши образцы. Слава богам, мои экспериментальные мучения постепенно нивелировались. Но… появлялись новые. Воистину, кто умножает познания, умножает скорбь.

Сначала я подумал об ошибке, но результат повторился. Стёкла с материалом Миши еще без фиксатора лежали рядом с образцом одной местной девушки. По ошибке я добавил фермент не туда, но понял это позже. Отвлекся на окуляр микроскопа всего на пару минут – картинка на мониторе меня не устраивала. Но когда вернулся к образцу – он крайне меня удивил, оказавшись закрытым. Я подумал, что недостаточно растворил его и добавил еще фермента. Клетки раскрылись, и я отправил их на фильтрацию. После всех промывок и выделений чистой ДНК, удивление мое лишь увеличилось. Сегменты больше походили на Мишкины. Но эту девушку я уже смотрел раньше и ничего подобного не наблюдал. Неужели я взял не тот образец? Я опасался, что перепутал их, но нет, передо мной лежали разные образцы, правда, теперь они стали похожи. Прежде ничего подобного не случалось.

И когда я исследовал образец своего сына, от него уже почти ничего не осталось. Картина на мониторе предстала до боли знакомая. Мишкины рваные клетки после фермента без фиксатора.

Вот так раз! Версий у меня не было. Я потратил еще несколько дней на чистый анализ каждого образца и, не выявив никакой родственной связи меж ними, повторил все точь-в-точь, как в тот день. Результат оказался тот же. Но что же не так теперь? Я решил действовать наугад и добавил материал старика, что жил в доме напротив. И итог меня поразил! Мишкины сегменты продублировались в цепочке старика, заменив его сегменты, а местами изменили их, создав гибриды. Но самое удивительное, что по прошествии семи секунд вся цепочка моего сына восстановилась. Но откуда?! Легкая догадка озарила мой уставший разум вперемешку с картинами преследований моего сына. Это длилось доли секунды, но картины эти я отринул от себя тут же. Ведь ищут не Мишу, ищут Славика.

Если бы не мой сынишка, я бы, наверное, похоронил себя в этой лаборатории, так как исследования мои приобрели увлекательнейший, феноменальный характер. Я шестьдесят четыре раза повторил этот опыт с разными людьми и сделал невероятное открытие. Гены моего сына Миши чудесным образом воздействовали на гены других людей в определённых условиях. Они меняли их, делали подобными себе. Но это только клетки… Разум же мой видел дальше. Эдак ведь и людей менять можно! Осталось подумать, как».

Какое интересное содержание… Кто вырвал эти страницы из тетради? Иларий, испугавшись гнева блондина, или кто-то другой?

Мысли о собственном невежестве заглушили интуицию и Иларий Афанасьевич не увидел очевидного.

Быть может и мое внутреннее зрение не объективно, но, похоже, с мальчиком Мишей не все так просто.

Да, чуть не забыла. Опять Алиеф и некто Том. Это событие меня поразило. Оно навело меня на мысль не просто о лжи вокруг, а о коварстве и жестокости устроителей происходящего. А еще… Позже я опишу обратную сторону этого события. Пока что морально я не готова.

Как-то раз Алиеф и Том пригласили Илария отправиться на один увлекательный, как они ему пообещали, конгресс, в 1948 год. Иларий удержаться не смог – в программе значились вопросы по интересующей его теме жизнеобеспечивающих частиц.

Плоский, треугольный летательный аппарат доставил их и еще двух сопровождающих в пригород Лондона, Шервудский лес, где среди гигантских дубов, на аккуратной такой, идеально круглой полянке они перешли в другое время.

Иларий чувствовал себя неудобно, когда на фоне прилично одетых ученых, входил в Кейвортский колледж. Ему-то никто не предложил переодеться. Откровенное неуважение и разочарование своими новыми друзьями. Да и о частицах, по его словам, на конгрессе не упоминал никто. Зато много говорили о геологии, шахтах, сквозных тоннелях и проходах, об улучшении подземных мегаполисов, что Иларий принял вначале за неверный перевод. Но с переводом все оказалось в порядке. Просто речь шла о будущих войнах с целью изменения границ, так как в связи с новой политикой Агарты наземная территория должна принадлежать дружественным их политике государствам.

«В перерыве между лекциями мы выходили в холл. Там нам предлагали шампанское, сок, другие вкусные напитки и закуски, какие ранее я не пробовал. И там, в холле, совершенно случайно я увидел ее – Руфь. Том, кажется, заметил оживление в моем лице и, проследив за моим взглядом, тут же увел меня в другой зал. Все дальнейшее время свою старую знакомую я искал повсюду. Подле нее какое-то время находился высокий кудрявый шатен. Но после я потерял из вида и его, и ее».

«На обратном пути Том спросил меня, отчего я все время молчу или мне не понравился Конгресс? Но ответить мне было нечего. Я побывал вне мира, над миром, вне времени. Я знал теперь, почему все так и что происходит. Стоит ли чего-то добиваться после этого, к чему-либо стремиться? Останется ли вообще желание жить? На что Алиеф ответил утвердительно. Но пока что такого желания у меня не возникает. Сплошное уныние. А ведь с того путешествия прошло уже три месяца».

Глава 27. Новое укрытие

Это просто бесценно, что переместившись на новое место жительства, Иларий какое-то время продолжал вести дневник. Но и этого очень мало, чтобы определить его точное местонахождение. В отличие от первого своего перехода, название населенного пункта он не упоминает. Пишет лишь, что попал в Донские края, безмерно восхищен романтикой новых мест и удручен их бедностью. Упоминает также, что теперь может часто навещать свою сестру, которая проживает в Ростове и которую он не видел много лет.

И я вот думаю – а не связано ли это со странным рассказом Макара Гончарова, который в 1926 году, у дома помещика Емельянова, уверял Илария, что встречал его в Ростове, в булочной и что он – Иларий, состоит в штате какого-то городского архива, где он и собирается навестить его в дальнейшем? Вполне возможно, что это так. Ведь это логично и неплохо объясняет тот удивительный случай. А еще это единственное упоминание места проживания нашего героя. Пойти за логикой и поверить, что Илария с Мишей переместили в Ростов? Но применима ли логика к рассказу некого Макара? Ведь вполне вероятно, что он попросту врал с целью подловить Илария на чем-то. Например, на тайне его частых временных перемещений. Иларий растерялся и решил подыграть, чем выдал себя с легкостью.

Остается одно – обратиться за подсказкой к Марксу. Но только какой я к черту исследователь, если при каждом заторе в работе стану просить помощи у босса? Он дал мне все подсказки, которые мог. И если бы он знал, где проживает Иларий, ну разве заварил бы всю эту кашу с моей проверкой и вербовкой? И почему именно я? Что ему с меня? С таким количеством опытных сотрудников поручать столь ответственную работу многократно проколовшемуся новичку? Что-то темнит господин Маркс. Впрочем, как и все вокруг. Может быть, именно поэтому, вопреки прежним страхам, мне пришлось по душе прошлое. Там, по крайней мере, все понятно.

Итак, Иларий жив и он в 1913 году! Как и обещал, Загорский отправил отца и сына Бурмистровых-Розовых именно в это время. Точно известно, что это недалеко от Ростова и что у наших героев новые имена, о которых в дневнике Илария ни слова. Но что за населенный пункт? Есть две строчки описания местности: "Глушь здесь тяжелая и унылая – даже хуже, чем в Кошкино. Какие-то кривые землянки: ни света, ни книг. Тупик".

И дальше, на протяжении десяти почти лет, – краткие, совершенно скупые рабочие записи, в которых мне еще предстоит разбираться. Химия, математика, физика, по-видимому, схемы, рисунки, результаты опытов. Голова кругом от такого количества вычислений и формул. Я стараюсь разобраться в его конспектах хотя бы как биолог, а потому старательно читаю абзац за абзацем, выискивая заодно между цифрами, в редких текстах, хоть какие-то имена или описания быта. Ни-че-го! Иларий железен! Видимо здорово ему пригрозили. Нет даже прежних, до боли знакомых его друзей. Загорский, блондин, помощник пилота. О них он тоже больше не вспоминает.

В записях за 1918 год удалось наконец-то наткнуться на две строчки, подталкивающие работать мое воображение хоть немного.

"Теперь жизнь стала легче. Спасибо Стасе, спасибо друзьям! Почти даром приобрели пианино и кучу книг. За окнами парк и снова стайки большевиков. Ну, хотя бы такая, но цивилизация".

Складывается впечатление, что Иларий с мальчиком переехали в город. Кто такая Стася – сказать сложно. По сохранившимся записям в архивах старой Москвы, в семье Бурмистровых рождено четверо детей. Иларий, Татьяна, Павел и Станислава. Возможно это сестра, которая и должна проживать в Ростове. Если она замужем, то могут быть записи в церковных книгах, не более того. Попробую поискать. Станислава Афанасьевна Бурмистрова. Имя достаточно редкое.

И еще кое-что.

«В ноябре 1919-го я устроился в архив, по двадцать третьему разряду. Хоть какой-то заработок. А в 1927-м, зимой, повстречал в булочной Макара Гончарова. Он помнил меня по избе-читальне, а я его по той встрече у дома помещика Емельянова. По осени же он действительно зашел ко мне в архив, как и обещал. Я посетовал, что город нам дороговат. Единственный плюс – библиотеки, да школа для Миши. Но лучше бы жить в деревне. А у Макара, совершенно случайно и так кстати имелся в одном поселке близ шахт небольшой домик. Он как раз собирался его продать. Друзей своих я не видел уже почти три года, а потому смело принял самостоятельное решение. Так мы и оказались там, где и проживаем по сей день. Школа здесь, слава богу, есть, библиотека тоже. Воздух, тишина и работа моя опять закипела».

Здесь мы с биографией Илария прощаемся. Попробую разобраться в его трудах. А дневник завершен, и последняя запись в нем, по-видимому, оборвана. Вот она – краткая и по-своему бесценная:

"Материал мальчика работает как часы. Это переворот не только в науке, но и в природе. Меня опять навестили мои друзья и те, о ком не говорят даже в Охре. Теперь я под их неусыпной охраной. Можно ли им верить? Как самому господу богу. Они забирают у меня все мои записи и позволяют остаться здесь. Но больше никаких скачков во времени и перемены имен. Все тихо, спокойно, как и должно быть у бога. Так, чтобы никто ничего не понял…"

Жаль… Ах, как жаль… И жаль, что не попались мне эти строки раньше. Но как же так? Ведь дорогой мой автор пишет, что записи изъяты кем-то выше Охры и Геотии. Ну, тогда каким образом они оказались у моего мистера Икс, оставившего мне их и пообещавшего в награду за мальчика некоторое наследство? Хотя наследство уже не актуально! Потому что дальше – больше! Зачем искать мальчика тому, кто взял его под свое покровительство? Вывод я делаю только один: мальчика похитили, потому его и ищут все, кто ни попадя и я в их числе. Однако… у меня есть дневники! Ведь их нет больше ни у кого, не так ли?

Как бы то ни было, но господин Маркс сотворил для меня постоянный пропуск в Охру, чтобы бывать здесь, когда в этом возникнет необходимость, а потому я наконец-то возвращаюсь домой! Пришлось набраться смелости и выклянчить у главного возвращение в день моего отбытия. Ох уж эта его хитрая улыбочка и немигающий взгляд! Понаблюдал за мной с минуту, словно в первый раз и согласился. Так что я вернусь в свой поселок, в середину двадцатого века, в тот самый день, когда в силу обстоятельств с горечью в сердце мне пришлось снова отправляться в Охру. Меня и хватиться не успеют. Слава Марксу! Никому не придётся страдать из-за моего безответственного исчезновения.

И все же, неспокойно на душе! Мысли о незавершенной работе не оставляют мою голову. Быть может, не случайно судьба забросила меня в Ростовскую область? Но кого здесь искать в пятидесятые годы? Сомневаюсь, что Иларий и его таинственный сын по-прежнему живут в этих краях и, все больше сомневаюсь, что сын этот – тот, кто мне нужен. А может это все же Славик? И может изобретение Илария Бурмистрова – это отдельная история, не имеющая отношение к мальчику? Потому что я все время вспоминаю ту, случайно услышанную в библиотеке, беседу о чьем-то прибывшем в Охру отце.

Тогда, после этого разговора, все и закончилось. В 2096 году исчезли в неизвестном направлении многие участники этой истории. Наверное, потому и оборвались записи Илария. Возможно ли, что от новых гостей он узнал какую-то правду, после которой, вполне вероятно, ни к какому новому месту жительства отправляться не стал или покончил с собой позже – уже в Ростовской области. Но как можно покончить с собой после обещания покровительства от существ, сравнимых с богами? Нет, Иларий не из тех!

Вот и Мишу, говорят, отдали бабке. Значит ли это, что мне снова необходимо путешествие во времени именно в Кошкино? Но этот пункт мы с Марксом не обсуждали. Лишь мое периодическое перемещение в Охру. И мне снова придётся поднажать на него, чтобы хоть немного разобраться в возможностях моих маршрутов.

Логика мне подсказывает, что, скорее всего, Миши в Кошкино не окажется. Думаю, что он все же там же, где его отец. А "утка" с их полным списанием имеет определенную цель. На какие только ухищрения и путаницы не приходится идти защитникам мальчика, чтобы оградить его от шакалов и стервятников. Вплоть до переворотов и войн. Что же это за ребенок такой? Где искать его? И кто он? Миша? Славик? А может кто-то третий – тот, кого меж этими двумя никто не замечает, потому что его там очень искусно прячут?

Наверное, пришло время подвести итог своей работы. Что же я имею после скрупулезного и, поверьте, не простого, вычитывания дневников господина Бурмистрова, копаний в архивах, бесед с редкими очевидцами и собственного, но такого драгоценного опыта?

Итак, выводы: сына Илария ищу далеко не только я; в прошлом действительно существовала более древняя цивилизация – цивилизация арсов, имеющих прямое отношение к нашему мальчику; гены арсов на вес золота; в дальнейшем кровь арсов испортили некие гости из космоса; новая цивилизация, ставшая результатом такого союза, дала миру Атлантию и довела ее до первой катастрофы; наше Человечество создавалось как подопытные для освоения посткатастрофного, вероятно, сильно зараженного пространства; нас были тысячи, и мы активно осваивали новый мир.

А вот о тех, кто так серьезно этот мир перекраивал, нет информации для меня даже в Охре. Табу! Мне просто интересно – они не смогли жить в новом свете, оставшись за кадром и, создав то самое теневое государство или все же живут среди нас? Но если они здесь, то в каком качестве – независимо или смешавшись с нами? В последнем случае мне было бы понятно, почему человечество в очередной раз довело мир до катастрофы, в результате которой произошла на свет не просто новая, уникальная раса людей – они стали детьми посткатастрофного мира, получившими доступ к перемещениям во времени и лучший генетический материал для своего совершенствования.

Часть 2. Морозов

Только дырявый горшок может пытаться стать

человеком знания по своей воле.

Трезвомыслящего нужно затягивать

на путь хитростью.

Карлос Кастанеда, «Отдельная реальность»

Глава 1. Исчезновение Люды

Вечерняя синева мягко опустилась на сады и дома, не скрыв, а усилив их умиротворенную в преддверии ночи красоту. Вымытые сентябрьскими сумерками курганные, с пирамидами терриконов, просторы местных степей счастливо и густо мерцали золотыми огнями окрестных поселков. Осень в этих местах долго бывает теплой, часто расплескивая по улицам и переулкам потоки то резко свежего, то теплого воздуха. Из палисадников тихо струится горьковатый аромат последних цветов, а по освещенной новыми фонарями дороге стайками тянутся романтики вечерних прогулок. Сгущая фиолетовую акварель сельских пейзажей, вечер манит под свою сень тихие звуки гитарных струн, дальние переборы аккордеона и вечную музыку деревенских гулянок – обрывистое пение звонких, чуть пьяных бабьих голосов.

Вечер… Обычный, советский, сентябрьский. В том далеком, 1955 году можно было гулять до утра, совершенно никого не боясь, не замирая от ужаса в темных закоулках парков, садов и кладбищ.

Прилипчивый запах первых осенних костров опьянял своих вечерних почитателей сладостью жизни в ее маленьких радостях и заботах. Чисто выметенная за дворами земля – признак домовитости хозяев, достойных уважения. А свежевыкрашенный забор подчеркивал культурность домовладельца.

Отчего же не посидеть за двором с полными карманами семечек и местных сплетен, если день ладно сложился? Дорожки аккуратно посыпаны песком, белье постирано, полы вымыты, а после сытного ужина тянет выговориться по душам, помериться хозяйственностью да обсудить непутевую молодежь.

Закат еще ликовал у самой полоски горизонта, но звезды уже мародёрничали над миром, захватив своим блеском густо—синее пока небо. Фонари, как дети, подражали их глупости, спеша оттолкнуть от людей наступающую правдой ночь. То ли от страха перед этой правдой, то ли от неуемного своего тщеславия, но глаз они радовали, отчерчивая от сумерек запахи, звуки, образы…

– Я иду домой! – лениво зевнув, заявила голубоглазая брюнетка, капризно тряхнув неестественно тугими, закрученными, как у куклы, локонами. Ее коричневая, простенькая кофта из грубого трикотажа удивительно соответствовала цвету забавно торчащих в стороны кудрей. Вероятно, прическа задумывалась сногсшибательная, но в каком-то месте модница перестаралась. Чуть томный, ни в чем не виноватый взор, всегда нечаянная рассеянная улыбка. Так улыбаются довольные своей внешностью женщины. Соперниц их красоте вокруг нет и в этом они тоже не виноваты.

С видом уставшей от своей красоты мученицы она достала из маленькой черной сумочки пузатый флакон духов и, вынув стеклянную пробку, коснулась ее кончиком за ушами. Запахло ландышем и весной. Смотрит ли кто? Видит ли? Девушка часто заморгала длинными ресницами и оглядела плывущие вдоль дороги стайки людей немного свысока. Все ее движения и интонация выдавали привычную капризность.

– Девяти же еще нет! – недовольно пробурчала ее подруга – такая же усердно-кудрявая, но совершенно белокурая девушка. Белесыми были даже ее густые, короткие ресницы, отчего-то придававшие лицу выражение глуповатости.

– А чё гулять-то? Нет уже никого! – Брюнетка сердито повела бровью и обиженно покосилась на подругу.

– Как нет?! Вон народу сколько! Мишки нет, да? – Блондинка сдержанно хихикнула и толкнула подружку плечом. – Ой, да будет тебе, Марин! Женится он теперь на Рыковой!

– Как на Рыковой?! – Лицо брюнетки из обиженного стало скорбным. Уголки рта поползли вниз, длиннющие ресницы грустно опустились к щекам. – Ты откуда знаешь?! – Вопрос повис в воздухе, так как блондинка отчаянно кому-то помахала. – Света, кто тебе сказал?! – не унималась брюнетка. – Не молчи! – Светке бы ответить уже хоть что-то, но тут лицо её изменилось настолько, что брюнетка не на шутку струхнула и испуганно обернулась на дорогу.

В кругах желтых фонарей, смешно махая руками, весь раскрасневшийся и чем-то напуганный, бежал Сашка Ребер – десятиклассник местной школы.

– Чего это с ним?! – сдавленно зашептала Света, тут же почувствовав что-то неладное.

– Ты откуда, как ошпаренный?! – решился крикнуть ему кто-то из ребят и Сашка остановился.

Глаза его были наполнены нездешним, пронизывающим до нутра ужасом, ладони испачканы кровью, а по щекам катились слезы. Он дышал так судорожно и надрывно, что толпа зевак стянулась к нему с разинутыми ртами. Паника во взгляде Ребера сменилась смесью ужаса и скорби, словно в глубине своего сознания он увидел нечто, вконец потрясшее его психику. Сашка громко в голос зарыдал и отсутствующим взглядом пробежал по окружившим его людям. Тишина содрогнулась.

– Идите домой! – злобно, сквозь рыдания, по юному срывающимся голосом, закричал он на растерянных девушек, и, словно выживший из ума блаженный, принялся пихать и толкать их своими окровавленными руками, оставляя на их чистых, отутюженных платьицах и кофточках следы того неведомого, таинственного ужаса, о котором они даже подумать боялись.

Света заверещала как ненормальная, брезгливо отпихивая от себя большие Сашкины ладони, а Марина глупо и низко завыла, закрыв лицо руками. Ей вдруг пришло в голову, что наверное снова началась война и вот теперь все они обязательно умрут! Прямо сейчас – быстро и разом. И только Сашке по какой-то причине стало известно об этом раньше других.

– Нет! – закричала Марина, закрыв руками голову и присев на корточки. – Нет! Я не хочу!

– Чего ты не хочешь, дура?! – трясясь от ужаса, заорал Сашка и, схватив ее за плечи, одним рывком поставил на ноги. – Иди домой, я тебе сказал! И ты иди домой! – крикнул он Свете. – И все вы! Идите домой! И заприте ваши двери! Крепко заприте! – Он остервенело оглядел присутствующих и бросился разбрасывать в стороны собравшуюся толпу любопытных. – Они забрали Люду! – Глаза его при этих словах буквально вылезли из орбит, а голос стал хриплым и визгливым. – Они и вас заберут!

– Да что с тобой?! – воскликнул невысокий, широкоплечий мужчина в клетчатой футболке. Пьяный ты, что ли?! Что ты городишь?! Что творишь?! Угомонись уже! Напугал всех! Извинись перед девушками!

– Они забрали Люду! – уже спокойнее повторил Сашка и устало окинул всех почти расфокусированным взглядом. – Люды больше нет…

Он сел на землю и молча схватился руками за голову. На перекрестке Садовой и Советской улиц повисла озаренная теплыми фонарями человеческая тишина, уступив, наконец-то, место цикадам. И словно задыхаясь от этого тяжелого безмолвия, из нарядной, перепуганной толпы вырвался сдавленный Маринкин голос:

– Помогите…

Глава 2. Обвинение Ребера

В сильно запыленное со стороны улицы стекло упорно билась маленькая лиловая бабочка. Безучастно наблюдая ее мучения на фоне креста неаккуратно выкрашенной оконной рамы, Александр Ребер чувствовал только одно – как все больше и больше отключается от реальности, с наслаждением погружаясь в новое для него, но такое сладостное состояние полной отрешенности. Нестерпимо хотелось закрыть глаза и провалиться в глубокий, младенческий сон. Отделение милиции, в котором он сейчас давал показания, находилось в соседнем с местом происшествия поселке, где он собственно и проживал. Тут до дома пешком минут пять. А спать хотелось именно сейчас.

"Что же делать?" – полусонно пронеслось в его тяжелой, словно каменной голове.

– С твоих слов выходит, – донеслось откуда-то издалека, – что Людмила Кузьмина просто исчезла и все. В одно мгновение! – Саша медленно повернул голову в сторону сидящего напротив мужчины. Взгляд его был до опасения отсутствующим. – Саша! – громко позвал его следователь и помахал перед лицом карандашом. – Ты меня слышишь?

В глазах молодого человека сфокусировано блеснуло сознание.

– Да… – словно очнувшись ото сна, бросил он. – Слышу. Я слушаю вас очень внимательно.

– А почему язык заплетается? Вроде как ты не пьян.

– Простите, спать очень хочется.

– Сон у тебя теперь будет неспокойным, – сочувствующе заметил следователь, стараясь удержать внимание периодически ускользающего от него допрашиваемого. – Это я тебе гарантирую. К сожалению.

И он опять помахал карандашом перед лицом Сашки. Тот насмешливо улыбнулся своей обаятельной улыбкой и, отгоняя неотвязную сонливость, встряхнул головой.

– Не надо так делать! – резко бросил он, и тяжесть тут же улетучилась.

Вместо безволия в его глазах блеснула ненависть. Так – на пару секунд. Но Антон Валерьянович Морозов был не просто опытном следователем, он был человеком весьма широких взглядов, а потому выводы свои иногда тщательно скрывал от окружающих. Иначе нешуточный интерес к более глубокому познанию мира грозил обернуться для него изоляцией от мира вообще.

Но вот сейчас, в эту самую минуту, он понял, что все тайно накопленные им сведения о необъяснимом и отвергаемом наукой ждут своего применения. Он буквально кожей чувствовал присутствие чего-то запретного и таинственного в поведении Ребера. Словно с ним говорил сейчас кто-то другой. Ведь Сашку он знает давно. Они учились с его отцом в одном классе, а после войны их дружба умножилась в цене, так как из их класса с фронта не вернулся больше никто. Это сильно сблизило их семьи, а потому изменение в поведении Ребера младшего долго нащупывать не пришлось.

– Саша, что происходит? – заботливо задал вопрос Морозов. – Я же вижу, что с тобой что-то не так.

– Нет, Антон Валерьянович, я просто очень хочу спать.

– Послушай меня, Саша, ты главный подозреваемый! Если девушку не найдут – тебя обвинят в убийстве.

– Я понял, – Сашка нехотя кивнул, – давайте побыстрей закончим! Я, правда, очень хочу спать. Боюсь, не доберусь до дома – рухну где-нибудь!

Сашка через силу, слабо рассмеялся и как-то неумело провел рукой по волосам.

– Ты какой-то заторможенный! – внимательно вглядываясь в глаза допрашиваемого, рискнул предположить Морозов. – Ты точно не пил? – Во взгляде Сашки снова блеснули подозрительные огоньки ненависти. – Хорошо… Хорошо. – Антон Валерьянович жестом успокоил его и в который раз жирной линией подчеркнул задаваемый ему вопрос. – Людмила Кузьмина исчезла на твоих глазах?

– Да!

– Растворилась в воздухе? Провалилась сквозь землю? Как? Как это может быть?!

– Багровый свет…

– Что значит багровый свет? Поясни, пожалуйста.

– Багровый свет осветил место, где стояла Люда, и все… Ее не стало. Исчезла! Все!

– А руки ты где испачкал?

– Я устал всем объяснять… – Взгляд Сашки снова стал пугать своей рассеянностью. – Я искал ее. Везде! За каждым деревом! За каждым кустом! Там, у медпункта пожарный щит выкрасили… Я не знал и схватился за него руками… Это не кровь. Не кровь это! Я никого не убивал!

– Да я-то тебе верю…, – Морозов подошел к окну, осторожно взял угомонившуюся и уставшую бабочку за тоненькие сложенные крылышки и выпустил в форточку. Не сразу поняв, что произошло, бабочка радостно заметалась в солнечном воздухе и упорхнула. Антон Валерьянович сунул руки в карманы брюк и, плавно покачавшись на каблуках сапог, резко обернулся. Опустив голову на грудь, Сашка спал доконавшим его все-таки сном младенца. Хотя со стороны напоминал скорее тряпичную, безжизненную куклу.

Антон вышел на улицу и попросил шофера отвезти Сашку домой. Четырнадцатое сентября. Так тепло, как в июле. Солнце, голубое, но уже осеннее небо и сухой порывистый ветер, несущий вдоль дороги пыль и щедро срывающий с деревьев золотую и красную листву.

– Красота… – Антон вдохнул полную грудь медового осеннего воздуха и закрыл глаза. – Исчезла значит… в багровом свете… Ну что ж, посмотрим… кто там этот щит выкрасил.

Антон Валерьянович Морозов был человеком редкой проницательности и имел богатое воображение. Он мог часами смотреть на звездное небо и представлять, как где-то там – на Венере, например или другой звезде, течет жизнь таких же, как они, людей. Иногда даже случалось видеть их во сне. А еще он отчасти верил в предсказания и, как ни странно, в домового, которого тоже видел. Причем не во сне, а наяву. И было это еще в детстве. Огромное, отдаленно напоминающее кота существо с человечьим лицом и руками сидело на кухне за столом и спокойно поедало недоеденный им с вечера ужин. Домовой громко жевал, чавкал и тяжело дышал. Испугался тогда двенадцатилетний Антон не на шутку, а отец ему, конечно же, не поверил. Да он бы и сам забыл этот случай, как страшный, спутанный с явью сон, если бы позже не увидел подобное существо на старой, средневековой гравюре в пожелтевшем и рыхлом издании энциклопедии Мебиуса. Изображенное чудище настолько сильно копировало виденное им воочию, что сомнений не оставалось – то был не сон.

Объяснить это явление он не мог никак. Но и сказать еще кому-то тем более. Лишь один человек был посвящен в столь неудобные подробности биографии майора милиции Антона Морозова. Его жена – Вероника. Его друг, вдохновитель и духовный близнец. Они познакомились год назад, весьма банально – у общих друзей в гостях. В своем кофейном шифоновом платье она была намертво окружена тремя поклонниками, претендовавшими на сдержанное ее внимание. Но одарила Вероника им четвертого – спокойно сидевшего на диванчике крупного брюнета в форме. Он лишь изредка поглядывал на нее, но так, словно пытался понять, где видел раньше. Казалось, он угадывал в ней нечто знакомое, но никак не мог объяснить для себя эти ощущения, а потому спотыкался взглядом о ее свинцовый, глубокий взгляд, о пышные локоны на плечах и тонкие, до восторга знакомые запястья. Он знал это все прежде, видел, но память словно ускользала от него. То же самое происходило и с ней. Меньше года, как переехала она в эти края, а потому о Морозове знала лишь понаслышке. Но вот теперь руку готова была отдать на отсечение, что видела его где-то раньше. И весь вечер прошел как-то мимо… Все их внимание было поглощено друг другом, хотя со стороны никто, слава богу, не понял. Они совсем не общались, без конца обмениваясь короткими, пронзительными взглядами. Но не только взгляд Морозова заинтриговал Веронику – редкое всепонимание виделось ей в его спокойной и мудрой полуулыбке.

На мировую пошли сразу, как только вышли из гостей, прилюдно так и не оказав друг другу ни одного знака внимания. Он прыгнул за ней в полупустой автобус и предложил проводить домой.

– Ну… проводите! – без доли кокетства согласилась она, поняв, что серьезней быть просто не может.

Он до сих пор помнит тот синий автобус с тремя почти уже дремлющими в салоне пассажирами, тусклой темно—желтой лампочкой под потолком и невероятной штормовой качкой по неровным дорогам поселка. Редкие мелькающие за окном огоньки и запах бензина в этом стареньком, но таком уютном послевоенном "ботинке" засели в морозовской памяти как время прихода в его однообразно-терпеливую жизнь счастья.

Поженились они через месяц. Долго манерничать друг перед другом было просто ни к чему. Они хотели быть и жить вместе. Ей нравились его краткость и спокойствие, его умение однозначно и точно принимать решения, уверенность и тонкая, заразительная внутренняя гармония. Он был умен и привлекателен для Вероники. Он просто оказался ее мужем. С первого взгляда. И она это знала.

В ней чувствовалось все то же самое. И главным призом в этой женщине для нее самой, для него и их будущих детей он считал ее редчайшее и неподражаемое чувство достоинства. Нет, не гордыни и не заносчивости, а внутреннего стержня, сразу выделяющего в ней какую-то особую породу. Все, что она говорила или совершала, сразу обращало на себя внимание и запоминалось. Не эпатажем и выпячиванием, а как раз наоборот – тихой врожденной уверенностью в ее собственном, записанном где-то на сердце, моральном законе.

Если бы Антона попросили подробно описать ее внешность, он, пожалуй, потерпел бы поражение в этом деле, так как просто знал – она прекрасна. И нашел бы ее по этой уникальной красоте из тысячи двойников.

Теперь в его большом и полупустом доме было уже не так пусто. Засиял буфет и старые лампы, на столе появилась свежая приветливая скатерть, библиотека пополнилась на целых четыре полки, а с кухни каждый день доносились вкусные домашние запахи. Как в детстве, когда был жив отец, и у них в гостях часто бывала тетя. Дом его снова наполнился жизнью и словно задышал полной грудью. Иногда Морозову даже казалось, что дом улыбается своей чистотой, светлой простотой и говорит ему спасибо! Кто его знает… Может у каждого дома есть своя душа, сложенная из характеров и намерений его жильцов.

Они даже не допускали мысли о том, что можно засомневаться друг в друге, разочароваться и что может быть кто-то лучше. О недоверии и вообще речи не шло. Никаких секретов, недопонимания, грубости. В стенах своего дома они до ночи могли вести беседы о том, о чем с другими боялись бы даже подумать.

– В доме есть домовой! – как-то утром, с заговорщицкой улыбкой на лице заявила Вероника. – Ты знал?

– Знал, – гордо ответил Антон, – но с чего вдруг такое заявление?

– Я вечером оставила тарелку с кусочком пирога. Представь себе, она пустая!

– Он не любит, когда не доедают. Не знаю, почему. – Антон рассмеялся. – Бережливый, что ли? А может это мыши?

– У нас нет мышей. И потом я тарелку накрыла и нашла ее утром накрытой, но пустой.

– Да, давненько такого не было! – снова рассмеялся Антон. – Решил, наверное, показать тебе, кто в доме хозяин!

– Не говори так! – шутливо рассердилась Вероника и прикрыла ему рот рукой. – Это неуважительно!

– Подумаешь! Я вообще его видел!

– Видел?! Когда это?

– В детстве, конечно же! – Удивился отчего-то Антон и в подробностях, как никогда, рассказал ей о том давнем, так напугавшем его случае. Тема всколыхнула вопросы сказок, религии и даже науки. Он рассказал ей подробно обо всех необъяснимых случаях из своей жизни и, благо день был субботний – они проболтали до обеда.

Вероника же после того случая, для хранителя очага каждый вечер оставляла блюдечко с молоком или кашей. Да вот только к еде этой так больше никто и не притронулся.

В ночь перед исчезновением Люды Кузьминой Морозова разбудил странный звук. Не то кошка кричала, не то ветер доносил отдаленные голоса детей. Ни то, ни другое не давало ему покоя. Словно кому-то нужна помощь. Не смея больше игнорировать эти звуки, Антон тихо поднялся с постели и, сунув ноги в тапочки, обеспокоенно вышел на улицу. Светало, небо стало темно—синим, с рваными свинцовыми облаками. И на фоне этих осенних обрывков беспокойно кружила черная стая птиц. Они-то и кричали так пронзительно… Словно видели что-то со своей головокружительной высоты. Что-то такое, чего больше не видел никто. Выглядело это жутко. Антон поежился от неприятных мыслей, от сентябрьской прохлады и вернулся в теплую постель, но больше так и не уснул. До самых первых солнечных лучей ворочался с боку на бок. И не столько от разыгравшегося воображения, сколько от несмолкающих птичьих криков.

– Что-то случилось… – повернувшись к нему, неожиданно произнесла Вероника.

– Что случилось? – не понял Антон.

– Птицы не успокаиваются. Что-то случилось.

– Но что им до этого?

– Не знаю… Но это как-то странно.

И ведь она словно в воду глядела. Не успел Антон доесть завтрак, как позвонили из отделения и сообщили о случившемся. Александ Ребер убил Кузьмину Людмилу. У Антона в груди словно оборвалось что-то тяжелое и перед глазами тут же возникло лицо лучшего друга, отца Саши – Михаила.

"Не может быть!" – как заевшая пластинка крутилось в его голове. – "Этого просто не может быть никогда!"

Машина подъехала за ним через десять минут, а минут через пять они были уже в отделении.

После допроса юного не то подозреваемого, не то пострадавшего, на Морозова навалилась гнетущая тяжесть несвободы. Вечной зависимости от чего-то внешнего, составляющего скелет человеческой жизни и совершенно, на первый взгляд, не напрягающего. Но вот приходит время оголения этого скелета и отражение в зеркале собственной жизни уже не кажется столь привлекательным и уместным. И тогда снова понимаешь, сколь несправедлива жизнь, сколь болезненно мучительна и противна чему-то мягкому, светлому и теплому в душе человека. А еще оказывается, что это теплое и светлое – оно есть и оно отчего-то важнее всего.

– Он сам пришел? – спросил Антон своего помощника и, по совместительству, водителя Аркадия, когда они приехали на место происшествия, тщательно осматривая кусты карликовой акации и отцветшие клумбы возле вечного деревянного здания медпункта.

– Сам, – ответил тот, приготовив протокол обследования. – Перепуганный как черт! Написал свидетельское заявление об исчезновении девушки. Исчезла, мол, прямо у него на глазах.

– Прямо на глазах… – повторил, как во сне, Антон, исследуя стертую на пожарном щитке, не высохшую еще краску. Волнение охватило его. Ведь Сашка практически написал заявление против себя самого. – Ну что ж, значит, первый подозреваемый у нас уже есть…

– Первый? – усмехнулся помощник. – Единственный, я думаю! Такой бред несет. Да и свидетелей много!

– Свидетелей убийства?! – Антон внимательно посмотрел на Аркадия.

– Они видели, как он бежал с места преступления весь в крови.

– А они откуда взялись в такую рань?

– Один из них пришел вместе с Ребером еще ночью. Толик Светов.

– И?!

– Описал странное, подозрительное поведение Ребера, его неконтролируемую агрессию в адрес гулявших накануне, несвязные речи.

– Ну, так может он напуган был, Аркаша, оттого и речи несвязные?

Аркадий недовольно прищурился и усмехнулся.

– Ну знаете ли, Антон Валерьянович… Вот вы же с ним поговорили. Не выяснили разве? Хотя я просто уверен, что он ее убил!

– Аркаша, ты непрофессионально рассуждаешь. Ты знаешь об этом? То, что ты сейчас говоришь, называется голословным обвинением, а в простонародье сплетнями. Еще раз подобное услышу – получишь выговор! А свидетелей я еще не допрашивал. На работе все. К вечеру подойдут.

– Имею право…, – обиженно протянул Аркадий. – Кому, как не нам решать, кто виновен, а кто нет!

– Превышаешь полномочия! – строго произнес Морозов и, жестко взяв помощника за руку чуть выше локтя, повел его к зарослям петунии у новенького, зеленого забора. – Вот это видишь?

– Что это? – глаза Аркадия отразили отвращение на грани ужаса. – Собачья кость?

– Ну где ты видишь собачью кость? – спокойно переспросил Морозов и достал из кармана брюк большой носовой платок. – Это два последних пальца правой руки с остатками кисти. – Антон внимательно посмотрел на перепуганного помощника. И когда уже найдут своего криминалиста? Не отделение, а цирк. Был же хороший специалист, но уже год, как уехала она в Москву, переманив в те изобильные края и двух оперативников. – Записывай, Аркадий, записывай! Пальцы человеческие, конечно же, с обрывками кожи. В основном же голая кость. Останки свежие. Очень свежие. Им всего несколько часов отроду.

– Так и писать? – нервно сглотнув, прошептал Аркадий.

– Нет, так не писать! – тяжело посмотрел на помощника Морозов и наклонился за уликой. – Где у нас пакеты?

– В портфеле же… – безразлично ответил тот, глядя на обернутую носовым платком, слегка окровавленную часть чьей-то руки.

– Пиши, как положено! – приказал Морозов и направился к машине.

Глава 3. Красная лампочка

Медпункт располагался у дороги, в окружении маленького парка из старых, высоких акаций, кленов, дубов. На стене небольшого, аккуратно выкрашенного домика висел новенький красный щит с пожарными принадлежностями. Под козырьком, у самого порога, наклонил свою шляпу коричневый, помнящий еще юность Морозова, фонарь.

Изучив и описав все детали на месте происшествия, Антон дождался самого прихода медсестры Галины Ковалевой, три раза обойдя вокруг медпункта, заглянув под кривой, просевший порог, между пучков отцветших давно петушков и незаметно отдалившись к ближайшей скамейке.

Настроение его сменилось большой тревогой и сомнениями. И причиной тому стала найденная на пороге медпункта, застрявшая в щели между затертыми до лоска досками, женская заколка «невидимка». При осмотре места преступления Антон всегда чрезвычайно внимателен и мало что ускользает от его опытного, цепкого взгляда, но тут и напрягаться не пришлось. Заколка красиво блеснула в солнечном свете небольшим, с горошинку, сиреневым стразом, тут же пополнив список подозреваемых дорогим и любимым для него именем. Это, несомненно, не являлось бесспорным основанием для подозрений, но на душе стало тяжко, как в желудке от несварения. Эта тяжесть навязчиво давила грудь изнутри так, что становилось больно.

Морозов видел, как пришла Галина, как долго смотрела на него издали и, решив остаться незамеченной, вошла в медпункт. Антон переговорил с Аркадием, внимательно проверил протокол – ничего ли не упустили и хмуро сунул ему пакет с уликами.

В медпункт, таща за собой непомерно большой и расстегнутый почему-то портфель, вприпрыжку вбежал мальчишка лет девяти – в школьной форме, с фуражкой на затылке и чем-то сильно озадаченный. Он часто и хмуро оглядывался на располагавшееся через дорогу, утопающее в деревьях, одноэтажное здание школы.

Антон приказал Аркадию ждать в машине и тоже направился к медпункту. Несколько вопросов к Галине у него все же возникло.

– Галя, здравствуй! – поприветствовал он белокурую молодую женщину с модным перманентом. – Я смотрю, у тебя пациент. Доброе утро, Константин! – обратился Морозов к усевшемуся на белый зачехленный стул школьнику, лицо которого было удивительно ярко усыпано веснушками, но при этом природа наградила его угольными, горящими озорством глазами. – На что жалуешься?

В ответ мальчик радостно и исподлобья стрельнул на Морозова и засопел.

– Да ни на что он не жалуется, Антон Валерьянович! В школу просто ходить не хочет!

– Да-а-а?! – удивленно протянул Морозов и сурово глянул на Константина сверху вниз. – Это как же так, Константин?

– У меня голова болит! – виновато пробормотал мальчик, опасливо поглядывая на медсестру.

– Она у тебя каждый день болит! – резонно заметила та.

– Дайте справку, я домой пойду! – чуть не плача, продолжал бубнить Константин.

– Дай ему справку, Галя! Видишь – гражданин серьезно болен! Я слышал, что вышел новый закон… – Морозов украдкой покосился на мальчика и заинтересованно посмотрел на стоящие в шкафу лекарства. – Вроде бы тех, кто больше пяти раз справки в медпункте берет, будут в шахту на работу оформлять.

Галя сдержанно улыбнулась и протянула Константину справку, освобождающую его на сегодня от уроков.

– Правильно, Антон Валерьянович, – подыграла она следователю, – раз в школе у них дела не ладятся, пусть работать идут.

Константин испуганно взял справку и тяжело задумался.

– Чего ты, Константин? – обратился к нему Морозов. – Иди, отдохни, подлечись.

– А это у меня какая по счету справка, тетя Галя? – притихшим голосом поинтересовался мальчик.

– Да я уже и со счета сбилась… – тяжко вздохнула Галина, записывая что-то в журнал.

– Вы только не говорите никому! Я сегодня прям хорошо—хорошо подлечусь и все! Больше болеть не буду! Честное слово!

– Ну… не знаю… Ты меня при Антоне Валерьяновиче в неудобное положение ставишь. он-то знает. Если он тебя решит на работу оформить – я ничем помочь не смогу.

Антон достал блокнот и сосредоточенно что-то туда записал, делая вид, что не слышит происходящий диалог.

Константин протянул справку обратно и сердито сжал губы.

– Я в школу пойду! – тихо произнес он.

– А как же голова? – растерялась Галина.

– Я потерплю! – важно выдавил из себя мальчик. – А то никак в шахте прибьет, что я дома скажу?

– И правда, Костя, иди лучше! – понимающе кивнула Галина и, схватив забрызганный грязью портфель, мальчик пулей вылетел из медпункта.

– Ох уж это мне женское воспитание, – с укором посмотрел на фельдшера Морозов и сдержанно улыбнулся. – У него ж одни женщины в семье и вы тут еще… потакаете… А с ним на другом языке говорить нужно – на мужском. Тогда ему и понятно все станет и интересно.

– Да вот же ж, Антон Валерьянович! Не хватает в поселке мужчин…

Галина покраснела и смущенно отвела от Морозова свои большие, чуть навыкате, ярко—голубые глаза.

– Галя, я вот по какому вопросу, – быстро перешел на нужную ему тему Антон, – чего это у вас на щитке топорика недостает?

– На каком щитке? – нахмурилась медсестра, но тут же спохватилась. – На пожарном, что ли? Не видела, Антон Валерьянович! Щас посмотрю!

– Да нет там ничего! Я уже осматривал. А лампочка…

– Что, и лампочки нет?! Я же его просила вкрутить! Да нет, как же… Я вечером сама свет включала. Была лампочка.

– Так то вечером… А кого просила, Галя? – непринуждённо поинтересовался Морозов.

– Федьку Лугового. Он мне тут проводку всегда чинит. И розетки. Кого ж мне еще просить-то?

Антон подошел к старенькому черному телефону на стене и набрал номер автобазы, которая находилась буквально в нескольких метрах от медпункта.

– Алё! Гараж? Татьяна Яковлевна, здравствуйте. Это Морозов беспокоит. Я тут из медпункта звоню. Лампочку им надо бы вкрутить. Ты нам сюда Федора не отпустишь на несколько минут? Ага! Вот спасибо! Будем ждать!

– Так есть же лампочка, Антон Валерьянович! – ничего не понимая, повторила Галина.

– Разве? – удивленно приподнял брови Антон. – А я не увидел. А ну пойдем-ка, вместе посмотрим.

Они вышли на присыпанный листьями клена порог и одновременно подняли взгляды к тронутому ржавчиной, многострадальному фонарю. Лампочки не было.

– Тут делов-то, Галина…

– Так у меня нет лампочки, Антон Валерьянович! А Федор обещал принести.

Медсестра снова покраснела и смущенно поправила прическу. Взгляд ее светлых, потупленных глаз переместился с фонаря в сторону гаража, откуда к ним уже спешил высокий белокурый парень в рабочих штанах с засаленными коленями и такой же засаленной фуражке.

– А говоришь, была…

– Была! – Галина приложила руку к груди, словно давала клятву комсомолу. – Вот честное комсомольское – была вечером лампочка!

– Ну, вот щас мы Федора и спросим.

Антон постарался сделать выражение лица помягче, дабы не сбить с толку электрика и даже улыбнулся.

Федор подбежал к медпункту, тревожно всматриваясь в лицо милиционера.

– Что прикажите, товарищ милиционер? – беспокойно задал вопрос Луговой.

– Здравствуй, во-первых! – Морозов протянул Федору руку и тот расторопно ее пожал.

– Добрый день, Антон Валерьянович.

– А во-вторых, приказывать я ничего не собираюсь. Я тебе не господин, ты не лакей. А вот лампочку нам вкрутить бы.

– Так была же…, – Федор растерянно посмотрел на пустой патрон под старым фонарем.

– Вот! – оживилась Галина. – И я говорю, что была!

– А когда вкручивал, Федор? – озадаченно сдвинул брови Морозов.

– Так я и не вкручивал, Антон Валерьянович! – растерялся не на шутку электрик. – Ну это… Галка… Галина меня попросила и я, как и положено, сразу после работы пришел с лампочкой. Поздно уже было – темнело. Глянул – а она горит… Ну, я подумал, что Галка… Галина сама вкрутила. Да еще лампочка такая интересная – выкрашенная красной краской. Ну, думаю, мало ли – менять не стану. Может распоряжение новое поступило – красные лампочки вешать.

– Какая красная?! – возмутившись, поморщилась Галина, деловито сунув руки в карманы халата. – Обычная была лампочка. Только перегоревшая. Никакой красной я не помню.

– Красная, говоришь?! – очень выразительно удивился Морозов. – Странно… А форма—то хоть нормальная была?

– Да тоже нет, – махнул рукой Федор и достал из необъятного кармана зеленоватой своей спецовки картонную упаковку с лампочкой. – Ну что – будем вкручивать?

– А какая форма у нее была, Федор?

– Та вогнутая, Антон Валерьянович.

– Как это?

– Ну, будто взяли и посередке вдавили ее внутрь, когда выдували. Не то цветок, не то чашка. Я таких сроду не видел. Да и размером побольше.

– Вкручивай, Федор, вкручивай! – удовлетворенный наконец-то ответом, распорядился Морозов. – А скажи-ка, Галя, щит ведь Александр Никитич вчера выкрасил?

– Да, он! У меня в кладовке банка краски оставалась, я его и попросила щит обновить.

– И когда, примерно, он его закончил красить? По времени?

– Так я ушла, а он еще красил.

– А кто еще к тебе заходил?

– Так много народу было.

– А к вечеру?

– Вечером только Варя Ссаклакова за зеленкой заходила. Кажется, все…

– Точно все?

Галина слегка смутилась и нахмурила тоненькие, словно нарисованные брови.

– Евгений был. Командировочный, который.

– Часто захаживает?

– Да почти каждый вечер.

Галина покраснела и украдкой взглянула на Лугового. Тот сосредоточено отер ладонью лампочку и направился к фонарю. По всей видимости, разговор этот был ему неприятен.

– Ты меня извини, Галина, – Морозов понизил голос, чтобы не слышал Федор, – но работа есть работа. А посему… Какова цель его частых визитов?

– Абсолютно духовного содержания! – ответила Галина так, словно готовилась. Именно это в ее интонации расслышал Морозов и вздрогнул. Фальшь летела из ее уст. Это показалось Морозову жутковатым… Он не ожидал. Не от нее.

– Поясни, пожалуйста, – словно невзначай, спросил он.

– У нас так много общего. Но вы ничего не подумайте! Евгений потрясающий собеседник! Мне с ним очень интересно. Только и всего!

– Спасибо, Галина! – Морозов улыбнулся и сложил блокнот. – Я еще загляну. А сейчас, позвольте откланяться! Надо еще кое-что проверить.

В голове у Антона соединились несколько звеньев головоломки. Сложились неожиданно и неприятно. Осталось только проверить свою интуицию. Он вышел на дорогу и медленно, оглядывая придорожные кустарники и канавы, побрел по обочине. Дойдя до Рабочей улицы, он тщательно осмотрел кусты терновника и… его гипотеза подтвердилась.

На самом деле версии у него были банальные. Топорик унес и по дороге выбросил Сашка. И вторая версия – кто-то другой это сделал.

– Вуаля…, – тихонько произнес Антон, кинув носовой платок на рукоять новенького пожарного топорика и, ухватив его вместе с окружающей травой, потянул из дебрей кустарника. – Значит, испугался все же Сашка чего-то. Убийца так выбрасывать не стал бы.

Но тут лицо Морозова резко изменило свое выражение. На лезвии топора и на рукоятке были подсохшие, алые пятна крови. Начавшая собираться в голове следователя головоломка рассыпалась на мельчайшие детали.

Глава 4. Ведьма

Трое подозреваемых появилось теперь у Антона. И Сашки среди них не было. Дворник Никитич, городской командировочный и… собственная жена. И думать об этом было тяжелее всего. Но… превыше ли долг семьи? Что-то внутри спокойно отвечало, что нет, а разум и сердце рвались горячо рассуждать и громко выражаться о чести, патриотизме, самоотречении. Да, да… долг – он превыше… Конечно.

Антон сидел в своем, продуваемом свежим ветерком из окна, кабинете и почти умиротворенно потягивал густой, настоявшийся чай. С утра Вероника заправила ему полный термос и завернула в придачу пару бутербродов, да пачку печенья. Неподалёку от отделения находилась хорошая столовая, где можно скоро и вкусно пообедать, но вот казенный чай он не пил. Никакой… Ни вкуса, ни запаха. А домашний мог даже долить свежим кипятком – он все равно оставался вкуснейшим и в меру крепким. Главное для Антона крепость и вкус, которые всегда помогали думать. Вот и теперь он заехал в отделение с целью привести в порядок мысли и улики.

"Подозреваемый номер один" – красивым каллиграфическим почерком написал Антон на чистом листе своего рабочего блокнота. – "Заворотнюк А.Н. – бывает возле медпункта ежедневно кроме выходных. Работает дворником".

Антон отпил чай и задумчиво посмотрел в окно. Сентябрь разгулялся по полной. Теплынь осенняя, золото повсюду, яблоки, арбузы, дыни, скоро айва пойдет… "Думай, Антон, не отвлекайся", – приказал он себе сосредоточиться. – "Соберись уже. Чему быть – того не миновать".

"Подозреваемый номер два. Городской. Евгений. Каждый вечер приходит в медпункт. Темная лошадка".

Антон взялся за изогнутую ручку серебряного подстаканника и задумался. "И что им всем дался этот медпункт? Что у них там?" Он снова сделал глоток чая и уверенно дописал:

"Подозреваемый номер три. Морозова В. М. – вечером, 13 сентября, была в медпункте. В то самое время".

Антон провел рукой по лицу так, словно хотел смахнуть с себя этого, третьего, подозреваемого. Но подозреваемый никуда не исчез – не из мыслей, не со страницы блокнота.

"Улики", – размашисто черкнул Антон пониже подозреваемых и поставил четкое, многообещающее двоеточие. "Свежие окурки "Беломора" и импортных сигарет в урне возле медпункта". Антон нахмурился, пытаясь вспомнить облик городского и понять, может ли он курить такие сигареты? Ну а кто еще может? Больше точно некому… Антон поставил точку с запятой и дальше дописал: "заколка женская – невидимка, с сиреневым стеклянным камушком на конце".

Брови его сердито сошлись на переносице. Заколка Вероники. Второй такой наверняка ни у кого нет. Так же как и импортных сигарет. Когда-то, с ее слов, набор таких заколок ей подарила однокурсница иностранка, родом из Аргентины. Точно ни у кого больше быть не может. Антон сердито отодвинул подстаканник подальше от себя и закрыл окно. Ну, она была в медпункте, у Галины, да. Но это ничего не значит. Ничего. Ровным счетом. Почему он начал ее подозревать? С какого момента? На самом виду она лежала, эта заколка. Прямо на пороге, почти в центре, а над порогом лампочка, и, если подтянуться к ней, то это как раз и будет рост Вероники на цыпочках. И слева ветка акации, ну вровень с ее головой и будет. Могла зацепить невидимку и потянуть. Спешила, вот и не придала значения. Но значит это еще и другое. Если бы она находилась там в рабочие часы медпункта, то когда Галина выходила, заколку бы непременно заметила. Ну, невозможно не заметить. И обязательно подняла бы. А так, значит позже… После закрытия приходила туда. Когда ушла из дома, Антон не знал. Работал еще. А вот вернулась почти следом за ним. А это ну прямо за несколько минут до произошедших событий.

Но самое главное в понимании преступления, это мотив. Зачем? Зачем Никитичу кого-то убивать? Старик ведь… Не агрессивный, не корыстный. А может и не он это? Может он только пособничал? Так же, впрочем, как и остальные подозреваемые. Городской темен, конечно… Скользок и чем-то неприятен. Хотя, признаться честно, Антону с ним ни разу не приходилось общаться. А ведь он здесь давненько. Все лето он его наблюдал, а уже сентябрь на дворе. Надо бы выяснить – он гость или все же квартирант?

А Вероника… Ну ведь есть вероятность того, что не заметила Галина заколку? Ну конечно же есть…

И так бы с легкостью и чистой совестью вычеркнул он сейчас из списка подозреваемых свою супругу, но не давала покоя эта невидимка, как нож, впивалась в его следовательские мозги, доставая до самого мужского сердца.

– Что же ты делала там так поздно, Вероника? – вслух произнес Морозов, и в дверь тихонько постучали. – Войдите! – нервно ответил он и быстро согнал с лица всю навалившуюся на него драму. Однако никто не вошел, а стук повторился. Все такой же тихий, словно понарошку. – Войдите! – еще громче крикнул Антон, но его, кажется, снова не услышали.

Он подошел к двери и быстро ее отворил. Никого. Только залитый солнцем, пыльный коридор со старым, кривым паркетом и стоящим прямо у кабинета большим, многолетним фикусом. Один лист фикуса как-то странно подрагивал. Антон прислушался и, закрыв дверь, затаился. Никаких шагов с той стороны. И тишина, как назло, полная. Вымерли все, что ли? И вдруг – снова стук… Антон моментально открыл дверь, но… за ней опять никого. И даже фикус был неподвижен, словно притворился. И не спросишь его ни о чем… Антон прошелся по коридору. Кто-то намеренно шутил. У кого-то хорошее настроение. Однако, вовремя опомнившись, он вернулся к себе, взял со стола блокнот и сунул его в планшетник.

– Михал Иваныч, – заглянув в соседний кабинет, Морозов застал следователя по производственным правонарушениям, – ты ко мне заходил сейчас?

– Я? – с трудом сосредоточив взгляд на вошедшем, оторвался от каких-то важных записей Михал Иваныч. – Да нет… А что случилось?

– А Юра у себя, не знаешь?

– Юры нет с утра. Он в Каменске сегодня.

– Ах, да… А Тоня? Я что-то не видел ее.

– Да что случилось, Антон? – оживился наконец-то Михал Иваныч, и опустил на глаза очки, которые все это время покоились у него на лбу.

– Так настойчиво кто-то стучал…

– Дверь у меня приоткрыта… Душно… Я не видел, чтобы проходил кто… Может действительно, Тоня?

– Ну ладно… Если кто будет спрашивать – я на участке.

– Ну, само собой, Антон! – Михал Иваныч вынул мятый клетчатый платок из кармана пиджака и вытер им шею. – Ну и душно же! Что за день сегодня!

Проходя мимо заваленного бумагами и красными обложками стола Тони, Антон одарил ее вопросительным взглядом.

– Не заходила ко мне, нет?

– Нет, а что? – с улыбкой, как всегда, заговорила секретарша и стрельнула на Антона слегка раскосыми своими глазами.

– А посетителей не было? – игнорируя ее широкую улыбку и откровенное кокетство, продолжил сурово допытываться Антон.

Девушка работала здесь около полугода, но ошибок в работе случалось море, выговоров соответственно тоже. Она старалась, Антон это видел, и потому все время за нее вступался. Она видимо понимала это по-своему.

– Я бы увидела, – резко сменив выражение лица, с легкой обидой в голосе оправдалась Тоня и, дыхнув на круглый штамп, шлепнула им по красному удостоверению.

– Хорошо, хорошо, не обижайся, пожалуйста, – почувствовав, что был немного груб, извинился Антон. – Просто пару раз кто-то стучал, но я так и не понял, кто… Странно как-то – тихо, но настойчиво.

Антонина загорелась любопытством и новой порцией надежды. Он говорил с ней сейчас так по-дружески. Это многого стоило. Сердце девушки радостно встрепенулось, и неудержимая улыбка с крупными зубами снова озарила приемную. Тем более, что было, чем озарять. Две золотые коронки на резцах. Дорого и модно. Но Антон не оценил. Похоже, очень торопился.

– Кто-то пошутил… – Антонина вздохнула и поправила воланы на груди, невольно обратив к ним внимание Морозова.

– Я на участке, – кивнул он и вышел на улицу.

– Бери быка за рога, Тонька, – тихо произнесла самой себе секретарша, покосившись на овальное зеркало у входа. – Пока ты молода и красива. Уж ничем я не хуже его жены. Не серая мышка, уж точно.

И, совершенно довольная своим идеальным курносым профилем, Антонина страдальчески охнула и шлепнула в удостоверение очередную печать.

Антон вышел на улицу и огляделся. Аркадия нигде не было. Послеобеденное время – самое тяжелое. Всех размаривает по—разному. Никак вздремнул Аркадий где. "И когда уже постоянного шофера найдут?" – поворчал про себя Антон, и хотел было уже сесть за руль сам, но тут в поле его зрения попали густо накапанные пятна крови примерно в метре от порога отделения.

– Это что еще такое? – он взглядом проследил направление кровавой дорожки и присвистнул. Уходил красный след в аккуратно стриженые кусты вокруг здания милиции и там пропадал. Изумленно дернув бровями, Морозов за кусты заглянул и с сожалением поцокал языком. – Кого ж это так ранили? Человека или животное? Может, Тузика?

Он тут же вспомнил о черно—белом, приветливом песике. Вот уже год почти, как прибился он к отделению, и все подкармливали его, как могли. Но скоро наступят холода, и Антон стал задумываться о том, чтобы забрать Тузика домой, так как наспех сколоченная сотрудниками будка с тыльной стороны здания, в холода может его и не спасти.

Переживания о судьбе доверчивой собаки накрыли Морозова тяжелой стеной. "Неужто машина придавила? А может ударил кто или подрался?"

– Тузик! Тузик! – позвал Морозов, оглядев территорию. Он посвистел, но собака не появилась. – Вот так номер!

Антон перебрался через кусты и двинулся вдоль значительно поредевшего кровавого следа. Капель на той стороне действительно было меньше, но они не прекращались. Пугающая воображение дорожка протянулась далеко по тротуару и все никак не кончалась. Дойдя почти до следующей улицы, Морозов услышал доносящийся со стороны отделения знакомый и задорный лай Тузика.

– Где ж ты был, проказник? – с облегчением произнес Антон в сторону заливистого лая и улыбнулся. На фоне желтой стены отделения, повыше кустов, замелькал пушистый бублик Тузикова хвоста, и на сердце Морозова стало спокойней.

Но ситуацию это не облегчало. Кровь носом? Такая обильная? Кто будет продолжать идти с подобным кровотечением? Скорее присядет где—нибудь, чтобы его остановить. Может, пьян? Но след ровный, без шатаний. Антон пересек дорогу и двинулся дальше, по Первомайскому переулку. След не прерывался. Плюнуть и уйти? Ему подозреваемых допрашивать, а тут… Ну а кто, кроме него, разберется в этой ситуации? На что тогда милиция? Ведь кому-то плохо. А если ранен кто? И какая разница – человек или животное?

С запада потянулись темно-свинцовые тяжелые тучи, подул наконец-то свежий осенний ветерок, воздух запах дождем.

"Ну вот, только дождя и не хватало" – недовольно оценил надвигающуюся непогоду Морозов, и ускорил шаг.

Каково же было его удивление, когда местами уже забитые пылью и затоптанные прохожими кровавые капли привели его к улице Октябрьской, ко двору с редким некрашеным забором и густо беленными фруктовыми деревьями по всей усадьбе. Двор чисто выметен, палисадник вычищен. Кровавый след уходил прямо под слегка покосившуюся калитку, с накинутой на деревянный столбик проволочной петлей. Небольшой беленый домик располагался в самой глубине двора, в тени деревьев, и кто-то там определенно копошился. По крайней мере, Антону приметилась красная одежда, мелькнувшая между веток.

– Хозяева! – привычно крикнул Морозов и оперся мощным своим торсом о короткую, древнюю калитку.

Красное между ветвями шевельнулось и вправду оказалось человеком. Фигура двинулась через двор, прямо по выложенной большой разномастной пластушкой, дорожке. Оказалась фигура женской и весьма недурной, что объективно и совершенно со стороны, отметил Антон. Красный цвет сформировался в простую шерстяную кофточку, с невероятным усердием натянутую на высокую литую грудь и распахнутую настолько удивительным вырезом, что становилось стыдно. из-под кофточки, почти сливаясь с ней по цвету, весело струилось вокруг ног коралловое ситцевое платьице, сквозя силуэтом в скупом свете прячущегося в тучу солнца.

– Здравствуйте, товарищ милиционер! – слегка смущенно обратилась к нему вышедшая женщина, лет тридцати на вид. Какая-то безупречная, точеная, с ослепляющей своей красотой улыбкой.

– Здравствуйте! – сухо поздоровался Морозов, поймав на себе пронизывающий, словно щупающий в запретных местах взгляд свинцовых миндалевидных глаз. – Вы видели, что у вас во дворе творится?

– У меня? – искренне растерялась девушка и оглянулась на двор за своей спиной. Длинная, по самые колени, темная коса змеей метнулась вдоль спины.

– Да вы на землю посмотрите. – Антон кивком указал на почти потерявшиеся в пыли двора темные пятна, уходящие в куст калины, растущий метрах в трех от забора.

Девушка рассеянно направила свой, ставший еще прекрасней, взгляд туда, куда указал товарищ милиционер.

– Пятна какие-то, – не понимая, к чему он клонит, охарактеризовала увиденное она и снова прощупала Морозова взглядом. По груди и животу пробежали мурашки. "Ну и взгляд" – невольно подумал он и почувствовал несвойственное ему в подобных ситуациях волнение.

– Кровь, – скучно поправил он хозяйку и опять кивнул, но только себе под ноги.

Девушка скинула петлю со столба и отворила калитку. Антону в лицо ударил запах вощины – медовых сот, из которых до последней капли выгнали, выдавили, вытянули ароматный янтарный мед. Он невольно почувствовал во рту то незабываемое ощущение, когда откусываешь лакомый ячеистый кусочек сотового меда и раздавливаешь его небом, языком, чувствуя, как крошатся хрупкие восковые пластинки, наполняя рот сладким своим содержимым. И вкус меда смешивается с ароматом тщательно разжеванного, высосанного, выжатого в жмых воска. Слюноотделение у товарища милиционера усилилось и сотового меда захотелось нестерпимо.

Хозяйка склонилась к земле и в недоумении отпрянула, успев дать Антону время на оценку открывшейся вдруг перед ним картины выскальзывающей из тугого, несоразмерного декольте груди. Антон даже вздрогнул, пережив в одну секунду неожиданное желание подхватить выпадающее содержимое красной, натянутой до предела кофточки. Но на то он и Антон Морозов, чтобы быстро взять себя в руки, и сообразить то, о чем, наверное, мало кто может догадаться в такой непринужденной, совершенно обывательской ситуации. Его банально соблазняли…

Глаз Морозова недовольно сощурился. "Уж не ханжа ли я?" – стараясь быть честным с самим собой, подумал он, но взгляд красавицы, направленный прямо ему в лицо, каким-то образом снова вызвал дрожь совершенно в других частях его крепкого, коренастого тела.

– Кровь, – тихо согласилась девушка и мягко рассмеялась. – Не понимаю… Откуда.

– От самой милиции.

– Что от милиции?

– След тянется от самой милиции.

– Надо же… Ну не знаю… Ну… хотите, пройдите – вместе осмотрим двор. Мне что-то страшно одной. Я крови боюсь.

Самым ключевым во всей сбивчивой ее фразе оказалось слово "вместе". Оно сразу прилипло к нему где-то в районе солнечного сплетения, и волна тугого восторга прокатилась по всему телу, наткнувшись на непреодолимый барьер в области груди. Барьер этот был опытом.

Антон согласно кивнул и последовал за девицей. "Спокойно, Морозов", – беседовал он с кем-то внутри себя, проходя сквозь двор и наблюдая перед собой страстную, длинную косу, бьющуюся при ходьбе о невероятно рельефные и, на удивление, отлично просматриваемые ягодицы. Казалось, что на ней и белья-то нет. – "Она не виновата, что ты ведешь себя сейчас как кобель. Разбирайся с собой сам".

– Меня Ирина зовут, – слегка обернувшись, бросила через плечо девушка, и запах меда снова густой струей ударил ему в лицо.

Антон не ответил. Ему сейчас было хреново. Потому что он столкнулся с главным врагом человека – с самим собой. Он был недоволен собой. Он буквально себя презирал. И больше всего за то, что ему нравились эти ощущения. Он попробовал вспомнить Веронику. Но чувства к ней по яркости проигрывали тому чувству, которое ураганом бурлило сейчас во всем его теле. Бурлило, буравило, жгло, кружило голову.

Однако, несмотря на веющее в лицо приторное заморачивание, Морозов успел отметить, что хозяйство у красавицы скромное. Или просто она удивительная чистюля. По двору нигде ничего не лежало, не стояло, не валялось кучей. Ничего из того, что является обычным содержимым деревенского дома – горка песка, например, или стопка кирпичей, веники, совки, хозяйственные ведра – без этого уж никак не обойтись, корыта, старая мебель, бельевые веревки, садовый инвентарь. Ну, да мало ли что еще может заполнять, пусть даже и очень аккуратно, подворье нормального хозяйственного человека. Тем более что сараюшек в наличии немного. А ровным счетом одна. Ну что в ней можно разместить? Складывалось такое впечатление, что хозяева только переехали и не успели еще расположиться от всей своей хозяйской души. Хотя ведь и после старых хозяев что-нибудь да осталось бы. Разве что все выгребли на помойку… В общем, бросилась Антону в глаза достаточно уютная и милая стерильность большого, щедро усаженного фруктовыми деревьями двора с хорошим таким огородиком соток в десять.

– Давно здесь живете? – не удержавшись от любопытства, спросил Антон. – Я вас что-то не припоминаю.

– Пять лет уже. Как родители умерли, мы с сестрой разъехались. – Ирина остановилась. – Ну не знаю, где вы что искать собираетесь? Зарослей у меня нет, пристроек тоже немного. Здесь уже след этот прервался, вижу. – Она кивнула на последние, стертые почти, капли крови, упавшие метрах в трех от огорода. – А в огороде искать следы сложно, сами понимаете…

– И все же я рискну, – сурово возразил Антон и медленно двинулся по тропинке между огородными рядами. Справа темнели грядки уже убранные, пустые, слева густо рос буряк. Картошку, по всей видимости, выкопали. По одной стороне огорода раскинулись рыжие кабаки, и ярко зеленела кучерявая все еще грядка с петрушкой. – Много картошки в этом году?

Антон обернулся на девицу и поймал ее томный, слегка исподлобья, взгляд. Стало как-то хорошо, и ужасно захотелось впиться в ее красиво очерченный малиновый рот с черной родинкой под нижней губой.

– Да немного, – сладко ответила Ирина, расстегнув зачем-то пуговки на своей и без того поглощающей все его мысли кофточке. – Жарко что-то. Туча-то какая, Антон Валерьянович! Сейчас гроза полоснет. Идемте в дом. Нет там никого, в этом огороде.

– А чего ж мы тогда в дом пойдем, если нет никого? А, Ирина? – Антон с сарказмом усмехнулся и хитро посмотрел на хозяйку. – Да и имя свое я вам не называл.

– Да ну кто ж вас не знает? – Ирина расстегнула пуговки до конца и, быстро скинув с себя кофту, оказалась не в платье, а в сарафане с тоненькими бретельками, тугим лифом и низким вырезом. Под тонкотканной, расходящейся лучиками тканью, угадывались запретные темные пятна. – Чаем вас напою, – девушка маняще улыбнулась. – Или не хотите?

– Я на работе, товарищ Ирина, – холодно ответил ей Морозов и, положив руки на пояс, оглядел участок. – Будет что подозрительное, сообщите. А мне некогда. Дождь хлынет вот-вот, а тут еще в одно место нужно успеть.

– Так, а что же там может быть подозрительного? – по-прежнему томно и едва слышно протянула хозяйка, взявшись зачем-то руками за верхнюю, крошечную пуговку сарафана.

Брови Антона изумленно приподнялись.

"Неужто сарафан расстегнёт?" – подумал он и хмуро напрягся.

– Замужем? – небрежно бросил он ей прямо в лицо, проходя мимо.

– Была… – шепнула ему горячим дыханием Ирина, и Морозову снова повеяло медово-восковым дурманом.

Он растерянно сглотнул и пошел к калитке.

– Дети есть? – продолжал он свой неожиданный допрос, буквально чувствуя спиной тугую волну от ее двигающейся сзади груди.

– Нет, не случилось как-то.

– А лет сколько?

– Двадцать семь…

У самой калитки Антон обернулся, наткнувшись на слегка растерянный взгляд девушки. В небе раскатисто громыхнуло, и крупные, редкие капли обжигающей свежестью звучно закапали на его лицо и на обнаженные плечи Ирины.

– Чисто у вас… Хорошо… Но все же будьте бдительны. Кровь эта мне не нравится.

– Да может животное какое? Что ж тут такого? – Ветвистая, яркая молния с оглушительным треском впилась прямо в огород, и Ирина вскрикнула. Капли стали чаще, Антон вздрогнул и, надев фуражку, посмотрел на черное, словно проклинающее небо. – Куда вы пойдете?! – воскликнула трясущаяся от страха Ирина и, схватив Морозова за рукав, потянула к дому. Он замер на несколько секунд, но дождь вдруг усилился так, что промокнуть насквозь совсем не хотелось. Морозов поддался уговорам хозяйки и послушно двинулся за ней в дом. – Вы видели?! Видели?! Прямо за домом бахнула! Страшно же! Я одна боюсь! Останьтесь, прошу вас! – неустанно и радостно щебетала она.

"Да, боишься ты…" – подумал Антон, с невероятным волнением воспринимая впившиеся в его руку маленькие смуглые пальцы Ирины. – "Ведьма, наверное… Не захочешь – поверишь".

Ирина шумно и жадно втащила Морозова в комнаты маленького, низкого домика. Они прошли один коридор, миновали следующий и очутились в просторной передней, которая по совместительству была и кухней. Полосатые красно-серые дорожки, уставленная крынками и кастрюлями не топящаяся еще печь, квадратный стол у окна, застеленный однотонной бежевой клеенкой, тяжелый почерневший шкаф с зеркалом. Цветов на окнах он не заметил, зато в изобилии торчали свечи разного размера и цвета. В подсвечниках, стаканах, кружках.

– У вас что – часто свет выключают? – не удержался от вопроса Антон, кивнув на подоконник.

– С проводкой проблемы, – мягко шепнула Ирина прямо ему в лицо и туго прижалась грудью. – Он спокойно отстранился и нагнулся снять сапоги. – Проходите в зал, что здесь-то? – быстренько сменила она интонацию и тонкими, босыми ступнями буквально скользнула по толстым половым дорожкам.

– Извините, забыл разуться, – пробормотал неразборчиво Морозов и стянул наконец-то запыленную свою обувь.

– Да ничего, – улыбнувшись, заметила Ирина и начала зачем-то расплетать неимоверно длинную косу. – Вам все можно…

Слова прозвучали зазывно. У Антона внутри даже что-то затрепетало. "С колдуньями я, кажется, точно не общался еще," – почему-то подумал он и прошел в зал. Дождь усилился и стало так темно, словно поздним вечером. Но свет хозяйка не включала.

– Значит, одна проживаете? – деловито оглядев комнату, задал дежурный вопрос Морозов.

Комната поразила его той же пустотой, что и двор. Этажерка в центре, меж двух окон, по всем полкам уставленная всевозможными фигурками; зеркало на стене слева и зеркало справа; старое кресло-качалка в правом углу, у входа, а в левом, накрытая белоснежной скатеркой с голубями, швейная машинка. Вот и весь интерьер. С левой стороны от входа виднелась еще одна комната. Спальня, по-видимому.

– Одна, Антон Валерьянович! – страдальчески вздохнув, мелодично прозвенела Ирина и встряхнула темными, как ночь, волнистыми волосами. – Вы не против, если я переоденусь, а то платье промокло.

Антон волнительно сглотнул и быстро окинул взглядом коралловый сарафан с каменными возвышениями вверху.

– А по-моему, вы не промокли! – безразлично бросил он и с осуждением стеганул девицу голубыми своими глазами.

"Соблазняет же, как пить дать, соблазняет", – непрошено мелькнуло у него в голове, и он подошел к окну – посмотреть на дождь и дать ей возможность спокойно переодеться в спальне, куда девица и нырнула, шустро задернув занавеску.

– Промокла-промокла! – весело отозвалась Ирина, стукнув дверцами шкафа, как показалось Морозову. Послышались шуршащие звуки, тоненький визг застегиваемой молнии и несколько пшиков. В зал из спальни потянуло "Красной Москвой".

Антон улыбнулся, убедившись окончательно, что его охмуряют. "Опять ханжишь"? – строго обратился он к себе. – "Ну и зануда ты, Морозов! Женщина одна живет, мужика ей не хватает, осуждать ее за это некрасиво. Просто не обращай внимание! Надо же такое придумать – ведьма! Стареешь ты, Морозов! Стареешь и глупеешь!"

Антон посмотрел на часы и недовольно поморщился. Время шло, а дела стояли. А ведь он на работе.

Морозов посмотрел на свое отражение в зеркале и машинально поправил темные, редеющие волосы. Фон отражения ему не понравился, и он тут же обернулся к зеркалу напротив. Неприятные подозрения снова ровными строчками замелькали в голове. "Ведьма… ведьма… ведьма…" В обоих зеркалах образовывался коридор. "Морозов, ты как баба Нюра, соседка, повсюду колдовки тебе мерещатся", – спешно отругал он себя и, почувствовав, что за ним наблюдают, резко повернулся.

"Шелковый халат?" – Антон как-то обижено дернул ноздрями. – "А что же она, в таком случае, застегивала? Ну и ну! А под халатом наверняка ничего. И где взяла-то такой?"

Ирина предстала перед ним в отливающем изумрудом шелковом коротком халате без пуговиц, слабо запахнутом и слегка подвязанном пояском.

– Вы не против? Другое платье гладить долго, так я так – по-домашнему…

– Очень по-домашнему! – сурово констатировал Антон. – А другого домашнего халата у вас, значит, нет? Вот только такой?

– Что – не скромно, да? – виновато спросила Ирина, и губы ее влажно дрогнули. – Если вам не нравится – я сниму.

И она быстро развязала пояс.

– Да мне все равно! – остановил ее Морозов и рассмеялся. – Ни-ни! При мне-то не надо! Я вам все-таки не муж. Я человек посторонний!

– Простите! – глаза девушки суетливо забегали по комнате. Она явно осталась недовольна его реакцией. – А давайте-ка лучше чайку.

– Ирина, не стоит! – ответил он и посмотрел в окно. – Дождь уже кончается. Смотрите – солнышко даже выглянуло. Я сейчас уже пойду.

– Ну не обижайте одинокую женщину. Не обижайте, товарищ милиционер! – крикнула она из кухни и отчетливо загремела посудой. Что-то зашипело, и, выйдя за хозяйкой, Антон увидел маленький, сияющий, как зеркало, электрический самовар. – Полчасика… Всего полчасика порадуйте мой дом своим мужским духом. Или вы очень спешите?

– Ну, если ваш самовар закипит быстро, то полчасика я вам уделю, так уж и быть. Да вы не принимайте близко к сердцу, Ирина! Я все же на службе. И у меня дела! – он улыбнулся и присел за стол, у самого окна. Остатки прекратившегося почти дождя струйками стекали с крыши, поигрывая бликами в солнечных, обновленных лучах.

Сразу после дождя солнце всегда немного иное. Словно вымытое, говорят люди. "Словно подзарядившееся," – подумал почему-то Антон и поднял на хлопочущую хозяйку глаза. Она была теперь холодна и казалась даже безразличной. Самовар закипел быстро, как бывает, когда вода в нем уже горячая. Ирина положила Морозову кусочек пирога с повидлом на синее, с золотой каемочкой, блюдце и налила золотистого, пахнущего "Красной Москвой", чая.

– Угощайтесь, – сдержанно предложила хозяйка и быстро, закинув руки за голову, сплела у основания косу.

– Благодарю, – Антон улыбнулся и с легким подозрением во взгляде оценил ее настроение. – От ваших пальцев пахнет духами.

– Вам нравится? – снова засияла Ирина, и халат на груди как-то нечаянно разошелся, явив взору Морозова абсолютный и полный рисунок тяжелой груди в профиль.

– Мешает почувствовать аромат чая, – пресно ответил он, и улыбка снова слетела с ее лица.

– Пирог—то попробуйте, – терпеливо предложила Ирина, совершенно очевидно теперь уже играющая в несчастную одинокую бабу, которой даже поговорить не с кем.

– И все же не дает мне покоя этот кровавый след, – вернулся к прежней теме Морозов и откусил от пирога.

– Дождь все смыл! – гордо взглянув ему в лицо, словно наперекор, парировала Ирина и, закинув ногу на ногу, нечаянно задела Морозова. Он даже не пошевельнулся. Ей это понравилось. Решила, что он блаженствует. В глазах хозяйки сверкнула необъяснимая, но страстная чертовщинка. – Нет больше ваших следов… Они просто привели вас ко мне… Может, это судьба?

– Скорая вы женщина, Ирина… Как вас по отчеству?

– Аристарховна, – воодушевленно ответила женщина, почувствовав слабинку в голосе участкового.

– Ирина Аристарховна… Отец-то кто был?

– Москвич заезжий.

– Даже так… Ну, простите за нескромный вопрос.

– Ничего…

Ирина нежно коснулась державшей чашку руки Антона. Тот снова сглотнул, словно поперхнулся, но руку не убрал. Ирина придвинулась ближе и заглянула ему в самые глаза – яркие, как незабудки.

– Ирина, – тихо проговорил Морозов, невольно скользнув взглядом к чувственным губам и ниже, к полуоткрывшейся полной груди. – Я хотел сказать, что вы не теряетесь… Это и хорошо, и плохо… Но со мной это не проходит.

Ее как ветром отнесло от него. Он, кажется, даже жалобный звук услышал, будто собака заскулила.

– Извините… Обидеть вас не хотела.

– Вы легкого поведения, что ли? – как обухом, ударил ее Морозов нескромным вопросом в лоб.

Ирина покраснела, запахнула тут же халат и попятилась.

– Пирог-то доедайте! – сурово бросила она и кивнула на дверь. – Дождь уже закончился. Вам пора, я думаю!

– Ну, конечно же, пора, – Антон сосредоточенно соединил над переносицей брови и кинул в рот последний кусочек пирога. – Вкусный пирог, Ирина Аристарховна! – вежливо глядя ей в глаза, заметил Морозов и поднялся. Взгляд Ирины почему-то скользнул вниз – туда, где ремень и ниже. "Ну и стерва!" – подумал он и, надев фуражку, направился к двери. – Горький только у вас пирог. Не пойму, отчего… Полынь вы туда, что ли, добавили…

Ожидая от него последнего решения, Ирина во все глаза следила за Морозовым.

– В другой раз постараюсь получше! – ошарашила она его своим ответом, на что Антон лишь криво улыбнулся.

– Всего доброго, Ирина!

Морозов ловко натянул сапоги и, под сканирующим взглядом хозяйки, с радостью вышел на свежий, влажный воздух. В небе таяли уже обрывки развернувшейся ранее радуги, с ветвей при малейшем дуновении ветра сыпался непредвиденный стылый ливень, проникая сразу почему-то за шиворот и, смешавшись с отмирающей уже листвой, превращал и без того грязную дорогу не то в клумбу, не то в сеновал.

Антон с удовольствием шлепал по лужам, пытаясь смыть с сапог траву, листья и грязь, перепрыгивал через скопившиеся вдоль дороги длинные коричневые потоки и, добравшись, наконец, до тротуара, очень быстро добежал до отделения. Виляя хвостом, его встретил любвеобильный, во все зубы улыбающийся Тузик, за что получил от Антона порцию ласки в виде потрепанных ушей и носа.

– Тоня, найди—ка мне данные по Октябрьской, 101. Будь добра.

Секретарша вздрогнула от неожиданности, но тут же приветливо заулыбалась, примерно так же, как и Тузик, увидев милое, знакомое до боли в сердце лицо товарища Морозова.

– Ой, как вы меня напугали, Антон Валерьянович! – Тоня приложила руку к груди и взволнованно перевела дыхание. – Фух! Какой дом, вы сказали? Сто первый?

– Именно. Проживает там женщина по имени Ирина. Наведи—ка мне справочки о доме и о хозяйке.

– Да что там наводить? – с видом заговорщицы выдала Антонина, и Морозов присел с другой стороны стола. – Все и так знают. Ирка Петухова там живет. А в Чичерино живет ее сестра – Оксанка Цой. Не можете не знать. Она по вашей улице проживает, только на той стороне, у переулка. Ведьмы обе!

Антон, конечно, не гнушался сведений, полученных от общественности, и всегда их проверял. Но тут Антонина выдала такое, что взгляд Морозова остался зафиксированным на услышанной информации, оценив её удивленной складкой на лбу и блуждающим выражением лица.

– Что-то ты, тезка… – начал было Морозов, и Тонька растаяла. Она обожала, когда он называл ее тезкой. – Это откуда известно вообще?

– Как откуда? Все знают. Оксанка ведьма та еще! Ее все боятся. Она может ножницы на человека насылать! – Тоня подалась немного вперед – поближе к Морозову, чтобы было лучше слышно, но взгляд его после услышанного увидел неведомую доселе картину стремительно летящих на человека, раскрытых ножниц.

– Это как? – тихо спросил он.

– А вот так… На горло! – И Антонина ребром руки стукнула себя по шее. – И в собаку, и в кошку превращаться может! С ней лучше вообще не связываться! Такое нашлет на вас, что жизнь в ад превратится. Не связывайтесь с ними! – И тут Антонина что-то видимо сообразила в своей голове и, подобно Антону, увидела в не дюжей своей фантазии Ирку Петухову рядом с обожаемым милиционером. – А вы что – общались с Иркой?

– Пришлось! – с каким-то удивлением ответил Морозов и покачал головой.

– То-то я чую – от вас духами пахнет… Она та еще, Антон Валерьянович! Она мужиков привораживает!

– Ну, в это, Тоня, я не верю. Как впрочем, и во все остальное тоже. Это сплетни все. А что ты мне дельное рассказать можешь?

– А напрасно. Факты есть. И жертвы тоже. Не дай бог вам с едой что даст – все, пиши пропало! Никуда от нее не денетесь!

– А что же она может мне дать, Тоня? – с усмешкой в голосе поинтересовался Морозов, почувствовав во рту вкус только что съеденного Петуховского пирога.

– Стыдно сказать, Антон Валерьянович! Да вы лучше у жены спросите. Она вам человек не посторонний.

– А она что – знает? – глаза Морозова небывало округлились.

– Да кто ж этого не знает? Все женщины это знают.

– И что – все в еду что-то добавляют? – растерянно спросил Антон и взволнованно расстегнул воротник гимнастерки.

– Ну что вы – нет, конечно. Грех это…

– Да-а-а, – протянул Антон и рассмеялся, – мы мужики такого лишены оказывается… Скучна наша жизнь. Совсем не то, что у женщин. Прям тайное правительство какое-то…

– Какое правительство, Антон Валерьянович?

– Женское! – Антон снова рассмеялся, и направился было к себе. – Но ты, это… Данные мне все же найди. Потому что сплетни – их к делу не пришьешь.

– Хорошо, Антон Валерьянович! Сейчас прямо и займусь этим.

Антонина проводила Морозова нежным взглядом и, нехотя полезла в шкаф с папками.

"Темнит он что-то", – подумала она о рассказе про Петухову и серьезно озадачилась выпрыгнувшей как из-под земли проблемкой. – "Ирка просто так никогда не возникает! Уведут мужика! из-под носа уведут!"

Глава 5. Тайна Лилькиного подвала

Если бы тогда, тем далеким, теплым, залитым солнцем и заваленным арбузами сентябрем, Ника могла хотя бы предположить, чем обернутся наделавшие столько шума события, умоляла бы мужа сразу отдать это дело другому следователю. Все сложилось бы иначе…

Но кто мог знать, что этот сентябрь для многих окажется переломным, что не всему очевидному нужно верить, и что любая встреча может стать роковой.

Она прекрасно помнила, как поддевая носами своих бордовых лакированных туфелек нападавшую на тротуар листву, Катя уверенно цокала по направлению к школе. Они поздоровались, перекинулись парой фраз и разошлись, как ни в чем не бывало. А ведь у Ники тогда мелькнула мысль увести ее в кино, но та спешила к Лиле на примерку. Шила у нее платье для предстоящих осенних балов. Ника потом долго не могла простить себе своего рокового невмешательства. Но есть ли в том ее вина?

Платье должно было выйти по последней моде, сильно сталенное, цвета морской волны, с парчовой отделкой по подолу. И чтобы под него идеально подошла обязательная нитка жемчуга и такие же жемчужные, королевские, на Катькин взгляд, сережки. Представляя в зеркале свою неописуемую красоту в этом долгожданном платье, Катя с улыбкой постучала в деревянные, выкрашенные суриком, ворота. Во дворе залаяла собака и, выглянув с крыльца своим близоруким прищуром, Лилька различила лишь белокурую голову и коричневый плащ. Судя по палитре – Катька.

– Проходи! – крикнула хозяйка с порога. – Там открыто!

Минуя звонко заливающуюся лаем, приветливо виляющую хвостом Соню, Катерина радостно поднялась в дом.

– Ну как, готово?! – не успев закрыть дверь и едва сдерживая улыбку от восторга, задала она свой самый актуальный на сегодня вопрос.

– Ты проходи! – крикнула из кухни Лиля. – Там на столе пирог яблочный! С корицей! И чаек горячий еще. А я щас… Рыбу дожарю. Дина скоро из школы придет.

– Ты бы шторку прикрыла! – крикнула ей в ответ Катя. – А то мое платье здесь все твоей жареной рыбой провоняется! – Катя подошла к деревянному, почерневшему от времени истукану, завидно щеголявшему в новеньком ее платьице. – Красота… – она бережно провела рукой по переливчатым складкам смарагдово—бирюзового счастья и поправила перед зеркалом прическу.

– Муж не приехал? – громко спросила она, наливая себе чай.

– Завтра! – с нотками нескрываемого недовольства ответила Лиля.

– Будешь на развод подавать?

Катя откусила от кусочка румяного пирога, вызывавшего неотвратимое слюноотделение своими яблочно—сахарными застывшими подтеками, глянцем желтка по верху и ароматными залежами корицы в складках золотистого, пышущего еще теплом нутра.

– М-м-м-м-м-м.... – довольно промычала она и прикрыла рот рукой. – Вот это вкуснотища! Язык можно проглотить! Ты где такой рецепт взяла?!

– Что ты здесь бормочешь? – Лиля вошла в комнату и настежь распахнула окно. Гомон птиц и волна свежего воздуха окатили смачно поглощающую пирог Катерину. – Вкусно?

– Очень! – Катька прожевала и покосилась на пирог. – Ничего вкуснее не ела.

– Да, – Лиля кокетливо махнула рукой, – это так.... баловство… ты просто, наверное, не обедала еще. Может рыбки?!

– Дашь рецепт?

– Потом напишу. – Лиля налила себе чай и вытащила из коробочки белоснежный кусочек пастилы. – Слышала, что вчера произошло?

Она со смыслом приподняла правую бровь.

– Слышала… – Катя нахмурилась и поставила большую, с незабудками на боку чашку, на стол. – Возле Кузьминых какая-то черная машина весь день стоит. Я Валю даже и не видела. Говорят, на уколах держится.

– Одного не пойму – если он ее убил, то зачем шум поднял? как-то это ненормально.

– Ой, Лиль, ну раз убил, значит убийца он. А тебе известно, что в голове у убийцы может быть?

– Ну, знаешь… Если хотел что разыграть – разыграл бы по-другому. – Лиля беспокойно посмотрела на старинные, с боем, часы. – Ну ты глянь – половина четвертого уже, а Динки все нет.

– Моя там же… Репетиции у них, – Катя небрежно махнула рукой. – Хотя после всех этих событий… – Ее глаза плавно поднялись к бирюзовым переливам платья. – Давай лучше примеркой займемся! Мне прям не терпится уже!

– Ой, щас! Я ж тебе грибы обещала дать попробовать! – Лиля бойко подскочила и поспешила во двор. – Пойдем, сама выберешь! Какие на тебя лучше глянут!

Катя нехотя поднялась из-за стола и побрела за подругой. А чтобы долго не мучиться с пряжкой на туфлях, она влезла в стоящие на крыльце калоши.

В большом Лилькином подвале, старательно отделанном и заставленном банками, ящиками, бочками, глаза у Катерины разбежались.

– Ой, а где это ты морошку брала?

Катя взяла в руки кругленькую баночку, накрытую сверху бумажкой, с корявой надписью "морошка".

– Генка из командировки привез, – снова кокетливо махнула рукой Лиля. – Смотри и выбирай. – Опята, маслята, рыжики, сморчки, свинушки.

– Вот рыжиков у меня нет! – Катерина гордо взяла баночку грибов и невольно перевела взгляд на ящики с арбузами. – А там что?

– Арбузы…

– А за арбузами?

– Да где за арбузами, Катя?

– Ну, дверь же!

– Не знаю, – задумчиво глядя на старую, деревянную дверь, Лиля недоуменно пожала плечами. – Ничего там нет. Было когда-то помещение, но оно маленькое. Там даже поставить нечего.

– А говоришь, не знаешь!

– Да не знаю я… Генка сказал.

– С ума сойти! Женщина в собственном дому не знает, где у нее что.

Лиля недовольно стрельнула на подругу своими кошачьими глазами.

– Да она заперта!

Катерина подошла к двери и тронула навесной, почерневший, но не проржавевший замок. Более того, затертый руками. Значит, замком часто пользуются.

– Да врет твой Генка! Он его, поди, каждый день открывает. Самогонка у него там видно.

– Цыц! – Лиля сердито пригрозила подруге пальцем. – Ты что такие глупости говоришь—то?! Какая самогонка?!

– Ой, да пусть его посадят! Избавишься от него поскорей! Мало он тебя бьет, что ли? – Катя задорно рассмеялась и изо всех сил дернула замок.

– Ты что сделала?! – бросилась к двери Лилька, отпихивая Катьку от замка, как от заразы какой. – Ты зачем его открыла?!

– Ну ты же не знаешь, что там! – снова рассмеялась Катерина. – Вот мы и посмотрим!

– Генка убьет, если узнает!

– Так дело не в ключе, а в Генке… Ай-яй-яй, Лилия Алексеевна! Что ж вы так опустились-то до бесправия перед мужем! Вроде как советская женщина, а развели тут у себя домострой какой-то!

– Больно умная стала, как я погляжу! Бесправие! Домострой! А ты пробовала с ним жить?!

– Увольте… – брезгливо поморщилась Катя и попыталась отодвинуть от двери ящик с арбузами.

– Катя, не вздумай! И тебе и мне попадет!

– Ой-ой-ой! Попадет… Помоги лучше, барыня… Мы только заглянем и все! Ну как он узнает?! Он же только завтра приедет!

– Ой, Катя, подведешь ты меня… Ой, подведешь.

Лиля злобно глянула на подругу, но наклонилась и помогла ей освободить дверь от этой роковой преграды.

– Вспомнила! – резко поднявшись, воскликнула Лиля. – Мне сегодня арбузы снились!

– Ой, и суеверная ты! – Катя засмеялась, сняла замок с петли и медленно, словно забыв про недавнюю свою смелость и любопытство, попыталась отворить дверь. И… остановилась. Страх… Липкий, мистический ужас заволок ее сознание. Она убрала руки от двери и сделала шаг назад.

– Ну! – подбоченившись, Лиля строго следила за неторопливыми ее действиями. – Чего медлишь? Открывай уж, раз начала!

– Боязно что-то, – Катька поджала губы, снова протянула руки к грязно—белой, треснувшей ручке и рывком открыла дверь. – Будь что будет!

Левая бровь Лильки медленно поползла вверх.

– Что там? – округлив глаза и опасливо подавшись назад, подальше от двери, она предоставила обзор подруге. – Ну что там?

Лиля посмотрела на Катьку так, что та набрала полную грудь воздуха и решительно повернула голову.

– Вот это да… – сказала она, выдохнув и судорожно сглотнув. – Это что ж у вас тут такое?

– Коридор…

– Я вижу, что коридор! А куда он ведет?

– А я откуда знаю! – Лиля как-то помрачнела на несколько секунд, потом вдруг встрепенулась вся и спешно потянулась на верхнюю полку к картонной коробочке из-под конфет. – Где-то у меня здесь свечка была… и спички… На всякий случай держу.

– Зачем тебе свечка? – грозно пробасила Катерина и закрыла дверь в этот непонятный им обеим коридор. – Я туда не пойду.

– А я пойду!

– Посмотрели и все… Хватит.

Катя красноречиво замахала руками и направилась к выходу.

– Нет, Катя! – Лиля догнала подругу и, ухватив за рукав платья, потянула к себе. – Ты пойдешь! Ты захотела меня дурой выставить?! Выставляй дальше.

– Да что на тебя нашло?! – Катя резко обернулась. В глазах ее полыхали гнев и страх. – Посмотрели и хватит, Лиля! У тебя дочь вот-вот из школы придет!

– Если ты не пойдешь со мной, – голос Лили стал низким и вкрадчивым. – То завтра я расскажу обо всем мужу. Мне не привыкать. А вот что он с тобой сделает… Боюсь даже представить.

Катя нервно прищурилась и злобно поджала губы.

– Ну, ты, Садовая… Не имеешь право!

– Тогда пойдем! – Лилька скорее умоляла, чем приказывала.

– Объясни – зачем?

– Не понимаешь? Мне же разводиться скоро… Да и противно, что в своем доме от меня много лет что-то скрывают.

– Ты тут что – порядок никогда не наводила, что ли?! – Все свое изумление и непонимание от происходящего Катерина наконец-то выплеснула на подругу. – Неужели не могла ни разу заглянуть за эту дверь?!

– Не поверишь – я даже не думала об этом… Он сказал как-то: я там старую кладовку очистил и повесил новый замок. Ну и все… Чего мне туда заглядывать?

– Ну, ты амеба…

– Так ты идешь со мной?! – рассердилась Лилька.

– Там темно… – Катька поежилась от страха. – И пауки, наверное…

– А свечка на что? – Лиля зажгла огрызок свечи и протянула ее в открывшийся коридор. Пламя затрепетало так, что казалось, вот-вот потухнет. – За мной!

Недовольная теперь совершенно сегодняшним днем, Катька опять пробурчала что-то про самогонку и, съежившись так, словно ныряла под дождь, направилась в зловещий коридор за светящейся впереди Лилькой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Приумрей Исследований – первый в Охре институт пространственно-временных и генетических исследований имени Ро Динаро.

Вернуться

2

Охра – так называемое «теневое государство», созданное группой лиц с целью сохранения и поддержания жизни на планете Земля после катастрофы. Имеет искусственный купол, активно использует временные перемещения и находится в длительном, носящем переменчивый характер конфликте с потомками не попавшей в списки избранных для жизни под куполом части человечества, отдельные группы которого сумели выжить в тяжелейших условиях.

Вернуться

3

Геоты – раса людей, зародившаяся в посткатастрофном мире. Потомки выжившего в тяжелых условиях человечества, претерпевшие сильную генетическую трансформацию и мутировавшие в особей с феноменальными способностями, иммунитетом, интеллектом. Агрессивны, воинственны, беспринципны. В человеческом обществе им приписывают сверхъестественное, демоническое происхождение.

Вернуться

4

Квантандрон – название межвременного прохода в конце XXI века.

Вернуться

5

Ксен – усовершенствованная модель мобильного телефона особых представителей теневых государств конца XXI – первой половины XXII в. Оснащен голографом, визуализатором, межвременным интернетом.

Вернуться

6

Успенский Петр Демьянович – русский философ и эзотерик, глубоко изучавший в свое время идею «четвертого измерения». Его труды признаны основой для изучения метафизики и направлены на познание структуры реальности.

Вернуться

7

Бехтерев Владимир Михайлович – русский и советский ученый в области «человековедческих» дисциплин: психиатрии, неврологии, психологии. Основоположник рефлексологии.

Вернуться

8

Таймтрафобия – боязнь путешествий во времени. (Из обучающего Глоссария оперативных сотрудников Охро—Геотии).

Вернуться

9

Алияфриквентный – существующий в условиях другой частоты.

Вернуться

10

Порциал – научная база данных, выдающая информацию при нейроподключении. Имеет семь режимов. Функционирует дозировано и визуально. Результат обучения стопроцентный.

Вернуться

11

Точка – элемент в системе государственного устройства Охры, а в дальнейшем и Охро-Геотии в контексте межвременного управления. Каждая точка включает в себя несколько территорий, политическая власть над которыми принадлежит группе лиц, определяемых по Уставу государства.

Вернуться

12

Радиус – территория, управление которой производится из определенной Точки. Сам Радиус находится под контролем команды сотрудников (от четырехсот до нескольких тысяч) и является многовременным «слоеным пирогом» с открытыми для взаимовыгодной политической, культурной и научной деятельности временами.

Вернуться

13

Арсы – первое, известное миру Охры Человечество. Сочетают в себе лучшие человеческие качества. Идеальны физически, наделены феноменальными способностями. Обычным способом с представителями других Человечеств не скрещиваются.

Вернуться

14

Акаша – чистый эфир, атомное вещество, используемое сотрудниками ОГРУ в исключительной ситуации. Вещество представляет собой бледно-желтую жидкость, интенсивное и длительное взбалтывание которой приводит к сильным сдвигам пространства, открывая перед пользователем другую местность как единственно возможное укрытие.

Вернуться

15

Нун-галлене – группа родственных божеств, живущих на небесах.

Вернуться

16

Барченко Александр Васильевич – советский исследователь меряченья, оккультист, эзотерик, гипнотизер, сотрудничавший с ОГПУ.

Вернуться

17

Меряченье – разновидность истерического расстройства, приписываемая по большей части народам Восточной Сибири. Среди сопровождающих симптомов выделяют боли, судороги, рвоту, галлюцинации, спазмы.

Вернуться

18

Мэнерик – одно из названий мерячения.

Вернуться

19

Атлантос – житель Атлантии, потомок арсов и асиров. Первое Человечество.

Вернуться

20

Атлантия – одно из государств первого Человечества, образованное под влиянием пришлой цивилизации асиров, негативно повлиявшей на арсов, итогом чего и стал закат Арсании.

Вернуться