Мэри-Кэтрин Макдональд
Несломленный. Находим силы, падая в бездну. Практики исцеления для тех, кто пережил психологическую травму

Знайте – вы не одиноки.

New Psychology

MaryCatherine McDonald

Unbroken: The Trauma Response Is Never Wrong: And Other Things You Need to Know to Take Back Your Life

Права на перевод получены соглашением с Sounds True, Inc. c/o Nova Littera SIA. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2023 by MaryCatherine McDonald

© Попова А., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

«Здесь и мемуары, и рассказы клиентов, и нейробиология. Благодаря этой книге вы радикально переосмыслите все, что знали о психологической травме и исцелении от нее. Чувство стыда уйдет. Останется лишь вновь обретенная сила».

Марк Эпштейн, доктор медицины,

автор книг «Как разобрать себя на части и собрать снова» (Going to Pieces Without Falling Apart) и «Дзен психотерапии» (The Zen of Therapy)

«Все мы переживаем травмирующие события. И у большинства из нас от них остаются шрамы. Благодаря свежему, позитивному и строго научному подходу доктора Мэри-Кэтрин Макдональд мы учимся залечивать эти раны. Инструменты в этой книге помогут сбросить бремя стыда, вины и страха, которое все мы взваливаем себе на плечи, когда переживаем травму. Эта книга просто необходима, ведь она показывает, как оставить травму в прошлом и стать сильнее».

Аллан Хэмилтон, доктор медицины,

автор книг «Скальпель и душа» (The Scalpel and the Soul) и «Хитросплетения мозга» (Cerebral Entanglements)

«Я бы назвал Мэри-Кэтрин настоящей Брене Браун в области травмы. Она помогает понять, что травма – одно из тех явлений, которые делают нас людьми, и помогает принять в себе все человеческое, – а ведь сейчас нам это нужно как никогда».

Джон Ким,

автор подкаста The Angry Therapist

«Это увлекательная книга, написанная начинающим талантливым философом».

Саймон Кричли,

бывший редактор философской колонки в New York Times

Примечание автора
Об историях пациентов в этой книге

Каждая история пациента, приведенная в этой книге, состоит сразу из нескольких случаев. Ни одна из них не относится к одному конкретному человеку. Для защиты персональных данных и из соображений конфиденциальности в каждой истории присутствуют фрагменты рассказов других людей.

Однако конфиденциальность – не единственная тому причина. Дело еще и в общности всех переживших травму. Если вы работали со мной в коучинге и узнали здесь свою историю, значит, она ваша. Но это и история других людей тоже. Это и моя история. Хочу, чтобы вы знали: даже в самые горькие моменты, когда вам кажется, что вы совершенно одни, – вы не одиноки.

Предисловие
Ничего в нас не сломалось

Исцеление от боли – в самой боли.

Руми[1]

Без малого четыре года почти каждый четверг я приходила к своему психотерапевту и представляла ему все новые доказательства того, как безрадостна моя жизнь, – словно ребенок, который находит на пляже цветные стекляшки и приносит показать.

– Видите? Вот еще одно доказательство. Осколки. Острые, переломанные. Вот и все, что есть. Из них море и сделано. Разве вы не видите?

– Да, стекло я вижу. И вижу осколки, – говорил он. – Но разве это все, из чего состоит море?

Честно говоря, в тот период я переживала один ужас за другим. Моя жизнь состояла из трагедий, и огромных, и крохотных. Мне было двадцать пять, родители неожиданно ушли из жизни, а все, что осталось от семьи, разваливалось под грузом горя и утраты. Дом, где я выросла, мы продали. Все имущество родителей, накопленное за тридцать лет, и их шестеро детей теперь были разбросаны по трем разным штатам.

Время шло, и тяжесть этих переживаний становилась все невыносимее. У меня начались ужасные мигрени, постоянные приступы паники и головокружения. Жизнь напоминала череду кошмаров. Если это и значит быть взрослой, то мне этого совсем не хотелось. Всего за несколько месяцев я потеряла все точки опоры и теперь будто бы тонула в открытом море.

Единственное, на что я еще могла хоть как-то опереться, – это работа. Поэтому я заняла ей все свое время. Я как будто ее коллекционировала: трудилась и на неполную ставку, и на полную, училась и преподавала. Я была няней, помощницей преподавателя, разрабатывала учебные планы и редактировала книги. Почувствовать себя нормально мне удавалось лишь тогда, когда я забывала о своих жизненных обстоятельствах и с головой уходила в работу над каким-нибудь проектом, в идеале с жестким дедлайном. Если у меня появлялось свободное время, то мне приходилось проводить его наедине с собой, а значит, погружаться в эмоции – в то самое море из осколков стекла.

Помимо работы, у меня было еще два способа справиться со своими переживаниями: ксанакс[2] и упражнение под названием «джампинг джек»[3]. По идее, ксанакс – успокоительный препарат, но у него удивительно короткий период полувыведения. Иногда его действие резко заканчивается, и паника накатывает новой волной, пронзая током все тело. В такие моменты я вскакивала с места и начинала как заведенная делать это упражнение, где бы при этом ни находилась. Мой бедный спекшийся мозг воспринимал это так: раз тело прыгает, значит, по крайней мере, есть причина для такого высокого пульса. Это уже было не так страшно, как если бы сердце выпрыгивало из груди вообще без причины.

Хотя эти способы отчасти помогали, у них были и существенные недостатки. Ксанакс нельзя принимать долго, а вскакивать с места и прыгать уместно далеко не в любой ситуации. Что делать, если приступ паники случается во время чтения лекции? Начинать скакать на месте прямо в аудитории? Единственное, что мне еще оставалось, – часто-часто дышать.

Поэтому в терапию я пришла не для того, чтобы услышать, что в жизни есть что-то помимо полного неотвратимого кошмара. Я была почти уверена, что больше ничего там нет. Я пришла в терапию, потому что больше не могла вести такой образ жизни.

На одном из сеансов я застенчиво призналась психотерапевту, что стала ложиться на пол, когда чувствовала себя ужасно. Я успела полежать на полу в студенческом центре, в университетском зале отдыха, у себя в кабинете и дома, и уже не раз подумывала о том, чтобы прилечь в общественном транспорте или прямо на улице. Я была почти уверена, что, как только я расскажу об этом психотерапевту, он посоветует мне обратиться в психиатрическое учреждение.

Но он лишь сказал:

– Замечательная техника заземления.

– Что-что?

– Это такой способ заземлиться. Благодаря контакту с полом или с землей вы успокаиваетесь и начинаете лучше чувствовать собственное тело. Здорово, что вы интуитивно пришли к этой технике! Видимо, вы уже знаете, что вам нужно. Стоит доверять себе чуть больше.

Оказывается, стоит лечь на пол во время приступа потерянности или ужаса, как возникают силы противостоять тревоге и напряжению. Если сосредоточиться на каждой точке соприкосновения тела с поверхностью, начинаешь ощущать устойчивость и силу. Все вокруг кажется более безопасным, тебе сразу становится лучше. Если лечь на живот и сделать несколько глубоких вдохов, направляя их в живот, то активируется блуждающий нерв, а с ним – парасимпатическая нервная система. Сердцебиение замедляется, а организм возвращается в нормальное спокойное состояние.

Тогда я ничего этого не знала. Я просто ложилась на пол, потому что мне это было нужно. Потому что я переживала травму и горе. Потому что у меня кружилась голова, и я оставалась одна в открытом море, уже не помня, что такое земля. Потому что жизнь стала невыносимой. И это не потому, что со мной что-то не так, что я слабая и ущербная и мне суждено бесконечно страдать, а как раз потому, что я сильная, здоровая и осознаю, что со мной происходит. Даже в моменты глубочайшего отчаяния мое бедное исстрадавшееся тело и мой спекшийся маленький мозг сами подсказали мне, что им нужно.

В тот день что-то изменилось. Я начала понимать, что поиск способов пережить травму – это проявление психологической устойчивости, свойственной нам. Мне стало интересно, скольким еще удалось бы исцелиться, если бы мы больше знали об этом естественном стремлении психики и о том, как пополнить арсенал стратегий преодоления, или копинга[4], подходящих именно нам.

Казалось бы, невозможно стать взрослым, не обладая запасом проверенных копинг-стратегий. Однако почти всем это удается. Как я дожила до двадцати пяти лет, пользуясь всего двумя средствами – ксанаксом и прыжками? Почему я открыла для себя такое замечательное упражнение, как заземление на полу, совершенно случайно? Почему мне было стыдно делать его при всех? Почему нас в школе не учат таким техникам?

Дело ведь не в том, что с нами что-то не так. Дело в том, что что-то не так с нашим представлением о травме и о естественных реакциях на нее.

Эту ошибку я обнаружила еще в аспирантуре. Я тогда не только переживала свои личные трагедии разного масштаба, но и изучала травму и ее последствия как часть более обширной темы психологии идентичности. Спускаясь вниз по кроличьей норе истории изучения травмы, я быстро обнаружила, что в вопросе того, какие события считать травмирующими, а какие нет, в психологии по-прежнему идут ожесточенные споры. Неудивительно, что я дожила до двадцати пяти лет без копинг-стратегий! В психологии даже не было единого четкого определения травмы, не говоря уже о том, как людям ее пережить и исцелиться от реакции на нее.

То, что начиналось как исследование идентичности, переросло в междисциплинарную докторскую диссертацию по психологии и нейробиологии, где я рассматривала реакции на травму. Но мне не хотелось запираться в башне из слоновой кости вместе со всеми новыми знаниями. Поэтому параллельно с работой над диссертацией я прошла сертификацию и стала практикующим коучем. Я хотела, чтобы как можно больше людей узнали о том, чему обычно не учат в психотерапии. О том, что наш мозг и весь организм стремятся среагировать на перегрузку так, чтобы сохранить нам жизнь. Что травмы не обязательно стыдиться. Что симптомы, которые у нас проявляются, вполне обоснованны, и с ними можно работать. Что есть инструменты, которые помогают разобраться, как справиться с этими симптомами. Я почувствовала, что просто обязана помочь тем, кто переживает то же, что и я.

За последние десять лет у меня в коучинге было множество разных клиентов: военные ветераны; сотрудники служб экстренного реагирования; врачи скорой помощи и реаниматологи; жертвы сексуального насилия, инцеста и жестокого обращения с детьми; бывшие заключенные; члены преступных группировок; люди, потерявшие близких в результате убийства; неизлечимо больные; люди, испытывающие хронические боли; те, кто переживает горе и утрату; те, кто пережил расставание с любимыми, развод или сменил карьеру. Легко представить, что их истории настолько разные, насколько это вообще возможно. Однако всех объединяет нечто общее – отчаянное желание вернуться домой, в свое тело, в свои отношения и в тот мир, что оказался разрушен.

В этой книге я ставлю перед собой две цели. Первая – заменить ваше представление о травме знаниями, накопленными за 150 лет изучения этой темы. В главе 1 я расскажу о новых данных и исследованиях по этому вопросу. Они подтверждают, что не только прежнее, но и настоящее понятие о травме в корне ошибочно. Психологическое сообщество, а вслед за ним и все общество, раньше полагало, что реакция на травму является патологией, слабостью и дисфункцией. Теперь же нам известно, что это естественная реакция организма на угрозу, это признак здоровья и силы. В главах 2–7 мы еще внимательнее рассмотрим аспекты реакции на травму, которые зачастую игнорируются или толкуются неверно. Если вы и сами пережили травмирующие события, то, увидев себя в рассказах моих клиентов, вы сможете лучше распознать травму и принять ее в себе без чувства стыда.

Вторая цель – вооружить вас научно подтвержденными копинг-стратегиями, которые помогут справиться с последствиями травматических переживаний. Я хочу, чтобы у вас был целый набор таких полезных решений, а не два, как у меня когда-то. Еще я хочу, чтобы вы точно знали, как и когда ими пользоваться. Можно купить самый дорогой набор инструментов, но, если вы не умеете с ними обращаться, вы ничего с ними не построите. Все эти техники вы найдете в конце глав 2–7.

Когда речь идет об исцелении от травмирующего переживания и преодолении симптомов реакции на травму, успех заключается не в отрицании потребностей. Скорее нужно научиться распознавать их и удовлетворять от всей души. Одно из величайших человеческих качеств – умение приспосабливаться. Нам это дается естественно. Но мы иногда забываем о том, что можем заново адаптироваться к каждой ситуации. Когда наши копинг-стратегии негативно сказываются на здоровье или больше не помогают, мы можем выбрать новые. Но для этого нужна готовность признавать и удовлетворять свои меняющиеся потребности. Лишь пролив свет на собственные симптомы и поведение и перестав их стыдиться, мы сможем их изменить.

Если последствия психологической травмы мешают вам жить, эта книга поможет вам отбросить стыд и начать работать с собственной потрясающей нейробиологией – той самой, которая сохранила вам жизнь, но теперь стоит у вас на пути. Еще эта книга научит вас влиять на свои биологически заданные реакции и лучше управлять собственным телом и жизнью.

Если вы помогаете тому, кто страдает от последствий травмы, эта книга поможет вам лучше понять этого человека. Вы сможете предвидеть его реакцию на травму, не персонализировать ее, а также помочь ему выработать устойчивый механизм контроля над собственными реакциями.

Кем бы вы ни были в этой ситуации, я надеюсь, прежде всего вы поймете, что травма не означает поломки. Это лишь миф, заблуждение. Представление о том, что травма нас ломает, основано на чувстве стыда и недостатке научных знаний. Если травмирующие переживания о чем-то и говорят, так это о том, что нас можно ударить, помять или согнуть пополам, – но нельзя сломать. Никакой поломки в нас нет.

Глава 1
Что такое травма на самом деле. Научное знание вместо стыда

У травмы нет конца и края. Она причиняет нескончаемую боль. Ее раны не заживают, и она не знает границ.

Лесли Джеймисон[5]

Забудьте все, что вам известно о психологической травме. Большинство наших знаний о ней основано на устаревших определениях, недостаточной осведомленности общества и научных трудах, которые легко опровергаются благодаря новым технологиям. Зачастую травма ассоциируется у нас с чрезвычайной ситуацией: нападением, стихийным бедствием, серьезной аварией или тяжелой болезнью, войной или утратой.

А что если вместо самого травмирующего события отталкиваться от реакции, которую оно вызывает?

То или иное событие можно считать потенциально травмирующим, если оно воздействует на нервную систему настолько сильно, что приводит в действие защитные механизмы. Эти механизмы предназначены для того, чтобы спасти нам жизнь, и они свою функцию выполняют. Правда, для этой цели они забирают энергию и ресурсы у других систем, включая те, что помогают нам ориентироваться в пространстве и упорядочивают воспоминания.

В большинстве случаев аварийные механизмы отключаются так же быстро, как и активируются, и нервная система возвращается в норму. Но иногда отключения не происходит, и аварийная система продолжает работать. Если аварийная система работает постоянно, мозг думает, что мы все время находимся в опасности, и одно-единственное происшествие превращается в бесконечный цикл обратной связи. Наша нервная система начинает во всем видеть опасность, и это радикально меняет то, как мы ощущаем себя в собственном теле и в окружающем мире.

Если такое случилось, нужно, чтобы кто-нибудь создал для нас безопасное пространство, где мы можем переработать травмирующее переживание и собственные эмоции, и помог заново научиться отключать аварийную систему. Если создать такое пространство невозможно (или человек не перерабатывает собственный опыт и эмоции), то потенциально травмирующее событие превращается в длящуюся травму.

Кажется, что звучит достаточно просто и логично. Чтобы потенциально травмирующий опыт не превратился в длящуюся травму, нужно лишь найти человека (или нескольких), который поможет нам пережить это событие, чтобы нам стало легче прямо сейчас, и перезагрузить аварийную систему, чтобы она нормально функционировала в будущем. Так что же нам мешает?

Есть множество индивидуальных факторов, но, как исследователь психологической травмы, я могу указать на одну очень распространенную причину, которая влияет на всех, – и это стыд.

Общество внушает мысль, что нам должно быть стыдно долго переживать после травмирующего события, – но это ложь. Нам говорят, что эти страдания лучше держать при себе. Ведь это признак слабости, доказательство личностной неполноценности. Вот, мол, травмирующее событие, а вот какая у вас должна быть на него реакция. И если вы автоматически не реагируете легко и непринужденно, не являетесь образцом стойкости и жизнелюбия, рядом с которым всем окружающим комфортно, значит, у вас ничего не получилось. Вы неудачник.

К сожалению, мы уже успели привыкнуть к этой лжи, и основана она на том, как травму изучали на протяжении всей истории клинической психологии.

История изучения травмы

Историю изучения психологической травмы можно разделить на пять этапов, и сейчас мы рассмотрим один из них. Обещаю не утомлять вас ненужными историческими подробностями, за исключением нескольких ключевых моментов о том, как мы понимаем и рассматриваем травму сегодня. Если внимательно изучить все, что нам известно об исследованиях травмы на данный момент, мы увидим, как у нас сформировалось неверное представление об этом явлении. Знание истории важно потому, что наше понятие о травме необходимо критически оценить и пересмотреть.

Первый этап

Первый этап изучения травмы переносит нас в Древнюю Грецию, где депрессивные эпизоды в сочетании с непостижимыми физическими симптомами у женщин называли «истерией» и считали их признаками «блуждающей матки». Методы лечения этого заболевания должны были «передвинуть» матку обратно на место. Гиппократ, известный как отец практической медицины и тот, чьим именем названа врачебная клятва, полагал, что такие симптомы истерии, как тревожность, тремор, конвульсии и паралич могут быть вызваны пониженной сексуальной активностью. Соответственно, лечился этот недуг сексуальной активностью, которая, как считалось, должна была привести женщину и ее матку в норму.

Хоть это и кажется абсурдом, стоит помнить, что в древнем мире не было доступных нам сегодня медицинских технологий, а диагностика и лечение почти полностью основывались на гипотезах. И хотя древние греки заблуждались насчет причин истерии, во многом другом они преуспели. Они успешно лечили переломы костей, проблемы с зубами и другие боли и недуги.

В более поздних культурах врачи спорили о том, чем лучше лечить истерию – воздержанием или все же сексуальной активностью, но связь данной совокупности симптомов с дисфункцией женских репродуктивных органов еще долго не подвергалась сомнению.

Психиатрическому сообществу никак не удавалось придумать надежный и успешный метод лечения истерии. Ее стали рассматривать как трудноизлечимое психическое заболевание. Женщин отправляли в приюты для душевнобольных и либо обращались с ними пренебрежительно, либо лечили экспериментальными методами, больше похожих на пытки.

Второй этап

Второй важный этап в истории изучения травмы – конец XIX века в Западной Европе, где группа выдающихся психологов занялась неразрешимой загадкой женской истерии. Жан-Мартен Шарко, Зигмунд Фрейд, Йозеф Брейер и Пьер Жане большую часть времени проводили с такими пациентками и сделали первые шаги к пониманию природы этого явления.

В середине 1860-х годов Шарко привлек внимание к этой проблеме своими знаменитыми «лекциями по вторникам», которые собирали огромную аудиторию. Люди приходили посмотреть, как женщины, страдающие истерией, «демонстрируют» свои симптомы на сцене.

В 1895 году в своем совместном труде «Исследования истерии»[6] Фрейд и Брейер выдвинули теорию о том, что причиной истерии является травмирующее переживание. Несмотря на то, что Фрейд и Брейер – неоднозначные личности в истории психологии, их прорыв в исследовании травмы по-прежнему формирует наше представление о ней. Совершенно случайно Фрейд и Брейер обнаружили, что всегда можно отследить связь неизлечимых симптомов с тем или иным происшествием, с которым психика не справилась сразу из-за чрезмерной эмоциональной нагрузки. Тогда они предположили, что неспособность обработать неприятное событие из-за экстремальной эмоциональной реакции приводит к тому, что это событие каким-то образом застревает в психике и вызывает хронические симптомы. Они надеялись, что если помочь пациенткам пережить это событие и частично переработать невыносимые эмоции, то симптомы исчезнут. Сейчас мы принимаем эту идею как нечто само собой разумеющееся. Однако для того времени теория о том, что некое событие может нарушить систему записи и обработки данных в мозге и привести к хроническим проблемам с психическим здоровьем, была радикальной.

Жане пришел к тому же выводу независимо от Фрейда и Брейера. Он первым связал теорию диссоциации с травматическими воспоминаниями. Эта связь объясняла, почему пациентки с истерией часто пребывали в измененном состоянии сознания, ощущая себя так, словно они «вне себя». Как и Фрейд и Брейер, Жане предположил, что сильные эмоции влияют на способность разума обрабатывать то или иное переживание и заставляют его создавать воспоминание иного рода, то есть не когнитивное (умственное), а соматическое (телесное), которое проявляется в сновидениях, сверхбдительности и психопатологических репереживаниях[7].

Если бы изучение травмы и дальше проходило столь же плодотворно, как в конце XIX века, неизвестно, как далеко мы бы продвинулись сегодня. К сожалению, эта история оборвалась так же внезапно, как и началась.

Работа Шарко привлекла к себе общественное внимание, когда кто-то предположил, что испытуемые на лекциях по вторникам на самом деле не страдают от симптомов, а лишь притворяются. Жане поссорился с Фрейдом, обвинив его в плагиате своих трудов по истерии, и переключился на работу над более обширной теорией сознания. Фрейд и Брейер тем временем бросили своих пациенток, не завершив лечение, и отказались от своей собственной работы – но не потому, что теория оказалась неверна, а как раз наоборот. Они поняли, что все пациентки переживают травму, вызванную одним и тем же стрессовым фактором – сексуализированным насилием. Проблема заключалась в том, что многие пациентки были дочерьми их близких друзей и уважаемых членов общества. Фрейд и Брейер оказались не готовы взглянуть на проблему настоящей эпидемии сексуализированного насилия в среде равных и тех, кто занимал еще более высокое положение в обществе. Гораздо легче было отказаться от своей теории и от пациенток, чем защищать их.

Однако от своего метода Фрейд и Брейер не отказались. Некоторые ключевые идеи «Исследований истерии», самая примечательная из которых – «лечение разговором», вошли в основу их более поздних работ, а также всей современной психоаналитической теории и практики.

Хотя Шарко, Фрейд, Брейер и Жане пришли к пониманию того, что, вероятно, истерия возникает не в матке и не связана с избытком или недостатком сексуальной активности, она по-прежнему рассматривалась как расстройство, от которого страдают исключительно женщины. Поэтому как раз тогда слово травма начало ассоциироваться со словами слабость и дисфункция и понятиями, заключенными в этих словах. Получалось, что травма могла быть только у слабого, женственного человека, у жертвы. Как мы увидим позднее, идея о том, что травма касается только женщин и слабых мужчин, стигматизирует человека и представляет проблему для общества. А представление о том, что травма – признак слабости, с точки зрения нейробиологии и других наук и вовсе ошибочно.

Третий этап

Третий важный этап наступил тогда, когда психологам пришлось, наконец, признать, что травмирующие события влияют как на женщин, так и на мужчин. Это произошло после Первой мировой войны, когда у солдат, вернувшихся домой, начали проявляться симптомы истерии, несмотря на неоспоримое отсутствие у них матки. Благодаря этим солдатам, страдавшим от приступов измененного состояния сознания, паралича, амнезии и мутизма[8], обсуждение этих симптомов снова вернулось в область психологии. Солдат, страдавших от таких симптомов, было слишком много, и не обращать на них внимания уже было невозможно.

Теоретики по-прежнему связывали симптомы с физиологическими факторами, но уже не с маткой. Выдвигалась гипотеза о том, что постоянные взрывы орудий вызывали у солдат сотрясения мозга, что приводило к его повреждению. Так появился термин контузия: постоянные взрывы приводят к сотрясениям, отсюда и контузия.

От этой теории быстро отказались, поскольку многие солдаты, страдающие контузией, вообще не подвергались воздействию разрывных снарядов. Ученые не могли определить точную физиологическую причину симптомов и не понимали, почему далеко не все возвращались с войны в таком состоянии. Поэтому вину переложили на личные качества солдат.

Пострадать от контузии означало потерпеть неудачу. И эту неудачу связывали с гендерными категориями: если солдат проявляет эмоциональную реакцию на сражение, значит, он не состоялся как мужчина. Это значит, что он хрупок, поломан, слаб, виноват, неадекватен и вообще неполноценный человек – все эти качества ассоциировались с женщиной, страдающей истерией. Чтобы считаться достойным солдатом, нужно было либо вообще избежать подобной судьбы (и это лучший вариант), либо излечиться, избавившись от всех этих якобы женских пороков и вернув себе истинную мужскую силу. Такое предубеждение отражалось на лечении солдат, которых при помощи унижения и насилия пытались избавить от «женских» качеств и снова превратить в героических мужчин.

Несмотря на то, что травму перестали связывать с блуждающей маткой, во многих кругах она по-прежнему ассоциировалась со слабостью. Третий этап, как и первый, подошел к концу, когда психологическая теория не смогла объяснить всю сложность симптомов.

Четвертый этап

Четвертый поворотный момент в истории изучения травмы наступил примерно через сто лет после открытий Фрейда и его коллег. Тогда психологическое сообщество наконец осознало, что истерия, поражающая женщин, и военная травма, которой страдают мужчины, – один и тот же зверь. Это новое понимание травмы пришло благодаря двум вещам, которые произошли одновременно независимо друг от друга. Во-первых, после войны во Вьетнаме исследователи вновь уделили большое внимание послевоенным травмам у ветеранов. (После каждой войны, начиная с Первой мировой, травму начинали усиленно изучать.) Во-вторых, в 1970–1990-х гг. стали больше изучать сексуализированное насилие, сексуальные домогательства и домашнее насилие. Клинические психологи, наконец, осознали, что травматические переживания не связаны с гендерными признаками и могут сказываться на психике кого угодно. Другими словами, эта совокупность симптомов может проявляться не только у женщин и солдат. И, наконец, в 1980 г. в третье издание[9] Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам добавили термин посттравматический стресс (ПТС).

В начале 1990-х гг., когда ряд исследований показал, что психотерапевты внедряют ложные травмирующие воспоминания в сознание клиентов, этот этап подошел к концу. Тень недоверия, накрывшая из-за этого всю сферу исследований травмы, оказалась столь темна, что в 2009 году, когда я выбрала травму темой своей докторской диссертации, профессора рекомендовали мне отказаться от изучения научно опровергнутой теории.

Повторяющийся паттерн

На каждом из этих четырех этапов наблюдаются колебания: травму начинают исследовать, изучение идет интенсивно, совершаются новые открытия, а затем от этой темы резко отказываются. Многие важные фигуры в истории изучения травмы наблюдали эту картину и выражали свое сожаление по этому поводу. Абрам Кардинер и Герберт Шпигель, передовые ученые в сфере травмы после Второй мировой войны, сетовали на то, что травма «не изучается непрерывно, <…> а лишь периодически, и попытки ее изучения нельзя назвать очень усердными».[10] Джудит Герман, феминистка и теоретик травмы, называет перерывы в изучении травмы «эпизодической амнезией».[11] Ветеран и военный журналист Дэвид Моррис описывает мир исследования травмы как «удивительно хаотичный», словно «площадь с игровыми автоматами на ярмарке, <…> где разные группы лишь иногда пересекаются, не говоря уже о слаженной работе».[12]

Дело не в том, что тема травмы теряет популярность или к ней ослабевает интерес, и не в том, что в те или иные периоды люди с ней не сталкиваются, а в том, что, по словам Герман, «эта тема вызывает споры столь напряженные, что периодически предается анафеме»[13]. Слово анафема в древнегреческом языке первоначально обозначало принесение жертвы богам, как бы «разлучение» с этой жертвой, а позднее – отлучение от церкви, изгнание, проклятие. В какой-то момент самим ученым, по-видимому, хочется откреститься от этой темы, которая, подобно самой травме, превращается в разрушительную силу и начинает угрожать нашему пониманию себя, общества и того, как человек воспринимает окружающий мир. Мы обращаемся к изучению травмы лишь до того момента, пока не упремся в необходимость что-то делать с нелицеприятными сторонами самих себя и мира, который мы сами создали, и сразу отворачиваемся. И каждый раз, когда мы бросаем изучение травмирующих переживаний, то отправляем пострадавших от них в сумасшедший дом – в буквальном или фигуральном смысле, или в обоих сразу.

Что мы имеем на сегодняшний день

Я бы сказала, что в настоящий момент мы переживаем пятый ключевой этап в изучении травмы. Появление технологии сканирования мозга, которая позволяет увидеть, как кровь приливает к различным структурам мозга при воздействии разных стимулов, уже не позволяет нам игнорировать тот факт, что сильные переживания отражаются на нервной системе. Кроме того, целый ряд событий – политические конфликты, пандемия коронавируса и заметно более частые обсуждения психических заболеваний в общественном пространстве – снова вывел тему травмы на передний план нашего коллективного сознания. Сейчас о травме говорят гораздо чаще, чем раньше. И это хорошо по многим причинам. Благодаря этому мы начинаем понимать, что травма действительно существует, что эта тема серьезна, а значит, люди, нуждающиеся в помощи, получат ее с большей вероятностью. Однако современное общепринятое клиническое определение травмы пока не отражает достижений нейробиологии и психологии в этой области. И это огромная проблема, поскольку общественное представление о травме как раз основывается на клинической психологии.

Если поискать в Интернете «психологическая травма» или «ПТСР» (посттравматическое стрессовое расстройство), можно найти определения из Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам, которое сейчас доступно в пятом обновленном издании (DSM-5). Эти определения и формируют то, как мы воспринимаем травму и говорим о ней.

В Штатах руководство в шутку называют «клинической библией», поскольку все пользуются им в качестве справочника и поскольку, как и в настоящей Библии, интерпретация содержания постоянно вызывает споры. Иногда эти споры ведутся настолько ожесточенно, что медицинские течения начинают раскалываться на фракции, и вся работа встает.

Первоначально руководство задумывалось как справочник для медицинских специалистов и ученых, который позволял изучать данные исследований и выявлять корреляции. Страдают ли люди от большого депрессивного расстройства чаще в регионах, переживающих социально-экономический спад? Развивается ли шизофрения в определенном возрасте? Как часто генерализованное тревожное расстройство проявляется в сочетании с расстройством, связанным с употреблением психоактивных веществ?

Причина популярности руководства заключается в том, что благодаря классификации психических расстройств медицинским страховым компаниям легче принимать решения, кому выдавать страховки и на какой срок. Например, биологически обусловленное психическое заболевание – то есть связанное с вашей биологией, такое как биполярное расстройство или шизофрения – страховая компания может приравнять к физическому заболеванию и предоставить соответствующее страховое покрытие. В свою очередь расстройство личности, которое, как сейчас считается, возникает в связи с окружающей средой, а не с вашей собственной биологией, предполагает другой тип страхования (а иногда и вовсе его не предполагает).

Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам пересматривается раз в несколько лет с учетом новых результатов исследований. Поэтому описанные в нем диагностические категории представляют собой подвижную мишень, что только усложняет саму диагностику.

Руководство может найти любой желающий, однако оно недостаточно обсуждается для того, чтобы его содержание правильно понимали и контекстуализировали. Возможность бесплатно читать руководство – и благо, и проклятие. Материалы исследований психического здоровья сложны для понимания, а доступ к ним стоит дорого. И все же важно именно то, как мы этим доступом распоряжаемся. У нас может возникнуть соблазн самостоятельно диагностировать себя и других при помощи инструмента, который в лучшем случае несовершенен и которым нас не учили пользоваться. Зачастую медицинские термины становятся частью общественного тренда. Например, нетрудно заметить, что все бывшие вашей подруги вдруг стали «нарциссами», а все мамины соседи – «социопатами». В руках непрофессионала руководство не менее опасно, чем бензопила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джалал ад-Дин Руми, стихотворение «Впереди ничего нет». Пер. с англ. по изданию The Essential Rumi (trans. Coleman Barks; New York: HarperCollins, 1995; 205). – Прим. пер.

Вернуться

2

Ксанакс (алпразолам) – противотревожное средство, которое используется для лечения панических расстройств и неврозов. – Прим. науч. ред.

Вернуться

3

Джампинг джек – упражнение для сжигания калорий и ускорения метаболизма, которое представляет собой прыжки с разведением ног в стороны. – Прим. науч. ред

Вернуться

4

Копинг-стратегии – это стратегии для преодоления стресса. – Прим. ред.

Вернуться

5

Лесли Джеймисон. Экзамены по эмпатии. Эссе (The Empathy Exams: Essays; Minneapolis: Graywolf Press, 2014; 5). – Прим. пер.

Вернуться

6

Зигмунд Фрейд и Йозеф Брейер. Исследования истерии. Зигмунд Фрейд. Полное собрание сочинений в 26 томах. Том 1. Санкт-Петербург, 2020. 2-е изд. Пер С. Панкова. – Прим. ред.

Вернуться

7

Психопатологические репереживания – внезапные и сильные повторные переживания прошлого опыта. – Прим. ред.

Вернуться

8

Мутизм – отсутствие речевого общения у человека при отсутствии речевого аппарата. – Прим. ред.

Вернуться

9

Американская психиатрическая ассоциация. Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам. 3-е изд. (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, 3rd ed.; Washington, DC: American Psychiatric Association Press, 1980; 238). – Прим. ред.

Вернуться

10

Абрам Кардинер и Герберт Шпигель. Военный стресс и невротические заболевания (War Stress and Neurotic Illness; New York: Paul B. Hoeber, 1947; 1).

Вернуться

11

Джудит Герман. Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора. М.: Эксмо, 2022. Пер. Э. И. Мельник.

Вернуться

12

Дэвид Дж. Моррис. Злые часы. Биография посттравматического стрессового расстройства (The Evil Hours: A Biography of Post-Traumatic Stress Disorder; New York: First Mariner Books, 2016; 13–14).

Вернуться

13

Герман. Травма и исцеление.

Вернуться