# Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники

Анна Долгарева

Если вы хотите понять всю суть конфликта на Украине, то должны знать, что Анна Долгарева – одна из важных фигур во всей этой истории. Её поэзия стала откровением и прочно вошла в историю русской литературы, а вот проза, фронтовые заметки и данная книга только идут к этому. Собранная вместе военная корреспонденция представляет собой живое описание трагедии – как личной, так и общественной. А высокий градус и эмоциональный накал позволяют разглядеть в этом – ни много ни мало – документальный роман в интерлюдиях. Шаг за шагом (на протяжении десятилетия) мы открываем глаза на бездну, с которой необходимо справиться во что бы то ни стало.

© Анна Долгарева, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## [Предисловие]

> Я не сказала ему, что люблю его, в тот день. Я уже шесть лет думаю о том, что не сказала. Видите ли, мы очень часто повторяли эти слова – они не то что бы вмещали всё то, что мы хотели сказать, но ничего точнее не было. А в тот день – нет, не говорила. Он уверял меня, что война закончилась, и мне незачем о нём переживать. Под войной подразумевалась Дебальцевская операция, и, как выяснилось, она не закончилась.

Так вот, я не говорила ему, что люблю его. На следующий день я увидела, что он был в сети только накануне. Выпила кофе, съездила в автошколу, разогрела замороженную лазанью, отправила: «Я начинаю необъяснимо волноваться, когда ты пропадаешь». Потом брякнуло сообщение: мне писал незнакомый человек, который сообщал, что Алексей Журавлёв погиб и просил в этом случае дать мне знать.

Я не знала, что делать в таком случае, поэтому я упала на пол и заорала. У меня была обычная жизнь, нормальная жизнь, и я не умела справляться с чем-то подобным. Ну то есть как это: вот он был, живой, смешной и тёплый, и мы были безумно влюблены и уверены, что это и есть «до гроба», а теперь его нет. Наверное, именно в тот момент меня спасло допущение, что это может быть какой-то невероятной провокацией, коварным планом, чтобы заманить меня в украинский плен.

Я решила, что поеду в Луганск, выясню всё лично, а если это правда, то, конечно, умру, что тут делать ещё? Я взяла билет на поезд, опоздала на него; бывший муж взял мне другой билет – на самолёт до Ростова. Когда я прилетела, было яркое солнце, а когда автобус доехал до луганской границы, полетел снег. Я увидела людей в военной форме и заплакала.

Не то чтобы я собиралась бросать всё и переезжать к нему в Луганск. Мы думали, что война закончится, и он обоснуется со мной в Петербурге. Но, в принципе, я не исключала того, что она затянется, и тогда я переберусь в Луганск, хотя, конечно, этот вариант нравился меньше. В общем, я впервые увидела людей в военной форме, и почему-то мне стало совсем нестерпимо. Мы ехали через бесконечную степь, а я думала: «Ведь нас могут обстрелять, правда, могут?» Незадолго до этого снаряд как раз прилетел в маршрутку возле города Волноваха, и я просила: «Господи, пусть что-нибудь случится, пусть я не доеду, пусть я не увижу его мёртвым».

Я не думала о других; горе максимально эгоистично.

Я вышла на луганском автовокзале, и там меня уже ждали хмурые офицеры в камуфляже «флора», я увидела их и поняла, что это никакой не хитрый план, что моего Журавлёва действительно больше нет. Они повели меня к лейтенанту Жене, он принял на себя командование батареей после Лёшкиной гибели. Это был частный дом прямо в центре Луганска. Они вливали в меня коньяк, рассказывали, как Лёшкина батарея – тогда он ещё был не капитаном, а необстрелянным вычислителем – держала оборону в районе посёлка Металлист летом 2014 года. Я плакала, и смеялась, и гордилась им, и было совершенно понятно, что дальше жить не получится.

Всё-таки на следующий день я потребовала, чтобы меня отвели в морг, и я увидела его, я не могла ждать ещё день до похорон. Лёшкина смерть была настолько невозможной, что где-то на задворках сознания сохранялась надежда на чудо.

У него было очень спокойное лицо. С тех пор, как я видела его в последний раз перед этим, он отрезал свои шикарные длинные волосы, в остальном же не слишком изменился, но под этим коротким армейским ёжиком я видела рану и помнила, что он умирал семь часов, его успели довезти до Луганска, но он умер от кровопотери.

На похоронах мне отдали его штык-нож и две медали, всё остальное – матери, которая приехала из Одессы. Я запомнила: луганское кладбище Острая Могила было расчерчено на кварталы, и его похоронили в девяносто пятом квартале, вот такой юмор, совсем свежем, «ополченском». Ночью после похорон я проснулась и пыталась выбежать куда-то на улицу.

Дорогу обратно я не запомнила, хотя автобус до Петербурга шёл больше суток. Только помню, как на таможне заторможенно спрятала штык-нож под свитер; рамка звенела, но таможенник решил, что это какой-то сбой.

Мне было очень страшно, что я покончу с собой, а ад существует, и поэтому я разминусь с Лёшкой после смерти. Сначала я решила пойти воевать в его батарею, потом встретила человека, который сказал мне, что я неплохой журналист, а вот какой артиллерист из меня получится – вопрос.

– Да и вообще, – добавил он, – по «Минску-2» артиллерию отводят от фронта, военкором у тебя шанс погибнуть реально выше.

Это был аргумент. Я на тот момент уже два года как не работала журналистом и не собиралась возвращаться в профессию. Но после этого устроилась на первый попавшийся сайт, раздарила вещи и уехала в Луганск через три недели после того, как впервые увидела его на Лёшкиных похоронах. Так я стала военным корреспондентом.

Забыла сказать: когда это всё произошло, нам с ним было по двадцать шесть лет. До сих пор не знаю, много это или мало.

Мой рассказ будет не об этом. Он будет о людях на Донбассе и о том, что я увидела за долгие девять лет.

## [На необъявленной войне]

### Незрячая бабушка

Я познакомилась с ней в мае 2015 года. Шестьдесят восемь лет. Худенькая, седая.

– Ой, гости… Да заходите. Сейчас я вам супчика поставлю, картошечки. Нет-нет, сначала покормлю, а потом говорить будем. Хлебушек берите, сама пекла.

По дому передвигалась на ощупь, однако довольно бодро.

У неё была не полная слепота, нет. На нервной почве развилась глаукома на обоих глазах. На одном ещё и катаракта. Вокруг неё была не тотальная темнота, а мир теней и призраков.

Она поставила на стол тарелку супа. Руки дрожали. Она нащупала в раковине тряпку и аккуратно вытерла разлившийся суп.

Раиса Яковлевна Лихитченко была скульптором-оклейщиком. Незадолго до войны у неё умер муж. Когда война началась, снаряд попал в дом, пробил крышу. А потом в Новосветловку вошёл батальон «Айдар».

Как в песне, один из тех, кто пришёл к ней, был рыжий, а второй – «чёрный». Злой следователь и добрый следователь.

Во дворе Раисы Яковлевны стоял автомобиль, который её знакомые оставили там ещё весной. Оставили «на неделю» и пропали, а аккумулятор забрали с собой, чтобы машину не угнали. Вот этот аккумулятор и пытались вытребовать у Раисы Яковлевны.

– Били, милая, прикладом автомата били. И диван сломали, – показала она. – Я говорю: нет у меня этого аккумулятора! А тогда этот рыжий смеется и предлагает: «Давай тогда бабку изнасилуем…» Пошутил как бы.

После этих слов она начала плакать. Она вообще очень много плакала.

– Ну а потом, видно, поняли, что с меня нечего взять, и ушли.

Зрение у неё начало стремительно падать на следующий день после того, как её избили. Причиной стал перенесённый стресс.

– Я их прокляла тогда. – На этом месте она зарыдала, не стесняясь меня, в голос. – И ведь сбылось. Когда Новосветловку освободили, меня соседка позвала: «Рая, – говорит, – это не тот лежит, что к тебе приходил?» И правда, оказалось, рыжего убили. Наши потом хоронили их. Трупы на улицах лежали. И мне дом тоже помогли восстановить, спасибо ребятам.

В окно запрыгнул белый котёнок, с любопытством оглянулся по сторонам.

– О! – Раиса Яковлевна поспешила к подоконнику, взяла котёнка на руки. – Это мне Лена, подруга моя, подарила, чтоб не так одиноко было. Только он всё время к мамке сбегает. Но ласковый очень.

Раисе Яковлевне нужна была операция по зрению и курс уколов. Денег нет. Тогда, в мае, пенсии только-только начали выплачивать, и до Новосветловки выплаты ещё не дошли…

Но потом деньги всё-таки нашлись. Если есть какая-то общая черта у русского этноса, так это стремление поделиться последним: тарелкой супа, свежевыпеченным хлебом, деньгами на операцию. Я отдала ей двадцать тысяч, свою заначку с мирной жизни.

В сентябре, после курса уколов перед операцией, мы встретились снова.

– Ой, Анечка, – обрадовалась Раиса Яковлевна. – Я теперь тебя вижу. Ты в тёмное одета… и волосы у тебя рыжие, да? Теперь вижу. А раньше не видела. Это все уколы. Вот сделают операцию, совсем буду хорошо видеть.

За полгода мало что поменялось. Котёнок вырос и сбежал. Вместо супа она поставила на стол малиновое варенье. Но по дому передвигалась увереннее.

Вот только при воспоминаниях Раиса Яковлевна всё так же плакала.

– А знаешь, – сказала она, – этот рыжий мне в последнее время сниться повадился. Все снится и снится, зовёт с собой. А я же видела его мёртвым, наши ополченцы его похоронили. А ещё снится, как он догоняет меня, а я от него бегу. Но пока ни разу не догнал. Это что значит, Анечка? Это я помру скоро?

Пенсии начали выплачивать. По две тысячи рублей в месяц. Урожай на огороде в этот раз не собирала – не смогла…

Новую крышу Раисе Яковлевне тоже сделали. Красивую, в цветах итальянского флага. Дом теперь известен на всю Новосветловку: это «дом с трёхцветной крышей».

– А как мне операцию сделают, он мне сниться перестанет? Да? Перестанет?

### Интерлюдия

Жить в то время на Донбассе было невозможно. Выживали.

Минимальная пенсия в ЛНР была 1800 рублей. Большинство пенсионеров столько и получали: 1800–2000 рублей. Килограмм мяса, в зависимости от сорта, стоил от 150 рублей. Проезд в маршрутке – 6 рублей.

Квартплата за однокомнатную квартиру по счётчикам для одного человека, без учёта отопления, – примерно 600 рублей.

Некоторым пенсионерам помогали дети. Но с учётом высокой безработицы чаще приходилось слышать: «Всей семьей живём на бабушкину пенсию».

Моя знакомая пенсионерка Зоя Михайловна иногда созванивалась со своей дочерью, переехавшей в Одессу. Дочь звонила матери и спрашивала, когда же та поумнеет. Дочь была уверена, что в Луганске – российские войска, колорады и ватники. Мать другого мнения. Дочь не помогала матери, потому что она выбрала Украину, а мать – нет. Не «не может» помочь матери, а «не хочет».

У другого пенсионера, Петра Николаевича, дочь уехала в Россию. Там у неё своё частное предприятие, иногда звонила, хвасталась заработками. Из России в Луганск приехать проще, чем из Украины. Но она не приезжала.

Так они и жили.

### Ира

Она была красивой. Даже на больничной койке, бледная, с просвечивающими косточками, мучимая усиливающимися к вечеру фантомными болями в оторванной ноге, она была очень красивой. Очень спокойной, неизменно улыбчивой. Не теряющей присутствия духа.

Мы разговаривали с ней под вечер. Её едва отпустил очередной тяжёлый приступ боли.

– Состояние сейчас не очень. Под вечер очень нехорошо, нога сильно болит, причём та часть, которой нет. Болит с такой силой, что я уже не знаю просто, что делать… Обезболивающие не помогают, и прямо терпеть невозможно. Фантомные боли пошли очень сильные, сказали, что это вроде бы нормально, но тяжеловато переносить… А так всё. Идём на поправку. Потихоньку заживает. Только больше сочатся раны, понятное дело, но лучше уже, конечно. Это ж уже три недели будет скоро, как произошло. Но лучше уже, в любом случае лучше.

В голосе вообще не было слышно жалобных интонаций.

В тот день она только приехала из расположения. Сильно похолодало, они попили чай в окопе под непрекращающимся сырым донбасским ветром. Прибежали, сообщили: ваш парень подорвался на мине, «трёхсотый». Ира, медик, схватила сумку и побежала к нему вместе с другими, которые пошли его вытаскивать. Трое человек прошло, а она, четвёртая, подорвалась.

– Хлопок. Меня откинуло, потом уже увидела, что нет ноги. Потом боль сильная. Передавила артерию, увидела, что вторая нога на месте. Это очень меня, кстати, обрадовало, потому что мне сразу как-то показалось, что оторвало обе. Боже мой! Две ноги – это, конечно, было бы жёстко. Вот. Так что я обрадовалась.

По образованию Ирина педагог. А оказалась медсестрой. Мечтала вернуться на службу.

– После реабилитации, после того, как уже протез поставят, я хотела бы на службе дальше остаться. Я не хочу уходить со службы. Начальство мне обещало уже. Это возможно.

И глаза у неё светились, когда она это говорила.

– Я уже просто не представляю себя «на гражданке». Это теперь всегда будет со мной. Я уже привыкла ко всем, и к ребятам, и к этой жизни вообще.

Ирина была из Харькова. Она участвовала в митингах харьковского «Антимайдана» и долго верила, что её город поднимется, как поднялись Донецк и Луганск. Не вышло. Харьковское сопротивление задавили. В июле Ира оставила семью и приехала в Донецк.

– Это решение… оно не спонтанно было принято. Оно долго вызревало и, наконец, воплотилось. Всё время что-то удерживало – дела, дети… А потом наступил момент, когда я поняла: всё, больше не могу. И я уехала.

Кто-то из бывших знакомых всё это время звонил Ирине со словами поддержки. Звонили и из Харькова, и из других городов. Даже с Западной Украины. А для кого-то политика оказалась важнее дружбы.

Но вот приехать воевать на Донбасс – не приезжали. А кто-то и осуждал. Мол, сама виновата – зачем женщине воевать?

– Из моих знакомых, которые были со мной на митингах, не поехал никто. Хотя и поддерживают. Есть такие знакомые, которые доказывают: «Ну, как-то бы и без тебя там всё решилось. Чё тебя туда попёрло, понесло? И шо ты теперь имеешь? Была бы ты там, не была – всё равно ничего не изменилось, ну, а вот теперь ты без ноги. А вот чего получила хорошего?» Даже вот такое есть. Вроде поддерживают идею Новороссии, но как-то получается «моя хата с краю». А что я им могу сказать? Ругаться я не ругаюсь. Я так говорю: если так один, второй, третий, пятый, десятый, двадцать пятый скажет, вообще ничего бы не было, правильно? Если б так все сказали, никакой Новороссии вообще не было бы. Ну а ещё говорю, что у каждого своя дорога. У меня вот такая. И вы знаете, я честно скажу, положа руку на сердце. Не знаю, поверите вы, не поверите, многие мои знакомые не верят действительно. Но если бы я знала, что надо будет пережить такие боли, я бы всё равно поехала. Сейчас поставят мне протез. Если сложится такая ситуация опять, мне нужно будет бежать, и я буду знать, что там минное поле, то есть я серьёзно вам говорю, я всё равно туда пойду. Дай Бог, чтобы в следующий раз обошлось.

### Сто пятый

Максим Мартаков, позывной 105-й, был начальником военной полиции Краснодона. Воевал в ополчении с самого начала. Погиб он во время Дебальцевской операции.

Историю Максима Мартакова мне рассказал его отец, Станислав Иванович, позывной – Сотый, прошедший с ним всю войну.

– Когда пришла эта беда в нашу страну, со 105-м начали городить блокпосты, – говорил Станислав Иванович. – Делали на входе в Изварино блокпост. Приехали ребята, просили как-то доставить гуманитарную помощь. Мы бескорыстно несколько раз доставили. Потом это вошло уже в постоянку.

Мы доставляли эту гуманитарную помощь Стрелкову в ДНР. Потом пришёл приказ, приехали два человека от Стрелкова, привезли приказ о назначении 105-го комендантом Изварино. Начали набирать людей.

Людей под командованием 105-го было более трёхсот человек. И когда совсем было плохо, нас почти отрезали, Стрелков прислал нам ещё множество людей. Люди вооружённые, все под командованием 105-го находились, потому что оставался один маршрут для манёвра, и его нужно было каким-то образом удержать. Это всё мы сделали. Потом отрезали от Краснодона Изварино, полностью границу отрезали, поставили тяжёлые пулемёты украинские войска и обстреливали дорогу. Дорога называлась тогда «Дорога смерти». Очень много машин постреляли, машины погорели и сообщения никакого не было. Значит, мы полями-степями со 105-м завозили от донецких товарищей продовольствие в Изваринский гарнизон, оружие и всё остальное, что было необходимо на тот случай.

Поначалу изваринские ополченцы ещё были необученными. Затем познакомились с более опытным товарищем из Донецка, который и обучил их основам военного дела. Тогда начали воевать уже более серьёзно. Тем более что появились миномёты.

Максим Мартаков и его отец хорошо знали эту степь под Изварино – до кочки, до выбоинки. Потому и получалось удерживать.

– Позже назначили 105-го начальником военной полиции Краснодона и Краснодонского района. Когда это назначение произошло, нас отправили в сторону Дебальцево в Чернухино, – продолжил рассказ Станислав Иванович. – В Чернухино, в Зоринск мы зашли, от Зоринска до Чернухино, мы там пробыли сутки, короче, пять суток у нас шёл бой. Это не было ни дня, ни ночи. Бойцы уже падали с ног от усталости, от нехватки воды, питания. Потом это нам, конечно, завезли, но поначалу тяжело было. И уже на пятый день, 5 февраля, я по рации услышал, что 105-й тяжёлый. Как это получилось, я не видел. Это ребята мои рассказывают. Рядом разорвался «Вог», и осколок попал ему в висок. 105-й погиб сразу.

Вообще-то, он мог уйти. Уйти раньше, до того, как украинские танки подползли совсем близко, и остаться живым. Но выяснилось, что на плато, откуда они собирались уходить, осталось несколько мирных жителей.

Их ополченцы и стали выводить. И 105-й остался. Потому что сначала опасное место должны были покинуть гражданские лица.

На его похоронах девятилетний сын взял автомат и пообещал отомстить за папу.

Станислав Иванович, прошедший всю войну, плакал, когда рассказывал об этом.

### Интерлюдия

Через три недели после похорон я снова приехала в Луганск. Вещи свои я раздала и приехала с одним чемоданом.

Первые дни перекантовывалась у дальней родни, затем сняла квартиру. Двушка в центре тогда сдавалась за 3000 рублей в месяц. Некому было снимать квартиры, из Луганска все разъехались.

Впоследствии на Донбассе у меня повелось так, что если я снимала двушку, то во второй комнате обязательно кто-нибудь заводился. В этот раз завелся гражданин Латвии.

Вик, русский журналист из Риги, в ту пору был гол как сокол, но весь в прожектах. Впрочем, у него была бутылка виски и банка хорошего сирийского кофе, которые составляли его достояние. Виски мы понемногу пили, кофе пили помногу. Познакомились мы с ним, когда мой товарищ из донецкого МГБ попросил меня навести справки, есть ли в Луганске журналист с таким именем. Тогда я нашла его на «Фейсбуке» и обнаружила, что он не только журналист, но и ролевик. Мы зафрендились, начали общаться, выяснилось, что он служил у Бэтмена, а сейчас пытается приткнуться в новой реальности Луганска – где-нибудь на мирной должности. Возвращаться в Ригу он не хотел. Жил в общаге на краю города, и довольно скоро я предложила ему перебраться на продавленный диван в моей двушке.

Вик устраивал мне выезды на фронт и знакомил с военными. У него остались старые контакты в армии, которые мне изрядно пригодились. В основном ездили мы в сторону Первомайска.

Летом из Питера приехала моя подруга Шаи. Она ехала поддержать меня, и я была ей очень благодарна. Шаи – это ролевой никнейм, по-настоящему её звали Юля, но никто её так не называл, кроме, кажется, Вика. Он в неё влюбился почти сразу, отчаянно и безответно. Это было хорошее время. Мы сидели до утра в большой комнате, где работал кондиционер, пили кофе и виски (не всё тот же; кажется, какой-то другой), разговаривали и спорили. А утром ехали на съёмки. Шаи тоже было интересно. Она даже помогала монтировать материал.

Кажется, в двадцать шесть я была довольно общительным человеком. Сейчас я бы с трудом перенесла необходимость находиться в обществе двух человек постоянно, каждый день, а тогда это даже доставляло мне удовольствие.

Хотя меня всё время мучила незатухающая боль. Лёшка лежал в могиле, а я ходила по земле. И это было несправедливо. Я искала самые опасные съёмки, я мечтала подставиться под осколок или пулю, я надеялась, что скоро это закончится, и я окажусь рядом с любимым человеком.

Про рай и ад я не задумывалась. Я только знала, что суицид для меня исключён. Эту установку мне дала шаманка, к которой я пошла после его смерти. Питерская городская шаманка, без особых странностей в поведении, единственное – она принимала плату исключительно сырой рыбой. Она и сказала мне, что он, мол, повис над бездной и держится только за меня, и если я сейчас покончу с собой, то в бездну рухнем мы оба, поэтому я должна сначала вытащить его.

Установка оказалась полезной. По крайней мере я смогла всё это пережить.

Летом, в целом, было проще. Мы с Виком мотались на фронт, Шаи была рядом, зачастую тоже ездила с нами, хотя не в самые опасные места, даже влюбленность Вика в Шаи не портила атмосферу тёплой дружбы между нами. Когда Шаи через две недели уехала, стало грустнее, но в целом оставался Вик, с которым мы тоже сроднились. Он тем временем устроился на какую-то должность в Министерстве связи и информации, крутил теперь там свои прожекты.

В июле был день рождения у питерского друга. До моего отъезда изредка вместе пили, ездили в леса, играли в ролевые игры. Такой тридцатилетний правильный чувак, менеджер. Рубашечка, стрижечка, семейные ценности.

Потом я уехала в ЛНР. Не общались, пока в конце июня как-то не поцапались во «Вконтактике». Перешли в личку, снова возобновили дружбу. Так вот, отмечали мы его день рождения по скайпу. Мой приятель-менеджер пообщался со мной десять минут, выпил коньячку и пошёл закрывать проекты. Через три недели приехал в Луганск, на следующий день мы укомплектовали им один батальон под Первомайском. Там как раз не хватало медика, а мой приятель имел корочки спасателя.

Такое было лето.

Осенью меня начало жёстко крыть. Настолько, что общение с людьми доставляло только боль. Вик из поддержки превратился в источник раздражения.

Единственным хорошим за тот период было то, что я взяла домой котёнка. Маленького, пятинедельного, с голубыми младенческими глазами. Я позвонила женщине из приюта поздно по луганским меркам – в пять вечера, и она насторожилась, почему я хочу забрать котёнка в это время. В семь маршрутки переставали ходить.

– Пожалуйста, – умоляла я. – Он нужен мне сегодня.

– На подарок?

– Нет!

Я не могла ждать, потому что боялась не дождаться и покончить с собой до того, как котёнок окажется рядом со мной. Я знала, что он спасёт меня.

Наконец она сжалилась надо мной и назначила встречу. Я забрала тёплого маленького кота, сунула его под куртку и поехала домой. Тут только сообразила, что совершенно не подготовилась: у меня нет ни лотка, ни корма, ни наполнителя. В качестве лотка я поставила ему коробку, а за влажным кормом сбегала в ближайший магазин. Завтра, подумала я, схожу в зоомагазин, который сейчас уже закрыт, и тогда уже куплю всё, что надо.

Вик страшно обрадовался котёнку.

– Экая фитюлинка, – охарактеризовал он его, посмотрев, как тот носится по комнате.

Ночью фитюлинка обвилась у меня вокруг горла, как шарфик, и заснула. Назвала я котёнка Феликсом Эдмундовичем за строгий взгляд.

В какой-то момент мне стало совершенно невыносимо с Виком, и я потребовала, чтобы он искал квартиру и съезжал. Без денег он теперь не сидел, так что снять что-нибудь вполне имел возможность. Не знаю, чем он меня так раздражал. То ли не давал мне уединения, когда хотелось быть одной, то ли занудствовал, то ли дело было во мне – скорее всего, во мне. Впрочем, остальные соседи Вика характеризуют его как ужасного соседа, так что, возможно, я просто не могла сформулировать, что именно меня раздражает. Мне просто было больно.

Всё время очень больно.

Однако, когда Вик, наконец, съехал, стало ещё хуже. Он всё-таки был отвлекающим фактором, а тут я осталась один на один со своей болью. Меня больше ничего от неё не отвлекало, и по вечерам я просто лежала и выла. В один из таких вечеров я поняла, что дальше так продолжаться не может. Нужно либо убивать себя, либо что-то менять. Что менять, я не знала. Оставался вариант самоубийства.

Я тщательно обдумала этот расклад. Живу я одна, работа у меня нерегулярная. Пока кто-нибудь спохватится меня, пока начнут ломать дверь, котёнок умрёт от голода. Насыпать побольше еды? Вскрыться непосредственно перед тем, как хозяин придёт за квартплатой? Тогда котёнка просто выбросят на улицу.

Оставалось менять что-то. И я обратилась в Луганскую психиатрическую больницу, где мне диагностировали тяжёлую депрессию.

Месяц меня лечили от депрессии. Приехала мама, носила мне передачи. В больнице всё время было очень холодно и плохо ловила связь. Пролечившись месяц, я с некоторым улучшением выписалась. Мой редактор, очень за меня переживавший, отправил меня на три месяца в командировку в Крым с лёгким заданием, чтобы я приходила в себя. Действительно, мне было намного лучше, чем до больницы. Три месяца пролетели быстро, и я вернулась, но с твёрдым решением – перебраться из Луганска в Донецк. В ЛНР практически ничего не происходило, в Донецке же постоянно стреляли.

Уезжая, я оставила котёнка Вику. На расстоянии наши отношения нормализовались. Точнее, моё к нему отношение: мы не ссорились, я старалась скрывать, что он меня раздражает, считая это своими проблемами. Однако по приезде выяснилось, что Вик и его соседи по квартире не собираются возвращать мне уже подросшего кота.

– Я думал, что ты собираешься уехать в Донецк и оставить его тут, – оправдывался Вик.

– Чего ради я буду бросать кота? Я его лечила, я ему уколы ставила, я с ним возилась, теперь я его бросать буду? Я об этом хоть слово сказала? – кричала я.

– Мы с ним тоже возились. Мы его без тебя кастрировали.

Разговор уходил в клинч. Вик объяснял: все, кто жил в его квартире, привязались к коту. Сеня и Сева – это раз. Берег – это два. Сам Берег, мрачный и злой, выполз в комнату, где мы с Виком выясняли отношения, и наблюдал. Вик объяснил, что Берег сломал позвоночник, его бросила девушка, и только Феликс приходил к нему каждый день и мурчал.

Я не отступала.

– У меня тоже депрессия, и с ней мало кто справится, кроме этого кота, – решительно заявила я.

Вик продолжал настаивать, нервы у меня не выдержали, и я расплакалась. Тут разговор перешёл в другую плоскость.

– Ладно, забирай своего кота, – проворчал он.

– Скотина, – всхлипывала я.

Кот, кстати, не особо горел желанием идти в переноску. Но я постаралась, засунула его и на дрожащих ногах покинула квартиру Вика. А через несколько дней мы с Феликсом сидели в автобусе, который шёл в Донецк. Начинался новый этап жизни.

А Вика, кстати, обвинили в шпионаже в пользу Латвии. Сначала он остался в четырёхкомнатной квартире один, когда его друзья разъехались, и начал потихоньку приторговывать их оружием. Его взяли. Друзья добились того, чтобы в его деле фигурировал только один автомат, и Вик получил всего два года. Дальше мнения расходятся. Один приближённый к МГБ, товарищ до сих пор заверяет меня, что шпионаж Вика – дело доказанное. Но его бывшая жена рассказала мне ещё более потрясающую вещь.

По её словам, Вик не захотел отсиживать два года и решил самооговориться в качестве латвийского шпиона, надеясь, что его обменяют. В процессе наговорил сорок бочек арестантов про всех, с кем дружил. Это действительно так, по итогу Берег и Сеня до самого начала СВО не могли попасть в ЛНР. Меня это не коснулось только благодаря связям. Но план-капкан не сработал. Возможно, потому что у Латвии до сих пор нет обменного фонда.

Ему дали десять лет, так и сидит.

### Лисёнок

– Меня зовут Охтырская Олеся Владимировна. Позывной мой – Лисёнок, все меня знают как Лисёнка.

Летняя жара. Тыловая расслабуха. Мы с Лисёнком курили на окраине посёлка Калиново. Из колонок джипа доносился «Идиотский марш» Олега Медведева:

И плюх да скрип, сырое небо бороздя головой,
Его учили улыбаться во сне —
Идёт седьмого идиотского полку рядовой —
Твоя надежда в этой странной войне.
А мимо мёртвые деревья вдаль плывут, как вода,
По их ветвям струится розовый дождь.
Они молчат, поскольку знают, для чего и куда
Своё оборванное войско ведёшь.

– На третий мой день на передовой меня назначили старшей позиции. Наши тогда уже оставляли Лисичанск. У меня был приказ вывести ребят из-под огня, если на нашей позиции будет противник. Мы приняли бой. Боезапас почти кончился, пришлось уходить.

Наша позиция была на высотке. Когда мы уползали оттуда, по нам бил танк, но получилось уйти. Вышли в зелёнку и встретили пять миномётчиков – молодые ребята по 16–17 лет.

Я им говорю: «Вы кто?» – а они в ответ: «Мы миномётчики».

Я спрашиваю, почему во время боя миномёт не работал. Отвечают:

– А мы проснулись, наш командир убежал, и мы остались одни, мы не знали, куда нам идти и что нам делать.

Ладно, говорю, потом поговорим, сейчас времени нет. Побежали дальше. Впереди мои ребята – Славик, Серёжа и Саша. Посередине эти миномётчики. Последними – я и ещё один парнишка, Саша зовут, Зять. У него граната, у меня десять патронов. И всё. Никакого оружия больше ни у кого нет.

Значит, бежим мы по ложбинке, и тут прилетает снаряд. «Зушка». Совсем рядом с нами. И нас накрывает волной земли. Она была везде: и во рту, и в ушах. И первое, что я услышала, – крик. Я бежала, я ещё ничего не видела, но бежала на этот крик. Бегу на крик, а плывёт всё в глазах, плывёт, полный рот земли, всё скрипит на зубах.

Лежат три молодых парня. Одного осколками посекло. «Двухсотый». Второго поднимаем – у него перебита шея. Аптечка у меня была, но спасать там уже было некого. И третий лежит в двух шагах от них. Клубочком свернулся и лежит. Я говорю: «А ну, переворачивайте!» А на нём ни царапины.

Мы его растормошили, а он в шоковом состоянии после взрыва. Рядом с ним двоих убило, а этот лёгким испугом отделался. Ну вот и скажите после этого, что Бога нет.

Кричу на Славика:

– Где плащ-палатка?!

Чтобы дальше ребят нести и следов крови не оставлять. Славик отвечает:

– В окопе оставил.

– А мозги, – говорю, – ты в окопе не оставил?

Сорвалась я тогда. Выкричалась.

Ребят пришлось оставить там, иначе пришлось бы остальных всех положить. От них бы кровавый след оставался. А нам надо было незаметно уходить. Нам же защищаться вообще нечем было, боекомплект полностью израсходован. И у меня это всё в доли секунды в голове проносится, я говорю:

– Подняли оружие и пошли.

И тут над ложбиной, где мы шли, зажужжал БТР и пехота вышла. Мы присели. А я понимаю, что пока работает техника, они нас не слышат, но зато они могут нас увидеть. Поэтому нам нужно быстренько оттуда уходить. И мы поднимаемся – и бегом оттуда. А впереди хмель дикорастущий, и он всё заплел. Нож на всех один, у Славика, и он начинает этот хмель разрезать. А тот же ещё и руки режет…

Пацаны начинают кто зубами, кто руками рвать этот хмель, потому что нам нужно сделать проход и выбраться. Мы только прорвались – и над нами заходит самолёт, «сушка». Ну то есть представь: зелёнка в стороны уходит, вправо и влево, а нам вперёд нужно. И мы вышли, получается, на открытую местность, и на нас летит «сушка».

Ушли направо, в зелёнку. Пересидели. Хочется пить, а воды нету. У кого-то оказалась баклажка, но она была забита деревянной пробкой. Мы давай её ковырять, а я понимаю, что у нас нет времени, сейчас второй заход «сушки» – и всё, мы приехали. Получается, то, что мне было поручено, я не выполню.

Говорю:

– Ребята, идём вперёд.

Выходим: вообще открытая местность, зелёнка где-то на горизонте, нам спрятаться негде. Но перед нами трава, трава где-то выше груди. И в этой траве пара тропинок. Ну, Славик кричит, мол, давай по тропинке. А я эту тропинку не знаю, там запросто снайпер где-нибудь сидеть может.

Но вот трава – она нетронутая. На ней точно ничего нет. И мы пошли по траве. Иду я первая на этот раз. Тут сзади меня падает парень. Я поворачиваюсь, а он говорит: «Всё. Я не могу идти». И все останавливаются. А мы, напоминаю, стоим на открытой местности.

Я говорю:

– Что значит – не можешь идти? Ты понимаешь, что сейчас из-за тебя одного погибнут все остальные? Ты хочешь, чтоб тебя несли? Они такие же уставшие, как и ты, ты ничем от них не отличаешься. Мы все прошли один и тот же путь. Это раз. Второе. Мы сейчас все стоим под огнём. Ты хочешь, чтобы все погибли?

Он отвечает:

– Нет.

Я говорю:

– Значит, ты можешь идти.

И парнишка подымается и начинает идти. Чтобы не погибли другие. Молодой пацан совсем, лет семнадцать ему. Дитё. И у него открывается уже какое-то пятое дыхание, он поднимается и начинает идти.

А у меня уже такое ощущение, что я вся в пламени. Жара, плюс ещё мы бежим. А командир, когда мне велел ребят выводить, сказал, что в ложбине возле дерева баклагу с водой оставил. Подбегаем мы к этому дереву, а его снарядом разбило. И я думаю: всё. Хана. Воды у нас нет. А тут детвора, и все хотят пить, и я тоже хочу уже до невозможности…

Я встала на месте, просто встала как вкопанная. Славик меня толкает плечом. Говорит: «Чего ты встала?» «Ничего», – отвечаю. Он же этого не знал. Идём дальше.

Я думаю: уже хоть бы лужу какую-то найти. Сил уже не было. Мы пробежали свыше трёх километров без единого глотка воды по жаре под снарядами после боя. Это не считая того, что мы два часа отстояли бой. Ну что делать? Бежим дальше, подбегаем к следующему дереву. И тут возле него я вижу эту баклагу. Наверное, один из самых счастливых моментов в жизни у нас был.

Не знаю, сколько мы там просидели. Наверное, пару минут, но казалось, что долго. Дальше мы к охладительному пруду уже вышли, а потом – на казаков, на людей Полтинника. Мы не из их подразделения были, но нам всё равно помощь оказали.

Потом уже, когда в Алчевске оказалась, выяснилось, что нас всех уже в «двухсотые» записали. Всех нас. Последних, кто из Лисичанска уходил. Никто не думал, что мы выйдем.

А мы вышли.

Они вышли. Медведев в колонках джипа уже допел:

И о медалях-орденах ты помышлять не моги:
Всего награды – только знать наперёд,
Что по весне споткнётся кто-то о твои сапоги
И идиотский твой штандарт подберёт.

### Горловка

Горловка, похоже, когда-то была красивым городом. В центре стояли кирпичные дома девятнадцатого века, шумели зелёные парки. Только неповреждённых домов осталось мало, даже в центре.

Это героический город. На тот момент его обстреливали уже два года, но он продолжал держаться. У горловчан было очень мало тихих ночей за эти два года.

Тем не менее жизнь продолжалась. По улицам ездили автобусы, троллейбусы и трамваи. Люди ходили на работу.

Замороженный конфликт – вот как это называется. Но когда по ночам вовсю играет музыка тяжёлых орудий, слово «замороженный» воспринимается с некоторым скепсисом.

Ночь на 13 июня. Одиннадцать вечера, комендантский час. Я сидела в центре Горловки и слушала «входящие». Потом выяснится, что работал 120-й калибр. Пока же я слышала только, что бьёт чем-то тяжёлым и совсем недалеко. «Иди в подвал!» – написал мне товарищ из Москвы. Но мины ложились не совсем рядом. Где-то в километре – в полутора. И я никуда не пошла.

А утром я поехала на места обстрелов. В основном пострадала улица Шашурина и расположенный рядом частный сектор. Одна мина, например, прилетела прямо в кусты роз. Другая легла рядом с горкой на детской площадке.

– Слушай, – сказала я своему знакомому военнослужащему из Горловки. – Вот объясни: зачем? Зачем они стреляют по мирным кварталам – вроде бы уже давно можно было понять, что танков здесь нет?

– Поначалу они действительно стреляли наугад, – ответил он мне. – А сейчас это в основном отвлекающие манёвры. То есть в центре Горловки ложатся снаряды, собирая на себя внимание командования, а в это время враг пытается прорваться где-нибудь под Зайцево.

На этот раз в результате «отвлекающих манёвров» даже никто не погиб. Так, повреждённые дома, разбитые окна. И плачущая бабушка на скамейке. Бабушка из тринадцатого дома на улице Шашурина, в который прилетает уже четвёртый раз:

– Я же только мира прошу. Мира для деток, для молодых. Стреляют и стреляют, каждую ночь стреляют. Если сюда укропы придут, то мне, старой, горло перережут. Пусть мир будет.

Мира нет.

13 июня украинские военные захватили километр «серой зоны» под Горловкой. Но пододвинулся к ним и блокпост ДНР. Результат – ночной бой и новые жертвы. На этот раз только среди военных.

Извините, бабушка. Мира нет, но вы держитесь. Счастья вам, здоровья.

Что тут ещё скажешь…

### Посёлок Весёлый

По карте проведена красная линия. Здесь мир, а здесь уже война.

Посёлок Весёлый, улица Колхозная. Там не было ни одного целого здания. На карте указано: зона боевых действий. А здесь на огороде пенсионерка пропалывала картошку. Если смотреть только на неё, казалось: обычное мирное село, начало лета. Если отвернуться, то становилось понятно, что это совсем не так.

Потому что разрушены были абсолютно все здания. Не осталось ни одного целого.

Вообще. Ни. Одного.

Разрушенные дома в Донецке восстанавливали. Здесь – нет. Село считалось зоной боевых действий. Украинские позиции находились примерно в трёхстах метрах. С одной стороны – Пески, с другой – Авдеевка. Совсем рядом – аэропорт. Неподалеку виднелся Иверский женский монастырь и прилегающее к нему кладбище, но туда сейчас хода не было – можно было подорваться на мине.

Но жизнь продолжалась. Некоторые люди жили в своих полуразрушенных домах, потихоньку восстанавливая их. Другие перебрались в Донецк, но регулярно приезжали возделывать свои огородики.

– Нам бы электричество, – сказал мне жизнерадостный мужчина лет сорока по имени Владимир. – Считается, что раз у нас война, то электричество нам не положено. А без электричества здесь трудно что-то привести в порядок.

Здесь спокойным тоном рассказывали истории, от которых сами бы пугались в мирное время.

– Семья Бондаренко здесь жила, чуть ниже. Женщину из этой семьи я хорошо знал. 1 декабря 2014 года убило её сожителя. 4 декабря – её сына. Он шёл по улице, начался обстрел. Заскочил в дом к товарищу, вышел в коридор, прилетела мина и ему голову оторвало. Я его грузил на следующий день, чтобы увезли, похоронили. Головы вообще не было, полчерепа и позвоночник торчащий. Тридцатого числа я зашёл к его матери. Говорю ей: «Людочка, отойди от окна». Начали насыпать мины. Я ползком, ползком – и к себе в землянку. А через пятнадцать минут в её дом прилетает. Тоже ей голову оторвало. И одиннадцать дней её забрать не могли, потому что бомбили. Когда её нашли, тело уже собаки объели, – рассказал Илья Михайлович.

Он с матерью жил здесь всю войну. Дом его был частично разбит, частично уже отстроен заново.

– У нас два погреба, но от обстрелов я прячусь здесь, в землянке. – Он показал небольшое помещение, где сидя может поместиться максимум пара человек. – Мы с матерью здесь сидим, когда бомбить начинают. В прошлом году мы сюда успели заскочить, а пёс – немец, десять лет, красавец роскошный – не успел. Так его миной и убило на месте. Я ему памятник в огороде поставил. Такой пёс был, настоящий друг. За десять лет он мне стал как родной.

Будка, впрочем, не пустует. Там бестолковый, но ласковый длиннолапый щенок, тычущийся носом в колени прохожим, чтобы его погладили. Щенка недавно подарили ополченцы. Немногочисленные оставшиеся здесь жители дружат с военными, подкармливают их картошкой с огородов.

– Бомбить нас начали в июне 2014 года. Мы сначала не поняли. А они бомбят все ближе и ближе, а мы на огороде, как бессмертные, с тяпками…

– Да что далеко ходить, позавчера вот снова по огородам били…

– Да, по домам сейчас не стреляют. А вот в огороды постоянно прилетает. Вот, смотрите, воронка свежая.

– А мы всё равно тяпаем! Вот посмотрите, бабушка на соседнем огороде сорняки полет. Говорят – ленивые сепары, маргиналы. А вы поглядите на наши огородики – чистенькие, ухоженные.

– Только вы напишите, пожалуйста, чтобы нам свет дали. А то у нас только газовики. Газовики вообще молодцы, даже под обстрелами работают. А света и воды нет. Будет у нас свет – мы тогда и дома починить сможем.

Они показывали свои огороды, показывали разрушенные дома, в которых учатся жить заново, а со стороны Авдеевки начинало тяжело, тревожно греметь. Но они уже привыкли. Привыкли жить рядом с войной.

И их огородики, их хрупкие вишневые деревья, их ласковые щенки – всё это пытается войне противостоять, упорно утверждая мир.

### Валя Гетманчук

Вале Гетманчук не было ещё и двадцати пяти лет. Она родилась в Макеевке, отучилась на маляра-штукатура в Горловке, а затем началась война.

Сначала она не думала идти воевать. Но сложилось так, что горловская подруга попросила её присмотреть за своим ребёнком. И начался обстрел. Осколки полетели и в комнату, где Валя играла с малышом. Ребёнка Валя прикрыла собой от осколка, но тот в результате попал ей в ногу.

– После этого случая я пошла воевать к Бесу, – сказала Валя. – Ну там я пару месяцев стояла на посту и после этого, когда ушла, я сначала сидела дома, а потом пошла в казачество. В казачестве побыла немного, ну и там тоже на постах стояли, а потом я поехала на Абакумова, это в Донецке, и там начала воевать. Стала снайпером. Была в Старомихайловке, и вот 3 июня 2015 года начался обстрел. Меня посадили в дальний окоп. Нас обстреливали из 120-миллиметрового миномёта. Мы сидели втроём в окопе, я, мой первый номер из снайперской двойки и ещё один мужчина, Николай его зовут, позывной Длинномер. И когда по нам стали стрелять, он мной прикрылся, потянул меня на себя. Ну, мина разорвалась, и осколки полетели в меня. Ногу оторвало, пальцы на руках.

Правой ноги у Вали не было. Отсутствовала до самого бедра. Пальцы на руках тоже остались не все.

– Меня довезли в больницу, – продолжала Валя. – В сознании я ещё была, ну, когда уже начали перекладывать меня, я уже потеряла сознание… Я четвертого июня открыла ненадолго глаза, видела, что трубки какие-то повытаскивали из меня, потом в обед я уже нормально очнулась. И мне сказали, что 10 часов шла операция – и у меня сердце остановилось.