Маленькая история любви…
О. А. Малышева

«Мы хотели принести веру, надежду и любовь в это место, которое так в них нуждалось».

© О. А. Малышева, 2025

ISBN 978-5-0064-7974-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Вера

Моя история началась с трагедии. Семилетняя война унесла жизнь моего отца, оставив мою мать без защиты и поддержки. Мама, неспособная справиться с потерей и окунувшись в недостойный образ жизни, приняла решение оставить меня на пороге монастырского приюта. Это был единственный выход для нее, чтобы обеспечить мне хоть малейший шанс на лучшее будущее.

Когда меня нашли, я уже балансировала на грани жизни и смерти. Холод и голод почти лишили меня жизни. Мои маленькие глазки уже не искрились, голос охрип, а тело охватывала ледяная бледность. Я тихо ждала своего последнего вздоха, не осознавая реальности и жестокости своей судьбы. На тот момент мне было пара месяцев от роду, и судьба решила дать мне еще один шанс.

Меня нашли нянечки, которые возвращались в приют из храма после вечерней молитвы. На их лицах не было ни растерянности, ни страха, ни какого-либо другого удивления.

С завидной регулярностью в приют попадали дети от грудничков до десятилетнего возраста причем все мы были из самых разных слоев общества. Это были незаконнорожденные дети крепостных, внебрачные дети, сироты, которых приводили дяди и тети, и просто нежеланные дети.

Все эти несчастные ангелы, брошенные своими биологическими родителями или родственниками, оказывались в очень тяжелом положении. Приюты были переполнены, и условия жизни в них были очень тяжелыми. Дети жили в постоянном голоде, нехватке одежды и плохих санитарных условиях.

Питомцев нередко подвергали физическому и эмоциональному насилию. Педагогические методы были крайне жестокими, и нас часто наказывали по поводу и без, для профилактики и якобы для нашего же блага. Некоторые дети, разлученные со своими братьями и сестрами, оставались без всякой поддержки и находились на грани жизни и смерти. Случалось такое, что подростки, доведенные до исступления, заканчивали жизнь самоубийством, бросаясь с крыши домов или в Неву.

Все мы испытывали физическое и эмоциональное страдание, столкнувшись лицом к лицу с неблагоприятными условиями и отсутствием любви и заботы.

В связи с увеличением количества таких младенцев, как я, стало катастрофически не хватать кормилиц и сестер милосердия, а в грудном отделении для нас просто не было места. В приют буквально стекались ручейки маленьких душ. Мы были истощенными, голодными, оборванными и бродячими. За нами некому было ухаживать, не говоря уже о лечении. С притоком детских душ повысился и уровень смертности.

Чтобы понимать масштабы смертности, то выглядело это так. Из 500 новоприбывших выживали только 30 младенцев. Из них до шестилетнего возраста доживали максимум 15. Остальные испускали последние вздохи, испытывая страшную боль.

Смерть наступала по разным причинам. Корь, скарлатина, дифтерит, лихорадка или чума, которые распространялись из-за плохой гигиены. За глаза приют называли «фабрикой ангелов».

Среди всего этого нескончаемого ужаса оказалась и я. В честь святой мученицы меня назвали Софьей. Одна из нянь позже сказала мне: «Мы хотели принести веру, надежду и любовь в это место, которое так в них нуждалось».

На «фабрику ангелов» вскоре пришли Вера, Надежда и Любовь. Это было не благословение Господа, а обычные дети из плоти и крови, которые, как и я, стали питомцами детского приюта и постепенно стали моими подружками, но об этом я расскажу чуть позже.

Итак я была спасена из лап смерти, которая крепко держала меня в своих холодных костлявых пальцах. За мной ухаживала нянечка по имени Нина, которая проявляла ко мне материнские чувства, потому что я была очень похожа на ее дочь, умершую от дифтерии.

Нина не оставляла меня ни на минуту, заботилась о моем здоровье и лечила меня со всей своей силой и любовью. Она проводила бесконечные ночи у моей постели, не покладая рук, чтобы вернуть мне здоровье. Нина буквально окутывала меня своим теплом и заботой, словно мать, которую я так и не успела познать.

Мои густые волнистые каштановые волосы и большие зеленые глаза полностью покорили ее сердце. И Нина сделала все возможное, чтобы спасти меня из объятий смерти, так как я подхватила какую-то хворь тут же, как попала туда.

По обычаю, младенцев оставляли в приюте на срок до двух недель, после чего нас передавали в крестьянские дома, где кормилицы вскармливали нас своей грудью и ставили на ноги. Но я продержалась в приюте месяц и даже начала набирать вес, превращаясь в обычного более менее здорового младенца.

Ниночка всегда говорила, что я сильная и смогу преодолеть любые трудности, которые могут возникнуть на моем жизненном пути. Она учила детей ценить каждый миг, предлагала свою руку помощи, когда кому-то было трудно, и всегда была готова поделиться своей нескончаемой добротой.

Пожертвований едва хватало на содержание приюта, а во время голода, когда приют едва сводил концы с концами, старшенькие бегали на паперть просить милостыню. В возрасте шести лет все питомцы приюта были приучены к попрошайничеству, что было своего рода правилом для каждого из нас. Даже такие мелочи, как отказ выйти на паперть или спрятать деньги или еду, строго наказывались непосредственно надзирателем.

Коррупцией был пропитан полностью весь дом. Няньки воровали у детей, администрация пилила деньги от доходов с продажей прав на производство товаров и не гнушалась деньгами благотворителей. Никто не интересовался нами, и по большому счету мы были предоставлены сами себе.

В возрасте трех лет я все таки попала в поместье, в котором насчитывалось пятеро детей разного возраста, и все они были избалованными и, мягко говоря, невоспитанными. Причиной моей высылки стала не только скоропостижная смерть Ниночки, но и большой поток беспризорников, обрушившийся на приют. Я с трудом помню свое состояние, когда ко мне подошла холодная, как лед, надзирательница и твердо произнесла: «Повезло тебе завтра поедешь в поместье Прончищева. Нет больше твоей Нины. Отмучалась, голубушка».

В чем же заключалось мое везение, я так и не поняла. Во-первых, о Прончищевых ходили всяческие слухи, как правило, ужасные. Во-вторых, бедная Ниночка. Горе мое было беспредельно, и я рыдала денно и нощно, вспоминая свою добрую нянечку самыми добрыми словами, какие только знала на тот момент.

Мое пребывание в поместье Прончищева было ужасным. Все слухи оказались не напрасными и, скажу больше, легкими по сравнению с тем, что там происходило на самом деле.

Прончищевы владели несколькими земельными участками и двумя конюшнями с десятками породистых лошадей. В их подчинении находилось 400 крестьян. Так же у них была церковь, сад, украшенный статуями и беседками, и многое другое. Мария Прончищева, была терпеливой женщиной, но часто страдала от болезни ног и не могла самостоятельно передвигаться. Она проводила 24 часа в сутки в собственной кровати в своей комнате, видя улицу и солнечный свет только через открытое окно. Ее слабое здоровье сказалось и на отсутствии должного воспитания у детей. Сам же Филат Прончищев, глава семьи, был вспыльчивым и несдержанным человеком, часто кричал, бил прислугу, а иногда и жену. Многие обижались на него, а многие уважали его суровый нрав и надежность. Но отныне я была главным объектом его самосуда, потому что все беды, которые вытворяли его дети, падали на меня.

Однажды младшенькая Евсевия разбила его любимую пепельницу и в слезах прибежала к папеньке ябедничать, какая я дерзкая и неуклюжая, посмела испортить чужую вещь. Мне устроили грандиозную порку, отшлепали ремнем и заперли в чулане на три дня.

После той любви и заботы, которую давала мне моя милая няня Нина, все происходящее стало для меня настоящим ударом. Слезы продолжали литься еще несколько часов, но я с облегчением поняла, что мне не придется видеть этих злых детей и людей в поместье по крайней мере три дня.

В течение моего уединенного заточения мне дважды приносили скудную пищу. Среди которой был луковый суп, который я находила самым вкусным и ела с большим удовольствием. Однако порции были настолько малы, что я беспрестанно испытывала голод.

Вечером, когда хозяева ложились спать, ко мне тайком приходила кухарка Варвара. Она приносила горячий чай и сахар, который я смачивала в чае и смаковала с огромным удовольствием. Это была единственная сладость, которую я могла себе позволить в те тяжелые времена.

Варвара была доброй и сострадательной женщиной. Она рисковала быть высеченной, чтобы приносить мне угощение. Я была очень благодарна ей за ее доброту и поддержку.

Смею признаться, одним из моих спасительных качеств была моя привлекательность. Даже когда мне приходилось стричься налысо, а это делали часто из-за наличия вшей, я все равно оставалась маленькой симпатичной девочкой. Мои ангельское личико и большие зеленые глаза всегда привлекали внимание окружающих.

До пяти лет я жила в семье Прончищевых чувствуя себя беспомощной и уязвимой, окруженной этими жестокими людьми. Они находили все слабые места в моей жизни и использовали их против меня. Но тогда я не могла сделать ничего, чтобы защитить себя.

Каждый день дети находили новые способы унижения и насмешек. Они шептали на уши служанкам, распространяя всяческие слухи обо мне, скрывали мои вещи и подставляли меня перед другими. Меня охватывало чувство отчаяния, но я не могла позволить себе показать слабость перед ними.

Мои дни проходили в постоянном напряжении. Я переживала каждую минуту, боясь, что они снова найдут способ причинить мне боль. Словно забитый котенок я старалась держаться в стороне от них, но они всегда находили меня и продолжали свои издевательства.

Жизнь в этом доме превратилась для меня в настоящую пытку. Я мечтала о том, чтобы сбежать отсюда, найти место, где меня будут любить и принимать такой, какая я есть.

Но даже в самые трудные моменты я не потеряла надежду. Я знала, что моя сила внутри меня, и что в конце концов я смогу выбраться из этой ситуации. Я верила, что однажды судьба изменится, и я найду свое счастье. Но потом произошло нечто, что заставило меня сделать решительный шаг – убежать из поместья.

Когда мне исполнилось пять лет, никто, кроме Варвары, меня не поздравил. То ли они просто забыли, то ли намеренно не обратили на это внимание. Утром Варварушка пришла ко мне в комнату и, прикрыв за собой дверь, она подарила мне маковую булочку, нежно поцеловав в лоб. Я с трепетом ела невероятно вкусную сдобу и отчетливо помню, как Варвара не могла сдержать слез.

После ужина, когда все разошлись по комнатам, я, по своему обыкновению, осталась на кухне, унося со стола посуду и передавая ее Варваре, которая тут же ее мыла. 10-летний Тихон и 14-летний Степан бегали по гостиной и кричали во все горло.

Тем временем их сестры готовили план, как сделать меня своей главной мишенью. Именно эти проказницы каждый день придумывали новые издевательства надо мной и тщательно планировали, как их осуществить. Это был их не первый случай издевательств над «гостями» из приюта. Ведь часто таких, как я, отдавали на передержку Прончищевым, за что глава семьи получал небольшое содержание. И любимым развлечением его детей было довести незваного гостя до исступления.

Главной виновницей проделок всегда была Апраксия, старшая из сестер. Дождавшись, когда Варвара закончит с уборкой, Апраксия в сопровождении младших сестер с ловкостью приласкалась к Варваре, на что та позволила им немного поиграть перед сном. Девочки вежливо пригласили меня присоединиться к играм, чем сильно удивили меня. Мы сели на ковер у камина и стали рассматривать картинки в книгах, которые они принесли из библиотеки на первом этаже.

– Софушка, тебе нравится с нами дружить? – спросила Апраксия.

– Нравится. – ответила ничего не подозревающая я.

– Так что давай больше не будем спорить и препираться, а останемся друзьями навсегда. Отныне ты будешь нашей сестрицей.

Девочки были вежливы и добры ко мне. По мере того как время шло, я все больше уверялась, что они и вправду изменились и приняли меня в свою семью. Мы шутили, смеялись, играли в пятнашки и снова садились за книги. Я была приятно удивлена такой заботой и вниманием. Мы провели около двух часов вместе, обсуждая и обмениваясь всякими историями. Девочки поделились со мной своими любимыми игрушками и рассказали о своих любимых произведениях. Я чувствовала, что наши интересы совпадают, и это объединяло меня с ними еще больше. Варвара вернулась через пару часов и, забрав книги, повела нас в библиотеку, где поставила все на свои места.

Вернувшись в теплую и уютную постель, я тут же уснула, впервые почувствовав себя в безопасности. Тепло, исходившее от этих людей, наполнило меня благодарностью Богу за этот счастливый миг. Однако утром меня резко разбудил грозный крик Филата.

– Кто посмел творить бесчинство в моей библиотеке? – орал он, хоть он и не испытывал любви и заботы к ближним, однако, несмотря на это, трепетно относился к своим книгам и проводил много времени за их чтением. Его свирепые возгласы заставили мои пальцы задрожать, а ноги подкоситься.

Варвара ворвалась в мою комнату и в панике упала на колени, схватив меня за плечи. Она засыпала меня вопросами, не давая возможности вставить ни слова.

– Выходила ли ты из комнаты ночью и посещала ли библиотеку? Трогала ли книги хозяина? Сознавайся, глупая девчонка. Берегись, тебе не поздоровится!

Ее бешеный поток слов ничего для меня не значил, но ужас и тревога захлестнули меня с ног до головы. Через мгновение в комнату влетел разъяренный Филат с ремнем в руках. За его спиной маячили довольные улыбки его дочерей, которые явно насмехались над моей беспомощностью, в то время как их отец беспощадно хлестал меня ремнем.

Позже от Варвары я узнала, что произошло в библиотеке. Неизвестный злоумышленник сбросил все книги с полок и изуродовал некоторые из них ножницами. Это был акт вандализма, повергший в шок и возмущение весь дом. Книги валялись на полу в беспорядке, словно павшие жертвы какой-то неистовой ярости.

Когда Филат и Варвара вошли в библиотеку, они обнаружили носовой платок с моими инициалами. Эта улика, казалось, в одночасье прояснила все. Подозрение немедленно пало на меня, бедную и несчастную, которая еще накануне была так рада вновь обретенной семье.

Меня обвинили в чудовищном преступлении, не выслушав никаких объяснений. Варвара, которая раньше относилась ко мне с сочувствием, теперь с подозрением смотрела на меня. Филат угрожал выгнать меня из дома, а его самодовольные дочери злорадствовали над моим несчастьем.

Как позже я догадалась, платок украли девочки, которым я по своему детскому простодушию беззаветно доверилась. Это стало причиной того, что Варвара, моя единственная и столь милая душевная поддержка, встретила мои объяснения со скептицизмом. Я старалась донести до нее, что это коварная проделка этих девочек, но Варвара твердила о том, что это затаенная месть за прежние обиды и отказывалась внимать моим словам. Мои оправдания звучали неубедительно, я понимала, что не смогу доказать свою невиновность. Эта ситуация стала тяжелейшим ударом для моего нежного детского сердца, разбив его на мелкие кусочки. Потеряв единственную надежду и опору, я отважилась на побег из поместья. Однако в тот момент, когда я пыталась пролезть между прутьями ворот, меня обнаружил старший из сыновей Прончищива – Степан. Прислуга заперла меня в чулане, где я провела ночь в ожидании наказания.

Утром меня отвели в комнату Марии Прончищевой. Впервые я ступила в просторы ее темницы, как я называла ее комнату, узрела богатство и роскошь, окружающие ее несчастную персону.

– Подойди сюда, деточка, – призывала она меня.

Когда я подошла, она с помощью служанки приняла сидячее положение и внимательно осмотрела меня.

– Она очень милая, – Прончишева посмотрела на прислугу, приподняв брови. Та улыбнулась в ответ. – Как у такого ангела может быть столь скверный характер? Скажи, ты устроила погром в библиотеке?

– Нет, госпожа, – простывшим голосом ответила я.

– А кто это сотворил? – строго спросила Мария.

Я молчала, боясь высказаться и вновь оказаться неуслышанной. Прончищева сверлила меня взглядом, затем поманила меня пальцем, приблизив свое нездорово бледное лицо к моему.

– Запомни, деточка, иногда человек чувствует свое полное бессилие и руки опускает. Но такая печаль незаконна: нужно молитвой и крестным знамением, в котором сокрыта непостижимая сила, противиться козням врага.

В тот вечер меня отправили обратно в приют, чему я несказанно обрадовалась, но напрасно. К моему ужасу, приют оказался еще более холодным и жестоким местом, нежели дом Прончищевых. О моем побеге немедленно стало известно надзирателю, а также и причина столь сурового наказания. По возвращении меня подвергли жестокому бичеванию розгами, пропитанными солевым раствором. Следы этой ужасной кары навеки впечатались в мою спину и душу в виде длинных кровавых борозд. Ночами они неумолимо напоминали о себе, причиняя нестерпимую боль. Грубая одежда натирала раны, заставляя их кровоточить и доводя меня до грани истерики. Так я приобрела клеймо непослушного ребенка, преследующее меня на протяжении всего моего детства.

После того случая никто не желал брать меня на передержки в поместья или крестьянские дома. Эта репутация преследовала меня, отравляя жизнь. Няньки срывались на мне за любую мою провинность, ни единого дня не обходилось без криков и затрещин. Из некогда безмятежной девочки я превратилась в напуганного и забитого ребенка. Однако, даже эти испытания не смогли сломить мою веру в доброту и любовь.

***

В нашей скромной комнате, предназначенной для пятнадцати девочек, стояло всего десять коек. Очередной тяжелый год вновь принес нам дары распущенности и греховности некоторых особ. И наш приют вновь оказался переполненным. На тот момент в нем было 36 сирот, и почти 20 детей были внесены в список прибывших. В результате нам приходилось делить ложе с другой девочкой, а то и двумя, а тем, кому не хватало места, и вовсе приходилось спать на холодном полу. Именно в такие непростые времена в моей жизни появилась Вера.

Вера, бездомная пятилетняя девочка с болезненно бледной кожей, пшеничными волосами и небесно-голубыми глазами, была найдена спящей на ступенях храма. Каждый день я пересекалась с множеством беспризорников как в стенах приюта, так и за его пределами. Они были осторожны и подозрительны, ведь жизнь на улице научила их всегда быть настороже. Но Вера была другой.

Она была необычайно тихой и робкой, словно напуганная птица, угодившая в клетку. Мы не знали ни ее истории, ни того, что заставило ее искать приют у стен храма. Она всегда держалась особняком, опустив голову, а ее соломенные волосы часто закрывали ее опухшие от слез глаза. На ее хрупком теле были заметны многочисленные ссадины, синяки и грязное потрепанное платье говорило о том, что жизнь ее была нелегка. Я часто замечала, как она украдкой наблюдала за мной, прячась за спинами других детей. Хотя мы делили одну кровать, мы никогда не разговаривали.

Я долго думала над тем, как с ней подружиться, но не представляла, как подойти к этой молчаливой и застенчивой девочке. Однажды мне пришла в голову идея, которая мигом поставила все на свои места. Во время ужина я незаметно положила свою порцию хлеба в карман платья. Когда в комнате погасили свет и строгая няня, произнеся последние слова, заперла дверь, я открыла глаза и взглянула на Веру, которая, к моему удивлению, тоже смотрела на меня. Ночь была ужасно холодной, и ее лицо было хорошо видно в лунном свете. Я встала с постели, достала из кармана кусок хлеба, вернулась под одеяло и, повернувшись к Верочке, протянула его ей. Клянусь, я видела, как ее глаза засияли от радости. Она осторожно взяла хлеб и все так же молча улыбнулась, продолжая смотреть на меня, словно ища во мне защиты.

С каждым днем все больше девочек замечали Веру и ее одиночество и стали выказывать ей дружелюбие. Все мы проявляли друг к другу дружелюбие, делились тем, что у нас было: пищей, историями и сокровенными тайнами. Медленно, но верно Вера начала раскрываться, более привыкать к нам и, наконец, начала говорить, хоть и кратко.

Однажды во время прогулки мне удалось взять ее за руку. Испуг мелькнул в ее глазах, но затем, увидев мою улыбку, она поняла, что я не собираюсь причинить ей вред. Этот первый контакт послужил мостиком между нами, по которому со временем Вера переходила все чаще, теряя свою робость и все больше открываясь мне. Меньше чем через месяц она перестала сторониться меня и окружающих. Присоединялась к нашим играм, делилась своими мыслями, помогала находить места, где можно было поесть или получить помощь. Мы приняли ее с любовью, и она, наконец, ощутила себя словно дома, так же как и мы – ангелы, брошенные на произвол судьбы.

Мы никогда не расспрашивали друг друга, как и почему оказались в этом месте. Подобные вопросы заставляли разум выключаться, а душевную боль усиливаться. Не зная, что нас ждет впереди, мы просто дрейфовали по течению на наших ветхих лодочках и радовались тому, что имеем.

Все денежные средства, выделенные на содержание беспризорников, куда-то исчезали, вернее, использовались совсем не по назначению. Смотрительницы и нянечки кормили и одевали собственных детей, а нас заставляли донашивать одежду старших воспитанниц, перешитую по несколько раз. Няньки, глядя на нас, приходили в ярость, замечая чрезмерную изношенность и ветхость одежды. В качестве наказания за «неряшливость» вынуждали девочек носить эту одежду еще пару месяцев и только потом выдавали другую. Серые платья были тесными и доставляли дискомфорт, фартуки вместо белого цвета имели желтый оттенок. Обувь пестрила дырами, а рукава пальто едва доходили до запястий.

Жизнь в приюте была тяжела и безрадостна, но мы научились находить радость даже в мелочах. Мы, как маленькие воробышки, были ловкими и проворными. Могли всего за пару минут придумать новую игру или устроить представление. Никакие преграды не казались непреодолимыми, мы всегда находили выход из любой ситуации. Иногда нам удавалось сбегать из приюта и отправиться в город, где можно было найти что-нибудь съестное или просто подышать свежим воздухом. Такие побеги были опасными и таили много трудностей, но мы, несмотря на все, отправлялись в путь. Однажды наша вылазка оказалась неудачной: нас поймали и вернули в приют, где строго наказали. Но нас было не сломить. Мы были как сорняки, которые неистребимы, несмотря ни на что.

В приюте не было большого разнообразия книг, но мы умудрялись даже здесь заниматься самообразованием. Старшие девочки читали младшим вслух, обучая нас письму и счету. Мы устраивали импровизированные уроки, с интересом изучая окружающий мир. Это была наша обитель, где мы учились выживать и верить в лучшее. Но как бы ни был тяжек наш быт, мы не теряли надежду, ведь знали, что за стенами приюта есть люди, которые наверняка нам помогут.

Помню, однажды приют посетил известный политический деятель, представитель российского Просвещения. Его фамилию ныне я не помню, но вел он себя достойно. К его приезду в приюте навели порядок и запретили нам даже рот открывать и на что-либо жаловаться, даже если будут расспрашивать. Девочек с синяками отвели в недостроенный флигель, где они сидели под замком.

Мы стояли с Верой и с восхищением смотрели на этого мужчину, который вальяжно прохаживался по комнате, где мы спали. После небольшой экскурсии по нашей обители он пообщался с директором (смотрителем) приюта и ближе к вечеру отправился прямиком к императрице.

Послушные девочки радостно бежали к воротам и махали ему в след, а мы, понурые и грязные, лишь провожали его взглядом, стоя у окна.

Приезд этого загадочного человека оказал огромное влияние на развитие приюта и нас в целом. Приюту была выделена крупная сумма денег, и все средства, которые играли важную роль в его развитии, наконец, были взяты под строгий контроль. Это позволило создать для воспитанниц оптимальные условия для жизни, обучения и развития. Так же благодаря этому, наконец, был достроен флигель.

По мере завершения строительства в приюте стали появляться новые помещения. В распоряжении воспитанниц появились 20 светлых комнат, включая большой актовый зал, классы для учебных занятий, комната для рукоделия, административное помещение и новые спальни для девочек.

Благодаря средствам, выделенным учредителями, все комнаты были меблированы и украшены растениями, которые были выставлены в кадках. Это создало комфортные и приятные условия для проживания и обучения.

В целом приезд политического деятеля кардинально изменил судьбу приюта. Сменилось несколько человек на ключевых постах, изменилось отношение, персонал стал более сдержанным и лояльным к детям.

Глава 2. Любовь и Надежда

Обучение осуществлялось по общепринятой программе двухклассных народных школ. Таким образом, в штат приюта входили воспитатели, помощники и административный персонал, а также педагогический персонал, который менялся со временем.

Воспитанниц учили ряду предметов, как русскому языку и чистописанию, арифметике в простейшей форме, Закону Божьему, церковнославянскому языку и церковным песням. Это образование было направлено на формирование базовых знаний и навыков, необходимых для участия в церковных церемониях.

Самые талантливые дети получили возможность зарабатывать деньги своим пением в храме. Это был один из способов обеспечения средствами как беспризорников так и приюта в целом. Пение в храме было важным аспектом церковной службы и имело значительную роль в духовной жизни города.

В 1770 году, когда нам исполнилось семь лет, жизнь в приюте претерпела значительные изменения. Нас разделили по половому признаку: девочек перевели в новый корпус Смольного запасного двора на берегу Невы, а мальчиков – в отдельное здание для обучения. Это было сделано для создания более комфортных условий и развития детей в соответствии с их полом.

Учителя старались обустроить нашу жизнь максимально уютно и создать благоприятную атмосферу для учебы и личностного роста. Одним из главных нововведений стало наличие отдельных кроватей для каждой девочки. Хотя они были простыми и скромными, возможность иметь свое личное спальное место была огромным благом после общих спален.

Однако, несмотря на все изменения, новый корпус был сырым и холодным, особенно по ночам. В морозы мы часто вынуждены были спать вместе, чтобы согреться. Тем не менее, несмотря на эти неудобства, мы радовались любым переменам и благодарили Бога за Его заботу о наших бедных душах.

Помимо нового дома, в этом году нас ждали и учебные занятия. Начиналась новая глава в нашей жизни – пора обучения и познания мира. Учителя прикладывали все усилия, чтобы дать нам достойное образование, соответствующее нашему статусу.

У меня завязалась крепкая дружба с Верой, и мы стали неразлучными подругами. Нашим любимым занятием стало посещение паперти храма неподалеку. Мы проводили там часы напролет, собирая подаяние от прохожих. Верочка обладала удивительным певческим талантом – ее голос был звонким, чистым и полным озорства. Прохожие восхищались юным дарованием и охотно бросали монетки в наш платок.

Я же, не имея такого таланта, просто подбегала к толпе и протягивала замерзшие ладони, умоляя отблагодарить юное дарование. К обеду, счастливые и воодушевленные добычей, мы спешили назад в приют. Путь от храма занимал около 15 минут, поэтому мы осторожно прятали собранные монеты и бежали изо всех сил.

В одном из переулков мы наткнулись на группу детей, которые дергали за косички девочку примерно нашего возраста и громко смеялись. Она не плакала, не отбивалась от нападавших, а просто стояла у стены, как маленький солдатик.

Не раздумывая, мы с Верочкой бросились на помощь бедняжке, не задумываясь о последствиях. В наших глазах отражался пыл противостояния и горящий огонь справедливости. Мы хоть и были маленькими, но наши действия были громадными.

Мы понимали, что бессильны против трех мальчишек, но наша смелость была так велика, что об отступлении мы даже не думали. Снег, покрывающий улицы, был влажным и отлично формировался в круглые комки. Я подбежала метра на два к обидчикам, в руках моих был холодный комок снега, который я целенаправленно запустила в одного из мальчишек. Он неожиданно обернулся, пытаясь увернуться от снежного снаряда. В этот момент Вера, исполненная моей смелости, подбежала и с не менее большой решимостью бросила свой комок. Снежок врезался в его грудь и пыльно завис в воздухе, образуя метеоры небольших кристаллов, падающих на нас и врагов.

Началась битва. Мы сражались несколько минут, как можно быстрее лепя свои снаряды и стараясь попасть в обидчиков, но мальчишки не отступали. Снег летел во все стороны, когда битва набрала серьезные обороты. Наконец, один из мальчишек подбежал к Вере и сильно толкнул ее. В ужасе я ахнула и, недолго думая, схватила упавшую с крыши здания сосульку и бросила ее в грубияна. Сосулька угодила ему прямо в лоб, на котором сразу же появилось красное пятно и даже кровь. Все замерли, боясь что-то делать дальше. Потом мальчик громко заплакал, и они убежали.

Неожиданно, после некоторого времени, все перестало быть важным. Мы погрузились в состояние победы и восхищались тем, что прекратили самоуправство троих хулиганов. Мы забыли о насмешках и насилии и смогли в одно мгновение изменить баланс сил.

Хоть мы и были бессильными физически, но наша смелость и решимость превзошли наши возможности. Мы рисковали и сражались ради справедливости. Наша маленькая битва надолго запомнилась нам как акт храбрости и подвиг, который смог повлиять на судьбу еще одной заблудшей души.

– Тебе больно, Верочка? – спросила я, подходя к своему боевому товарищу.

– Заживет, – махнула она мне рукой. – Как метко ты кидаешь сосульки, душенька.

Она улыбнулась мне, и я помогла ей подняться. Бедняжка у стены привлекла наше внимание.

– Почему ты стоишь здесь и даже не пытаешься защищаться? – спросила я.

Морось застыла на ее ресницах, и девочка молча смотрела на нас испуганными глазами. Девочка все еще прижималась к холодной стене, держа ручки за спиной.

– Почему ты молчишь? – тихо спросила Вера.

Подойдя к ней, я увидела, что пальто на ней очень тонкое, губы ее посинели от холода, а колени и руки сильно дрожали.

– Где ты живешь? – спросила я.

– Там, – наконец-то вымолвила несчастная, указывая на соседний дом. – Мы прячемся в подвале от дворника. Петька ругается и гоняет нас метлой.

– Сколько вас там прячется? – спросила Верочка.

– Я и пять кошек. – тихо прошептала девочка.

– С кошками живешь? И как же твое имя? – допытывалась я.

– Любава, – прошептала она дрожащим голосом.

– Что за чудо! Имя ангельское, а живет в подвале с кошками. – Вера хихикнула. – Пойдем с нами, мы живем в приюте, где есть еда и тепло.

– А кошки? – жалостливо спросила Любава.

– Кошкам нельзя в приют, – Вера покачала головой.

– Я не оставлю их, – заявила девочка.

– От мальчишек отбиться не смогла, а за кошек готова погибнуть. Замерзнешь здесь насмерть. – приговаривала Верочка.

– Тише ты видишь, она напугана. Жди нас завтра в подвале, принесем тебе хлеба. А сейчас на вот тебе рукавицы и платок.

Я сняла свои рукавицы и платок и передала их Любаве, которая тут же надела их и закрыла глаза, блаженствуя от ощущения тепла, разливающегося по телу.

– Спасибо, – хриплым голосом поблагодарила нас наша новая знакомая, и мы вынуждены были ее покинуть.

– Ох, и влетит тебе, Софья, за рукавицы и платок.

– И пусть, – пожала плечами я.

Именно тогда, перебегая мощеную улицу, в пылу веселья мы выбежали на проезжую часть и едва не попали под копыта императорской гвардии. Наше безрассудство едва не стоило нам жизни.

С громким грохотом и грозным видом прямо на нас мчались гвардейцы на своих могучих гнедых конях. Кто знает, что могло произойти, если бы один из гвардейцев вовремя не заметил нас. Он успел остановить своего коня и взмахнул рукой, предупреждая остальных всадников о нашем присутствии.

Но к сожалению, не все успело завершиться благополучно. Мощная грудь коня все таки сбила меня с ног, и я оказалась на каменной мостовой. Мгновение страха охватило меня и я слышала громкие слова гвардейцев и беспокойное ржание коня, который продолжал бить копытами по брусчатке, издавая урчащие звуки.

Очнувшись от шока, я тут же увидела свою верную подругу, которая вцепилась в мою руку и быстро помогла мне встать на ноги.

Суровые гвардейцы в мундирах и кафтанах, гордо восседали на лошадях, осознавая величие и силу, которую они представляют, а мы с восхищением смотрели на них. В этот момент я поняла, что иногда даже эта сила и величие не спасут от опасности, в которую случайно может попасть ребенок. И благодаря внимательности нашего спасителя и поддержке Веры, я смогла избежать потери жизни.

Этот момент, когда я испуганно стояла на брусчатке, а гвардейцы пролетали мимо меня на своих великолепных конях, навсегда останется в моей памяти. Каждый раз это напоминает мне о хрупкости существования и о том, что даже самые маленькие мгновения могут повлиять на нашу жизнь.

Когда мы добрались до приюта, нас встретила у дверей заведующая Александра Андреяновна. За спиной ее ласково называли Шурочкой за ее добрый характер. Рядом с ней стояла ее помощница Агния. Это была ужасно некрасивая девушка с маленьким подбородком и маленькими глазками. Но ее спокойное поведение не вызывало у нас иных эмоций, кроме как жалостливых.

– Ступайте в столовую и немедленно приведите себя в порядок. – спокойно сказала Шурочка.

Агния молчаливо оглядела нас. Ее тонкие губы, едва заметно тронутые еле заметной улыбкой, придавали ей вид бездушной куклы.

Столовая находилась на первом этаже, а кухня была в специально возведенной пристройке, чтобы запахи не доходили до спальных комнат детей – не потому, что плохо пахло, а потому, что дети все время были голодны и кухонные запахи возбуждали их аппетит.

Взволнованные неожиданной встречей с заведующей, мы выдохнули, что она не заметила отсутствия у меня некоторых вещей, и поспешили в свою комнату. Там мы спрятали монеты в шкафчик, быстро надели фартуки, переобулись в приютские туфли и тихонько пробрались в столовую, где уже стоял шум и гам, и все сидели на своих местах.

Еда была как всегда плохая, но выбора не было, и мы с хорошим аппетитом съедали все, что попадалось под руку. Между собой девочки были более-менее дружны. Потому что постоянный голод и холод не давал нам думать о каких-то распрях. Каждый из нас благодарил Бога за то, что мы едим, спим и не болеем.

Конечно, иногда приходилось отстаивать свою честь и отбиваться от нападок задир, но это были глупые перепалки по сравнению с теми оскорблениями и ненавистью, которые обрушивали на нас надзиратели.

Тем не менее пропажа рукавиц и платка была обнаружена, и я незамедлительно понесла наказание. По этой причине на следующий день мы не смогли покинуть приют, и не встретились с Любавой. Мое наказание продолжалось всю неделю. Я чувствовала себя виноватой за обещанный хлеб и очень переживала, что девочка, возможно, прозябает в ожиданиях и, наверное, в конце концов, разочаруется.

Но в один прекрасный день Любава сама пришла в приют. Она стояла у ворот в своем легком пальто, моих рукавицах и платке, а в ее руках неистово мяукала чумазая кошка. Все мы выбежали на улицу, услышав жалобное верещание кошки. Я была вне себя от радости, когда увидела, что Шурочка бежит к воротам и приказывает открыть их. Любава крепко обняла своего питомца, и мы прослезились от радости, увидев друг друга.

Любочку приняли в наш приют, распределили в класс, подарили разные вещи, в том числе платье и чистое пальто. А чумазую кошку поселили на кухню, где она успешно ловила мышей и крыс и получала за это свою порцию молока.

***

Наконец-то мы начали учебный год. К тому времени у нас сменился директор им стал Иннокентий Иванович Штузендорф, который обладал медицинскими знаниями и одновременно взял на себя обязанности врача приюта. Добрейшей души человек относился к детям по отечески и ругал нас только за дело. А вот первой смотрительницей приюта по прежнему оставалась дочь дворянина, девица Дарья Зенкович. Самая не любимая всеми нами личность. Ее ненависть к беспризорникам была слишком откровенной. Иногда она трясла сонливую девочку или давала пощечину за слишком громкий разговор.

Когда мы выстроились в одну шеренгу перед преподавательским составом и познакомились с каждым из учителей, нас начали отмечать в журналах, и оказалось, что у большинства из нас отсутствуют фамилии и отчества. Поэтому фамилии нам придумывали на ходу.

Заведующая Александра Андреяновна (Шурочка) и Дарья Зенкович шли вдоль наших рядов, останавливаясь, чтобы громко спросить фамилию, имя и отчество каждой девочки и сверить их с реестром. К всеобщему удивлению, Любочка четко знала свое отчество и фамилию и даже назвала имена отца и матери, добавив, что они скончались еще прошлым летом.

Когда подошла очередь моей Верочки, она тихонько назвала только свое имя, а Александра Андреяновна, долго не думая, подписала в журнале как Вера Андреяновна Мельникова, дав девочке не только свою фамилию и отчество, но и новую жизнь. Сердце ребенка затрепетало, как птичка в клетке, а щеки засияли красками. Я была так рада за свою подружку, что едва сдержала улыбку. Но моя радость длилась недолго. Предвкушая услышать свою новую фамилию и отчество, я с восхищением смотрела на всеми нами любимую Шурочку. Но тут в мою жизнь вмешалась противная Зенкович.

– Назовите свою фамилию, имя и отчество. – мягко попросила Шурочка.

– Меня зовут Софья, мадам, – скромно сказала я.

– Софья? – огрызнулась Зенкович. – Эта несносная девочка, которая унизила нас в позапрошлом году перед уважаемыми господином и госпожой Прончищевыми?

Зенкович повернулась к преподавателям и окинула их заговорщицким взглядом.

– Что сделала эта девочка? – спросил директор Иннокентий Иванович.

– Она плохо вела себя в усадьбе Прончищевых! Она осквернила имущество и причинила вред детям. Душа этой девочки черна, как угольная шахта.

Ее слова прозвучали как приговор. Мне хотелось провалиться сквозь землю, не желая слышать несправедливых обвинений в свой адрес. Что-то разрывало меня изнутри, обида теснилась в груди, дыхание становилось затрудненным, слезы наворачивались на глаза. Мне было ужасно стыдно, и преподаватели смотрели на меня как на маленького дьяволенка. Я чувствовала себя самым плохим ребенком на свете.

Противная Зенькович доносила все в таких ярких красках, что у присутствующих сложилось в голове ужасающее представление обо мне. Воспитанницы смотрели на меня со страхом, но большинство – с сожалением.

– Очень жаль, – грустно сказал директор.

Преподаватели смотрели на меня, а я ждала приговора, едва сдерживая крик души.

– Если ты так любишь озорничать, то и фамилия тебе нужна соответствующая. Кроме того, твой отец, наверняка был беспробудным пьяницей. У хороших людей не рождаются такие непослушные дети.

Моя милая Шурочка смотрела на меня сочувственными глазами и даже попыталась возразить подлой Зенкович, но та ничего не желала слышать. Никто не вставал поперек слову Зенкович, так как она была дочерью дворянина, жертвовавшего на приют приличные суммы денег.

– Пишите Александра Андреяновна. Инициалы этой девочки – Проказина Софья Тарасовна. Пусть ее инициалы говорят сами за себя и предупредят людей.

Считалось, что имя Тарас означает «беспокойный», «смутьян», «бунтарь», и родители избегали давать это имя своим детям. Таким образом, Зенкович хотела приговорить меня к несчастливой судьбе.

Так я стала Проказиной Софьей Тарасовной. Всеми фибрами души я ненавидела свои инициалы и не могла смириться со своей новой сущностью. Воспитанницы долго утешали меня, пока я лежала уткнувшись в подушку, вся дрожа и горько рыдая. Так и пролетел мой первый год обучения в этом месте.

Наша форма сменилась на синие платья и черные кашемировые фартуки. Эта форма нравилась нам гораздо больше. Согласно правилам Воспитательного дома, как назывался приют в 1771 г., старшие девочки «прикреплялись» к младшим. В обязанности девочек входило следить за чистотой и опрятностью нашей одежды, а так же обучать нас правилам личной гигиены. Вырастая из платья и обуви, старшие обязаны были в хорошем состоянии передать вещи младшим. Таким образом, все, что перешло от них к нам, отныне было в приличном состоянии.

Помню как на одном из уроков рисования одна из учениц испачкала краской свою одежду. Преподаватель Таисья Афанасьевна подошла к девочке и ударила ее линейкой по ладоням несколько раз. Мы, уже привыкшие к наказаниям, лишь испуганно потупили взгляд. Наказанная девочка, которую звали Глаша, не стонала и терпеливо перенесла все удары. Позже мы смотрели на ее покрасневшие руки и ласково говорили ей, что они скоро заживут.

Воспитанницы разделялись на четыре класса, из которых последний предназначался главным образом для занятий и «усовершенствования девиц в рукоделии, домашнем хозяйстве и некоторых профессиональных отделах приютского образования».

Курс обучения был адаптирован к возрасту и общему развитию детей и длился до двух лет в 1-м классе, по два года во 2-м и 3-м классах и один год в 4-м классе.

Совсем маленькие дети, поступившие в учреждение неграмотными или малограмотными, привыкали к устройству приютской жизни под руководством старших девочек и присмотром своих непосредственных начальниц, и первоначально обучались грамоте и рукоделию в специальных группах, а затем зачислялись в свой первый класс. Правила менялись. Жизнь в приюте становилась лучше, и мы впитывали все это, надеясь на счастливое будущее.

***

На втором курсе появилась она – Надежда. Эта веселая взбалмошная девочка с длинными черными, как уголь, волосами и гордо поднятым курносым носиком ворвалась в нашу жизнь, как вихрь. Надя Семенович перевелась к нам из Смоленского приюта, и поговаривали, что она внебрачный ребенок знатного господина. Правда это или нет, мы не решались спрашивать, но вела себя Надежда так, словно имела за спиной некую защиту. Одна из нянек, охочая до чужих вещей и монет, частенько обворовывала девочек. И вот как-то раз она заставила нас вытряхнуть все из ящичка. Увидев монеты, она тут же решила их забрать, но смелая Надюша помешала ей, внезапно вступившись за нас.

– Немедля, положите все на место. Или хотите, чтобы я доложила на вас куда следует? – гордо заявила Надежда.

Все мы замерли, ожидая, что нянька будет ее бить и ругать, но ничего не произошло. Она лишь сердито посмотрела на Надю, вернула нам монеты и пригрозила пожаловаться на беспорядок в комнате. Тогда мы поняли, что Надя Семенович может быть не такой уж простой и что все слухи о ней могут быть правдой.

Обучение рукоделию продолжалось на протяжении всего пребывания девочек в приюте. В программу обучения входили шитье, вязание, кружевоплетение, вышивка гладью и другими стежками, кройка и, как дополнение, начало рисования и живописи. Это было то, чем мне по настоящему нравилось заниматься. И творчество, и рукоделие давались мне, Любаве и Наде легко. А вот у Веры кружева получались плохо. Иногда она доводила себя до слез. Нам приходилось следить за тем, чтобы учительница ее не побила, и я успевала плести для себя, и для нее.

– Какая же ты рукодельница, Софья! – хвалила меня Вера. И на душе становилось так тепло.

Так незаметно пролетали наши дни. Мы росли, мечтали, плакали, болели, жили нашей большой детской семьей в этом холодном приюте, ставшим нам домом, и продолжали учиться.

Однажды произошел ужасный момент, когда одна из старших воспитанниц, к которым все мы уже относились, прокралась ночью на кухню и украла хлеб. Ни я, ни мои подруги не знали этого, и в тот момент, когда другие девочки поделились этим хлебом и съели его, мы крепко спали.

На утро в комнату ворвалась разъяренная Зенкович в сопровождении смотрительницы за ночлежным отделением и поварихи Маруси. Глаза Зенкович метали молнии с одной девочки на другую. В результате они обнаружили крошки у кровати девочки, которая не потрудилась даже убрать улики. Всех нас вывели во двор, оставив только ночную рубашку, не дав нам времени надеть платье. Кража продуктов питания считалась высшим преступлением и жестоко и беспощадно наказывалась. Виновную раздели догола и выпороли на глазах у всех. Даже наши дворники стыдливо отворачивали взгляд.

Это было настолько унизительно, что мы все застыли от страха и смотрели, как хлыст рассекает тонкую кожу воспитанницы. Мы навсегда усвоили наш урок, и лучше было страдать от голода, чем снова отчаяться на воровство.

С 1774 г. из воспитанниц готовили оперных и балетных артистов. Некоторые более талантливые счастливицы отправлялись изучать коммерцию в Лондоне, медицину – в Страсбурге и Вене, искусство – в Париже и Риме. Мы наблюдали, как старшенькие, закончив обучение, радостно объявляли, кто куда отправляется и что они хотят получить от жизни в будущем.

Помимо всех этих событий и нашей радости за судьбу этих доселе несчастных девушек, нас обуревали и собственные эмоции. Большим событием в череде обыденной жизни стали торжественные выходы по праздникам в театр, где благотворители «выкупали» губернаторскую ложу, и сироты смотрели спектакль с лучших мест.

Глава 3. Театр

Театр завоевал наши сердца на долгие годы, что касается меня, то мое сердце было поражено вдвойне. В тот вечер шла постановка «Король Лир» – легенда о короле Лейре, который разделил свое королевство между двумя дочерьми и впоследствии был изгнан из страны и сошел с ума из-за политических интриг.

Словно зачарованные, мы были в предвкушении спектакля, который восхищал всех безупречной игрой актеров. Когда представление началось мы смотрели спектакль так внимательно, что у нас не сорвалось с губ ни слова, даже наша строптивая Наденька была нема как рыба.

Во время антракта сопровождающая нас Агния, которая всегда была с нами во время выходов в свет, предложила нам посетить женскую комнату и немного размяться. В сопровождении Агнии почти все воспитанницы покинули зал, даже Вера и Надя не устояли перед уговорами и пошли со всеми. Мы сидели на 2-м ряду партера, а 1-й ряд занимали придворные чины, среди которых, помимо кавалеров и женщин, были старшие офицеры и чиновники, Георгиевские кавалеры, губернаторы, предводители дворянства и председатели земных управ.

Мне стало ужасно неловко находиться там, среди всех этих богатых людей из высшего общества. Я оглядела залы поразительных размеров и восхитилась элегантностью некоторых дам и джентльменов. В своем синем платье и туго зачесанных назад волосах я чувствовала себя серой мышкой, случайно забежавшей в это прекрасное место. Мои одноклассницы чувствовали то же самое, но все они тщательно скрывали свои чувства, подражая поведению господ.

В какой-то момент я заметила молодого человека, сидящего на первом партере. Его белый мундир выделялся на фоне пестрых нарядов его соседей. Я никогда не думала о мужчинах как об объектах очарования, но сейчас глядя на него я поразилась его привлекательностью и мужеством. Рядом с ним сидела молодая барышня в богатом наряде и непрестанно что-то шептала ему на ухо.

Именно тогда я впервые задумалась о своей внешности, о прическе и наряде. Эта молодая барышня была очень красива. Она была так же красива, как и он. В какой-то момент, как по волшебству, он обернулся, словно услышал мои мысли. Я быстро отвела взгляд, но периферийным зрением заметила, что он все еще смотрит на меня. Смущенная, я отчаянно теребила носовой платок и молилась, чтобы воспитанницы поскорее вернулись. Но они не возвращались.

Время будто остановилось, и мгновение этого момента, казалось невероятно долгим и волнующим. Я набралась смелости и посмотрела на него, к моему облегчению он больше не смотрел в мою сторону. Но на его лице сияла улыбка. Когда все вернулись, я вздохнула с облегчением, и неловкость в присутствии самых близких мне людей быстро исчезла.

Спектакль длился еще пару часов, и когда он закончился, зал оглушили аплодисменты. Все встали со своих мест, и актеры спектакля под наши овации и музыку попрощались со зрителями. За всей этой суетой я не заметила, что люди стали покидать театральный зал. Надюша дотронулась до моей руки и восхищенно сказала.

– Это лучший день в моей жизни, Софья.

Мне запомнился блеск в ее счастливых глазах и я с удовольствием разделяла этот бесценный опыт с ней и другими девочками. Затем все мы пошли на улицу, где нас ожидали экипажи, чтобы отвезти обратно в приют. У гардероба образовалась огромная очередь в ожидании своей верхней одежды, и мы стояли в центре этой шумной толпы, окруженные блеском дорогих украшений и ароматом цветов и парфюма. Внезапно моей ладони коснулись, и я обернулась, увидев перед собой того юношу, что сидел в первом ряду. Он как будто случайно дотронулся до меня скользнув по мне взглядом, а я была совершенно обескуражена. От этого жеста у меня по позвоночнику побежали мурашки.

По дороге в приют я смотрела на свою ладонь, на которой, казалось, сохранилась частичка его души, думала об этой прекрасной паре и представляла, как была бы счастлива, окажись я на месте той юной леди. По прибытии в приют мы сразу же отправились в свою комнату и с волнением обсуждали спектакль до глубокой ночи.

***

Следующий год был наполнен тоской по таинственному юноше из театра. Я жаждала вновь встретить его и любоваться его прекрасным ликом. Но время шло, а он не появлялся, и постепенно моя детская увлеченность угасла, уступив место страстной любви к чтению.

Я читала запоем, иногда даже ночью просыпалась, садилась на подоконник и при слабом лунном свете продолжала читать, напрягая зрение в попытках одолеть еще несколько страниц. Утром, измученная холодом и недосыпом, я вскакивала с кровати и бежала умываться, долго протирая глаза, чтобы окончательно прогнать сон. После завтрака мы отправлялись на учебу, и все начиналось заново.

Летом мы гуляли по Невскому проспекту с Агнией, подолгу задерживаясь на набережной. Наши взоры приковывали многочисленные суда, стоявшие на якоре в порту. Роскошно одетые господа сходили по трапам и восторгались красотами Петербурга. Дамы щеголяли в легких платьях, а их головы украшали изысканные шляпки. В глубине души мы завидовали им и обсуждали их наряды, за что Агния неизменно отчитывала нас, требуя вести себя пристойно.

Весной мы облачались в пальто и отправлялись в парк, чтобы вдоволь порезвиться и собрать красивую листву и желуди. Весна всегда была прекрасным временем года, но в ней скрывалась и какая-то тоска. Зима в Петербурге была суровая и безжалостная, не щадившая никого. Мы часто болели, и из-за нехватки лекарств большинство детей не выживало.

Однажды, гуляя по парку, мы встретили пожилого профессора и его ученика. Профессор был известным ученым, занимавшимся изучением астрономии. Он показал нам звездные карты и рассказал об удивительном мире космоса. Его лекция произвела на нас неизгладимое впечатление. Мы были поражены тем, насколько велика и загадочна вселенная.

В тот день я осознала, что мир не ограничивается стенами нашего приюта и что существует множество увлекательных вещей, которые стоит узнать и изучить.

11 декабря 1776 года, в день моего пятнадцатого дня рождения, я получила прекрасный подарок от воспитанниц. Это была простая, но очаровательная заколка с небольшими белыми розочками, украшенными маленькими лепестками. Я была настолько восхищена этим подарком, что даже боялась прикасаться к нему, не говоря уже о том, чтобы носить его на голове. Однако однажды, в жаркое лето, я решила заколоть волосы этой прекрасной заколкой.

Вместе с другими воспитанницами мы собрались на прогулку. Когда мы вышли на улицу, я заметила Шурочку, которая разговаривала с одним из дворников. Моя подруга Вера уговорила меня сделать простую прическу с использованием этой заколки, и мы поспешили догнать остальных девочек. Всю дорогу я ощущала на себе взгляды окружающих. Моя заколка делала меня особенной, выделяясь среди темно-синих платьев других воспитанниц. Именно тогда я заметила, что некоторые джентльмены проявляют интерес к моей внешности. Мне было невероятно стыдно из-за такого излишнего внимания. Я тут же сняла заколку и спрятала ее в рукаве. Шурочка улыбнулась мне и нежно погладила по плечу, понимая мои чувства.

С тех пор я решила, что такие украшения следует носить с осторожностью и только в особых случаях. Они могут привлекать нежелательное внимание и вызывать неудобство. Однако, несмотря на это, я с особой любовью хранила эту заколку в память о том особенном дне и о том, как она сделала меня чуточку счастливей.

1777 год стал для нас волнительным последним годом обучения. Мы не представляли, как будем жить дальше, что нас ждет, и сам факт того, что скоро мы можем расстаться и больше никогда не увидеться, наводил на нас неизгладимую тоску.

В начале учебного года мы были спокойны, но к середине года стали остро ощущать груз ответственности перед предстоящими экзаменами и практическими занятиями. Мои вокальные данные были более чем отвратительными, и я уже не надеялась на хорошую отметку. Елена Алексеевна, милая женщина, и так, вопреки всему, вытягивала нас, не обладающих прекрасным голосом, ставя нам хорошие отметки и входя в наше положение. Но даже в этом случае не все были спасены от плохих отметок и общественного осуждения.

В том же году в Петербурге произошло сильное наводнение, нанесшее огромный ущерб городу и унесшее жизни многих людей и домашнего скота. Все происходило посреди ночи, и мы были очень напуганы. Нас разбудили ужасные звуки. Звонили колокола, кричали нянечки. Звук шагов в коридоре был оглушительным и напугал нас. Нам быстро приказали одеться и подняться на верхний этаж.

К 10 часам утра уровень воды поднялся на 10 футов 7 дюймов, затопив почти весь город. Заборы и перила были повалены, многие дома снесло течением. Трава и деревья были буквально вырваны с корнем и смыты на улицы вместе с домашним инвентарем, деревянными лавками торговцев, людьми, повозками и лошадьми. Почти по всем улицам пришлось передвигаться на шлюпках. Корабли выходили на берег, а перед Зимним дворцом прошло небольшое торговое судно. В ужасе мы пережили следующие сутки.

После этих событий жизнь в приюте долго не налаживалась. Наводнение уничтожило многие книги и вещи воспитанниц. В помещениях, где было и без того сыро, стало еще ужаснее что повлекло за собой новые череды болезней и смертей.

Однажды, когда мы отогревали замерзшие кончики пальцев в классе и зубрили «Закон Божий», в класс вбежала Шурочка и с улыбкой объявила, что у нас важные гости. Следом за ней в класс вошли двое: молодой мужчина в камзоле поверх которого красовался богатый кафтан длиной до колена с соболиным подбоем и молодая девушка в тугом корсете, подчеркивающим декольте, с богатым кружевом и нарядными серебряными травяными штофами.

– Княжна Мария Воронова и князь Александр Воронов, кавалерийский офицер. – Шурочка представила нам гостей.

Мы слегка поклонились им и с позволения заняли свои места. С ужасом я узнала в лице офицера того молодого человека из театра. Лицо мое тут же вспыхнуло краской, а во рту резко пересохло. Кашель одолел меня, и, чтобы не привлекать излишнего внимания, мне пришлось зажать рот ладонью. Я попыталась спрятаться за спинами воспитанниц. Но все мои попытки были тщетны, и вот уже этот высокий красивый господин пристально смотрит на меня своими карими глазами, а мое лицо все больше наливается ярким румянцем. Как и в прошлый раз он таинственно улыбнулся и перевел свой взгляд на Александру Андреяновну со словами.

– Мы хотели бы осмотреть комнаты Воспитательного дома и выяснить, что вам нужно к концу учебного года. Хочу также отметить, что выпускницы этого года будут приглашены на бал в Зимний дворец на празднование Нового года.

Девочки засияли, пряча довольные улыбки. А Шурочка, ничуть не смущаясь знатных гостей, призвала нас к хорошим манерам и вежливо пригласила гостей приступить к осмотру комнат. Как только мы остались одни, класс взорвался аплодисментами и радостным щебетанием воспитанниц.

– Радуйся Софушка, мы поедем на бал! – сказала моя Вера и схватила меня за ладони.

– Какое счастье, должно быть, там очень красиво! – послышался голос Любавы.

Девочки не переставали болтать до тех пор, пока в класс не вошла Зенкович.

– Обращаю ваше внимание, что на бал допускаются только девочки с хорошей успеваемостью. Те, кто ленится или имеет плохую репутацию, должны будут остаться в Воспитательном доме. – при этих последних словах она бросила на меня многозначительный взгляд, уступила место Шурочке и вышла из класса.

– Кого она имела ввиду? – возмутилась Надежда.

– Она не пустит тебя на бал, Софья, – вздохнула Вера.

– Бросьте, девочки. Она просто хотела напугать нас и всего лишь, – успокаивала меня Любава.

При всей подлости Зенкович, я почему-то была рада ее заявлению. Я безумно стеснялась находиться в подобных обществах, и уж тем более я не желала находиться в одном помещении с князем Вороновым. Мои милые подружки не поняли моего смиренного спокойствия. В какой-то момент мне даже пришлось их остановить, когда они ринулись с мольбой к нашей милой Шурочке.

Надвигающийся бал сыграл свою роль, и девочки с нетерпением углубляли свои знания и готовились к экзаменам. У меня не было таких стремлений, как у них, но я хорошо училась и старалась вести себя послушно, чтобы лишний раз не злить Зенкович, которая меня ненавидела.

Наконец, момент настал, и мы с трепетом проснулись утром, умылись, надели начищенные платья и отправились на экзамены. Все эти дни были безумно утомительными и волнующими. Я видела много слез и истерик, много радости и смирения. Как только экзамены остались позади, вместе с ними ушли все заботы и переживания. Воспитанницы готовились к долгожданному балу. Даже я оправдала все ожидания любимых преподавателей и разочаровала нелюбимых.

Вдохновленные предстоящим весельем, мы засыпали, представляя, как будем кружиться в танце под звуки оркестра. Однако утром я проснулась с лихорадкой и ознобом. В то время по Петербургу прокатилась волна холерного мора, унесшая тысячи жизней. Перепуганные гувернантки поспешили отправить меня в лазарет при Воспитательном доме, где уже находились другие заболевшие девочки. К счастью, у большинства из нас оказался не холерный недуг, а тяжелый грипп.

Мои дорогие подруги Вера, Надежда и романтичная мечтательница Любава были вынуждены отправиться на бал без меня. Две недели я провела в лазарете, тоскуя по свежему воздуху и возможности вновь увидеться с ними. Наконец, выздоровев, я покинула больничные стены и встретилась с одноклассницами. Они с восторгом делились впечатлениями о балу, а я искренне улыбалась, радуясь за них.

– Софушка, нам так жаль, что ты не смогла поехать из-за болезни! Мы очень по тебе скучали, – сказала добрая Вера.

– Временами мне было так худо, что думать о танцах не получалось, – с грустью вспоминала я.

– Прости меня, голубушка, я не хотела причинять тебе боль воспоминаниями, – тут же извинилась Вера.

– Ничего страшного, в нашей жизни так мало ярких моментов, что мы должны ценить каждый из них, – ответила я.

– Ах, Софья, если бы ты была там! Тебе бы так многое запомнилось! – мечтательно произнесла Любава.

Она была большой романтичной натурой, обожала читать книги и мечтать о прекрасной любви, часами могла рассказывать о любви между Ромео и Джульеттой. Ей можно было доверить любые сокровенные тайны и быть уверенной, что она унесет эти тайны с собой в могилу. Иногда мне хотелось поделиться с ней своими мыслями и грезами, но моя застенчивость не позволяла мне раскрыться.

Я поведала им о страхах, что меня посетили в лазарете. О том, как боялась заразиться холерой, слыша вокруг жуткие приступы рвоты и крики умирающих. О том, как ежедневно комнаты пустели, а катафалк все чаще увозил бездыханные тела в неизвестном мне направлении. Подруги обнимали меня, пытаясь утешить. Я же была счастлива снова быть рядом с ними живой и здоровой.

Девочки, в свою очередь, поделились некоторыми моментами прошедшего праздника, а так же упомянули и чету Вороновых. После чего уставились на меня, ожидая вопросов, но я молчала и не понимала их волнения.

– Софья, так вся жизнь перед глазами пролетит и не заметишь, – улыбнулась мне Любава. – Помнишь ли ты князя Воронова, что приезжал к нам с сестрицей своей?

– Так то была сестрица? – резко спросила я. И тут же пытаясь исправить свою ошибку, я быстро задала другой вопрос. – Почему вы спрашиваете о нем?

– Да потому, что князь справлялся о тебе. Он был очень огорчен твоим отсутствием, а еще больше – твоим здоровьем.

– Вы, наверное, шутите. – я не могла в это поверить.

– Да Бог с тобой, о таких вещах шутить. Истинная правда! – возмутилась Любава.

– Тише, тише, дамочки. Не кричите так громко. – прошептала Вера, присев на край кровати рядом со мной.

Вскоре остальные девочки сидели напротив меня на кровати Веры и с любопытством изучали мою реакцию на столь щекотливую тему.

– Князь был расстроен и хотел немедленно навестить тебя, но противная Зенкович запретила, – прошептала Любава.

– От куда вы знаете? И зачем ему справляться и переживать обо мне… – недоумевала я.

– Мне птички рассказали, – улыбнулась Надежда. – Ты не задумывалась о том, почему мужчин так интересует женский пол?

– Глупости. – ее слова смутили меня еще больше.

В ту ночь я не могла уснуть до утра, и мысли мои были в полном беспорядке.

После окончания праздничных новогодних балов и успешной сдачи выпускных экзаменов воспитанницы с волнением ожидали своего дальнейшего распределения. Значительная часть девушек получала приглашения из различных домов, начиная от купеческих и заканчивая барскими. Большинство из них находили работу в качестве репетиторов.

Одной из самых талантливых выпускниц была Машенька Никифорова. К ее удивлению и зависти подруг, она получила приглашение в графское поместье во Франции, где ей предстояло обучать детей графа иностранным языкам. Однако вскоре стало известно, что Машенька чрезвычайно расстроена этим назначением. Позже выяснилось, что пожилой граф проявил к ней нездоровый интерес, и ходили слухи о его возможном сифилисе. В связи с этим жизнь в чужой стране оказалась для Машеньки крайне тяжелой и опасной.

В целом воспитанницы получали образование на разном уровне – от низшего до среднего. Для мальчиков существовали «классические классы», готовившие к поступлению на медицинский факультет Московского университета. Девочек обучали в повивальном институте и «французских классах», где они получали профессии акушерок и гувернанток. Поэтому все мы со страхом ждали писем и приглашений, надеясь, что Господь смилостивится над нами и сохранит нас на нашей любимой Родине, в России-матушке.

Глава 4. Распределение

В стенах приюта мы провели еще долгий год, прежде чем получить свои места для службы. За это время Верочка, обладательница божественного голоса, получила приглашения из разных уголков земного шара, в том числе из Версальского дворца, где набиралась вокальная группа. Один из кавалеров, посетивших храм при Воспитательном доме, был сильно восхищен божественным голосом талантливой девочки. Верочка стояла на коленях и умоляла Александру Андрияновну, опекавшую ее словно родную дочь, не отправлять ее за границу. Александра Андрияновна, глубоко привязавшаяся к девочке, незамедлительно написала отказ и взяла Веру под личное покровительство. Мы ликовали от радости, когда Вера, счастливая и сверкающая, сообщила нам, что останется в России, и поступит в вокальную группу Императорского театра Анны Иоанновны.

Движимая непреодолимым желанием творить добро и спасать все живое Любава волею судьбы осталась в лазарете в качестве сестры милосердия. Наблюдая за ней, я поняла, что она обрела истинное призвание. Каждый, кто попадал под ее опеку, оказывался окружен заботой и вниманием. Ее нежный голос обладал чудодейственной способностью исцелять не только телесные раны, но и душевные травмы.

На какое-то время мы с Надей остались одни. Наше дальнейшее пребывание в приюте было омрачено чередой неприятных событий. Однажды нашему вниманию представилась искалеченная и едва живая собака. Спасенная нами из жестокого обращения, она стала жертвой человеческой бессердечности. Несмотря на наши усилия, спасти животное не удалось. Ее мучительная смерть оставила глубокий шрам в наших сердцах, напоминая о хрупкости и несправедливости мира, где даже самые беззащитные существа могут подвергаться чудовищным страданиям.

Другим трагическим событием стало самоубийство одной из воспитанниц, по имени Соня. Доведенная до отчаяния и несколькими отказами, она не видела иного выхода, кроме как лишить себя жизни. Ее смерть потрясла нас до глубины души и стала еще одним свидетельством того, что независимо от того, вне стен Воспитательного дома ты или нет, не все питомцы находятся в безопасности.

Наша привязанность росла с каждым днем и однажды Надюша пришла ко мне с письмом. Красивым почерком там были написаны длинные строки, а в конце красовался незнакомый вензель. На мой вопрос о том, кто и что написал, Надежда ответила, что это послание от ее отца. В письме он умолял дочь вернуться в отчий дом и просил прощения за то, что некогда отрекся от нее. Оказалось, Надин отец был высокопоставленным дворянином, и ее будущее в случае возвращения в семью рисовалось заманчивыми красками.

– Не грусти, душенька. Я напишу папеньке ответное письмо и попрошу его принять нас обеих, – улыбнулась Надя, а мне так захотелось плакать.

Наденька тут же взяла листочек и, старательно выводя буквы, написала ответное письмо отцу. Всю неделю мы не находили себе места, ожидая ответа, пока нарочный не принес долгожданное письмо. В своем письме отец Нади был тронут прощением своей незаконнорожденной дочери, согласился принять нас обеих и написал, что с нетерпением ждет встречи с нами.

Мы кружились от радости, хлопали в ладоши, смеялись, обнимали друг друга и долго не могли забыть свою радость. И когда наступил день нашего сбора в дальнюю дорогу, ко мне подошла Зенкович и позвала на личный разговор.

Она пригласила меня в свой кабинет и предложила сесть в кресло напротив нее. Внимательно осмотрев меня, она произнесла свои слова.

– Мы получили письмо с просьбой дать твою характеристику, – удовлетворенная моей реакцией, она выдержала небольшую паузу. – Письмо от достопочтенного г-на Семеновича.

Я затаила дыхание и ждала, что она скажет дальше, но ее театральные паузы произвели на меня именно тот эффект, которого хотела Зенкович.

– Так вот в своем письме г-н Семенович просит предоставить более подробную информацию о том, кто и что ты собой представляешь.

– К чему вы клоните? Я не совсем понимаю, – не выдержала я.

– Все мы прекрасно знаем, что у тебя вздорный характер и что ты не особенно умна. Я еще не ответила г-ну Семеновичу, решив прежде поговорить с тобой.

Больше всего меня поразил не ее агрессивный тон или слова, а то, что именно она отвечала за рекомендацию воспитанниц. Мне тут же представилось это злополучное письмо с отрицательной характеристикой по моей персоне и расстроенное лицо отца Нади. Я гордо перевела взгляд на Зенкович.

– Вы по-прежнему считаете, что я не имею права на реабилитацию. Разве я не доказала всеми своими стараниями, что могу измениться и что заслуживаю хоть малейшего шанса на счастливое будущее?

Зенкович, ожидавшая, что я скажу что-то более возмущенное, была удивлена моим спокойным тоном, и на ее тонких губах появилась слабая улыбка.

– Да, ты действительно можешь измениться. Для этого существует множество возможностей.

Она поправила свое и без того идеально отглаженное платье и посмотрела мне в глаза. Второй раз ее холодная рука, держащая острый нож, вонзала в мою грудь острие и разрезала мою жизнь на мелкие кусочки. Мое дыхание участилось. Буря эмоций пыталась захлестнуть меня, но я сдержала себя.

– Ты не должна ехать в Смоленск с Надеждой, не должна принимать любезное приглашение господина Семеновича. И не должна портить ее судьбу своим присутствием.

– Надя не согласится…

– Надежда счастлива, что вернется домой. Ты только обуза. Висишь на шее, как изношенный платок. Очнись и посмотри на ситуацию по-другому. Ты – обуза.

Что я могла противопоставить этим фактам? Ведь действительно, в сложившейся ситуации я являлась обузой для Нади. Весь мой гнев ударился о каменную стену фактов Зенкович, и я не видела смысла оправдываться перед ней.

– Скажи Надежде, что ты отказываешься от ее щедрого предложения. В противном случае я вынуждена буду сообщить ее батеньке о твоей персоне и подать полную характеристику по твоим злодеяниям и отметкам. Если ты не согласна со мной, подумай о своей подруге. Что подумает о ней отец, когда узнает, какие девочки окружали ее? Ты хочешь разрушить ее жизнь?

– Ни в коем случае, – отрицательно мотнула головой я.

– Вот и первый шаг к исправлению.

Зенкович скупо улыбнулась, поднялась со своего места и пошла к двери, давая понять, что разговор окончен. Я встала и направилась вон из комнаты, не заметив ни ее злобной улыбки, ни плотно закрывшейся за мной двери. Зенкович отлично знала, за какую ниточку нужно потянуть, чтобы подавить человека. И у нее прекрасно это получалось, потому что в глубине души я и сама знала, что я в той семье лишь чужой человек. А кому нужно тратить деньги и силы на чужих?

Целый день я ходила замкнувшись в себе и размышляла о разговоре с Зенкович. Надюша сразу заметила, что со мной что-то не так, и все время спрашивала, почему я грущу.

– Софушка, на тебе лица нет. Что ты скрываешь?

– Мне нужно поговорить с тобой, Наденька. Присаживайся.

Мы сели друг напротив друга и я продолжила.

– Дорогая, милая Надя. Я очень рада, что ты так беспокоишься обо мне, но я вынуждена отказаться от твоего предложения. Подожди, выслушай меня, – я взяла ее ладонь и остановила вспышку возмущения. – Мне очень, очень больно говорить об этом.

– О чем ты говоришь, Софья? Я ничего не понимаю!

– Поразмыслив, я решила, что я не имею права обременять твою семью подобными заботами. Твой батюшка хороший человек, раз осознал свои ошибки. Я верю, что ты будешь счастлива, и это то, что я желаю тебе от всего сердца.

– Софья, я не могу поверить, что ты приняла это решение самостоятельно. Ведь на днях мы так радовались этому событию. И ты была счастлива поехать со мной. И вот теперь я слышу это. Я не верю, что ты пришла к такому решению по своей воле. Если ты что-то знаешь и не говоришь мне, если папенька будет против, в таком случае и я не поеду.

– Что ты, что ты! Не вздумай даже. Твой батюшка добрейшей души человек, если его терзает совесть за содеянное. Но подумай, ты только что помирилась с ним, а уже ставишь ему условия. Это же безрассудство.

Надежда смотрела на меня, как затравленная лань, которая не знает, как преодолеть препятствие.

– Я не могу оставить тебя здесь одну.

– Не переживай, все будет хорошо. Ведь Любава тоже осталась, и она совсем рядышком. Мы будем писать тебе письма и, возможно, сможем навещать друг друга. – я попыталась улыбнуться, но получилось очень наигранно.

Весь остаток дня мы провели вместе, ни на минуту не отходя друг от друга. Я помогла Наде упаковать ее скромные наряды в небольшой чемодан. Она неоднократно пыталась изменить мое решение, но я осталась при своем мнении. Любава отпросилась на несколько часов, чтобы проводить Надюшу. Мы стояли втроем, говорили добрые слова, прощались и обнимались. И тут наша храбрая Надя впервые в жизни заплакала. Она плакала так горько, что мое сердце дрогнуло, и я заплакала вместе с ней. Стена спокойствия, которую я возводила весь день, рухнула, как карточный домик.

Глава 5. Назад в прошлое

Спустя год, все еще будучи в учебном корпусе, я отмечала свой 16-й день рождения с подругами Любавой и Верой. Наши судьбы все еще зависели от рекомендаций преподавателей. Все наши документы находились у директора Воспитательного дома, и вопрос моего будущего оставался открытым. Мы сидели за столом и пили чай, когда вошла Шурочка, как всегда, озаряя все вокруг своей улыбкой.

– С днем рождения, дорогая! – воскликнула она, подходя ко мне и протягивая небольшой сверток, обернутый пергаментом.

– Благодарю, – ответила я, принимая подарок.

Все с нетерпением ожидали моих эмоций, когда я разворачивала пергамент. Увидев великолепную ткань, я поняла, что это шарф, и была в восторге.

– Какая прекрасная вещь! Должно быть, очень дорогая. Я не могу принять такой ценный подарок, – сказала я.

– Не волнуйся, это от всех нас. Так что вышло это не так уж затратно. Надень его, – ответила Шурочка.

Этот шарф стал, пожалуй, самым красивым и ценным предметом моего гардероба наряду с той заколкой, которую я хранила в старой шкатулке. С радостью накинув платок на плечи, я вдохнула аромат новой вещи. Все аплодировали и поздравляли меня, а я любовалась изысканной тканью.

– Тебе очень идет, Софья! – восхищались подруги.

Однако за этим праздником скрывалась определенная тревога. Нас с юных лет готовили к тому, что рано или поздно нам предстоит покинуть свое убежище и вступить в самостоятельную жизнь. Несмотря на волнения, я старалась наслаждаться моментом и быть благодарной за ту любовь и поддержку, которые окружали меня. Мне было известно, что многие из моих сверстников по Дому находились в схожем положении, и это вселяло в меня уверенность.

Между тем, я не переставала мечтать о новой жизни, которая меня ожидала. Я надеялась на шанс проявить себя и найти свое призвание. Шарф от моих подруг стал символом моих надежд и стремлений. Он был напоминанием о том, что даже в самые трудные времена рядом есть люди, готовые поддержать и направить меня.

***

Безграничная тоска по Наде терзала мою душу. Я писала ей письма, которые бесследно исчезали, оставляя меня в объятиях тревоги. На праздновании моего дня рождения мы вновь затронули этот больной вопрос и поручили Шурочке написать письмо от имени Воспитательного дома с просьбой пролить свет на судьбу воспитанницы. Александра Андреяновна, будучи добрейшей душой, сразу согласилась и той же ночью отправила короткое послание господину Семеновичу.

На следующий день Зенкович с тяжелой вестью вновь ворвалась в мою жизнь. Мы приблизились к кабинету Дарьи, и, как обычно, она пригласила меня войти. Ее беспокойное, задумчивое лицо не сулило ничего хорошего. Прошло несколько томительных минут, прежде чем она заговорила:

– Ко мне пришло письмо с просьбой разыскать сиделку, – ее печальный взгляд был красноречивее слов. – Сиделка понадобится для молодой барышни.

Я молча ждала продолжения, не желая перебивать или задавать лишние вопросы. Зенкович не пользовалась моим доверием, и я не ожидала от нее ничего хорошего. Однако ее задумчивые, наполненные грустью глаза неожиданно обманули мои ожидания.

– Молодая девушка получила серьезную травму спины и не может ходить. Ей нужен человек, который будет ухаживать за ней, одевать ее и выполнять все необходимые обязанности. Эта работа не из легких, но я уверена, что ты прекрасно справишься.

– Почему вы так думаете? – не стерпела я.

– Потому что эту девушку зовут Апраксия Прончищева. И твой священный долг – помочь ей, чтобы искупить вину, которую ты ранее совершила находясь в их светлом доме.

– Но я…

Волна возмущения снова захлестнула меня, но я вовремя сдержалась и спокойно отвела взгляд.

– Ты согласна с моим мнением? – отчетливо спросила Зенкович, глядя на меня властным взглядом.

– Да, мадам. Я согласна.

Я не совсем понимала, почему Зенкович так взволнована и почему она просит меня, а не приказывает, как обычно. Но я твердо решила выполнить этот долг и поехать туда. Особенно после того, что я узнала от Шурочки, когда разговор с Дарьей Зенкович был завершен.

– Прончищев старший, пусть земля ему будет пухом, скончался год назад. Жена его совсем плоха стала. Ходят слухи, что она даже не узнает некоторых своих детей. Опеку над подростками взял на себя Степан, которому сейчас 26 лет. Он очень умный молодой человек и довольно состоятельный. – Шурочка подняла очки и посмотрела на меня. – И достаточно милый.

– Что случилось с барышней? – я сменила тему.

– Она упала с лошади и повредила спину. Очень жаль. Хоть она и была проказницей, но такого не заслужила. – Шурочка перекрестилась и прошептала молитву.

– Наверное, это ужасно – все время лежать в постели и не иметь возможности двигаться.

Воспоминания о моем пребывании в усадьбе Прончищевых всегда вызывали у меня глубокое чувство печали и тоски. Я пыталась вспомнить образы дочерей Прончищева, но моя юность не оставила мне четких воспоминаний об их лицах. Трагедия, постигшая их семью, наверняка омрачила их судьбы, навеки оставив глубокие раны в их сердцах.

Представление о том, что молодая девушка, полная сил и устремлений, прикована к постели, неспособная наслаждаться жизнью так, как ее сверстницы, вызывало у меня неизъяснимую боль. Все мы уже были взрослыми, и я была уверена, что детские шалости остались в прошлом. Однако, как оказалось, прошлое неумолимо тянулось за мной, подобно темной тени.

Наконец, настал день, когда мне предстояло вернуться в прошлое. Волнение, страх и неуверенность терзали мою душу. Но наряду с этими эмоциями во мне росло нестерпимое любопытство. Наконец, приехал экипаж, который должен был доставить меня в усадьбу. Я с трепетом вышла из дома и заметила пожилого мужчину, представившегося Василием. Его добрая улыбка вселяла в меня надежду на хороший исход этой поездки.

Путешествие оказалось долгим и утомительным не из-за расстояния, а из-за одолевавших меня волнений. Я пыталась успокоить свой бушующий разум, читая книги, но слова казались лишенными смысла, растворяясь в водовороте моих мыслей.

Наконец, высокие кованые ворота распахнулись, и карета медленно въехала на длинную аллею, ведущую к белоснежному особняку. Василий помог мне выйти из кареты, осторожно придерживая меня за руку. Он хромал на одну ногу, что придавало его фигуре вид печальной стойкости.

Проведя меня до двери, Василий сохранял на лице неизменную улыбку. Ее присутствие, похожее на теплый огонек среди бури, немного сгладило тяжесть моего сердца.

Поблагодарив его за помощь, я на минуту замерла, стоя на широкой лестнице, затем оглянулась, вспоминая, как совсем малышкой бежала по этой алее к воротам и пыталась пролезть между прутьями.

Все тут осталось как прежде, разве что людей стало гораздо меньше. Как выяснилось позже, молодой барин распустил большую часть двора, оставив лишь самых необходимых слуг.

Я стояла на пороге старинного особняка, чувствуя волнение и предвкушение от встречи с этой семьей. У дверей меня встретила высокая, красивая, седовласая женщина, которая представилась как Лидия.

Мое внимание привлекли густые и вьющиеся волосы Лидии, напоминающие мои собственные. Я сразу представила, как трудно расчесывать такие волосы и укладывать их в гладкие прически, и решила, что Лидии, наверное, тоже приходится нелегко.

Лидия была очень любезна и приветлива. Она провела для меня небольшую экскурсию по особняку и рассказала, какая дверь куда ведет. В доме царила атмосфера одновременно мрачная и пронизанная невыразимой печалью. Портреты людей, запечатленных на полотнах, смотрели на меня с гравировальной безмятежностью, их лица застыли в вечной улыбке. Однако глаза их излучали глубокую боль и тоску.

Мы продолжали идти по особняку, и я чувствовала, что мне нравится Лидия все больше и больше. Она была умна, элегантна и очень доброжелательна.

– Особняк состоит из 15 помещений, включая вестибюль, гостиную, чайную комнату, столовую, кладовые, читальную залу, спальни хозяев и прислуги, будуары, большую библиотеку, кабинет барина и гардеробную. – она остановилась посмотрев на меня. – В мои обязанности входит забота о сохранности всего имущества, включая мебель, картины, ковры, посуду и другие предметы интерьера. Также я отвечаю за сохранность и распоряжение продовольствием, контролируя запасы продуктов, их качество и свежесть. Кроме того, я слежу за тем, чтобы в каждом помещении особняка поддерживался порядок и чистота.

Она продолжила свой путь. Мы поднялись на второй этаж и прошли по коридору. Затем она подошла к белой двери и, бросив на меня доброжелательный взгляд, открыла дверь, приглашая меня внутрь.

Комната была просторной и светлой, с высокими потолками и большими окнами. Стены были украшены картинами, а пол покрыт мягким ковром. В центре комнаты стоял небольшой письменный стол, рядом стоял стул. В углу комнаты находился камин, перед которым стояло кресло, чуть подальше расположилась оттоманка, гардеробный шкап и туалетный столик. Кровать была расположена в левой части комнаты и была укрыта от глаз каркасным балдахином нежно-голубого цвета.

– Ежели вам потребуется ключ от какой-либо кладовой, сообщите мне, и я немедля предоставлю его вам. Спускайтесь вниз, когда будете готовы. Я познакомлю вас с семьей, – Лидия поправила волосы и, скромно улыбаясь, вышла из комнаты.

Моя комната была расположена напротив комнаты Апраксии. Первым делом, разобрав свой скудный скарб, я села писать письмо моим подругам. Закончив с письмом, я спрятала его до лучших времен, так как лишних денег на его отправку у меня не имелось. Одетая в чистое платье, предложенное мне приятной ключницей Лидией я отправилась вниз, чтобы познакомиться с хозяевами.

По началу мне было немного страшно и неуютно. Спустя столько лет я вернулась в этот дом и в эту семью. Я испытывала некий страх, смущалась и думала, что вновь меня будут в чем-то обвинять и придираться. Когда я, наконец, набралась смелости и вышла из комнаты, то задержалась возле комнаты напротив всего на мгновение и нечаянно заглянула в щель приоткрытой двери. Кровать была аккуратно заправлена, а в кресле у окна сидела девушка. Я видела только ее золотистые вьющиеся волосы.

Вероятнее всего, это и была Апраксия. Она мирно сидела в кресле и смотрела в окно. Опомнившись, я поспешила вниз, где в большой комнате с роялем собралась вся семья, кроме самой Апраксии и их старшего брата Степана.

– Здраствуй, Софья.

Евсевия, самая младшая из сестер, поприветствовала меня. Я сразу вспомнила эту девочку со светлыми косами и конопатым личиком. Сейчас ей было 15 лет. Она мило улыбнулась, беззаботно глядя на меня.

– Наверно вы жутко устали с дороги.

Семнадцатилетняя Арина показалась мне строгой и неприветливой. Ее волосы были затейливо уложены, а темно-синее платье идеально подчеркивало ее утонченную индивидуальность. И последним, кто поздоровался, был Тихон. Этот 21-летний молодой человек сильно повзрослел, но его глаза по-прежнему были полны озорства и юношеского максимализма.

– Добро пожаловать в наш дом, Софья!

– Доброго вечера леди и господин.

Я вежливо ответила на приветствие, улыбнувшись и поклонившись, и Лидия объяснила мне мои права и обязанности.

– Софья, мы очень рады знакомству с Вами и надеемся, что Вы останетесь довольны предложенной работой. Дорогая Апраксия серьезно больна. Как Вы знаете, у нее травма спины, и она не может передвигаться самостоятельно. Апраксии нужна не только сиделка, но и человек, который стал бы ее правой рукой.

Я кивнула и осмотрела уставшие лица этой семьи. Теперь они казались мне совершенно безобидными. Это были обычные дети, оказавшиеся в ужасных обстоятельствах. Горе от потери главной опоры семьи было огромным. Они смотрели на меня с интересом, и я не видела зла в их глазах. На мгновение я почувствовала их горе и боль утраты. Совсем не знать своих родителей – это совсем не то же самое, что потеря одного из них в твоем осознанном возрасте.

– Вы должны будете помогать госпоже с повседневными потребностями, такими как кормление, купание и использование удобств на постели, а так же помощь с гардеробом и туалетом. Так же прошу вас помочь ей преодолеть чувство изоляции и одиночества. Общайтесь с ней, слушайте ее проблемы. Понимаете, о чем я? – Лидия смотрела на меня не отводя взгляда.

– Понимаю, – кивнула я.

– Следите за ее постелью и поправляйте подушки и одеяла. Следите за тем, чтобы у госпожи всегда было теплое питье, и, самое главное, чтобы она хоть немного ела. Кроме того, прошу тщательно следить за чистотой и порядком в комнате госпожи. При желании вы можете почитать интересующие вас книги в библиотеке. – Лидия говорила спокойным тоном.

– Благодарю, мадам.

– Я помню вас, когда вы были маленькой девочкой. Если я не ошибаюсь, вы прожили с нами три года, – неожиданно сказал Тихон.

– Да, – подтвердила я, снова обратив на него свой взгляд.

– Это было очень давно. На этот раз я не хочу, чтобы вы убегали, – спокойно сказал Тихон, глядя мне в глаза.

Евсевия улыбнулась при этих словах, а на лице Арины не отразилось никаких эмоций. Она просто провела ладонью по гладкой поверхности камина и посмотрела на меня. Я согласно кивнула Тихону и перевела взгляд на Лидию.

– Пройдемте наверх, я познакомлю вас с Апраксией.

Мы вышли из гостиной и направились по коридору к лестнице. Тихон последовал за нами. По его возбужденному поведению и манерам было видно, что он хочет преподать себя во всем своем великолепии, и что греха таить, красоты в этом человеке было в достатке.

– Служанки, кухарки и сиделки имеют различимую форму наряда. По утрам, когда мы выполняем много тяжелой работы, на нас хлопковые платья с узорами и фартуки. После обеда мы переодеваемся в черные платья с белыми плиссированными фартуками и чепчиками с лентами, – мягко объясняла Лидия, шагая впереди меня.

Пока мы поднимались наверх я обдумывала слова Тихона. Конечно, я не стала бы убегать тем злосчастным вечером. Если бы вы, светлые головы, не стали придумать ничего такого, что могло бы подтолкнуть меня к такому отчаянному поступку.

Лидия остановилась перед комнатой Апраксии и дважды стукнула своим бледным кулачком в белую дверь. Мы услышали нежный голосок девушки с приглашением войти и немедленно ступили внутрь светлой комнаты. Апраксия обернулась, и ее голубые глаза тут же посмотрели на меня. Когда я увидела ее, у меня возникло странное ощущение. Тоска, боль и страшная пустота в душе.

– Прибыла сиделка, сударыня. Она может приступить к работе немедленно.

– Прекрасно, – улыбнулась Апраксия.

– Моя дорогая сестра, надеюсь, ты довольна и больше не будешь грустить.

Улыбаясь, Тихон подошел к Апраксии и поцеловал ее в лоб.

– Разве ты позволишь мне загрустить, – устало ответила она.

– Ни при каких условиях!

Тихон встал спиной к окну, посмотрел на нас и заложил руки за спину, покачиваясь на каблуках сапог. Апраксия перевела взгляд на меня и Лидию.

– Благодарю вас, Лидия.

Лидия коротко кивнула и была такова.

– Что ж, желаю вам приятного общения. У меня есть неотложные дела, – попрощавшись с нами, Тихон тоже вышел из комнаты.

Я осталась стоять посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Воспользовавшись возможностью я осмотрела комнату. Она была светлой, в нежно-голубой цветовой гамме. По стенам были развешаны картины, написанные, вероятно, самой Апраксией. Недалеко от кресла, в котором сидела девушка, стоял мольберт, возле которого лежали краски и кисти. Все было выполнено в минималистском стиле, что создавало спокойную и уютную атмосферу. Через большие панорамные окна в комнату проникал солнечный свет, лаская теплыми лучами богатое убранство.

– Я помню вас, Софья. – раздался ее тонкий, еле слышный голосок.

Когда она произнесла мое имя, волна времени отнесла меня в прошлое, напоминая тот злосчастный вопрос: «Софушка, тебе нравится с нами дружить?». Апраксия повернулась и снова посмотрела на меня. Затем она протянула свою невероятно тонкую, бледную руку и поманила меня к себе.

– Подойдите сюда.

Я выполнила ее просьбу и молча сделала шаг навстречу. Апраксия была очень худой, с темными кругами под глазами, запавшими веками и сухими губами.

– Посмотри, в кого я превратилась. – сказала она.

В ней все еще проглядывалась былая красота и аристократическая внешность. Однако болезнь явно сказалась не только на ее здоровье, но и на психическом состоянии.

– Что я могу для вас сделать? – спросила я.

Она смотрела на меня так, как будто я была не обычной девушкой, а Самим Господом. Затем она улыбнулась и сказала.

– Вы, наверное, устали от путешествия.

И это была правда. Я чувствовала усталость, но не хотела признаваться в этом. В свой первый рабочий день мне совсем не хотелось идти спать и показаться лентяйкой.

– Благодарю, сударыня, но я не устала. Если вы не возражаете, я хотела бы немного осмотреться. Если вам понадобится что-то еще, пожалуйста, сразу же дайте мне знать.

– Хорошо, ступайте, – с улыбкой сказала Апраксия.

Я решила спуститься вниз и начать с первого этажа, но не смогла отыскать Лидию. Арина читала книгу в библиотеке и вежливо согласилась проводить меня на задний двор. Там я увидела Лидию с Василием. Они разговаривали, а я сбавила шаг, решив подождать, пока они меня заметят. Наконец Лидия улыбнулась мне, и я подошла ближе.

– Вы уже осмотрелись? Или вам нужна помощь? – поинтересовалась Лидия.

– Скорее всего, мне понадобится ваша помощь. Как только у вас будет время.

– Конечно, не волнуйтесь, я вам все покажу и объясню. Как прошел ваш разговор с сударыней?

– Похоже, что она устала. Сударыня отказалась от предложенной помощи.

Лидия взглянула на Василия, и тот усмехнулся, отводя взгляд. А я почувствовала себя неопытной сиделкой.

– Она упряма. Будьте немного настойчивее и смелее. Сударыня замкнулась в себе, отказывается от пищи, что для нее весьма опасно. – с грустной улыбкой ответила Лидия. – Она от всего отказывается. Так что вам придется постараться поладить с ней и набраться терпения.

– Барин едет, – пробормотал Василий и поковылял в сторону аллеи, к кованным воротам, за которыми отчетливо слышался цокот копыт по брусчатке, ведущей к поместью.

Мы поспешили за Василием. Как только он открыл ворота, в них ворвался лихой всадник на быстром, благородном гнедом коне.

Степан обладал привлекательными чертами лица и всем своим видом олицетворял благородство и уверенность. Он был высоким, имел пропорциональное телосложение с развитой мускулатурой, что указывало на его активный образ жизни и здоровое питания.

Его выразительные зеленые глаза сияли легкой искоркой, заставляя окружающих обращать на него внимание и добавляли в его облик загадочности и глубины. Все это сочеталось с его волосами цвета каштана обладающими волнистой структурой и достигающими до основания шеи. Они придавали ему небрежный вид, при этом выглядел он ухоженным.

Выглядел он гораздо взрослее своего возраста, несмотря на то, что ему было всего 26 лет. Судьба заставила этих людей взять все в свои руки, и Степан буквально излучал жесткость характера. Он натянул поводья, кивком приветствуя Василия и Лидию, затем строгим взглядом окинул меня и уверенно спешился. Василий тут же взял поводья и повел коня в конюшню. Степан подошел к нам, расправил плечи и с серьезным выражением лица повернулся к Лидии.

– Все в порядке? – голос его был спокойным и низким.

– Да, барин. Прибыла сиделка для вашей сестрицы.

Степан взглянул на меня и подошел ближе, неторопливо снимая перчатки для верховой езды. Взгляд его был строгий и придирчивый, лицо каменное, ничуть не озабоченное тем, чтобы казаться дружелюбным. Совсем как его покойный отец.

– Добрый вечер. Ваше имя Софья?

– Здравствуйте, – поприветствовала я его с легким поклоном. – Проказина Софья Тарасовна.

– Рад, что вы здесь.

– Благодарю.

Степан более не удостоил меня вниманием, лишь кивнул и бросил на меня ледяной взгляд. Затем он развернулся и уверенной походкой направился в усадьбу. Я чувствовала, как мой разум пытается понять, что послужило причиной столь неприветливого приёма.

– Скоро вы привыкните и не будете обращать на это внимание, – успокоила меня Лидия.

После короткой прогулки по живописным владениям, мы направились в особняк. Там меня познакомили с трудолюбивой кухаркой Галиной, а также с услужливой прачкой Матрёной и очень пухлой, но достаточно шустрой сенной девушкой Марфой. К сожалению, никого из них я не припоминала. Вероятно, все они были новыми работниками в этом доме.

Моя единственная обязанность заключалась в том, чтобы присматривать за сударыней. Я была освобождена от рутинных кухонных и прачечных работ, что вызывало у меня некоторое чувство неловкости перед домочадцами. Все они выглядели измождёнными и уставшими, но никто не выражал по отношению ко мне неудовольствия. Становилось очевидным, что в доме не хватало рабочих рук. Однако, как говорится, хозяин – барин.

После ознакомления с домом и его обитателями, я направилась наверх, ожидая звоночка колокольчика сударыни. В моей комнате была установлена тонкая дверь, чтобы я могла мгновенно реагировать на любой её зов и своевременно оказать ей помощь. Я присела на кровать и терпеливо ждала, занимаясь своими мыслями, но долгожданный звонок так и не раздавался. Начиная беспокоиться, я выглянула из комнаты и тихонько подкралась к двери напротив. Неожиданно, когда я уже собралась постучать, позади меня раздался тихий кашель. Обернувшись на звук, я увидела Тихона, стоявшего в узком коридоре. Лицо его озарилось улыбкой, принимавшею все более и более насмешливое выражение.

– Вы притворяетесь мышью?

Мне стало ужасно стыдно, и, прикрыв плечи шалью, я обратила свой взор на него.

– Я беспокоюсь за сударыню. Она молчит уже несколько часов.

– Так зайдите и спросите, все ли у нее в порядке. – Он игриво поднял бровь.

– Именно это я и намеревалась сделать.

– Я следил за вами некоторое время. Вы были очень тихой и вкрадчивой. По-видимому, вы не торопились проверять, насколько ваша подопечная в безопасности.

Мне наскучил его менторский тон, и я отвернулась, уверенно постучав в дверь. Когда ответа не последовало, я постучала еще раз. Тихон тоже подошел ближе и прислушался.

– Наверняка она уже спит. – прошептал он.

Я посмотрела на него с удивлением и разочарованием.

– В кресле?

– Да. – спокойно ответил он и улыбнулся.

Я схватилась за ручку двери, но Тихон положил сверху свою ладонь, остановив мой порыв.

– Ш-ш-ш, – он приложил палец к губам. – Идем, я все объясню. Только обуйтесь, полы ледяные.

Он убрал свою ладонь и пошел по коридору, а я на мгновение замерла, глядя ему вслед. Потом вернулась в свою комнату, надела туфли и пошла за Тихоном, который к тому времени дожидался меня на лестнице.

– Куда вы меня ведете? – спросила я, кутаясь в шаль.

Тихон снова приложил палец к губам, взял мою ладонь и потянул за собой. Мы спустились вниз, повернули направо вдоль стены и пересекли гостиную. Я поняла, что он хочет отвести меня в хозяйскую спальню. Вырвав свою ладонь из его крепкой хватки, я грозно воззрилась на него, но лишь рассмешила его своим поведением.

– Думаете, я начну вас домогаться? Глупышка! Идем, вам нечего бояться, – он протянул мне свою ладонь.

Мы прошли мимо хозяйской комнаты и направились прямо в детскую, точнее, в комнату уже взрослых девушек. Тихон постучал в дверь условным знаком, и замок с той стороны открылся. Перед нами стояла строгая Арина. Она впустила нас и тут же заперла дверь.

– Присаживайтесь. Не хотите ли чего-нибудь выпить? – вежливо спросил Тихон.

В углу комнаты, среди груды подушек, сидела Евсевия. Она улыбнулась мне. Эта девочка была на год младше меня, но выглядела гораздо моложе своих лет.

– Расскажите о себе, пожалуйста. – Арина даже улыбнулась, но улыбка далась ей с трудом.

– Что вы хотите узнать? – спросила я, наблюдая, как Арина садится на кровать и подминает подушку под мышку.

Арина с интересом посмотрела на меня и сказала.

– Все, например как вы жили в приюте, чем занимались и чему вас учили. – перечислила она, пожимая плечами.

– Вас там не ругали? – спросила Евсевия.

– Что случилось с вашими манерами? – вмешался Тихон. – Софья здесь первый день.

Я смотрела на них и пыталась понять, в какие игры они снова играют. Неужели за долгие годы в их головах так и не проснулся разум, и они все так же озорничают?

– Ну говорите же, – поторопила меня Евсевия.

– Нас обучали шитью, пению… – начала я.

– Ну надо же! – перебила Арина.

– Ох, сестрицы. Ну разве с вами что-то узнаешь. – Тихон подошел ко мне и сел рядом. – Софья, не думайте о плохом. Мы всегда сидим вместе по вечерам и судачим о всякой всячине. Вы знаете, почему именно вас позвали на эту должность?

– Не имею даже малейшего представления. – пожала печами я.

– Потому что наша сестрица сошла с ума, – спокойно ответила Арина.

– Ш-ш-ш, – пригрозила Евсевия. – Не говори так, Арина!

– Я говорю правду, – фыркнула Арина.

– Почему меня пригласили? – спросила я Тихона.

– Наша дорогая сестрица потребовала этого. – он пожал плечами, потирая ладони.

– Это так странно. – тихо сказала я. – Я не видела письма с запросом сиделки. К сожалению, нам не выдают их на руки.

– Почему бы вам не спросить ее об этом лично? – Тихон улыбнулся. – Вы уверены, что не хотите чего-нибудь сладкого?

Я отрицательно покачала головой. Мои мысли были заполнены новостью о том, что сама Апраксия изъявила желание нанять меня в качестве сиделки. Евсевия с трудом поднялась со своего мягкого трона и села рядом с Тихоном.

– Расскажите, пожалуйста, о своей жизни. – мягко попросила она.

– Если позволите, я должна навестить вашу сестру.

Я встала и направилась к двери, не в силах удовлетворить любопытство этих людей. Они печально смотрели мне в след. А потом строгая Арина все же выпустила меня и, выходя из комнаты, я услышала щелчок запирания замка.

Проходя мимо гостиной, я увидела Степана. Он стоял у камина с бокалом, наполненным янтарного цвета жидкостью в руке и смотрел на портрет своего отца. Семейные портреты висели по всей гостиной. Рядом с отцом Степана висел портрет его матери, а затем портреты всех детей в порядке старшинства.

Степан услышал меня и неторопливо обернулся в мою сторону. Я слегка поклонилась, вежливо поприветствовала его и уже собиралась уходить, но его грозный голос остановил меня.

– Софья. Постойте.

Я остановилась и быстро повернулась к нему. Степан неторопливо подошел ко мне, покручивая пальцами бокал. Некоторое мгновение он смотрел на меня изучающим взглядом, не проявляя никаких эмоций, кроме равнодушия.

– Вы не должны слушать моих сестер и брата. Они не желают зла, но многого не ведают. Их мировоззрение слишком… – он замолчал, тщательно подбирая слова. – Детское. Не обращайте внимания на их выводы, слушайте только свое собственное сердце.

– Что вы имеете ввиду?

– Когда придет время, вы сами это поймете. – Степан скромно улыбнулся.

Он умеет улыбаться. Это была хорошая новость.

– Хорошо, – я кивнула и неуверенно посмотрела на него.

– Вам все показали? – поинтересовался он, приподняв брови.

Я заметила, что разговор давался ему с трудом, и тоже ощутила некую неловкость.

– Да, – неуверенно ответила я.

– Что ж, очень хорошо, – Степан на мгновение задумался, потом посмотрел мне в глаза и сказал. – Я припоминаю вас. Вы были тогда совсем юной, когда вас привезли к нам в дом.

Я кивнула, уже догадываясь, что он скажет дальше.

– Так и было. А потом я сбежала.

– Угу, – Степан поднял брови и сделал глоток жидкости янтарного цвета.

– Больше этого не повторится, – ответила я опережая его слова.

– Хорошо, – он немного смутился, потом строго посмотрел на меня. – А почему…

Он замолчал, а я обратила внимание на его черты. Высокий лоб, густые брови, аккуратный ровный нос, четкая граница скул и волевой подбородок. На мгновение я залюбовалась его внешностью и задумалась о том, какой у него характер. Степан поднял ладонь, сжал кулак и тихонько кашлянул.

– Почему вы тогда убежали?

Этот неожиданный вопрос привел меня в замешательство, и я поняла, что у меня нет другого выхода, кроме как солгать ему.

– Простите, я не помню. Я была слишком юна и глупа, – застенчиво улыбнулась я Степану.

Он улыбнулся и прищурил глаза, словно пытаясь прочесть мои мысли.

– Не хочу показаться грубой, но уже поздно. Кроме того, мне нужно навестить вашу сестрицу.

– Хорошо, – кивнул он.

Попрощавшись я направилась к лестнице, краем глаза замечая, что он все еще смотрит на меня.

Быстро поднявшись по ступеням, я решительно направилась к двери Апраксии и, отбросив все мысли, постучала трижды. Не получив ответа, я вошла в комнату. Апраксия по-прежнему сидела в своем кресле. Шаль, прикрывавшая ее ноги, соскользнула на пол. Апраксия не спала. Ее глаза были усталыми, книга лежала на коленях, а взгляд был устремлен в окно. За окном мерцали огни проезжающей вдалеке кареты и идущего ей навстречу одинокого путника, освещающего свой путь масляной лампой.

– Сударыня, почему вы не отвечаете на стук в дверь?

Я зажгла свечи в ее комнате, подняла шаль и осторожно прикрыла ей ноги. Девушка молча посмотрела на меня. Я проверила ее кувшин. Апраксия практически не пила воду.

– Так презирать жизнь может только человек. Даже тяжелораненые птицы борются до конца. – произнесла я глядя ей в глаза.

Рано утром я встала, умылась и отправилась навестить госпожу. Апраксия крепко спала и не услышала моего стука в дверь. Я решила не будить ее и спустилась на кухню, чтобы подготовить все к завтраку.

На кухне уже царила суматоха. Галина о чем-то спорила с Марфой. Та стояла поодаль со сжатыми кулаками, строго кивая и время от времени перебивая кухарку. Лидия с суровым выражением лица наблюдала за ними, пока Матрена перебирала лук.

Я осторожно прошла на кухню, вежливо поздоровалась со всеми и остановилась возле стола.

– Ах, душенька, умоляю, будьте так любезны, пойдите в сад и наберите клубники к завтраку, – сказала мне Галина.

– Не утруждайте такими просьбами сиделку, – строго возразила Лидия.

– Барин скоро вернется. Завтрак еще не готов, – крикнула Галина.

– Так вставайте пораньше… – спокойно сказала Лидия.

– Да куда уж раньше то! – всплеснула руками Галина. – И так раньше петухов встаем.

– Раньше петухов встаете, а завтрак не готов, – все так же спокойно говорила Лидия.

– Хорошо, я схожу, – сказала Матрена, отставляя в сторону корзину с луком.

– Какая вы черствая, Лидия. Барин явно плохо на вас влияет, – недовольно сказала Галина, покачав головой.

– Не спорьте, умоляю, – остановила их я. – Я принесу вам клубнику. Это не составит мне труда. Тем более госпожа еще крепко спит, и лучше не будить ее.

Все уставились на меня. Строгая Лидия задумчиво кивнула, и я пошла в сад взяв с собой небольшую миску. Во дворе у конюшен я встретила Василия, который наполнял поилку лошадей водой из ведра. Он приветливо помахал мне рукой, и я улыбнулась и помахала в ответ. Погода стояла такая же теплая и солнечная, как и вчера, и я нередко прикрывала глаза, чтобы насладиться ласковыми порывами ветра.

Спустя некоторое время поисков я наконец-то обнаружила невысокие кусты клубники и присела на корточки, раздвигая листья и выискивая спелые ягоды. Внезапно в глубине сада, где росли вековые семейные деревья, мелькнул чей-то силуэт. Я пригляделась и даже слегка испугалась. Неужели мне показалось? Собрав достаточное количество ягод, я встала и не спеша направилась в ту сторону, где заметила фигуру.

Медленно следуя по тропинке, я вышла к небольшой опушке и замерла в изумлении. Это был Степан. Он энергично орудовал лопатой, выкапывая яму для посадки молодого деревца. Степан примерил саженец, но яма оказалась мала, и с хмурым видом он принялся снова копать.

После того как поместье покинул садовник, Прончищев сам взял на себя заботу о саде. Он любил ухаживать за деревьями и всегда сердился, если кто-то пытался ему помочь. Внезапно Степан воткнул лопату в землю и повернулся в мою сторону. Я в панике спряталась за стволом клена. Сердце колотилось как бешенное. Неужели он заметил, что я за ним наблюдаю? Какой позор! Мое любопытство не знало границ, и все, что я могла делать, – мысленно молиться и стыдить себя. Однако это меня не спасло, и вскоре я вновь выглянула из-за дерева и взглянула на него.

Степан воткнул лопату в землю, подошел к небольшому столику, взял кувшин и отпил немного воды. Бросив косой взгляд в мою сторону, я тут же скрылась из виду. Выждав минуту я снова выглянула, и мое лицо залилось краской, когда я увидела, как он снимает рубашку и обливается холодной водой, растирая руками свое крепкое телосложение.

Я тут же спохватилась и помчалась прочь, прикрывая ладонью клубнику. Я бежала, боясь, что кто-то меня увидит и я окажусь в таком неловком положении. Степан с ухмылкой проводил меня взглядом и продолжил свое занятие.

Глава 6. Счастье

Мой первый год службы в поместье Прончищевых прошел незаметно. Апраксия приняла мою помощь, но часто капризничала. Ее душевное состояние улучшалось, но я все равно старалась не утомлять ее. В целом я была очень расстроена поведением этой молодой особы. Она не хотела жить и мучила себя и окружающих. Иначе такое положение дел можно было объяснить только безумием.

Мне приходилось помогать ей переодеваться, причесываться, мыться и даже справлять нужду. Сначала она очень стеснялась, но со временем привыкла и стала мне доверять. Подкрадываясь к дверям ее загадочной души и слышала ее мучительные мысли. В ее словах порой сквозило безумие, смешанное с чувством вины. Однажды она сказала мне, что причинила много неприятностей другим людям и теперь наказана за это Богом.

Иногда время заставляет нас смириться с судьбой. И я, как и многие другие, смирилась с тем, что оно уготовило для меня. Адаптация к каждому члену этой семьи и поиск своего особого подхода помогли мне спокойно сосуществовать в этом месте. В течении года я привыкла к суровости и холодности Арины, к веселой Евсевии и взбалмошному Тихону. У Степана был сложный характер, но даже к нему я привыкла.

Наша милая Шурочка не ошибалась, когда говорила о Степане. Он действительно оказался очень ответственным человеком, ловко управлял своим имуществом и финансами и несмотря на сходство, он – полная противоположность своему отцу.

Степан был обладателем строгого и сдержанного характера. Он всегда выглядел серьезным и решительным, всегда знал, чего он хочет добиться от жизни, и не терпел бездействия. Эта черта его личности проявлялась в том, как он разговаривал и вел себя в обществе где его уважали, побаивались и недолюбливали за излишнюю дерзость и самоуверенность. Степан всегда держался особняком, смотрел на всех свысока, избегал пустой болтовни и предпочитал общаться только по делу, внимательно слушая собеседника. Его поведение было спокойным, движения размеренными, а голос властным.

В один промозглый день, словно бы посланный с серого неба, в нашу жизнь ворвался аромат Франции, принесенный кузиной Анной Николаевной и ее очаровательной племянницей Жозефиной.

Анна Николаевна, невысокая женщина, чуть пухлого телосложения и приятными чертами лица, была олицетворением элегантности. Белоснежное платье, аккуратно подобранная шляпка, едва заметный румянец – все в ней говорило о хорошем вкусе и о жизни, прожитой в достатке и комфорте. Степан с улыбкой встретил своих родственников, предчувствуя, что этот визит не случаен.

Жозефина, молодая девушка с копной курчавых волос, выглядела, словно вышедшей с картинки, нарисованной художником-романтиком. Ее тонкие черты лица, большие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и утонченная фигура создавали гармонию женственности и невинности. Но в ее глазах скрывалась и некая искорка, ощущение, что она была из другого мира, от туда где пахло лавандой и душистыми булочками с изюмом.

– Мы направляемся в Петербург, – улыбнулась кузина, идя навстречу Степану. – И решили навестить вас.

Василий помог Жозефине выйти из кареты и плотно прикрыл дверцу.

– Дорогая кузина Анна Николаевна. Рад видеть вас, – улыбнулся он.

Прончищев поцеловал её руку, и кузина расцвела еще ярче, ее глаза заблестели, словно отражая солнечные зайчики, играющие в её белоснежных волосах.

– Ах, Степан. Ты всегда был настоящим джентльменом. Боги, как ты возмужал! Такой высокий и красивый! – восклицала она, заметив, что Степан с интересом посмотрел ей за спину.

Она резко оглянулась и представила свою племянницу Жозефину Степану.

– А это моя племянница. Я решила показать ей Петербург. Жози, детка, подойди сюда.

Жози подошла к ним, ее белоснежная рука, словно лепесток лилии, протянулась к Степану. Он, как и кузине, поцеловал ее ладонь, и улыбнулся, вложив в свой взгляд все то тепло, которое он чувствовал в эту минуту.

– Прекрасно выглядите, леди.

– Merci.¹

Жозефина с трудом понимала Русский язык, и Анна Николаевна поспешила объяснить это Степану.

– Она плохо знает наш язык. Надеюсь, по приезду во Францию мы немедленно исправим этот недостаток, – сказала она.

– Что же, пройдемте в дом. Мои сестры будут рады вас видеть.

Мы, как будто по команде, отошли от окон, погружаясь в свои дела. Я, хлопотала на кухне вместе с Галиной, когда они вошли в дом и проследовали в гостиную. Анна Николаевна оглушила нас своим смехом и ее звонкий голос долетел до Евсевии, которая, первая выскочила из своей комнаты, бросаясь в объятия кузины.

– Как я рада вас видеть! – воскликнула она, глаза ее искрились от счастья.

– Ох, до чего же милое личико у этой девочки! – сыпала комплиментами кузина, поглаживая щеку Евсевии.

Ее слова были наполнены искренним удивлением и радостью. Их шумная беседа разбудила Апраксию, и я услышала тонкий звоночек ее колокольчика. Шаги мои слились в унисон с общим шумом радости встречи родственных душ и я незаметно поднялась наверх и, не стучась, вошла в комнату госпожи.

– Кто там приехал? – спросила она сразу, как только я вошла.

– Ваша кузина Анна Николаевна и ее племянница Жозефина, – ответила я.

– Ну надо же, как очевиден их визит, – таинственно улыбнулась Апраксия.

Что она имела в виду, я не совсем поняла и не стала спрашивать, дабы не показаться невежей.

Через некоторое время весь шум плавно перетек в комнату Апраксии. Кузина, как ураган, разбудила в этом доме каждый уголок, каждого паука и подняла на ноги всех присутствующих. Она беспрестанно восхищалась Степаном и Тихоном, то и дело обращая их внимание на Жози. Ее комплименты были настолько банальными, что я, наблюдая за их общением, начала подозревать, что эта хитрая женщина приехала вовсе не в Петербург. Цель ее заключалась в сватовстве, и она успешно справлялась с этим. Я не могла не заметить, как часто она взглядывала на Тихона, и как нежно она улыбалась Степану. Она словно играла в некую игру, где каждая фраза и каждый жест были продуманы и нацелены на достижение определенной цели.

Дневное солнце, заливало балкон теплым светом, создавая атмосферу интимности и тайны. Анна Николаевна, излучая радостное волнение, мягко взяла Степана за руку и вывела его на открытый воздух, словно желая поделиться с ним сокровенным секретом.

– Степан, дорогой мой, идем, нам нужно поговорить, – прошептала она, ее голос, обычно тихий и мелодичный, звучал сейчас с едва уловимой тревогой.

Я принялась поливать цветы и стала невольным свидетелем их разговора, который, как мне показалось, должен был стать переломным моментом в жизни Степана.

– Ты же понимаешь всю тяжесть судьбы, павшую на нашу семью, – продолжила Анна, ее взгляд стал серьезным, полным печали. – Мы непременно должны поддерживать друг друга и продолжать способствовать тому, чтобы наш род жил в достатке.

В ее словах слышался призыв к единству, к осознанию общей ответственности перед предками и будущими поколениями. Но было в них и что-то еще, что заставляло задуматься.

– Ни к чему искать деву на стороне, когда есть такие прелестницы, – сказала Анна, ее улыбка стала лукавой, глаза блеснули веселым огоньком.

Она бросила мимолетный взгляд в сторону двери, ведущей в комнату, где в этот момент находилась Жозефина.

– Верно? – спросила Анна, обращаясь к Степану, будто ожидая его подтверждения.

– Жозефина прекрасная девушка, и красоте ее могут позавидовать многие леди. Но у меня есть принципы, которым я не укоризненно следую.

– Принципы? – недоверчиво переспросила Анна, ее брови нахмурились. – Господь с тобой, Степан. Не будь таким черствым. Присмотрись к ней. Обещаю, я подготовлю ее к семейной жизни.

Анна Николаевна, казалось, не замечала сопротивления Степана. Она с уверенностью говорила о том, что все уже решено, словно в ее словах не было места сомнениям.

– Мне очень льстит тот факт, что именно меня вы сочли достойным руки столь прекрасной цветущей розы, – сказал Степан, его голос звучал вежливо, но в нем чувствовалось некоторое напряжение. – Я обдумаю ваше предложение, но не обещаю ровным счетом ничего.

Анна Николаевна расплылась в улыбке и кокетливо коснулась его груди, словно желая подчеркнуть свою уверенность в его согласии.

– Мы погостим у вас до вечера, – сказала она, ее голос был полон оптимизма, – и ты изменишь свое решение, уверяю тебя.

– Можете оставаться здесь, сколько вам будет угодно, – ответил Степан, его голос стал мягче, в нем слышалось желание угодить Анне Николаевне. – Я буду только рад.

В комнате было шумно. Тихон развлекал своих сестер и всячески привлекал внимание Джози.

– Vous allez adorer Saint-Pétersbourg. C’est une ville merveilleuse. Aussi beau que vous.²

– Merci pour le compliment. Vous me rendez confus. J’aime la Russie et bien sûr j’aimerai cette belle ville.³ – ответила Жози.

– Если хотите, мы можем продолжить разговор на французском, – сказал Тихон.

– Мне нужно больше говорить по-русски, – ответила девушка с сильным акцентом.

– Скажите, Жозефина, надолго ли вы прибыли в Россию? Мне бы непременно хотелось познакомиться с вами поближе, – неожиданно сказала Апраксия.

– Мы с тетушкой пробудем здесь около месяца, – при этих словах она бросила взгляд на Тихона. – А после… Как это сказать…

Жози смущенно посмотрела на Апраксию, испытывая сложности с языком. В этот момент в комнату вернулись Анна Николаевна и Степан. Тихон улыбнулся смущенной девушке и быстро сменил тему.

– Вы приехали очень кстати. Мы собираемся пообедать. Вы ведь примете наше приглашение?

– С радостью, – с удовлетворением ответила кузина.

Они пробыли в усадьбе до вечера и обещали заехать на обратном пути, но не заехали, отправив письмо с извинениями. Их уход оставил позади тишину и ощущение незавершенности.

Подозрения Апраксии оказались не напрасными. Позже в усадьбу доставили еще одно письмо от Жозефины. Она писала Степану лично, и, насколько мне известно, он несколько раз отвечал на ее письма.

Многие семьи, узнав о стабильности и надежности Степана и уж тем более о его привлекательном состоянии, пытались познакомить его со своими дочерями. Они видели в нем идеального мужа, способного обеспечить благополучную семейную жизнь. Однако эти попытки не приводили к успеху, так как Степан не проявлял большого интереса к романтике и не желал торопиться с выбором партнерши.

Он предпочитал устанавливать серьезные и глубокие отношения, основанные на взаимопонимании и общих ценностях. Его высокие требования к себе и другим не позволяли мимолетным знакомствам стать его выбором. Он стремился найти женщину, которая была бы достойной его внимания и уважения, и ведал, что это требует времени и терпения. Его стойкость и уверенность в себе в сочетании с его строгим и сдержанным характером создавали из него фигуру, которую немногие женщины смогли покорить.

О Тихоне можно сказать только то, что этот молодой человек имел ветер в голове и заводил слишком много отношений. Время от времени приходили весточки от его очередной возлюбленной, которая мечтала выйти за него замуж. Но все эти чары не имели успеха, и, подобно ветру, Тихон кружил вокруг очередной барышни, танцуя на балах и читая стихи под окнами. И история очередной мимолетной любви повторялась вновь.

Я писала длинные письма своим любимым подружкам и постоянно спрашивала их о Наденьке. В ответных письмах были известия о том, что судьба Нади по-прежнему неизвестна, и много слов радости и счастья за меня.

Мы готовились к празднованию 20-летия Апраксии. Все пребывали в прекрасном расположении духа, помогая кухарке накрыть стол в беседке. Тихон о чем-то спорил с Василием, а Степан сидел на широких ступенях особняка и начищал свой мушкет. На мгновение я засмотрелась на то, как благоговейно он это делает. Наконец Степан закончил чистить оружие и невольно поднял на меня глаза. Я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ.

День был солнечный и жаркий, и мы решили дать Апраксии немного времени побыть на свежем воздухе. Я подошла к ее комнате, постучала, затем вошла, обнаружив ее горько плачущей.

– Над чем же, сударыня, вы так убиваетесь?

Я присела на край кровати и успокаивающе погладила ее руку. Апраксии было плохо все утро, и она попросила меня оставить ее в постели до полудня. А теперь ее состояние ухудшилось вдвойне и близилось к депрессии.

– Ох, Софья. Наверное, тебе в тягость ухаживать за мной каждый день, – сказала Апраксия, смахивая слезу.

– Какие глупости. И вовсе не в тягость. Дело привычное, – улыбнулась я.

Однако слезы девушки не прекращались. Иногда она плакала по несколько часов подряд, а после ее одолевала головная боль.

– Я не желаю более, чтобы меня носили по лестнице туда и обратно. Поди скажи всем, чтобы не накрывали стол. Я не присоединюсь к празднику.

Пытаясь успокоить ее, я вызвала еще больший гнев, поэтому спешно покинула комнату, устремляясь прямиком к Степану. Я не нашла его на улице, где он находился последний раз, но Марфа, подметающая ступени, сказала, что барин отправился в конюшню.

Я побежала в конюшню и застала его там, осматривающего своего гнедого коня по кличке Альтив.

– Барин, ваша сестрица вновь плачет и противится! – выпалила я, восстанавливая дыхание.

Степан взглянул на меня и отложил скребницу в сторону. Потерев ладони, он наконец повернулся ко мне.

– Моя сестра ведет себя так каждый день. За год вы должны были к этому привыкнуть.

Я не обратила внимание на его тон, от чего он даже нахмурился. К чему я привыкла быстро, так это к его постоянно скверному настроению.

– В приюте при нас был госпиталь. Мне рассказывали, что во время войны туда привозили много раненых. – я подошла ближе к нему, – Некоторые из них выглядели печально. У некоторых вообще не было конечностей. Моя подружка Любава осталась прислуживать сестрой милосердия в этом госпитале и там их учили массажу. Лечебный массаж и упражнения для людей, оказавшихся в такой же ситуации, как ваша сестра.

Он внимательно слушал меня, и я продолжила.

– Были еще самоходные кресла… – Я попыталась сымитировать то, что описывала, своими руками. – Это было кресло на колесах, которое сестры милосердия использовали для перевозки людей, которые не могли ходить.

Степан внимательно наблюдал за мной, и в какой-то момент я решила, что он меня не понял, и попыталась объяснить еще раз, но он настойчиво перебил меня.

– Иногда вы так много говорите, создается впечатление, что слова вы копите месяцами, а затем плотину прорывает, и вашу речь уже не остановить. – ответил он.

– Прошу прощения. – мне стало ужасно неловко за свою пламенную речь.

– Кресла на колесах значит? – внезапно переспросил он.

– Да, – улыбнулась я, увидев, как смягчилось выражение его лица. Он умел улыбаться глазами, а не губами.

– Ступайте в дом и скажите сестрице, что сегодня мы едва будем поспевать за ней.

После его слов я не бежала, а летела в дом с улыбкой на лице. Я вбежала в ее комнату, прыгала и кружилась, а плачущая девушка смотрела на меня как на сумасшедшую.

– Что такое, Софья, ты сошла с ума?

– Скорее, голубушка! Где ваше праздничное платье? – Я побежала к комоду, чтобы найти коробку с ее праздничным платьем.

Апраксия схватила колокольчик и стала яростно звонить в него. И я, восхищенная предстоящим событием, подбежала к кровати, выхватила колокольчик из ее хрупкой ладошки и стала звонить в него, пританцовывая.

– Успокой Господь ее душу, – Апраксия перекрестилась и откинула одеяло, пытаясь подползти к краю кровати.

– Ах, вот оно, я вижу!

Я заметила на поставце голубую коробку и потянула ее вниз. Открыв крышку, я достала из нее великолепное платье небесно-голубого цвета с белыми кружевами.

Апраксия посмотрела на меня и замерла. К тому времени я уже успокоилась, но все еще радостно смотрела на нее.

– Сегодня вы должны одеться очень хорошо. – тихо сказала я и улыбнулась.

Мне пришлось позвать Марфу, чтобы она подсобила с платьем и прической.

– Невероятно красиво, сударыня, – умилялась Марфа, глядя на сидящую на кровати девушку в роскошном платье, волосы которой были аккуратно уложены в форме большой розы. Маленькая шляпка объединяла весь образ и придавала ему аристократичность.

– Правда? – тонким голосом спросила Апраксия.

– Истинная правда. – подтвердила я.

В комнату вошел Тихон и воскликнул от восторга.

– Сестрица какая ты красивая! Айда со мной, у нас есть сюрприз! – он ловко подхватил девушку на руки, и она рассмеялась.

Тихон нес Апраксию, а мы открывали перед ними двери. Снаружи нас ждали все жители поместья, а в центре стояло причудливое сооружение. Это было обычное кресло, прикрепленное к трехколесной садовой тачке с ручками. Когда Апраксия увидела это безобразие, она залилась безудержным смехом. Тихон спустился со ступенек и усадил девушку в импровизированную коляску. Апраксия смеялась, а мы катали ее по дорожке туда и обратно. Так продолжалось около 15 минут, после чего Тихон рухнул на траву, обессиленный и довольный. Апраксия выглядела счастливой.

Мы окружили ее, пели поздравительные песни и обнимались. Лидия, Галина, Василий и Степан восхищенно смотрели на нас. Евсевия попыталась и даже смогла сесть рядом с Апраксией. Я взялась за ручки, и вместе с Ариной, Матреной и Марфой мы сдвинули их с места на несколько метров. Тачка перевернулась, и девушки упали завалившись на бок. Апраксия ничуть не расстроилась, ее живой, звонкий смех заражал и подбадривал нас.

– Достаточно. Сейчас все наряды попачкаете, – громко сказал Степан, с улыбкой глядя на нас.

Тихон помог нам подняться, выровнял тачку, поставил туда кресло и попытался закрепить его в прежнем положении. Тем временем Степан подошел к Апраксии и взял ее на руки.

– Я так благодарна вам. Вы скрасили мой день. – Девушка была в восторге.

– Спасибо Софье. Это была ее идея, – ответил Степан.

Они все посмотрели на меня, и я почувствовала себя неловко. Быстро сменив тему, я пригласила всех к столу. Это был прекрасный момент. Мы были как одна большая дружная семья, и несмотря на то, что нас разделяли разные сословия, мы сидели за одним столом.

Все, что я когда-то пережила в этом доме не шло в сравнение с тем, что я чувствовала сейчас. Заслуга ли это Степана или потому, что вся семья Прончищевых мечтала жить дружно, но не могла этого сделать из-за жестокого отца, я не знаю. Но в этот момент все мы были по-настоящему счастливы.

Я вдруг вспомнила о Зенкович, которая причинила мне столько боли и злости, истрепала столько нервов и растревожила мою бедную душу. Может быть, и она узрела то, о чем бесконечно говорит Апраксия, а может, вовсе не думала об этом, и все это лишь стечение обстоятельств. Но как бы то ни было, на этот раз она подарила мне счастливые дни.

Ближе к вечеру мы с Апраксией отправились в особняк. Я переодела ее в домашнее платье и расчесала ее густые светлые волосы. Затем попросила Тихона посадить ее в кресло у окна, чтобы она могла почитать перед сном.

– Спасибо, что скрасила мой день. Мне давно не было так весело, и я перестала думать о том, что не могу ходить.

Ее голос был таким мягким и приятным, что я не могла удержаться, чтобы не улыбнуться.

– Иногда нужно просто повеселиться. Ведь, несмотря ни на что, жизнь все так же прекрасна, как и прежде.

– Почитаем вместе? – предложила мне Апраксия.

Я охотно согласилась. К окну было придвинуто второе кресло, между нами я поставила столик, на котором разместила чайные приборы и маленькую вазочку с благоухающими пионами.

– Сударыня, если вы позволите, я хотела бы опробовать на вас один метод лечения, – робко сказала я спустя некоторое время, закрывая книгу.

– Какой же? – Апраксия посмотрела на меня.

– Моя дорогая подруга прислала мне письмо, в котором подробно описаны массаж и разминка для ног и спины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спасибо. – франц.

Вернуться

2

Вы полюбите Санкт-Петербург. Это замечательный город. Такой же красивый, как и вы. – франц.

Вернуться

3

Спасибо за комплимент. Вы заставляете меня смущаться. Я люблю Россию и конечно полюблю этот прекрасный город. – франц.

Вернуться