# Три пары

Лорен Маккензи

Три супружеские пары собираются в загородном доме, чтобы отметить сорок восьмой день рождения одного из них. Для всех это повод ненадолго отвлечься от детей, бесконечных счетов и пожилых родителей.

После вечера в баре, именинник предлагает игру – на одну ночь поменяться партнерами. Кажется, никто не воспринял эту идею всерьез, но в какой-то момент из библиотеки пропадают несколько человек. На следующее утро никто не говорит о том, что произошло. Но жена именинника теперь с ним не разговаривает, его подруга странно посматривает на него, и кажется, что все знают немного больше, чем он сам. Что же произошло той ночью? И чем теперь обернется для каждого вечер, который кто-то не помнит, а кто-то не может забыть?

«Роман "Нормальные люди", написанный для женатых». – Irish Times

«Я влюбилась в этот дублинский любовный многоугольник… История о трудностях и соблазнах современного брака раскрывает разрушительные последствия эгоизма». – Daily Mail

– Ты когда-нибудь чувствовал, что брак иногда похож на малый бизнес: бухгалтерия, управление персоналом, обучение, поддержание красоты на витрине?

Конор засмеялся.

– За исключением того, что нельзя уволить персонал за растрату.

– Можно. Это называется развод.

> Брендану, Алексу и Сэму с любовью


The Couples

Lauren Mackenzie

Copyright © John Murray Publishers Ltd


Перевод с английского Ксении Новиковой


Литературный редактор Иванова Людмила


© Новикова К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформлениеООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Глава 1. Мы как дети

> Любовь не начинается и не заканчивается так, как мы полагаем. Любовь – это битва, любовь – это война. Любовь – это взросление.

> Джеймс Болдуин. Мое имя никому не известно: Записки сына Америки

Ева свернулась калачиком на подоконнике раздвижного чердачного окна, задернула шторы и плотно прижала колени к груди. Снаружи висел густой утренний туман. Она была как астронавт в космической капсуле, парящий в невесомости. Она дрожала.

Ее замутило. Ева опустила верхнюю створку окна и высунулась в мягкий, влажный воздух. Вчера ей было видно на многие мили во всех направлениях: леса и горы, нетронутые поля и ветряную электростанцию. Сегодня утром ориентиров, по которым можно было понять свое местоположение, не осталось. Залаяла собака. На лужайке под ее окном лежал босой мужчина в черном костюме, свернувшийся в позе эмбриона.

Фрэнк.

Она задумалась, не следует ли спуститься вниз и проверить его: вдруг он мертв? Но тут он перевернулся на спину и широко раскинул руки, словно на распятии. Это ее рассмешило. Даже в свои худшие моменты Фрэнк ее забавлял. А вчера вечером он был очень забавным.

Они потратили не одну неделю, убеждая Фрэнка, что необходимо отпраздновать его сорок восьмой день рождения и что поездка куда-нибудь на выходные будет лучшим способом это сделать. После финансового краха[1] не было ничего, кроме плохих новостей. Восстановление казалось невозможным, полный коллапс общества был неизбежен, и никто, даже правительство, казалось, не знало, что делать: кроме того, что вина лежит на них, на людях. Ева не понимала, как ей удалось справиться с этим хаосом, учитывая, что большую часть последних семи лет – с момента рождения близнецов – она провела, загружая и разгружая стиральную машину.

Когда Фрэнк сдался с условием, что они не возьмут с собой детей – против этого никто не возражал, – поиски няни для трех комплектов детей на выходные чуть не уничтожили их. Потом начались поиски места, достаточно далекого от Дублина, чтобы почувствовать, что они и правда уехали, но достаточно близкого, чтобы не потратить драгоценное время на длинную дорогу. Выбор пал на Харвуд-хаус, георгианское загородное поместье в графстве Лиишь. Дом был слегка запущен: согласно отзывам, в нем гуляли сквозняки и шумела сантехника, – что обеспечило его доступность.

В ту сентябрьскую субботу они приехали сразу после трех: три пары на двух машинах. Харвуд-хаус был великолепен: трехэтажный, возвышающийся над густой бархатной лужайкой, желтовато-зеленой в золотистом дневном свете, с гранитными ступенями, спускающимися от обшитой панелями входной двери, словно шлейф вечернего платья. Ева вылезла из своего крохотного «Фиата», вытянула ноги, расправила плечи и глубоко вдохнула. Ее удивил запах гнилых апельсинов.

– Чем это пахнет?

Ее муж стоял у багажника машины, выгружая вещи. Зазвенели бутылки. Шэй остановился, принюхался и пожал плечами:

– Деревней?

Ева потеряла Конора и Беатрис из виду на автостраде вскоре после того, как они выехали, но сейчас их серебристый «БМВ» был припаркован на обочине гравийной дороги: передние сиденья были пусты, двери нараспашку. Они стояли возле дома, указывая друг другу на какие-то его элементы, как будто обдумывали его покупку. В толстых шерстяных свитерах и зеленых резиновых сапогах «Хантер» они выглядели так, словно уже его купили.

Обе задние двери «БМВ» распахнулись. Фрэнк и Лиззи медленно вылезли каждый из своей, их одежда была замята и топорщилась, а глаза они прикрывали от неяркого света. Они остановились бок о бок и заморгали.

– Господи, ого… – сказала Лиззи.

– И тут будем только мы, да? – спросил Фрэнк.

– Больше никого, – подтвердила Ева. – С днем рождения.

– Юх-ху-у… – сказал Фрэнк.

Покрытая слоями черной краски входная дверь открылась, подрагивая и грохоча. Хозяйке дома Давине Фицсаймонс было около семидесяти, но она носила длинные седые волосы распущенными. Она вытянула одну руку в знак приветствия, в другой торчала зажженная сигарета. Рядом с ней стоял черный лабрадор и осматривал их. Они все встали немного ровнее.

– Добро пожаловать! Mi casa es su casa![2] – сказала Давина.

Так оно и оказалось: сначала напитки перед ужином в обшитой панелями библиотеке, где все вели себя наилучшим образом, потом сам ужин: бефстроганов и шоколадный мусс – их подавала сама Давина, которая все время курила и рассказывала им очаровательные эпизоды времен былой славы этого дома. Она родилась в Харвуде, в Харвуде и умрет. Последняя фраза сопровождалась подмигиванием и отрывистым кашлем.

При свете свечей потрескавшаяся штукатурка и рваные шторы утонули в тенях, и былое величие дома выступило на поверхность. В свою очередь, мужские голоса замедлились и стали ниже, а женский смех обрел мелодичность. К тому времени, когда все шестеро отправились в деревенский паб на поиски местного колорита и пинты пива после ужина, они уже вовсю нежничали друг с другом.


Экстази купил Фрэнк: полдюжины таблеток у парня, что болтался возле автомата по продаже сигарет. Фрэнк пил без перерыва с тех пор, как они приехали, и от этого становился еще больше самим собой, чем когда-либо, – неистовым, общительным и громким. Ева напрягалась всякий раз, когда он подходил слишком близко: с одинаковой вероятностью он мог начать и тыкать ее, и обниматься. Их усадили в уютном уголке с красными велюровыми диванчиками и стенкой из янтарного бутылочного стекла, закрывавшей стол от остальных посетителей.

– Ты ненормальный? – спросил Конор.

Все обернулись посмотреть на паренька. Молодой, в футболке «Манчестер Сити».

– У меня есть вопросы к его выбору футбольной команды, но он вроде нормальный, – сказал Фрэнк. Он запил таблетку пивом, а затем вытянул ладонь с оставшимися, предлагая их другим. – У меня же день рождения. – Это было одновременно и констатацией факта, и мольбой.

– Конечно, а на случай бэд трипа у нас есть дежурный врач, – сказал Шэй, взяв одну.

– Даже не думайте, – Конор сделал большой глоток пива. – И не надейтесь на меня.

Несмотря на то что они с Шэем достигли совершеннолетия в девяностых, на пять лет позже всех остальных, Ева не могла вспомнить, когда они в последний раз что-нибудь принимали, – и даже тогда ни за что не купили бы наркотики у незнакомца.

– Давай, Ева. Я знаю, ты этого хочешь, – Фрэнк иногда смотрел на нее так, что ей хотелось извиниться перед Лиззи.

– Я приму, если ты примешь, – сказала Лиззи.

Шэй зашептал Еве на ухо:

– Без тебя будет не так весело.

Ева не хотела, чтобы вечеринка распалась так рано. Все или ничего – и варианта «ничего» уже не осталось. Она взяла таблетку, разломила ее ногтем пополам и передала половинку Лиззи.

– Умница, – сказала Лиззи.

Ева запила свою половинку глотком мерло и почувствовала, как сводит желудок. Лиззи выдохнула.

– Хочу, чтобы вы все знали, что я вас люблю, на случай, если что-нибудь пойдет… через жопу. – Кажется, у нее заблестели глаза. Лиззи была актрисой и умела плакать по требованию. С ней надо было оставаться начеку. Фрэнк наклонил голову, рассматривая ее с таким холодным скептицизмом, что все рассмеялись. Ева заметила, как Беатрис и Конор обменялись одними из тех косых взглядов, движений бровей и наклонов головы, которыми умеют обмениваться только пары. Беатрис постучала по ладони Фрэнка, и он передал ей таблетку. Диван вздохнул, когда Конор откинулся на него.

– Было так весело, – сказала Беатрис. – До детей. Тогда мы ничего не боялись.

– Это потому, что нам тогда нечего было терять, – сказал Конор. Он издал высокий, слишком нарочитый смешок.

– А нам до сих пор нечего, – сказал Шэй со смехом.

Фрэнк повернулся к Конору и предложил ему таблетку:

– Ты же не хочешь отрываться от компании.

– Да ну? – Конор бросил таблетку в карман рубашки. – Коронеру она понадобится как улика.

– Конор! – взвизгнула Лиззи и мягко шлепнула его. Они флиртовали как подростки, притворяющиеся, что ненавидят друг друга.

Фрэнк опустошил свой бокал.

– Туше.


Когда они вышли из паба, дул ветер, дорога к дому светилась в лунном свете. Беатрис шла впереди, ее волосы засеребрились, а широкий подол синего платья развевался во все стороны. Лиззи повисла на руке Шэя, утверждая, что ей страшно. А еще она была пьяна, а ее длинное бархатное платье и босоножки на платформе представляли собой опасную для ходьбы комбинацию. Ева, Конор и Фрэнк замыкали шествие, двигаясь гуськом и погрузившись в себя.

Ева услышала шорох и обернулась, заметив, как Фрэнк исчезает на тропинке, ведущей в лес у поместья. Приложив палец к губам, Конор схватил ее за руку и потянул вслед за ним. Они нашли Фрэнка в куче листвы, его выдали сияющие глаза. Он затащил Еву и Конора в свое укрытие.

Где-то на дороге запела Беатрис.

Ноздри Евы наполнились острым запахом перегноя от влажной земли и солодовым жаром от мужчин спереди и сзади. Ее щека касалась колючего подбородка Фрэнка. Рука Конора, горячая и влажная, крепко сжимала ее ладонь. Ей было снова двадцать, она танцевала в толпе тел, касалась их, а они касались ее. Это было почти невыносимо, и она почувствовала облегчение, когда их обнаружили остальные.


Со своего чердака Ева смотрела, как восходящее солнце ползет по лужайке, и чувствовала ужас. Целый день без сна продержаться не удастся, но лечь и не двигаться она не могла. Дом под ней затрясся, когда захлопнулась тяжелая входная дверь. Через лужайку трусцой пробежала Беатрис, вернулась к Фрэнку, ненадолго остановившись, вероятно, чтобы проверить, дышит ли он, потом побежала дальше, ее гладкий светлый хвост подпрыгивал при каждом шаге. Невероятная выносливость.

Беатрис была почти ровесницей Фрэнка, но выглядела на двадцать лет моложе. Ева видела, как люди врезались в столбы, сворачивая шеи, чтобы еще разок взглянуть на нее. Никто никогда не оспаривал ее красоту: никто никогда и мысли не допускал, что ее глаза расположены слишком близко или что ее бедра немного широковаты. Однажды за столом Беатрис заявила, что это трудно: выглядеть так, как она выглядит, – внимание не всегда бывает желанным и добрым. Ева покраснела от смущения. Она часто ловила себя на том, что пялится на Беатрис, вместо того чтобы слушать ее. Когда ее познакомили с Конором и Беатрис на вечеринке у Лиззи и Фрэнка, Ева не могла поверить, что эти двое – пара. Конор был ничем не примечателен: среднего роста, светло-зеленые глаза, каштановые волосы – ни урод, ни красавец. Сначала она решила, что Беатрис вышла за него ради его медицинского диплома. Она не осуждала: иногда и ей хотелось бы вступить в брак с такой же практичной предусмотрительностью.

Спустя семь лет знакомства Ева считала, что знает Конора достаточно хорошо, но вчера вечером наедине с ним она обнаружила, что он похож на игру «Угадай, что внутри», где форма упаковки не дает ни малейшего намека на спрятанный в ней подарок. Она пыталась вспомнить, о чем они говорили, но из клубка мыслей всплывали только самые случайные воспоминания: оба любили лазанью с картошкой фри, но стеснялись есть это сочетание на публике; срезали этикетки со всей своей одежды, потому что те невыносимо раздражали кожу. Конор пошел в медицину, потому что в ней можно сделать многое из того, что меняет к лучшему жизнь отдельного человека, – по той же причине Ева стала учительницей начальных классов. А еще у него была привычка втягивать в себя воздух и широко раскрывать глаза, когда она высказывала что-то, что приходилось ему по душе, и, кажется, вчера вечером ему пришлось по душе все, что она говорила. Вряд ли она была такой уж остроумной – они оба слишком плохо соображали, но разошлись, только когда свет начал пробиваться сквозь щели ставен.

Поднявшись по лестнице в свою комнату на чердаке, Ева обнаружила приоткрытую дверь и мужчину в своей постели. Сперва она решила, что это какой-то чужак, но это оказался всего лишь Шэй: он крепко спал именно там, где и должен был.

Конор тоже обнаружил свою жену в постели, именно там, где она должна была спать: лицо умыто, вчерашнее платье висит в шкафу. Он улегся рядом с ней и заснул, растворившись в ее тепле. Когда он проснулся, то ощутил холод и одиночество. Казалось, ее присутствие рядом всего несколько часов назад ему приснилось. Но ее пижама сложена. Беговых кроссовок нет. Она вернется.

Он почистил зубы, принял душ, побрился, оделся, зашнуровал ботинки и причесался, полностью игнорируя то, насколько плохо себя чувствует. Последствия ущерба, который он нанес сам себе. Он разместил два чемодана на кровати, сложил все их вещи и соединил попарно грязные носки, прежде чем их упаковать. Когда он начал складывать синее платье Беатрис, то заметил сзади пятно, похожее на старый синяк, возможно, от травы и грязи. Она что, упала? Если так, он этого не помнил.

Он все еще держал в руках платье, когда Беатрис вернулась с пробежки. Ее кожа пошла пятнами от холодного утреннего воздуха, а на лбу выступил легкий пот. Она, казалось, была так же удивлена, как и он, увидев пятно.

– Ой. В химчистке отстирают. – Она забрала у него платье, смяла его в комок и засунула в угол чемодана. – В коридоре воняет. Блевотиной. – Она села на кровать и расшнуровала кроссовки.

– Действительно? Где?

– Я не стала проверять, потому что тогда мне пришлось бы ее убирать.

– Нам придется ее убрать.

– Не буду тебя останавливать, – она издала звук: медленное урчание из недр живота. Конор ухмыльнулся, но, когда ее охватил смех, он забеспокоился, что все-таки не понял шутку.

– Что? Что такое?

Она заикалась, задыхаясь.

– Мы. Как. Дети. – Она принялась скатывать легинсы и стягивать с каждой ноги по очереди. – Но мы уже не дети.

– Ну да. – Он привык к небольшому расхождению между немецким английским Беатрис и его собственным, как к воздушному карману в окне, благодаря которому тепло удерживается внутри или снаружи, но сегодня это его нервировало.

– Это не смешно?

– Думаю, зависит от того, как на это смотреть, – сказал Конор. Она снова засмеялась, чмокнула его в щеку и кинулась в ванную. Он собрал разбросанную по пути одежду из влажной лайкры и упаковал ее. Сквозь шум душа он крикнул: «Ты не падала?» – но она, казалось, его не услышала.

Фрэнк оставался бы в отключке еще какое-то время, если бы не мокрый собачий нос, ткнувшийся ему в ухо. Он оттолкнул пса и заставил себя встать. Газон был усеян опавшими листьями, большими и маленькими ветками. Должно быть, прошлой ночью налетел сильный ветер, но он понятия не имел, когда именно. Он подтянул брюки и обнаружил, что его вялый пенис свисает из ширинки. Фрэнк засунул его на место и принялся искать ботинки. Единственное, что удалось обнаружить при беглом обыске, – пустая бутылка из-под водки.

Он двинулся вокруг дома – острый гравий колол босые ноги – и подошел к окнам эркера. Высокие стены комнаты за окном были заставлены книжными полками, но на столиках громоздилось множество пустых стаканов и бутылок из-под спиртного. Персидский ковер был свернут и отодвинут в сторону. Диваны и кресла поставлены кругом у черного мраморного камина. На паркетном полу валялись туфли, носки и зеленая бархатная куртка.

Все это напоминало место преступления. Фрэнк ничего не узнавал и совершенно не мог вспомнить свою роль в этом. Кто знает, может быть, в ковер завернут труп. Его сердце забилось немного быстрее.

Настойчивое желание его друзей отметить именно этот день рождения, не привязанный к какой-либо знаменательной дате, было своего рода жестоким комментарием к тому факту, что к сорока восьми годам он ничего знаменательного так и не достиг. Его кинокарьера, когда-то столь многообещающая, что ему даже звонили из Голливуда, свелась к истории о посещении церемонии вручения премии «Оскар» с короткометражкой. Которая была его вторым снятым фильмом. Почти двадцать лет спустя эта история вывернулась наизнанку и стала самым печальным событием, что когда-либо с ним случалось. С тех пор в нем поселился тихий гул гнева. У него был гардероб, состоявший из мятых костюмов из секонд-хенда «Оксфам», и четверо детей, которых он не мог себе позволить. Его бывшая требовала пятнадцать тысяч евро алиментов, которых у него не было. Единственная причина, по которой он согласился на эти выходные, заключалась в том, что его друзья предложили все оплатить. Как подарок ему на день рождения. Отсутствие торта за ужином подтвердило, что это был просто повод уйти в отрыв, и Фрэнка это устраивало, потому что он чувствовал то же самое. И целенаправленно пошел в отрыв, как только они прибыли. Текила. Соль. Глоток. Лимон. Он позаботился о том, чтобы никто не избежал этой участи. Можно было только догадываться, что последовало дальше. Он надеялся, что все остальные чувствуют себя такими же разбитыми, как он.

Когда Фрэнк попробовал открыть заднюю дверь, дерево, разбухшее от многовековых дождей, не поддалось. Он врезался в нее плечом, пока она с грохотом не распахнулась, и потащился наверх по лестнице. Еще несколько шагов до комнаты – он был почти уверен, что это его комната. Заглянув внутрь, он увидел Лиззи, сидящую в пижаме на огромной кровати с балдахином: светлые локоны взъерошены, черты лица смазаны от вчерашнего макияжа.

– Где ты был? Я тебе писала! Почему ты мне не отвечал?

Фрэнк понятия не имел, о чем она говорит. Все, о чем он мог думать, – это как добраться до кровати.

– Фрэнк!

Откуда ни возьмись прилетела подушка и ударила его по лицу. Возможно, она была набита перьями, но обрушилась на него как кирпич. Он рухнул лицом вниз рядом с Лиззи.

– Где ты был? – Она ударила его в бок, под ребра. Но не считая тихого свиста воздуха, ответом была тишина.


Ева парила на пороге сна и яви, когда вверх по ее бедру медленно поползла рука. Она вздохнула, понимая, что она и не бодрствует, и не спит и рука может быть ненастоящей. Рука скользнула между ее ног. Ева была мокрая и не оказала ни малейшего сопротивления. К ней прижалось теплое обнаженное тело. Она продолжила притворяться спящей, чувствуя себя воровкой, когда представляла, как кто-то другой проскальзывает в нее.

Шэй быстро кончил, оставив постскриптум из поцелуев на ее спине.

Ева застонала:

– Не понимаю, мне хочется есть или меня тошнит.

– Оставайся здесь. – Шэй вскочил с кровати и подошел к своей сумке, голый и грациозный. Благодаря его работе ландшафтным дизайнером в нем было больше энергии и энтузиазма, чем в пятилетках, которых она учила. Он вывалил на кровать свое добро: «Ренни» от изжоги, обезболивающее «Солпадеин» и витамины «Берокка» – и отсчитал по две штуки каждого.

– Как думаешь, Конор смог бы лучше о тебе позаботиться? Сомневаюсь.

Ева почувствовала, как воздух между ними сжался. Она заставила себя дышать.

– Думаю, ты позаботился о нас как следует.

Шэй наполнил два стакана водой из раковины в ванной.

– Мне он нравится, но, боже, он бывает таким… – Он протянул ей стакан. – Серьезным.

– Серьезным?

– Скучным.

Она не стала говорить Шэю, что пришла к противоположному выводу.

– Куда ты делся? Сперва все были в библиотеке, а потом?

– Когда я пошел отлить, то увидел, что Лиззи ищет Фрэнка и плачет. Я отвел ее обратно в ее комнату, сказал, что поищу его. Она была совершенно не в себе.

– И где он был?

– Понятия не имею.

– Ты не попытался его найти?

– Не думаю, что он хотел, чтобы его нашли. – Шэй, казалось, был веселее, чем требовали обстоятельства. Он изучал ее, чего-то ожидая. – А ты хорошо провела ночь с Конором?

– Конечно.

– Конечно?

– Мы разговаривали.

– Разговаривали? Или разговаривали? – Он был слишком оживлен: как будто знал что-то, чего не знала она.

– А почему ты не вернулся в библиотеку?

– Решил, что мне там не будут рады. Пошел спать. – Шэй лег на нее и прижал к кровати. – Ну. Так о чем вы разговаривали?

Ева снова почувствовала руки Конора на своей коже, как его указательный палец водит по ее соску.

– Да знаешь. Пьяные разговоры. Разговоры о всякой фигне. О лазанье.

Шэй снова рассмеялся:

– Надо было вернуться и спасти тебя.

Ева удержалась от второй лжи. Все было бы иначе, если бы Шэй вернулся. Она выкатилась из-под него.

– Уже почти одиннадцать. Нам пора.

Ей хотелось снова оказаться в собственном доме, хотелось, чтобы рядом были ее вещи, хотелось подержать на руках дочерей.

Шэй шлепнул ее по голой заднице, когда она проходила мимо. Кожу ожгло. Ева не смогла понять, хотел он причинить ей боль или нет. Он ухмыльнулся. Она любила его, но сегодня он был ей невыносим.


Ева отправилась на кухню оплатить счет. Конор уже был там, за длинным сосновым столом с Давиной, сидящей в облаке сигаретного дыма. Он улыбнулся Еве. Она почувствовала, как ее лицо исказилось в гримасе, и обнаружила, что разучилась улыбаться. Он выдвинул для нее стул, и она села, решив, что лучше на него вообще не смотреть. Давина методично перечисляла, сколько им стоила эта ночь. Три двухместных номера, шесть ужинов и ошеломительная сумма за напитки из мини-бара в библиотеке. Все это стоило бы обсудить, но любая идея поторговаться угасала перед Давиной и холодными непреложными уликами в виде пустых бутылок из-под спиртного, выстроенных в ряд на столешнице. Текила. Водка. Ликер «Бейлис». И больше бутылок вина, чем она могла сосчитать.

– Прошу прощения, если вчера вечером мы слишком увлеклись. Хорошо, что у вас нет соседей. – Конор сказал последнее в шутку, но Давина, такая очаровательная вчера вечером, оставила ее без ответа.

Ева подхватила:

– Кроме вас? Надеюсь, мы вас не побеспокоили?

Давина бросила взгляд поверх очков для чтения.

– Когда сюда приезжают гости, я сплю в коттедже садовника. Я ничего не слышу, ничего не вижу. Так лучше для всех. Наличными или картой?

Пристыженные, они оба протянули свои кредитные карты.

– Разделите пополам, спасибо, – сказал Конор. Ева молилась, чтобы платеж не отклонили. Согласие разделить счет было ошибкой. Они с Шэем были разорены так же, как Фрэнк и Лиззи, но некая странная потребность поддерживать видимость не позволяла им признать это. Она почувствовала, что Конор смотрит на нее, и совершила ошибку, встретившись с ним взглядом. Он тихо втянул в себя воздух и широко раскрыл зеленые глаза, и Ева чуть не задохнулась.


Умытые, одетые и почти трезвые, они вшестером бочком выбрались на конюшенный двор за домом – туда Давина велела переставить машины. Они шли парами – Фрэнк и Лиззи, Конор и Беатрис, Шэй и Ева, – правильный порядок восстановлен, и как раз вовремя.

Лиззи замедлила шаг, потянув за собой Еву, изображая интерес к каштановой кобыле, пасущейся в поле на некотором расстоянии от них. Ева сжала руку Лиззи.

– Что такое?

– Ты не знаешь, куда Фрэнк делся вчера вечером? – Лиззи наблюдала, как Ева пытается придумать ответ, который бы ее удовлетворил.

– Ну, сегодня утром я видела, как он отключился на лужайке перед домом. – Они взглянули на Фрэнка, который как раз в этот момент следил за тем, как Беатрис загружает чемодан в багажник «БМВ». – Он мог провести там всю ночь, – предположила Ева.

Беатрис обернулась и улыбнулась приближающимся женщинам. Она выглядела так, будто проспала полные восемь часов и позавтракала фруктами. Лиззи повернулась к Еве:

– Можно мы поедем с вами? – Ева позволила бы ей ехать на крыше, если бы Лиззи так захотелось. Беатрис бесшумно закрыла багажник.

– Что? – спросил Фрэнк так растерянно, словно Лиззи попросила лошадь и карету.

– Только не ругай машину всю дорогу, – сказал Шэй. Он подпрыгивал на цыпочках. Он всегда выглядел так, будто готов взлететь.

– Не скажу ни слова. – Лиззи попыталась запихнуть свою сумку рядом с вещами Шэя и Евы в багажник «Фиата».

– Нам следовало приехать на собственной машине, – сказала Лиззи.

– Нам бы пришлось толкать ее от самого Нейса, – сказал Фрэнк. Лиззи отказалась от попыток втиснуть сумку и попыталась положить ее поверх остальных вещей, но та все выпадала и выпадала.

– Ладно, мы вас не везем, но мы можем отвезти ваш багаж? – Беатрис потянулась к сумке. Лиззи оттолкнула ее руку. Беатрис дернулась назад, издав тихий звук удивления, нечто среднее между смехом и криком боли.

– Вот. Не глупи, просто положи ее в багажник, и поехали. – Фрэнк схватился за сумку. Лиззи уставилась на него и вцепилась еще крепче. Фрэнк выругался и отпустил. Половина содержимого вывалилась на землю: грязные трусы, бритва, потрепанная автобиография Грейс Келли и забрызганный рвотой пиджак Фрэнка. До поездки Лиззи представляла, что ее большая сумка-шоппер на их загородном отдыхе будет выглядеть как славное ретро: теперь она осознала, что вся их жизнь оказалась у всех на виду.

Вчера вечером она была полна любви к Фрэнку, к друзьям. Она была очарована красотой каждого из них в свете камина, грацией их расслабленных конечностей, тембром их голосов в огромных комнатах. Она чувствовала радость. Она сама была радостью. А потом наступило полтретьего утра, и она спотыкалась во дворе, свирепый ветер над головой бешено хлестал древние деревья, а она все звала и звала Фрэнка. Он не слышал ее или не хотел слышать. Он снова поступил так, как ему хотелось, умаслил ее, настоял на своем праве именинника, показал свою ранимость – и все это до того, как она успела осознать свои истинные чувства насчет его игр на вечеринках.

Слезы потекли по ее лицу. Она почувствовала руку Фрэнка на своей спине: похлопывание или поглаживание – она не определила. В этом жесте не было ни малейшего признания вины, и от этого стало еще хуже. Шэй подобрал их вещи с земли и сложил обратно в сумку. Фрэнк откинул голову назад и уставился в небо, прося божественного вмешательства.

Ева предложила Лиззи салфетки.

– Нам всем не помешало бы вздремнуть.

– И попить, – сказал Конор.

И тут Беатрис рванулась вперед и заключила Лиззи в объятия, в которых та явно нуждалась.

– Все нормально. Все в порядке, – сказала она.

Объятия были такими искренними, что Лиззи вспомнила все остальные случаи, когда они обнимали друг друга, говоря той, кто в этом нуждался, что все будет хорошо. Она оттолкнула ее. На мгновение Беатрис сморщилась, как обиженный ребенок. Лиззи не могла позволить себе переживать об этом.

Вшестером они стояли посреди гравия и грязи двора, окруженные ржавыми металлическими приспособлениями и останками несуществующей фермы, и ждали, пока кто-нибудь другой что-нибудь сделает.

– Хочу домой. Сейчас же, – завопил Фрэнк. – Кто-нибудь отвезет меня домой? Мне насрать, кто именно.

Фрэнк действительно выглядел неважно. Его бледность приобрела зеленоватый оттенок, и он пошатывался.

– Лиззи, а чего хочешь ты? – казалось бы, безобидный вопрос Конора грозил снова вывести ее из равновесия. Они были друзьями почти столько же, сколько она знала Фрэнка. Он всегда был рядом, когда Фрэнк ее подводил, и всегда задавал один и тот же вопрос, с одинаковым акцентом на «ты»: чего хочешь ты. И как бы она ни отвечала, он ей помогал.

– Я хочу домой.

Конор мягко положил руку на спину Лиззи, подтолкнул ее вперед, другой открыл пассажирскую дверь своей машины и помог ей сесть. Фрэнк упал на сиденье рядом.

– Мы будем дома суперскоро, – сказала Беатрис.


На их пути домой деревья образовывали пышные зеленые туннели. Фрэнк спал рядом с Лиззи, откинув голову назад и открыв рот. Его окружал едкий химический запах. Она отодвинулась к окну, опустила подлокотник между ними и снова откинулась на коже кофейного цвета. Она видела плавную линию тонкой загорелой руки Беатрис между сиденьями, хлопок ее платья, скользящий вверх по ногам, ее изящные заостренные колени. Лиззи поправила свое платье. Вот бы она успела его погладить. Ее черные колготки и кроссовки выглядели детскими и непродуманными. В этот момент она почувствовала, что все в ней непродумано, вся ее жизнь непродумана. Поля кончились, и они двигались по шоссе, окруженному промышленными зданиями и сетчатыми заборами.

– Не против музыки? – спросила Беатрис. Она не дождалась ответа: из динамиков полился нестройный джаз.

Фрэнк воскрес из мертвых:

– Пожалуйста. Нет.

Беатрис рассмеялась и сделала музыку громче. На мгновение Лиззи возненавидела ее почти так же сильно, как ненавидела джаз.

Фрэнк вытащил из заднего кармана брюк подставку для пивных кружек. Ее квадратные края стали закругленными, ощипанные беспокойными пальцами, но название все еще можно было различить – «Бар Макэлхенни».

– Понимаю, что напрашиваюсь на взбучку, но я не могу вспомнить ничего из вчерашнего вечера.

– Ты охренеть какой рисковый, Фрэнк Дюркан, – сказала Лиззи.

Он поднял подставку.

– Рискну предположить, что мы выпили несколько пинт пива в прекрасном заведении Макэлхенни?

– Невероятно, – сказала Лиззи.

Машина покачнулась, когда Конор захохотал, Беатрис вторила ему лишь на один вздох позже. И тут Лиззи сломалась. Слезы потекли снова. Никто не мог понять, смеется ли она от слез или плачет от смеха. Вскоре все затихли и молчали всю оставшуюся дорогу.

## Глава 2. Мой милый мальчик

Высадив Лиззи и Фрэнка у их дома, Конор опустил все окна машины и наслаждался потоком свежего воздуха. У него было такое чувство, будто он сбросил с себя рюкзак, полный камней, после похода, длившегося целый день.

– Бедная Лиззи, – сказал Конор.

– Она всегда плачет. Гормоны. – Возможно, Беатрис не ошибалась, но она была резка. – Она рассказала мне, что у нее пременопауза. Это совершенно нормально.

– Да, конечно, но Фрэнк бывает эгоистичным придурком, – сказал Конор.

– Фрэнк – это Фрэнк. Он всегда честный[3]. – Она хихикнула над собственной шуткой.

Конор не знал, какого ответа ожидал, но точно не смеха.


Конор вырос в Крамлине, в тупике, окруженном двухэтажными муниципальными домами, облицованными штукатуркой под песчаник. Он был единственным ребенком, но это не имело значения: большую часть времени он проводил у соседей, с шестью детьми Фаррелли. Когда он подъехал к дому своих родителей и увидел, как миссис Фаррелли отчаянно машет рукой из окна гостиной, он понял, что это не к добру. Он сказал Беатрис идти дальше без него.

Миссис Фаррелли топталась на крыльце:

– Конор. Как дела?

У Конора раскалывалась голова, и он чувствовал себя настолько обезвоженным, что щипало глаза.

– Отлично, спасибо. Все в порядке?

– Молли тут потерялась. Ты знал? – Она понизила голос.

Отец несколько раз шутил о том, что семидесятичетырехлетняя мать Конора быстрее, чем можно подумать. Конор не обращал на это внимания.

– На прошлой неделе она бродила по парку, искала тебя, чтобы ты зашел на чай, и так расстроилась, потому что не смогла тебя найти…

– Ага. Понятно. Не волнуйтесь, миссис Эф. – Он извинился и перепрыгнул через низкую кирпичную стену между домами. Молли стояла на пороге, пряча за спиной шестилетнего Фиа и не давая Беатрис войти.

– Фиа пора ехать с нами домой, – говорила Беатрис. – Спасибо, что присмотрели за ним, Молли.

Молли крикнула через плечо:

– Дермот! Тут кто-то пришел. – Она не отпускала Фиа.

– Это же мы, – воскликнула Беатрис.

– Привет, мам, – сказал Конор. Молли бросила на него беглый взгляд: ее глаза были прикованы к Беатрис.

Отец Конора спешил по коридору.

– Наш мальчик уже вырос, Молл, – Дермот сжал плечо Конора, как бы демонстрируя, что он настоящий и состоит из мышц и костей. Конор постарался не поморщиться. Хватка Дермота всегда была крепкой: он считал, что хватка мужчины отражает его моральный облик. – Глянь-ка еще раз, родная.

Молли внимательно осмотрела Конора снизу доверху, прежде чем остановить взгляд на его лице. Он попытался улыбнуться своей самой обычной улыбкой. Она взяла себя в руки и погладила Конора по щеке.

– Вы заходите или как? Я поставлю чайник.

Она зашаркала по коридору. Фиа выскочил и встал на ступеньку позади Конора. Дермот передал рюкзак Фиа и кивком разрешил им ехать домой.


Как только они втроем вернулись в машину и пристегнулись, Беатрис повернулась к Конору:

– Больше никаких ночевок, это слишком для Дермота. – Она взглянула на Фиа, устроившегося в своем детском кресле, как маленький принц. – Могло случиться все что угодно.

– Не хочу больше оставаться у бабули, – сказал Фиа.

Конор чувствовал взгляд Беатрис, но не сводил глаз с дороги. Шторм сорвал последние листья с деревьев на Клогер-роуд. Улица лишилась всех цветов и останется такой до весны. Он почувствовал, как нарастает страх, как он преследует его. Они переехали по мосту через канал и оказались на улице из красного кирпича. Почти дома.

## Глава 3. Я выбираю тебя

После Харвуд-хауса дом 44 на Оскар-сквер казался фигуркой из «Монополии». Крыша, четыре окна, дверь посередине. Лиззи называла их дом «Тардис»[4], но он был скорее как место экономкласса в самолете во время длинного перелета: как бы ты ни сжимался, тебе все равно не хватало места. Когда они впервые переехали в этот район, в нем было полно студентов и стариков, чьи дети выросли и уехали, оставив их торчать у калиток в отчаянном желании завязать с кем-нибудь беседу. А потом старики начали умирать один за другим, и какое-то время на улице было больше контейнеров для вывоза старой мебели, чем машин. Двери были перекрашены в неяркие цвета: иссиня-черный, зелено-серый, а крошечные бетонные дворики перед домом были облицованы фиолетовым сланцем и закрыты бамбуковыми ширмами. Вскоре после этого улицы заполнились людьми с высокотехнологичными детскими колясками таких же приглушенных цветов.

После вчерашнего ночного шторма ливневую канализацию забили листья. У их калитки плескалось небольшое озеро. Такое случалось каждый год, и каждый год Фрэнк клялся, что свяжется с муниципалитетом, чтобы им прочистили слив, пока не стало слишком поздно. У них не оставалось другого выбора, кроме как идти через лужу: влага просочилась в обувь. Фрэнк думал о славной чашке горячего чая, диване и футболе, когда в трех шагах от входной двери на него напали два маленьких тела – Джорджия и Джимми, девяти и шести лет, – требующие сладостей, которые им обещали и о которых благополучно сразу забыли.

Третья девочка, пятнадцатилетняя Майя, стояла в конце коридора и хмурилась:

– Если вы когда-нибудь снова оставите меня с ними одну, я отведу их в горы и потеряю навсегда.

Джимми застыл.

– Она не серьезно, дорогой, – сказала ему Лиззи.

– Еще как серьезно, – сказала Майя. Фрэнк знал, что она не шутит. У Майи не бывало полумер. Она была его падчерицей, его судьей и присяжным. Он ее обожал.

Майя осмотрела Фрэнка:

– Ну у тебя и вид.

Хотелось бы Фрэнку знать, как быть человеком, который не разочарует Майю.

– Пола звонила: говорит, ты ее игнорируешь, – сказала Майя.

– Ага, – сказал Фрэнк. Лиззи взглянула на него. – Завтра я зайду к ней.

Джимми встал на ноги. Они зашаркали и затопали по коридору на кухню. Фрэнк обшарил шкафы в поисках обезболивающего и налил стакан воды. Вместе они смотрели, как вспененная вода становится прозрачной. Телефон Фрэнка запищал. Сообщение было от Беатрис: «Как твое сердце? Бс.».

Фрэнк уставился на сообщение так, словно из пробелов между словами должно было всплыть объяснение. Вошла Лиззи и поставила чайник. Быстрое движение – и сообщение удалено.

– Я голодный, – сказал Джимми.

– Сходим за картошкой? – Фрэнку было нужно что-то соленое.

Джимми взвизгнул от удовольствия. Фрэнк ждал намека на одобрение со стороны Лиззи, но та не обернулась. По ее напряженной спине он понял, что она настроена против него. Ему требовалось больше информации, прежде чем он сможет исправить то, что натворил.


Пока Фрэнк ждал заказанную картошку фри, он позвонил Шэю. Через стеклянное окно он видел свой дерьмовый «Ниссан», припаркованный на двойной желтой линии. Джимми был пристегнут к детскому креслу-бустеру на заднем сиденье, смотрел прямо перед собой, крепко скрестив руки, и был в ярости из-за того, что ему не разрешили зайти внутрь.

Шэй наконец ответил:

– Да, Фрэнк?

– Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

– Ты меня спрашиваешь? – спросил Шэй.

– Я не знаю, поэтому и спрашиваю.

Шэй хмыкнул, как будто допуская, что это шутка и он на нее не поведется.

– До паба все было нормально? – Попытки вспомнить не шли на пользу головной боли Фрэнка. – Мы были в библиотеке или это было перед ужином?

– И перед, и после.

– Что-то произошло с Беа? – спросил Фрэнк.

– Ох, чувак, – сказал Шэй. Он звучал так, словно задыхался.

Джимми смотрел на Фрэнка через окно закусочной, между его бровей залегла сердитая морщинка. Фрэнк скорчил смешную рожицу. Джимми и глазом не моргнул. Времени было мало. Он слышал, как Шэй в трубке старается успокоиться. Ему очень нравился Шэй. Они играли в одной футбольной команде в течение нескольких лет, пока Фрэнка не подвело колено. Шэй, безусловно, был лучшим игроком, но он всегда прислушивался к советам Фрэнка. Фрэнк устал и проголодался. Ему нужно было, чтобы Шэй перестал смеяться и помог ему.

Несмотря на то что Шэй шаг за шагом пересказывал ночные события, Фрэнк все еще не мог вспомнить ничего после того, как они вышли из паба. И, как бы ему ни хотелось, чтобы это была тщательно продуманная шутка Шэя, он знал, что все произошедшее возможно. Он знал, что вполне на это способен, и, весьма вероятно, ему удалось заставить остальных играть в игры для вечеринок. И каким-то образом, по словам Шэя, игра «Правда или действие» привела к предложению поменяться партнерами на остаток ночи, без обязательств и ожиданий.

Все, что нужно было сделать женщинам, – это написать любому из мужчин по своему выбору. Шэй признался, что сначала решил, что это шутка. Все смеялись, придумывая правила: только на одну ночь, никаких засосов, никаких секретов и никакой влюбленности – но, когда он вернулся из туалета, Фрэнк, Беатрис и Лиззи исчезли. Фрэнк пролистал назад свои сообщения в телефоне и увидел сообщение от Беатрис в 2:36 утра: «Иду в конюшню прокатиться».

И сообщение от Лиззи, минутой позже: «Я выбираю тебя. Целую».

## Глава 4. Неожиданный финал воскресного дня

Ева вздрогнула. Она подслушивала разговор Шэя с Фрэнком, пока присматривала, не присматривая, за дочерьми-близняшками в ванне. Вода доходила им до шеи и переливалась через бортик, но кран все еще работал. «Боже мой. Это… почему ты не сказал?»

Элла с Кейт пошептались, а затем подняли глаза и улыбнулись, как ангелы. Вполне возможно, что она выключила кран, а они снова открыли его, пока она не смотрела. Она закатала рукав и потянулась за пробкой. Вода полилась через бортики, заливая пол.

– Надеюсь, вы оставили мне немного горячей воды. – В дверях появился Шэй.

– Так, все. Время вышло. – Ева уговорила Кейт и Эллу вылезти и укутаться в полотенца. Шэй разделся и залез в ванну.

– Папа! – Девочки устроили грандиозный концерт, прикрывая глаза.

– Мама ушла. Велела с тобой попрощаться, – сказала Ева Шэю. – Она хотела успеть до пробок. – Ее мать приезжала на выходные, чтобы присмотреть за близнецами. Шэй выглядел искренне разочарованным. Он любил Юнис. Однажды Юнис взяла еду с тарелки Евы и отдала ее Шэю, когда он попросил добавки. Он погрузил лицо в воду. Когда он поднял голову, то потряс ею, как собака.

– Надеюсь, никто сюда не напрудил, – сказал он.

Наступила тишина.

– Это полезно для кожи, – сказала Ева.


Ева сидела между Кейт и Эллой и читала им сказку, как делала каждый вечер с тех пор, как им исполнилось два года. Комната девочек была прибрана, ящики полны выстиранной и сложенной одежды, игрушки выстроены на подоконнике, книги снова на полках. Это все – работа Юнис. Пьянящее сочетание золотого света ночника и мыльного, теплого запаха девочек заставило Еву забеспокоиться, что она испускает химические испарения. Ей нужно выбраться отсюда, прежде чем она отравит своих детей.

Когда она закрыла дверь в комнату девочек, в доме царила полная темнота. Она позвала Шэя, включая свет на своем пути и вытянув руки вперед, чтобы не врезаться в их вечно разбросанные вещи. Они никогда ничего не выкидывали. Шэй сидел на кухне в спортивных штанах и доедал макароны, оставшиеся после ужина девочек. Она встала позади него, прислонившись к столешнице, и наблюдала за их отражениями в стеклянных дверях, выходивших во двор.

– Итак, что Фрэнк сказал в свою защиту? Он рассказал тебе, что случилось у них с Беа?

– Она с ним перепихнулась.

Ева подумала о подростковых походных кострах, где одно прикосновение к плечу вело к пожиранию друг друга в поцелуях. После литра сидра уже не имело значения – кого и с кем. Такой момент был и в библиотеке Харвуд-хауса, когда все они сидели близко друг к другу, положив ноги на ноги, головы на колени, пока им массировали ступни и гладили волосы. Она снова почувствовала себя молодой: это чувство бесконечных возможностей, множества своих личностей, которые только предстоит исследовать.

– Я думала, ты сказал, что он ничего не может вспомнить? – спросила она Шэя.

– Да, и я ему верю, но она написала ему.

– Она написала? – Сообщение было доказательством. – Это безумие. Честно говоря, я думала, что мы просто шутили, – сказала Ева. – Я не знала, что кто-то будет всерьез играть.

– Что? Но ты же выбрала Конора? – Шэй обернулся, чтобы посмотреть на нее. Он улыбался, но она видела, как в его спине нарастало напряжение.

– Я никого не выбирала.

Шэй засмеялся. Замолчал, снова засмеялся.

– Проверь мой телефон. – Она протянула ему телефон, но он его не взял. Не торопясь доел макароны, вытер пальцем тарелку и облизал палец.

– Интересно, почему мне никто не написал.

Ева выдохнула. Но тут до нее дошел вопрос: почему ее друзья не захотели провести время с ее мужем? В любом случае она не хотела знать. Она шагнула в зазеркалье, и все изменилось.

– О боже, – сказала Ева. – У нас на всех шестеро детей. Это было так безрассудно.

– Все равно хорошо покутили. – Он открыл холодильник и скрылся за дверцей. – Есть что-нибудь вкусненькое?

Еве начало казаться, что Шэй понял что-то, чего не понимала она. Обычно было наоборот.

– А что бы ты сделал? Если бы тебе написала Беа или Лиззи?

– М-м? – Шэй закрыл дверцу холодильника и пожал плечами, медленно и нарочито: – Кто именно из них?

Она толкнула его, но он был готов. Он обнял ее и поцеловал так сильно, что она почувствовала привкус крови. Слившись воедино, они шаркающими шагами направились в спальню, расстегивая одежду, безуспешно пытаясь сохранять тишину. Вешалка в коридоре упала, и они замерли, но девочки не издали ни звука, и они смогли беспрепятственно продолжить пожирать друг друга. Это был непривычный для них конец воскресного вечера, но выходные оставили между ними пространство, которое нужно было заполнить.


Ева лежала на спине и бодрствовала. Шэй спал на боку, его согнутые колени впивались ей в бедра. Голубая щель возле жалюзи возвестила, что утро уже не за горами. В тишине, прежде чем уснуть, Шэй сказал ей: ничего страшного, если бы она написала Конору. Он верит ей, она ничего не сделала бы. Она рассмеялась.

Через несколько часов ей нужно будет собрать девочек в школу, подумать об украшении класса к Хэллоуину, решить, что делать с пятилетней Элизой Бурк, которая отказывается сидеть во время урока, решить, сможет ли она найти время, чтобы сходить в супермаркет. У нее нет времени думать о Коноре. Она не будет думать о Коноре.

## Глава 5. Я не сержусь

Ранним утром в понедельник, когда уличные фонари светились золотом на фоне сиреневого неба, Конор выгуливал Джаро вдоль канала. Джаро был приютским псом, вероятно, джек-рассел-терьером, никто точно не знал. На этот раз Джаро, проигнорировав спящих лебедей, помчался по дороге и залаял на женщину, которая, казалось, выгуливала под уздцы маленькую лошадь. Она выглядела знакомой. Конор почувствовал, как у него забилось сердце, но, подойдя поближе, понял, что не знает ее, а ее лошадь оказалась немецким догом, и они оба вежливо проигнорировали тявканье Джаро.

Конор подхватил Джаро на руки. Женщина улыбнулась и пошла дальше. Он поставил собаку на землю и оглянулся на женщину. Она была похожа на Еву: прямые длинные темные волосы с пробором посередине, очень светлая кожа и ровная тонкая шея танцовщицы. Ее бледно-голубое пальто светилось. Когда они были в библиотеке, Ева рассказала ему о том, как над ней издевались в школе. Ее форму и одежду для физкультуры украли из раздевалки после тренировки по баскетболу, и ей пришлось идти домой в пальто, под которым не было ничего, кроме нижнего белья. Она быстро забыла всю жестокость и наслаждалась своей тайной. Когда Ева рассказывала истории, никогда нельзя было знать наверняка, чем они закончатся. Он снова улыбнулся, представляя, как она идет домой в пальто. Провести эти ранние часы с Евой было все равно что встретить кого-то в пабе и решить проводить его домой: не важно, как далеко, – просто чтобы не заканчивать разговор. Они не сделали ничего, что он мог бы назвать предательством, но он знал, что не хочет рассказывать Беатрис подробности. Беатрис не задавала вопросов о выходных, и он чувствовал облегчение. Вчера вечером она была занята Фиа, пытаясь объяснить ему, что болезнь Альцгеймера делала с его бабулей. Еще один разговор, в котором Конор не хотел участвовать.

Дом Конора и Беатрис на Грантем-стрит представлял собой георгианский двухэтажный дом рядовой застройки с цоколем: его ремонт обошелся почти в ту же сумму, что сама покупка, и ежемесячные выплаты по-прежнему лежали на них тяжелой ношей. Теперь дом стоил лишь половину того, что они на него потратили. Беатрис называла его инвестицией в их долгосрочное будущее: иронично, учитывая, как три этажа будут мучить артритные колени и стареющее тазовое дно. С улицы в дом можно было попасть по гранитным ступеням через парадную дверь или же спуститься и войти через цокольный этаж. Большую часть жизни они проводили на кухне внизу. Если они что-то забывали в спальнях на верхнем этаже, он взял за правило подниматься по лестницам, перешагивая через ступеньку. Это был совет какого-то кардиолога с тех времен, когда Конор работал интерном по ротации: пробежки вверх и вниз по лестнице были единственным упражнением для сердца, которое ему удавалось выполнять.

Он отпустил Джаро на кухне. Собака пробежала по деревянному полу и прыгнула на Фиа.

– Фу, Джаро! Плохая собака!

Фиа оттолкнул Джаро и забрался на барный стул у кухонного острова вне его досягаемости. Конор надеялся, что собака придаст Фиа уверенности, позволит ему забыться в какой-нибудь бурной игре, но Джаро его сыну нравился, только когда спал на его кровати и мальчик мог к нему прижаться. Конор тоже рос нервным ребенком, и он хотел, чтобы Фиа нашел способ с этим жить.

– Он не плохая собака, Фи, он так здоровается. Так делают все собаки.

– Тогда мне не нравится то, что делают собаки.

Конор насыпал корм в миску Джаро. Джаро мгновенно выпрямился, ожидая сигнала.

– Можно, – сказал Конор, и Джаро накинулся на миску. – Хороший мальчик. – Конор любил Джаро.

Беатрис передала ему свежевыжатый апельсиновый сок.

– Он это перерастет, – сказала она, взглянув на Конора. Он знал, что она имеет в виду и мальчика, и пса. Она была в своем спортивном костюме из лайкры, с высоко забранным хвостом – ждала его, прежде чем отправиться на пробежку.

– Доброе утро. – Она поцеловала его в щеку, проходя мимо. Он последовал за ней по кухне.

– Думаю, что, возможно, пришло время поискать для Молли дом престарелых.

Беатрис без промедления сказала:

– Я составила список заведений.

Ее слова прозвучали так, словно это была известная уже какое-то время истина и она терпеливо ждала, пока он ее осознает. Ему пришло в голову, что именно так оно и было.

Дом вздохнул, когда дверь за ней закрылась. Конор почувствовал раздражение. Иногда Беатрис, казалось, забывала, что в такого рода вещах речь шла о живых людях. И их чувствах. Но, как она часто говорила, их пара дополняла друг друга: она была деятелем, а он – мыслителем. Так было всегда.

Они встретились на вечеринке после чьей-то свадьбы. Или после вечеринки после свадьбы, как они привыкли говорить, когда их спрашивали. Конор был в том возрасте, когда в год игралось по пять-шесть свадеб, и у него не осталось ни сил, ни желания общаться с незнакомками. Он ушел незадолго до полуночи. Когда он добрался до очереди из ожидающих такси на Дам-стрит, та оказалась удручающе длинной. Он раздумывал, подождать или отправиться пешком, когда Беатрис встала позади него. Он ее узнал. Она выделялась на танцполе: в отличие от других женщин без пары, которые танцевали кружочком, она казалась счастливой, танцуя в одиночестве. Когда через полчаса они достигли начала очереди, он узнал, что она работает в гостиничном бизнесе, а свадьба была так хорошо организована, что она кое-что записала для себя: и засмеялась, признаваясь в этом. Она жила на юге и обычно шла домой пешком, но сегодня вечером на ней новые туфли и они ее убивают. Она предпочитала, чтобы ее звали Беа, и не могла привыкнуть к тому, как ирландцы коверкают ее имя. Подъехало такси, и он открыл ей дверь. «Может быть, если хочешь, мы могли бы попить кофе на этой неделе или когда-нибудь еще? Или выпить?» Она пробормотала что-то – он не расслышал что – и забралась на заднее сиденье, не сказав ни слова благодарности за то, что он пропустил ее вперед себя. Она была не в его лиге, и он чувствовал себя дураком, надеясь на что-то иное. Расстроенный, он собирался закрыть дверь, когда она высунула голову.

– Ты что, не едешь? – спросила она.

– Но у нас же разные направления? – Она одарила его взглядом, который пронзил его насквозь. И все.

Когда он пил кофе в спальне Беатрис в два часа ночи после того, как они поцеловались, но до того, как переспали, то был удивлен, узнав, насколько она одинока спустя два года жизни в Дублине. Она переехала из Гамбурга к одному ирландцу, но они расстались после того, как она сказала, что хочет детей, но не хочет иметь ничего общего с католической церковью. Они сидели на ее кровати в углу, прислонившись спинами к стене, ее ноги лежали у него на коленях. Он понял, что влюбился в нее, когда его первой мыслью стало то, как он скажет родителям, что не покрестит своих воображаемых детей. Она хотела остаться в Ирландии. «Но это сложно, я стараюсь заводить друзей, все дружелюбные, говорят, пойдем выпьем пива или в кино, а потом забывают мне перезвонить. Я думаю, ирландцы считают, что мне никто не нужен». Ему нечего было возразить, потому что он подумал то же самое и, возможно, думал так до сих пор.


– Папа, – сказал Фиа, – Эшлинг говорит, что нам нужно быть добрыми к пчелам, потому что они опыляют фрукты, а если у нас не будет пчел, то не будет и фруктов. Но как нам быть к ним добрыми, если они могут нас ужалить? – Только в конце этого вопроса Конор вспомнил, что Эшлинг была учительницей его сына. Он до сих пор не мог смириться с тем фактом, что учителя его сына выглядели так, будто сами еще учились в школе. А школьная политика обращения к учителям по именам лишь усугубляла ситуацию.

– Они не ужалят, если ты не будешь их трогать.

– Но мы же должны заботиться о них.

– Думаю, Эшлинг имеет в виду: оставить их в покое, чтобы они делали то, что хотят?

Конор налил себе кофе и положил кашу, которую оставила им Беатрис.

– Почему ты сердишься? – Фиа уставился на него.

– Что? Я не сержусь.

– Ты глаза прищурил.

Конор глубоко вдохнул, выдохнул и изменил выражение лица, глядя на сына:

– Я не сержусь, Фи, но нам надо перестать болтать и поесть, скоро пора бежать…

– Чтоб как жаба поскакать! – успокоенный Фиа вернулся к своей каше.

# Примечания

1

Финансовый кризис в Ирландии, последовавший за мировым кризисом 2008 года, который привел к резкому росту безработицы и ипотечному кризису. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.)

2

«Мой дом – ваш дом!» (Исп.)

3

Игра слов: англ. frank – честный, искренний.

4

Телефонная будка из сериала «Доктор Кто», которая переносила героев в любое время или пространство.