Валерий Гудошников
На изгибе небес

Арктическая исповедь

Давно это было. Сейчас и не вспомню дату. Самое начало славных 80-х лет прошлого века. Может, и не славные, но таковыми они нам тогда казались потому, что молодыми мы были. И ничего в мире, славнее Советского Союза, не знали. Да и знать не могли, будучи за так называемым железным занавесом. Хотя, мы, лётчики, знали больше, чем обычный народ. Ибо иногда на своих коротковолновых станциях, несмотря на глушилки, умудрялись, регулируя постоянно ускользающую частоту, выуживать из эфира, а что же делается в мире?

А там ничего особенного не делалось. Как, впрочем, и сейчас. Где-то воевали две громадные страны на просторах планеты, делая вид, что не они воюют за лучшее будущее и свои непонятные народам так называемые геополитические интересы: СССР и США. И «вражеские» станции это не особенно и скрывали, не в пример советским. Потому мы и не понимали долго, а что же это в Афгане делается, и за что мы там воюем? И уж мы-то, лётчики, знали, что частенько начали оттуда «Чёрные тюльпаны» с грузом 200 прилетать.

Это сейчас никто ничего не скрывает. Хотя, и тогда под вой глушилок возникали иногда, как нам казалось, крамольные мысли: а какого хрена они, эти две страны, доминирующие в мире, не могут объединиться и не заставить этот долбаный мир жить без войн и нищеты. Почему двум соседям обязательно надо враждовать, а не объединиться для благих целей, за которые, по их утверждениям, обе и воюют? Наивные мы были. Хотя… Вот пытался же это сделать президент великой страны. А его пристрелили, когда он уже близок был к тому, чтобы об этом договорится с другой великой страной. Оба руководителя понимали: объединись они под эгидой ООН – и в мире на долгие времена наступит тишина. И никому не будет нужно это страшное атомное оружие.

Однополярный мир? Ну и что? Кто-то доказал, что двух-трёх-четырёх… сто сорок четырёх лучше? Пожалуй, только хуже. Больше шансов, что кто-то что-то не поделит и подерётся. Договориться только надо. А вот это и не получается. Кстати, когда сотворили на земле человека, и он начал размножаться, создатели его не подумали, что он, размножаясь, начнёт образовывать из единого племени множественные. Вот откуда истоки всех войн. И гибли из-за этого развитые цивилизации. И возвращались к пещерам, начиная всё сначала. Это понимал президент великой страны. Умный был мужик.

А второго руководителя великой страны, хоть и шумливого, но во многом от природы смекалистого, тихо убрали со своего поста, подставляя ему всевозможные гадости экономического характера. Хотя, конечно, он в чём-то и сам способствовал этому. Кроил страну, как швейник одеяло. Зачем-то взял и Крым Украине подарил. А ведь начинал он неплохо. Хотя, и выкормыш сталинского разлива был.

А если бы они – эти два руководителя – успели договориться и приступить к осуществлению своих планов? Зря, что ли, один обещал, что к восьмидесятым годам прошлого века у страны был бы коммунизм? Да, может, и был бы, если бы два великих государства планеты объединились в то время. И, скорее всего, был бы. Какой шанс упустили! Нет, не в том чистом виде коммунизм, какой коммунисты пророчили, лапшу народу вешая, и в то же время народу всё запрещая. А, например, коммунизм по типу шведского или норвежского. А ведь стоило-то всего лишь поступиться глупыми марксистско-ленинскими принципами.

И ведь почти договорились.

Сколько лет-то прошло с того времени! Вот и до сих пор всё враждуем. Кому это нужно? Ах, какой шанс упустили! Он, может, выпадал раз в тысячелетие. Не получилось.

Но это прелюдия. А речь пойдёт о другом.

Тогда, много лет назад, мы и ещё два экипажа прилетели на забытый богом аэродром Заполярья. А пока разгружались и загружались, разразилась такая пурга, что не только взлетать, но и рулить нельзя было. На Севере такое часто бывает. В маленькой, продуваемой насквозь гостинице, мы провели целых пять дней.

Спирт и карты – даже шахмат в гостинице не нашлось, а о ТВ и не знали – вот и все развлечения. И всевозможные воспоминания о прошлой жизни под дымок сигарет. И ещё умение ждать. Ждать, когда прояснится в этой тьмутаракани, ждать день, два, три, неделю, а, бывало, и больше, чтобы взлететь и оставить на всю жизнь в памяти ещё один кусочек бродячей лётной жизни. И память о коллегах лётчиках, с которыми пришлось коротать так тягостно тянущееся время. Сотни аэродромов не все сохранившиеся в памяти, сотни мимолётных – день, два, а иногда и часы – встреч и расставаний. Это всё невозможно удержать в памяти, если бы не вылинявшая от времени тетрадь, куда записывалось по старой корреспондентской привычке молодости всё самое интересное. Через много лет я открыл эту тетрадь.

                  –

Я не помню его фамилии. Начальник аэропорта называл его просто Вадим, лётчики его экипажа Семёновичем. Заслуженный штурман первого класса, полетавший на обоих полюсах, как он говорил словами Чкалова, шарика, и лучшие годы своей жизни проведший там, где иного ни за какие деньги не заставишь работать. Нам, тогда едва разменявшим четвёртый десяток, он казался каким-то архаизмом доисторической авиации, ибо шёл ему шестьдесят первый год. И помнил и знал он лично и Илью Мазурука, и Папанина, и Марка Шевелёва (кстати, все военные генералы, но почему не лётчик и чисто гражданский Папанин стал им) и других знаменитых полярных лётчиков, о которых на Севере ходило в своё время много легенд. В карты он играл бесподобно. Что-то про взятки там, типа брать – не брать. Или бросать со словом пас. Долгая какая-то игра. Но он почти всегда непонятно как выигрывал.

– Щеглы! – говорил, отсчитывая выигранные спички (на деньги почти не играли). Вам ли со мной тягаться? Я за свою жизнь за этой колодой во льдах не один год просидел.

Весёлый он был, общительный. На любую тему с ним интересно говорить было. А вот когда заходил разговор после тройки рюмок (стаканы были, конечно, где ж там рюмки найти) о женщинах и семье, он всегда отделывался молчанием. И становился каким-то мрачным. И как-то, когда вдвоём остались, я спросил, отчего это.

– Заметил? – невесело улыбнулся он. – То-то, смотрю, всё пишешь что-то в свою тетрадь. А зачем тебе это?

Я сказал, что начинал свою трудовую молодость в качестве корреспондента, но авиация пересилила. Всё же и дед, и отец лётчиками были.

– Вот оно что! Ну, отец, ясно, мой ровесник примерно. А дед на чём летал?

– Не знаю, – ответил я. – Его в тридцать восьмом расстреляли. Знаю, что командиром эскадрильи был.

– Понятно. Сталинские чистки. Пятьдесят восьмая статья. Дурные времена были. Многих тогда покосили. Словно с цепи сорвались. Но отец-то должен знать.

– Должен. Но я его не помню. Он войну с 44 года начал, после училища. Из-за деда не брали сначала, но фронту лётчики были нужны. В сорок пятом на американские «Каталины» переучился, стал командиром торпедоносца. А после войны на них установили для испытаний какие-то новые прицелы, РЛС что ли, для сброса торпед из-за низкой облачности. Но сначала это на земле опробовали. Ну и, то ли штурман ошибся, то ли… Короче, в сопку в облаках… Мне тогда два года было.

– Вот оно как! Извини, брат. Такая она, жизнь наша. Не знаешь, где и когда… Значит, ты в третьем поколении. А бумагомарание своё забыть не можешь?

– Привычка осталась. А что делать ещё? Пятый день вот сидим…

– Вот оно как! – снова повторил он свою присказку, которую часто употреблял, произнося, где восхищённо, где вопросительно, где с недоумением или сарказмом. – На пенсии думаешь мемуары писать?

– Может быть, – пожал я плечами. – Но мне до пенсии, как до луны.

– Я когда-то тоже так думал. А годы пронеслись, как истребитель на форсаже. Женат? Дети?

– Пока нет.

– А дама сердца?

Я ответил, что таковая есть. Знаком с ней два года. Но за эти два года виделись не больше десяти раз, ибо сам месяцами с такой работой дома не бываю, да и она в другом городе живёт.

– Вот оно как! – Он помолчал. – Думаешь, ждёт?

В ответ я снова только пожал плечами. Что можно сказать, если не видишься месяцами. Вроде бы ждёт.

– Тогда плесни-ка по глотку, – кинул он на бутылку со спиртом. – Расскажу я тебе, раз уж ты приметил моё молчание, о своей жизни бродячей. Может, для себя какой-то вывод сделаешь. Или, – улыбнулся грустно, – рассказ напишешь когда-нибудь.

Выпили. Закусили. Закурили.

– Родителей её знаешь? Что за семья? – затянувшись и резко выдохнув дым, спросил он.

– Нормальная семья. Отец с матерью на заводе работают. Кроме неё есть ещё две сестры и брат. Она самая старшая.

– Из многодетной семьи, выходит. Значит, не избалована. Это хорошо. На кого из родителей походит? Характером, привычками, фигурой?

Я ответил, что недостаточно хорошо знаю её родителей, чтобы сделать какой-то вывод. Ну а уж фигура-то тут и вовсе не причём. Хотя, кажется, есть сходство с матерью.

– Вот оно как! Не при чём, говоришь? – выдохнул он очередную порцию дыма. – Когда-то и я так думал. Толстая, стройная?

– Ну что ты, Семёныч!

– Я про твою будущую тёщу спрашиваю.

– А-а! Приличная, – улыбнулся я. – Под центнер.

– Тяжёлая походка, неспешные движения, слабая одышка, фигуры, как таковой, уже нет, бывают приступы ворчливости, вспыльчивости и раздражительности. И это на пятом-то десятке!

– Кажется, есть такое, – снова улыбнулся я, припомнив, что замечал несколько раз вспышки неожиданной раздражительности и ворчливости по абсолютно пустяковой причине. Но никакого значения этому не придавал.

– А чего ты улыбаешься? О генетической предрасположенности что-нибудь слышал?

– Конечно!

– И тебе не приходило в голову, что твоя стройная как мотылёк невеста к сорока пяти годам может стать такой же толстой брюзгой и, скорее всего, станет. И будет ворчать по любому поводу, трудолюбиво отравляя жизнь тебе, себе и детям. Гены, брат, их невозможно переделать. И ты, в конце концов, когда-то не выдержишь. И конфликт обеспечен. А когда это длится долго – ужасно надоедает.

Я ответил, что с позиций генной наследственности он, вероятно, прав. Да и не принял я пока решение о женитьбе. По простой и распространённой в СССР причине отсутствия жилья, которого, якобы бесплатного, женатики, скитаясь по чужим углам, ждут иногда по десять и более лет. Хотя и деньги есть – по советским меркам, получая в среднем 600 рублей, лётчики считались миллионерами – можно бы и купить квартиру или кредит оформить, но ни того, ни другого в стране сделать невозможно. А ведь вот тут, на Севере, много людей с деньгами и почему бы не запустить ипотечные процессы, как на Западе. Там больше половины населения в кредит живёт. Но ведь живёт. Жизнь-то однажды даётся.

– Давно известно, что с каждого рубля нами заработанного, – ответил он, – нам платят копеек пятнадцать – семнадцать, от силы двадцать. Остальное идёт государству. Вот на них-то и строят квартиры, которые выдают как, якобы, бесплатные, которые нужно ждать много лет. Такова наша политическая система. Но мало кто это понимает. Да и понимать не хотят. Из оставшихся восемьдесят копеек государство содержит армию, несколько миллионов чиновников и прочие расходы. Но этого ему мало. И потому с не доплаченной нам заработной платы, что на руки выдаёт, оно ещё удерживает с нас и подоходные налоги. А с тебя вот и ещё за бездетность. А где ты, холостой парень ребёнка возьмёшь – там не подумали. Марксу, свои талмуды написавшему, такая обдираловка и не снилась. Что ты на меня так уставился? Не знал, что наши советские коммунисты Маркса давно улучшили?

Я осторожно ответил, что не задумывался над этим, но складывается мнение, что он прав.

В те годы, узнай о таких разговорах в соответствующих органах, можно было навсегда лишиться работы, партийного билета, если был, и даже переехать жить за казённый счёт вот в эти самые края, где нас застала непогода и стать, как тогда говорили, БИЧом – бывшим интеллигентным человеком. Только тут и могли бы взять на работу. Здесь таких много, привыкли к ним. Некоторые с гулаговских сталинских времён осели, кто в лагерях выжили и стали своим семьям не нужны. В те времена ведь многие, чтобы выжить, отказывались от своих отцов и мужей.

– Так вот, – продолжил он, – я женился в 19 лет перед выпуском из школы штурманов. Красивая жена была, стройная. Только что кончилась война. Девушек кругом море. А мужиков мало. На фронтах полегли.

У нас, помню, многие меняли девчонок, как портянки, а у меня была одна любовь. Мне, честно говоря, завидовали ребята. Тогда, как и сейчас, при регистрации брака не спрашивали, где, вы, молодожёны, жить будете? Не их это дело. Никакого пристанища, как и у тебя вот сейчас, у меня не было. В Сталинграде бомбой разбило домик, где жили недалеко от Волги. Там навсегда остались родители и младшая сестрёнка. Ничего от них не осталось – прямое попадание. Вместо дома – воронка. Соседний дом вместе с соседями тоже разнесло. Меня спасло чудо, мы с мальчишками на Волгу рыбачить ушли. Собственно, это не рыбалка была. Собирали оглушённую рыбу, много её плыло после бомбёжек немцами транспортов, которые снабжали город всем необходимым для боевых действий. А обратно вывозили гражданское население и раненых. Так я, после небольшой проверки, приписав себе целый год – документов-то никаких не осталось – попал в Борисоглебскую лётную школу.

– У меня там отец учился! – перебил его я. – Может, знали? – спросил с надеждой в голосе. – Компанеец Николай Федотович. Потом его под Балашов перевели в бомбардировочный полк. Был там аэродром рядом с посёлком Заречный. Его пленные немцы строили. Оттуда этот полк на бомбёжки отступающих от Сталинграда фашистов летал. Там я и родился.

– Про аэродром этот знаю, – ответил он, – и садились туда не раз, но уже после войны. Я там и на Ил-14 переучивался. Взлётная полоса там и рулёжные дорожки прекрасные были. Открытые подходы, никаких препятствий. Умели немцы строить. А вот фамилии такой, извини, не помню. Опять мы с курса сбились, – повёл подбородком в сторону бутылки, – по глотку!

– Когда Сталин умер, – сказал я, – мне седьмой год доходил. Отца уже тогда пять лет, как не было.

–– Вот оно как! – Семёныч бросил в рот кусочек оттаявшей строганины. Долго жевал, что-то вспоминая.

За окном выла вьюга, швыряясь в стёкла колючим снегом. Словно наждаком скребла по окнам. Видимость была метров тридцать-пятьдесят.

– А ты говоришь, в Заречном и родился? Не Грязнуха ли бывшая? Так тогда называли эту деревню. Если она, должен помнить. Там на первой улице, что сразу от аэродрома, друг мой авиатехник Вася Кругликов на хорошей девушке женился. Да как женился? Просто жить у неё остался. В поселковом совете тогда за бутылку спирта кого угодно могли зарегистрировать. Такие времена были. Девушку, Машей, кажется, звали.

Списали Ваську вчистую после войны как раз, ранение сказалось, полученное за неделю до Победы. Он сам с Донбасса. Никого родных у него, кажется, не осталось, все погибли, как и у меня. Вот он там и прижился. А ведь я и тебя, парень, мог там видеть. Вместе с сыном Василия. И наверняка видел. Детворы-то военной и послевоенной там много бегало. И понятно: посёлок большой, женщин много, а рядом большой аэродром с молодыми мужиками.

И едва он произнёс эти слова, как пара глотков чистого спирта, словно встряхнув память, воскресила времена голодного нашего детства. Помнится, отруби, перемешанные с мелко изрубленной травой лебедой с добавлением горсти дефицитной тогда муки и зажаренных на каком-то непонятном нутряном сале (так тогда называли отходы ливера), мы называли булками. Как раз лето пятьдесят третьего. Второй год страшная засуха. Летом в какой-то густой траве собирали – их тогда называли пышками – её плоды, размером с пуговицу и ели. Потому, что всегда были голодные.

Засуха тогда была такая, что даже неприхотливые к влаге арбузы не вызрели. И если бы не аэродром рядом, где работали многие жители и где нас – детей и взрослых иногда подкармливали, как могли, солдаты и офицеры базирующейся рядом авиационной дивизии – ещё неизвестно, как сложилась бы жизнь нашего посёлка. Некоторые селения, расположенные в глухих районах, тогда вымирали на четверть. Люди, бросая дома, уезжали искать лучшую долю.

И дядя Вася… Славка Кругликов и его мама тётя Маша… Бабушка там ещё была, но в памяти о ней сохранилось только единственное воспоминание, как она нас гоняла за то, что мы срывали любовно посаженные ей и сорванные нами с клумбы бутоны вкусных каких-то больших цветов, которые мы называли лозориками. Ах, какие они были сладкие! Мы их тоже ели. Но цветы потом, естественно, не распускались. За что нас бабка и гоняла. Больше ничего в памяти не сохранилось. Славка-то должен был помнить больше, ведь на год старше меня. Но где он сейчас и жив ли? Ведь столько лет прошло.

С ума сойти! За окном уже пятый день шумела, нет, ревела пурга, упрятав всё живое в укрытия и занося наши самолёты по самые крылья. А наши экипажи, прихватив пару бутылок разведённого водой спирта, с которым были тут всюду желанными гостями, ушли по натянутым на всякий случай верёвкам, чтобы не заблудиться, к аборигенам, живущим в чумах.

Аборигены, отродясь, домов ни деревянных, ни каменных не знали. То есть знали. Один дом, где располагался продуктовый магазин и где торговали водкой. Этот дом они звали каменный чум. И знали этот чум все жители тундры в радиусе 200 километров. И в любую погоду, каким-то чудом не плутая, могли приехать на оленях за водкой. Романтика! В них – местных чумах – сейчас, занесённых снежным покрывалом, было теплее, чем в нашей захудалой, насквозь продуваемой ветром, гостинице, когда-то строенной ещё сталинскими зеками. И каждый хозяин чума, выпив огненной воды, сидя на полу на звериных шкурах, предавался мечтам. О том, что вот завтра-послезавтра, или через неделю, когда наладится погода, возможно, кто-то из этих лётчиков увезёт одну из его юных, абсолютно неграмотных дочерей, знавших с десяток слов русского языка, в тот далёкий и светлый мир, откуда они периодически прилетают.

Ходили по тундре слухи, что бывали такие случаи. Чудесными были жёнами эти юные аборигенки. И славных детей рожали. И ради этого хозяин готов был подложить под пьяненького гостя свою жену или дочь. Иногда и прокатывало.

А я думал об ином. Что вот здесь, на краю земли, где до Америки всего несколько сотен километров, а до моей родины больше пяти тысяч, встретил человека, который знал отца моего школьного друга Славки дядю Васю. Но не знал он, что нашлась потом у него семья. И дядя Вася, бросив жену и сына Славку, уехал на Донбасс к старой семье. А вскоре, по слухам, там и умер. А мы со Славкой остались безотцовщинами. Впрочем, таких детей в нашем классе было подавляющее большинство. Обо всём этом я и сказал заслуженному штурману СССР Вадиму Семёновичу. На этот раз он не произнёс своё «Вот оно как!», а просто по фронтовому выругался. И спросил:

– Тогда ты должен и Фёдора Мартынчука знать, и Ивана Шмелёва.

И я ответил, что дядю Федю Мартынчука – он оставил семью, когда сыну Анатолию исполнилось шесть лет – и дядю Петю Шмелёва – с его сыном в одном классе учились – прекрасно помню. Дядя Федя, кажется, уехал в Одессу с какой-то радисткой, а вот Шмелёв один из немногих, кто осел в Заречном навсегда. По крайней мере, его сын – тоже Пётр – был едва ли не единственный из наших школьных друзей, кто имел отца. Да, ещё Вовка Курчак.

Но у него отец умер, весь израненный был, штрафбат прошёл, инвалид первой группы. И пил очень. Да тогда все фронтовики, кто живые остались, пили. И не так, как мы сейчас, по глотку.

– Вот оно-о, как! – протянул он своё изречение. – Пятидесятые годы! И радостные и тревожные. Многие тогда фронтовые друзья после войны растерялись. Иные за границей оказались. Вот и я потерял многих военных друзей. А в пятьдесят четвёртом был уже далеко от родины. В Антарктиде. Другие люди, другие проблемы и заботы. Там проблемы выживания не легче фронтовых проблем были. А иногда и труднее.

Вот сейчас – он глянул на запорошенный термометр за двойным стеклом – всего двадцать семь минус. И ветерок всего метров пятнадцать-восемнадцать. Это же лето! В Мирном – помню – за пятьдесят было и стоковый ветер с купола до сорока метров. Стоять без канатов невозможно на таком ветру при видимости один-два метра. Первое время два парня вот так пропали. Вышли за порог, вылезли наверх и… пропали. Метеоролог и гляциолог. Тогда мы сами не знали, куда попали. А это, по сути, другая планета.

– И что же, не нашли ребят?

– Пытались искать, когда пурга закончилась. Но легко ли найти в Антарктиде иголку в снегу? Тогда две недели так мело, что едва откопались. Тысячи лет парни там, где-то законсервированные, лежать будут. Может, и рядом где-то, а, может, и за километры утащило пургой. А как искать? Всю, Антарктиду, брат, лопатами да ломами не перекопаешь. Ну, а уж если кто в трещину загремел… Вечный покой!

Вот из таких происшествий потом инструкции по безопасности слагались. Ходить только в связке в случае необходимости выхода наверх в такую погоду. Как альпинисты. И по специально натянутым канатам. Они вот и тут кое-где есть. Хотя здешние метели с антарктическими не сравнить. Мы же там, как кроты, под землёй, под трёхметровым слоем снега жили. Внутри тишина, тепло, не то, что вот, как тут, насквозь продувает. Одного боялись – поломки дизелей. Тогда всё – верная смерть. Никто на помощь в те годы зимой не смог бы прийти. Да и сейчас тоже при такой вот, – кивнул он за окно, – погоде никто не придёт.

Бродячая наша жизнь. Вот человек работает всю жизнь на заводе. Что он знает? Свою келью в 20-30 метров, куда в принципе только спать приходит. Дорогу на завод и свой цех. И так почти всю жизнь до пенсии. Разве с нашей сравнить? За 40 лет, как я летать начал, я лет 5-6 дома прожил. Остальное – страны, города, тайга, тундра, льды, метели, север, юг… Правда, юг холодный не меньше северного, гостиницы, палатки, ночёвки на посадочных площадках геологов в каких-то сараях. А когда в крупные города прилетали, жили в более или менее приличных гостиницах. Это ведь со стороны кажется, что мы – ого! – лётчики. И денег у нас куры не клюют. Да денег-то хватало. А вот личная жизнь разваливалась. Я к чему тебя про тёщу спрашивал?

Если бы присмотрелся я в своё время к ней внимательно, понял бы, что такая красивая дочь её – будущая мегера. Каковой и оказалась, двоих детей народив. Жирной, опустившейся мегерой, копией своей матери. Нигде не работала, занималась детьми. Да и то не лучшим образом. Деньги – зарплату мою – через банк по доверенности получала. И ни в чём себе не отказывала. Уж не знаю, как она воспитывала детей, но из дочери вышла ещё одна будущая такая же тёща. По фигуре и характеру. Грубая и эгоистичная. Окончила факультет иностранных языков. Ну а сын – этот кое-как школу закончил. Устроил я его в лётное училище, благодаря лётному братству. Хотя и видел, вряд ли толк из него будет. Равнодушен он к авиации. А мне так хотелось, чтобы он лётчиком стал.

Закончил он кое-как училище, стал на Ан-2 летать. Положенных три года отработал и уволился. Прилетаю из командировки, он дома сидит. Не нравится, ему, видите ли, по командировкам в колхозы летать урожайность повышать. Говорю ему, что все с этого начинают, потом переучиваются на другую технику. А он: мне и другая техника не нужна.

А потом по дому пошли слухи, что его часто у гостиниц с иностранцами видят. Сестрица его научила беглому английскому, который он в училище едва на тройку сдал. А что хорошего можно найти у интуристовских гостиниц? Фарцовка да проститутки. Был разговор, затем другой. До повышенных тонов дошло. Жена грудью на защиту встала: не травмируй ребёнка. Он взрослый и знает, что делает. Сам всю жизнь бродягой живёшь, так дай ему по человечески пожить. Ребёнку двадцать пятый годочек идёт уже, а что он видел? Жить по её понятиям по человечески – это дружить с иностранцами и шляться по барам.

И, что меня удивило, дочь её поддержала. Такая-то вот штука. Да и не мудрено. Дочь на мать похожа – значит и характер её. На отца – скорее всего его и характер. Гены, одним словом…

Семёныч надолго замолчал, изредка затягиваясь сигаретой и что-то вспоминая. Молчал и я, хотя хотелось спросить, как складывалась дальнейшая жизнь его семьи. Что-то мне подсказывало, что он сам продолжит эту тему. Так оно и вышло.

– Вот, говорят, про таких, как я: упустил воспитание детей. Может быть. Но как это совместить? Как? Если – я уже говорил – дома всю жизнь был наездами. Но ведь жена-то всю жизнь дома. Как только забеременела, так и перестала работать. И больше не работала. Денег хватало. Казалось, сиди дома и занимайся воспитанием детей. А она больше занималась походами по магазинам. Вместо музеев. И детей с малых лет к этому приучила. А привычка – известно – становится второй натурой. В общем, выросли детки потребителями.

– Жизнь исправит, – несмело возразил я.

– Да нет, пожалуй, поздно, – вздохнул он. – Ничего уже не исправить и не вернуть. И всё сначала начинать тоже поздно. Дочери сорок и она всё больше начинает приобретать худшие начала матери. Такая же брюзга под девяносто кило весом. Лицом, правда, смазливая. Как и мамка была. Я не зря тебе говорил: прежде, чем выбирать подругу жизни, посмотри на будущую тёщу. Хорошо посмотри. Муж её, зять-то мой – а я его не знал и на свадьбе не был – доченьку мою три года терпел, не выдержал, оставил квартиру и уехал на Сахалин. Иначе ему такое бы сказал, что и тебе. На тёщу, мол, смотреть надо было. Сейчас вот думаю, я бы тоже не выдержал. Да дело в том, что дома-то я почти не бывал с нашей работой. Неделя-другая – и снова на месяцы в дальние края. Это и спасало от развода.

– И… где же она теперь, ваша дочь?

– А где ей быть? В Ленинграде и живёт. Нигде не работает. Надо отдать ей должное – английский выучила в совершенстве, и занимается на дому частной практикой. Денег хватает. И бывший зять хорошим парнем оказался. Регулярно, без всяких алиментов, переводит с Сахалина приличные суммы. Да и моими деньгами они, как и прежде, распоряжаются через доверенность в банке.

Веришь, я даже своей зарплаты толком не знаю. Примерно сужу по налёту. Плюс классность сорок процентов, плюс всякие полярные надбавки. Короче, сам понимаешь. Мне много одному надо ли? Вот, – кивнул на форменный пиджак, висящий на вешалке из оленьего рога, – круглый год это и таскаю.

– Она что же, одна живёт?

– Зачем одна? С сыном. Ему – внуку моему – 13-й год пошёл. Волчонком растёт. Сказывается отсутствие мужской ласки. Видимо, и моим детям этого не хватало. А, может, и гены свою роль играют. Как-то так получилось, что всё у них от матери. Одна фигура сына моя. И только… Да и тот…

Всё-таки спирт делал своё дело. Я понимал, как нелегко заставить говорить вот такого человека, облетавшего не один десяток раз, по его выражению, весь наш земной шарик. Лётчики, несмотря на всю их внешнюю весёлость и готовность говорить о чём угодно, замыкаются обычно, когда разговор начинается об их личной жизни. Это все знают и таких тем стараются избегать. Не бывая дома месяцами, не все ведь уверены, что их женщины безгрешные. Как, в подавляющем большинстве, не любят говорить и о своих амурных похождениях в бродячей их жизни. А кто начинает об этом трепаться, бывает, что его грубо осаживают.

– Жаль, что ваш сын ушёл из авиации, – выдержав паузу, произнёс я.

– А мне не жаль! Не веришь? Небось, думаешь, как это можно не жалеть собственного сына? Нет, сначала-то жалко было. Пошёл к командиру его эскадрильи, когда он увольняться надумал. Мы как раз на базу с Новой Земли пригнали борт на тяжёлую форму. И поговорили, как лётчик с лётчиком. Нелегко мне было о сыне такую характеристику слышать. Дисциплина не на высоте, в лётное дело не вникает, летает без желания, имеет прогулы без уважительной причины. Нет желания повышать профессиональный уровень.

А, что самое неприятное, командиры самолётов отказываются летать в одной кабине с таким человеком. Вот ты взял бы к себе в экипаж такого?

– Наверное, нет, – ответил я. – Но ведь нас об этом не спрашивают. Приказом закрепляют, дают так называемый полёт на слётанность и вперёд.

– Да знаю я всё это! Приходится выполнять приказы. Но одно дело – выполнять их с охотой, совсем другое – перешагнув через себя, – вздохнул он. – Короче, расстались с ним без сожаления. Таких лётчиков, как он, в авиации быстро забывают.

– И чем же он теперь занимается?

– Сейчас уже ничем. Отзанимался, – печально улыбнулся заслуженный штурман СССР. – Сидит он. Хочешь знать, за что?

– Ну, думаю, сами скажете, если захотите сказать, – пожал я плечами. – Дело это личное.

– Да уж, личное. Вот тут оно, это личное, – постучал кулаком в грудь, – пудовой гирей давит. Иногда думаю: не свою я жизнь проживаю. Да и была ли вообще у меня жизнь, кроме работы?

Работу свою я люблю, чего нельзя сказать о моих детях и жене. Любил когда-то, с радостью летел домой, кучу подарков всегда детям и жене тащил. В общем, как и все мы. Но вот отчего-то у всех дети нормальные росли, а наши семьи сторонились, и чем старше становились – тем большая холодность какая-то между нами возникала. Сначала думал, это оттого, что редко дома бываю. Но ведь не я один такой. Искал в детях какие-то свои черты сходства внешности и характера и не находил. Кроме фигуры у сына. Чёрт! Гены, гены-то полностью материнские.

Прилетая, замечал, как меняются дети вместе с матерью. Она стала невыносимой брюзгой – это от тёщи всё. А сын – этот молчуном рос. Тестя гены передались. От него, бывало, даже после пары рюмок слова было не вытянуть. А когда и пробовал что-то говорить – тёща его всегда перебивала и он замолкал. Сама же говорила без устали. Какие-то вечные сплетни, какая-то критика соседей, знакомых и собственного мужа. Да и мужа. Могла при людях сказать, что он неумеха и неудачник и была дура, что вышла за него замуж. Каково это мужчине слышать? И чем старше – тем брюзжание прогрессировало. Что бы он ни делал, была недовольна.

Такой же и её дочь – моя жёнушка становилась. Вдобавок стала завистливой и мнительной. От безделья, пытаясь сбросить лишний вес, накупала кучу медицинских журналов. Но от этого не похудеешь, да и генетическая предрасположенность не даст, а вот вычитать там и найти кучу болячек у себя – с её мнительностью запросто. Что и произошло. И вскоре в доме открылся филиал аптеки. Помимо этого, лечила свои мнимые болячки и народными средствами. Тот же насморк. Брала мешочек раскалённой соли или разогретый камень голыш и прикладывала к переносице.

Долечилась. Что-то там воспалилось, и дело дошло до операции, после которой у неё резко обострилось обоняние. Как у кошки. Я не надоел тебе?

– Да нет, – ответил я улыбнувшись. – Я вас слушаю и, как говорят, на ус мотаю.

– Мотай, мотай, авось пригодится, и вспомнишь тогда меня. Кстати, я давно заметил, что люди более внимательно слушают речи о чём-то печальном и трагическом, чем о чём-то весёлом и хорошем. И плесни-ка по глотку, – повёл он подбородком, указывая на стаканы.

Мы выпили. По глотку. Чистого. Одним махом.

– Вот это в Антарктиде был дефицит, – тряхнул пустой стакан. – Полгода никто тебе не привезёт туда ничего. А вот в Арктике труднее было хорошую воду найти иногда, чем спирт. Без него никуда в морозы. Но на Вайгач и Новую Землю самолёты пробивались и зимой с Диксона, Амдермы и других портов, привозили расходные продукты. И этого добра, – снова потряс пустым стаканом, – хватало. И пили, бывало.

А что делать, если заметёт, как вот сейчас? Да и что стоит бочку списать на белого медведя или на трещину, если на ледовой станции, которая, по закону пакости, – хитро улыбнулся, – через склад всегда проходит. Как говорил наш начхоз Ваня Молодов: галеты-то лёгкие, они не тонут. А вот бочка со спиртом, как бомба вниз уходит на трёхкилометровую глубину. Не успеешь «Мама» сказать, а она уже на дне. Очередной подарок Нептуну. – И при этом заразительно хохотал.

– А что, медведи и спирт…

– Да нет, конечно. Спирт им без надобности, не пьют они его. Хотя были умельцы, спаивали и медведей. Они потом покоя не давали, постоянно отираясь у лагеря, и попрошайничали. А вот продукты, случалось, воровали. Склад-то изо льда сделан на СП. А по нему медведи крупные специалисты. Умудрялись залезать. Ночь же несколько месяцев, темно. Ну а если на острове – в отчётах писали – группа неустановленных лиц сорвала с петель дверь склада и похитила то-то, то-то, то-то. В результате предпринятых мер, виновные не выявлены.

Это мы так между собой шутили. А списывали опять же на медведей. Не знаю, верил ли кто на базе, что медведь может бочку со спиртом разодрать, но акты на списание всегда утверждали. Однажды с проверкой Марк Иванович Шевелёв прилетел с комиссией. Он тогда был уже в отставке, а работал главным инспектором Севморпути. Тот самый, кто первую СП-1 в 1937 году с Папаниным во главе высадил на льдину. Ну и спрашивает, какие, мол, полярники, у вас проблемы есть? Да нет особых, – отвечают, – проблем. Разве вот скоро приборы нечем будет от обледенения спасать. Медведи совсем расшалились, рвут бочки со спиртом, как носовые платки и как орехи колют. Поднимут над головой – и на камни. Никаких бочек на них не напасёшься.

Шевелёв не поверил и попросил бочку показать. И ему показали. Тот придирчиво её осмотрел, поманил начальника хозчасти пальцем, что-то прошептал ему на ухо, после чего тот втянул голову в плечи, изменился в лице и намётом выскочил с территории склада. Вскоре принёс кусок бикфордова шнура и немного взрывчатки. Её много было, лёд ей при необходимости взрывали. «Вставляй это вон в пустую бочку, поджигай, а сам на бочку садись… Мюнхгаузен. А мы посмотрим, как это её медведи так легко когтями рвут».

Конечно, полярного генерала авиации обмануть было трудно. Но вполне достаточно, чтобы обмануть ничего в этом не смыслящую женщину ревизора, которая никогда и медведя-то живого не видела. Но не раз слышала о проделках этих хитрых зверей. Да и сама читала не раз акты о списании из-за медведей.

– И что же дальше было? – смеясь, спросил я.

– А ничего не было. В акте написали: повышенный расход спирта из-за сложных метеоусловий. Марк Иваныч сам и подписал. Ханжой он никогда не был, только не любил, когда его обманывают.

Лётчики иногда уже на первом часу общения, как коллеги, переходят на «ты» независимо от возраста. Мы уже жили в гостинице почти неделю. Циклон накатил очень мощный и синоптики утверждали, что снегопад будет ещё не меньше двух дней. И потому я уверенно тыкал лётчику, в два раза меня старшему. Правда, иногда и на «вы» переходил чисто автоматически.

– Семёныч, ты в 79 году в Антарктиде не был?

– Нет. Я там раньше бывал. А потом поближе к дому перебрался, в Арктику. А что?

– Да ходили слухи, что там Ил-14 столкнулся с НЛО. Но приказа я такого не помню. Засекретили что ли? Хотя, они у нас и так все секретные, за двумя нолями. Неужели и правда, такое было?

– То был экипаж Володи Заварзина, – помолчав, ответил он. – А штурманом у него был Саня Костиков. А вот фамилии радиста и второго лётчика не помню. Саня, кстати, один жив остался. Они тогда незадолго до Нового Года приплыли впервые в Антарктиду нам на смену. Было лето, погода хорошая, морозец минус 35 всего.

А в начале января должны были выполнить десятичасовой полёт. Но упали прямо на взлёте, едва убрав шасси. Много там непонятного. Но то, что самолёт был исправен – точно. Видимость была хорошая и все, кто не занят работами был, видели его взлёт. Там все самолёты выходят провожать и встречать. Самого НЛО, похоже, никто не видел. Но так совпало, оба в одно время на взлёт пошли. И Володя, вероятно, попал в его спутную струю. Она возникла неожиданно: прямо перед самолётом мощный вихревой столб, всосавший в себя десятки тонн снега. Нечто типа смерча. Но ничего подобного там, в холодном климате, никогда не возникает.

Чего там можно было увидеть? Пытались они отвернуть, но самолёт так швырнуло, что он стал неуправляем и упал с высоты метров 30-40. А вихрь, как неожиданно возник, так же вскоре и рассосался. Вот, собственно, и всё. Это уж потом комиссия зачем-то всё засекретила. Может потому, что не могли понять причин катастрофы. И что это за вихревое образование было непонятно, но явно не природного характера. Мгновенно не возникают и не исчезают никакие смерчи.

К упавшему самолёту уже через 15 минут подъехали. Он и упал-то как-то странно, как будто в плоский штопор вошёл. Но с этой высоты в такой штопор войти невозможно. Сначала накренился резко, потеряв скорость, как будто в стену невидимую врезался, затем выправился, а потом просто блинчиком шлёпнулся на лёд. Экипаж там и похоронили. Кроме штурмана.

Вот собственно и вся история.

Мы ещё выпили по глотку, и он решительно отодвинул стакан в сторону.

– Это поправка на возраст, – пояснил. – Раньше мог и стакан сразу замахнуть после десятичасового полёта по разведке льдов. А потом спать 12 часов, не просыпаясь. Ты же знаешь, в полярных широтах кислорода мало и после этого спишь, как убитый.

Уже часа три мы сидели с ним вдвоём, в разговоре перескакивая с темы на тему, но непременно возвращались к делам житейским. Говорил в основном Семёныч. Раз запустившись, он уже не мог остановиться. Чувствовалось, что у него давно была потребность высказаться, но, вероятно, не находилось подходящего слушателя. Ребята наши наверняка уже познакомились с какими-нибудь аборигенами. Лётчики со спиртом тут всюду желанные гости. А если у хозяина чума есть симпатичные дочки, то они придут ещё не скоро.

– Иногда я сравниваю свою нынешнюю жизнь с самолётом, попавшим в обледенение после рубежа возврата. ПОС* не справляется, льда всё больше, движки на взлётном режиме. А скорость падает и уже максимальная равна минимальной. Машина вся трясётся и вот-вот перейдёт в режим сваливания. И только движением штурвала от себя, переведя на снижение и разогнав, можно удержать её в полёте. Но ведь так долго не может продолжаться. Внизу земля, а до аэродрома не дотянуть. А назад тем более не вернуться.

– Так это, на вынужденную, Семёныч, – понял я его. – Раз другого выбора в семье нет.

– На вынужденную? Вот оно как! Только как-то сложилось, что не было у меня в жизни ни запасных аэродромов, ни площадок для вынужденных посадок. Не пойдёшь же к первой встречной, да и возраст… седьмой десяток. Кому-то я нужен? Как говаривал когда-то наш шеф Валентин Аккуратов**, запасные аэродромы надо готовить заранее. И желательно не один, – улыбнулся он.

– Вы его знали? – перешёл я на «вы». – Он к нам в училище прилетал. Три часа мы его слушали в актовом зале. Очень интересно рассказывал о своей работе.

– Почему – знали? И сейчас знаю. Он мне и заслуженного с Бугаевым*** вручал. Легендарная в авиации личность. Писатель, как вот и ты, – кивнул на общую тетрадь, валявшуюся на кровати.

– Да какой я писатель? Это просто дневник. Для памяти. Пишу от нечего делать, когда вот в такие непогоды попадаем. Не всё же время спирт пить.

– Вот оно как? Значит, у тебя тяга к этому есть. Меня вот или нашего Лёшку бортмеханика писать не заставишь. А раз есть тяга – пиши. Не вечно же летать будешь. Глядишь, когда-то и книгу издашь про нашу скитальческую жизнь. Ведь народ мало чего о настоящей авиации знает. Имею в виду, авиацию без прикрас. Всё секретно у нас, а народу всё больше показывают её парадные подъезды.

– Если напишу, как есть, никто не опубликует, – возразил я ему. – А вот лётной работы могу и лишиться.

– А вот это у нас запросто может быть. Достаточно будет звонка из Москвы – и ты не лётчик. А ведь среди лётчиков есть талантливые люди. Много могли бы написать. Вот твой тёзка из Иркутска Хайрюзов пишет же что-то.

– Он мне и по отчеству тёзка. Читал я кое-что его. Но больные места нашей работы он особо не затрагивает. Как-то обтекаемо всё, мимоходом.

– А это уж такая у нас система. В ней между строк уметь читать надо.

– Ну, мы, профессионалы, прочитаем и между строк. А вот человек, не соображающий в авиации, что поймёт? И получатся, как вы говорите, подкрашенные парадные подъезды. Стоит ли так писать?

– Так не стоит, – уверенно сказал он. – А ты на будущее пиши. Только, как есть пиши, без прикрас.

– Как говорят, в стол. А какой смысл?

Семёныч помолчал, словно раздумывая, продолжать ли разговор дальше. И, что-то решив для себя, заговорил.

– Вот что я тебе скажу, дружище. Не удивляйся только. Я много полетал, не раз приходилось бывать за границей и мне есть, что сравнивать. И сравнения, надо сказать, не в нашу пользу. Всё у нас как-то зашорено, однообразно, вдвинуто в партийные рамки-ограничители типа туда – нельзя, сюда – нельзя. Та же цензура, что твою правду не пропустит. Можно только то, что говорит партия. Даже города наши однообразные и серые, как и наши магазины. За исключением нескольких показушных. Вот я имел возможность отовариваться в наших долбанных «Берёзках», где всё только за иностранную валюту. Там есть всё. Так сказать, островки капитализма в стране дефицита. И меня это всегда возмущало. А почему наш народ живёт не так? Почему ему нельзя в эти пресловутые «Берёзки»? А почему нельзя сделать, чтобы в стране всюду были такие магазины, как там у них? – кивнул он головой куда-то за окно. – Там в дурном сне никому не приснится открывать магазины, где всё бы продавали за рубли.

В долгих сидениях на островах мы не раз вели такие дебаты. И однозначно приходили к выводу: всё дело в нашей системе. Наше государство не в состоянии всё делать само: развивать туризм, производить всевозможные товары потребления, наконец, просто сыто и вкусно кормить народ и ещё многое. Его в полной мере хватает только на вооружение. Посмотри: самые крупные заводы в стране в любом городе военные. Только один завод на Урале в день выпускает шесть танков. В день! Работая в три смены без праздников и выходных. Зачем столько? Мы что, весь мир собрались завоёвывать? Страна превращается в какой-то военный лагерь и экономически живёт по законам военного времени.

А теперь вот и Афган добавился. С такой системой всё не успеть. Не хватит никакого государства. Отсюда и вечный дефицит почти на всё. А там у них, – снова кивнул за окно, – у государства об этом голова не болит. А магазины полны и никакого дефицита ни в чём. Нонсенс! А почему?

– Вероятно, работают лучше, – ответил я.

– Есть и это, но не настолько, – возразил Семёныч. – Народ там и снабжает и кормит сам себя – вот главное. А корень всего этого в частной собственности, которую запретили наши партийные бонзы раз и навсегда. Ведь Ленин, что бы о нём ни говорили, был не дурак, и понял после гражданской войны: без частной собственности страну быстро не вывести из коллапса, в который коммунисты её и загнали и они её рано или поздно потеряют. И ввёл так называемый НЭП,**** разрешив частную собственность в сфере услуг, мелкого производства и торговли. И страна стала быстро выбираться из дерьма. Народ без помощи государства стал снабжать сам себя. Только не мешай. Но Сталин потом всё это похерил, оставив, правда, потребсоюзы и мелкие кооперативы. Может, помнишь, были всякие ВОСы и ВОГи и прочие, состоящие в большинстве из инвалидов и женщин?

– Общества слепых, глухих? Конечно, помню. Они выпускали хоть и примитивную, но не дорогую всевозможную бытовую продукцию и одежду. И потребкооперацию помню. В их магазинах ассортимент был разнообразнее, чем в магазинах государственных. А потом они куда-то пропали.

– Их окончательно добил Хрущёв, превратив в государственные. И за несколько лет они развалились, добавив дефицит товаров и продуктов. Это были первые истоки предстоящего будущего развала государства.

Эти слова тогда в те годы были равносильны тому, что если бы сейчас, при температуре минус тридцать, в небе громыхнул гром и полил ливень.

– Семёныч, что-то я не понимаю, о каком развале ты говоришь?

– Молод ты ещё, дружище, – улыбнулся заслуженный штурман СССР, увидев на моём лице неприкрытое удивление. – Я что-то страшное говорю?

– Скорее, нечто невероятное, – промямлил я.

– Да нет, дружище. Государство, взявшее на себя тотальный контроль в стране от иголок до ниток и запретившее всё это делать народу, долго не может существовать. И если не изменит свою политику, будет обречено и развалится, как трухлявый пень. Когда это произойдёт, я не знаю. Возможно, и при нашей жизни. И эти тенденции всё виднее. Мир уходит вперёд, а мы, отгородившись железным занавесом, топчемся на месте из-за того, что родная партия не хочет дать экономическую свободу народу. Не политическую, заметь, а экономическую. Не хочет поступиться истлевшими и изжившими себя марксистско-ленинскими догмами, возведя их в политический ранг. И именно это и доканает нашу партию, а с ней и страну.

– Ничего себе, Семёныч, картиночку ты изобразил! Сто шестнадцать пополам***** ещё ведь совсем не отменили. Не боишься?

– Ну, если ты не заложишь, – улыбнулся он и потянулся к стакану. – Нарушим что ли традицию? Уж очень разговор, вижу, для тебя интересный. Это тоже, кивнул на тетрадь, – запишешь?

– Сам же говорил, писать нужно только правду.

– Ага, вот оно как, значит. Ну, валяй, пиши, – махнул он рукой, разливая спирт по стаканам. – Кстати, ты коммунист?

– Как ни отлынивал – заставили вступить. Лётчик и не коммунист в наше время редкость. Да и с переучиванием на другую технику проблемы. Как у нас говорил командир эскадрильи Буренин, и хрен бы с ней. Но вот ежемесячных 15-20 рублей партвзносов жалко.

– Это точно! У меня и больше бывало. Ну, по глотку! Будь здоров! И чтобы эта муть, – кивнул за окно, – наконец кончилась.

А муть и не думала успокаиваться. За окном давно была полярная ночь, и что-то в ней там выло, свистело, скребло в окна сухим, как наждак, снегом и казалось, что весь мир состоит только из этого. Не верилось, что где-то есть большие города, тёплые моря, а на пляжах весёлые, беспечные и загорелые люди.

– Так вот, – выдохнув, произнёс Семёныч, меняя тему и переходя к старому. – В какое-то время я вдруг ясно понял: не моя это была женщина. Сейчас даже не скажу, а любил ли я её? Вроде бы и любил, ну а порой кажется, что и нет. А, может, мне просто не довелось в жизни испытать той всеобъемлющей и испепеляющей любви? Как ты думаешь?

Я даже рассмеялся этому вопросу.

– Семёныч, ты в два раза старше меня, прошёл такой жизненный путь, а задаёшь мне, юнцу, этот вопрос, как будто я могу знать больше тебя.

– Ну, вы, молодые, сейчас все ранние. Это нам в юные годы некогда было особо шуры-муры крутить. А сейчас время другое. А я вот в свои старые годы оказался на распутье и не знаю, как быть и что делать? Уйти на пенсию, разменять квартиру и запить? Нет, это не моё. Вот и остаётся только одно до конца: летать. Лебезить перед врачами, давать им взятки, дарить подарки, чтобы допустили к полётам. А когда окончательно спишут – будь, что будет.

– Ещё полетаешь, Семёныч, – ободрил я его, – ты прекрасно выглядишь.

– Да ладно тебе, я не девушка, чтобы комплименты выслушивать. Сам себе признаться боюсь, но вот тут, – приложил ладонь к груди, – стал иногда замечать: не так что-то там работает. Хорошо бы, если сразу – и в небеса. А пойдёшь с жалобой к врачам – спишут и не поморщатся. Такие вот, брат, мои старые дела. А сын у меня, – он взял стакан, посмотрел зачем-то его на свет и поставил на место, – а сын у меня сидит за фарцовку и наркотики. За это у нас много дают.

Он снова взял пустой стакан, покрутил его, снова посмотрел на свет и снова поставил на место. Волнуется, понял я. Непросто даётся ему этот разговор.

– А мог бы ведь вот, как ты, – сглотнув слюну, произнёс. И увидев мой сожалеющий взгляд, уже другим голосом произнес: – Ладно, замяли. Ничего уже не вернуть.

В коридоре раздался весёлых хохот, дверь в нашу восьмиместную каюту распахнулась и ввалились ребята, до маковки занесённые снежной пылью. Быстро сдёрнули с себя арктические неуклюжие шубы и унты.

– Вы, я вижу, тоже тут время зря не теряли, – кивнув на стол с бутылкой, сказал молодой бортмеханик из экипажа Семёныча.

– Не вам одним, – пробурчал тот в ответ. – Как время провели? Что-то не все явились. Где ещё двое?

– Нормально. А двое остались в дурака играть. Да и спирт кончился. Ты же больше не дал.

По укоренившейся с давних лет традиции в экипаже спиртом распоряжался штурман. От него зависело, сколько его можно списать на производственные нужды, а сколько…

– Неужели на деньги аборигены играть стали?

– Да нет, улыбнулся Лёша. – На поцелуи.

– Хозяйку что ли лобызают?

– Ну, скажешь, Семёныч! Она старая уже. С хозяином спирту глотнули – много ли им надо – и спасть среди шкур завалились. А у них две дочки есть. Вот с ними и играют. По типу: я проиграл – я целую, я выиграл – меня целуют.

– Развели амуры, – проворчал штурман, зевнув. – Доцелуются. – И стал молча разбирать свою кровать.

Двое остальных пришли, когда все уже спали.

            –

Наутро серый арктический рассвет обозначился ясным звёздным небом и усилившимся морозом. Ветер стих. На аэродроме закипела работа. Откапывали стоянки, приводили в порядок взлётную полосу. К самолётам подтащили тепловые машины для прогрева двигателей и кабин. Вернее, готовили один самолёт, собрав около него всю наземную технику. Потом второй и третий. На каждый уходило около 2 часов.

Лететь нам всем предстояло по одной и той же трассе на юго-запад вглубь материка, но до разных городов, и на всём её протяжении синоптики давали хорошую погоду. Надоевший циклон ушёл на восток.

Первым приготовили самолёт Семёныча. Все были в повышенном настроении, наконец-то начнётся работа. Пожали друг другу руки, пожелали удач. Расставались с шутками-прибаутками. Больше всех досталось ребятам, вернувшимся ночью. Мол, где же ваши подруги? И для них в самолёте место найдётся.

– Ну! – подошёл Семёныч, – будь здоров, писатель. Как ты меня вчера разговорил здорово!

– Так ты сам разговорился, корифей. Я-то молчал почти.

– А потому и разговорился, что ты слушать умеешь. Это не каждому дано. Слушаешь, а потом всё в свою тетрадочку, – улыбнулся он и поводил рукой, будто в ней была ручка. – Мой позывной в эфире – Семёныч. Если прилетишь в наши края, услышишь по голосу. Я по Югам-то редко летаю, в основном по Северам.

Через двадцать минут его самолёт взлетел и быстро растаял в ночном небе. Затем такая же процедура повторилась с экипажем второго самолёта. Шутки, рукопожатия. Эх, небесные бродяги, встретимся ли ещё?

Мы взлетали уже в рассвете наступающего позднего и короткого здесь дня. Предстоял длительный полёт, посадка и отдых на промежуточном аэродроме. И только на следующий день, пролетев столько же, мы окажемся в родном аэропорту.

Заслуженного штурмана СССР Вадима Семёновича я так больше нигде и не встречал. И даже не слышал его голос в эфире, хотя в те суровые и холодные края приходилось летать ещё не раз.

А что касается меня, то я так и не женился на своей подруге. По той простой причине, что прилетев однажды, узнал, что она выходит замуж. Да, может, это было и к лучшему.

            –

* ПОС – противообледенительная система самолёта.

** Валентин Иванович Аккуратов (1909 – 1993г) штурман полярной авиации заслуженный штурман СССР. Занимал должность главного штурмана полярной авиации. Автор учебников по аэронавигации, создатель нового метода самолётовождения в полярных широтах.

*** Бугаев Борис Павлович (1923 – 2007г) – с 1970 г по 1987 г министр гражданской авиации СССР, маршал авиации.

**** НЭП – новая экономическая политика.

***** Печально известная ленинско-сталинская статья 58 УК РСФСР о преследовании по политическим мотивам, по которой в СССР были осуждены несколько миллионов человек. Из них расстреляно около 900 тыс. Окончательно статья отменена в 1989г.

––

Экипаж, в чём дело?

История эта произошла больше сорока лет назад, когда из людей ещё не выветрилась романтика неба и дальних полётов и когда лётчики были уважаемыми людьми, которых любили за риск, храбрость, мужество, и граничащую с лихой бесшабашностью отвагу. Теперь уже многое не так.

………………………

В июле полярное лето в полном разгаре. Солнце вычерчивает в небе замысловатую траекторию, не заходя за горизонт. День, день и день целых пять месяцев. От него устаёшь. Хочется темноты, тишины и покоя. Тёмные шторы не помогают. Особенно лётчикам, летающим в любое время. Они давно перепутали так называемые день и ночь. В Арктике тогда летали много, очень много. Не то, что сейчас.

В один из таких дней (или ночей) недавно поступивший на север самолёт Ил-14 полярного варианта под управлением Героя Советского Союза Дмитрия Семёновича Кандыбы тяжело оторвался от заполярного материкового аэродрома и взял курс на север в акваторию Ледовитого океана на полярную станцию СП-17. Предстоял почти восьмичасовой перелёт. Чрево самолёта было загружено до предела. Надрывно ревели на номинальном режиме моторы, поднимая машину на заданную высоту.

Лишь двенадцать часов назад экипаж вернулся с другой СП. Они провели в воздухе за прошедшие сутки шестнадцать часов. И вот теперь снова предстояло провести в воздухе больше полусуток. Но к этому полярные лётчики давно привыкли. Пили и ели практически в небе, на земле едва успевали только отсыпаться и пообщаться с родными и снова в полёт. Пока стоит относительно хорошая летняя погода на полярные станции стремились завести всё необходимое для зимовщиков. О выходных и тем более отпусках никто и не заикался.

По сложности работы полёты на такие станции считались относительно простыми. Хотя взлетали и садились на дрейфующие льдины-аэродромы, но всё-таки стационарные, где имелись подготовленные кадры, минимум необходимого оборудования, приводные станции и радиосвязь, а значит, они знали погоду в районе станции и состояние взлётной полосы, что для лётчика полярной авиации главное, как, впрочем, и для любого другого.

Это не то, что полёты с подбором льдин с воздуха в мало исследованных секторах Арктики, да ещё в плохую погоду. Вот там-то настоящая эквилибристика, не позавидуешь. Несколько таких посадок за полёт и домой возвращались хуже выжатого лимона. Это полёты высшей категории сложности и платили за них отдельно за каждую посадку. Иначе говоря, за риск. Не все экипажи допускались к таким работам.

Уже через 30 минут самолёт, набрав высоту, завис над бесконечной водной поверхностью океана. Кандыба установил двигателям крейсерский режим, включил автопилот, поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Откинулся к блистеру кабины и уставился вниз. Пересекали трассу великого северного морского пути и внизу довольно часто были видны корабли. Севморпуть тоже работал на всю катушку. Спешили завести в северные города и посёлки всё необходимое до наступления льдов.

Скоро корабли скрылись из поля зрения, но командир продолжал смотреть вниз скользящим взглядом, как умеют смотреть только лётчики, в доли секунды замечая всё, что творится внизу. Там, правда, уже ничего не творилось. Только одни волны, волны. Но он всё смотрел вниз, так легче думалось и быстрее и незаметнее проходило время в мучительно долгих и напряжённых полётах.

Уже не первый год летает он в Арктике, а вот над водной поверхностью всё равно чувствует себя неуютно. Как будто снова на войне. Да что там война! В войну над сушей летали. Там могли ранить, подбить самолёт – выбросишься с парашютом или сядешь на вынужденную посадку, но на твёрдую землю. На землю! А тут, если что, не успеешь «мама» сказать, как на корм рыбам отправишься. И, что особенно досадно, здоровый и целёхонький, если даже нормально приводнишься. А много ли выдержишь в ледяной воде?

Поразмышляв, таким образом, и придя к выводу, что вообще-то без разницы, каким тонуть, раненым или здоровым, он заставил себя отвлечься от воспоминаний о войне и оглядел многочисленные приборы. Все стрелки, как им и положено, застыли на своих местах. Шёл третий час полёта.

– Как летим, штурман? – спросил он, хотя и сам видел, что всё идёт в штатном режиме.

– Как всегда носом вперёд, командир, – ответил Белоглазов Вадим, навигатор божьей милостью, за возможность летать с которым не раз грызлись командиры самолётов. Сняв наушники, он указал на бессовестно храпящего в своём кресле бортмеханика Ерёмкина и пропел:

Моторы ровно гудят,

В кабине дяденьки бдят!

– А что же ему не спать, – улыбнулся второй пилот Сергей Жуков, – шасси убрал и вся работа.

Кандыба неуклюже повернулся в кресле и посмотрел на Ерёмкина. Затем чуть привстал, вытянул шею, пытаясь заглянуть за переборку, где сладко посапывал бортрадист Вячеслав Корецкий.

– Этого тоже сморило?

– Аки труп, на раздражители не реагирует. Хорошие нервы.

– Устают бедолаги, – посочувствовал командир. – Однако, буди их, обедать пора.

– Да, пора, – согласился Жуков, взглянув на часы. – Скоро три часа, как над океаном висим.

Радист проснулся от одного прикосновения к плечу и тут же сделал вид, что просто низко наклонил голову над своими таблицами.

А вот механик просыпаться не хотел. Пришлось резко хлопнуть его по плечу. Он издал звук, похожий на звук раскрывающегося парашюта и встрепенулся. Рука его потянулась к рычагу выпуска шасси.

– Куда? – рявкнул Кандыба. – Отставить!

– Сразу видно, что работу знает, – прокомментировал Жуков. – Раз разбудили, значит, пора шасси выпускать – прилетели.

– Помолчал бы, – огрызнулся заспанный Ерёмкин. – Лучше вспомни, как в прошлом году на Диксоне садился. Едва живые остались. Убийца!

Жукову сходу наступили на больную мозоль. Тогда, на Диксоне, сажая самолёт, он допустил перелёт, и самолёт выкатился за пределы полосы. Постыдный случай, но с кем не бывает. Отделались тогда испугом, мелким ремонтом да разбирательством у командира отряда.

– Твоим бы языком торосы облизывать, – пробурчал пристыженный второй пилот.

Ерёмкин выбрался из кабины и занялся своими прямыми обязанностями, которые состояли в приготовлении пищи. Белоглазов возился у астрокомпаса, вводя в него текущие координаты. Пристыженный Жуков разложил на коленях полётные документы и что-то там писал. Корецкий, словно дятел по дереву, быстро-быстро застучал телеграфным ключом, пытаясь с кем-то связаться. Через пару минут доложил, что контрольная связь с СП установлена. Их ждут, и готовы быстро разгрузить. Погода там хорошая.

– Славно, – кивнул командир. – Спроси, что обратно повезём?

– Уже спросил. Обратно, как всегда, пойдём пустырём.

– Значит, быстрее домой прилетим, – порадовался штурман.– У пустого самолёта скорость больше.

– Железная логика, – согласился Жуков и посмотрел на командира.

– А ещё и ветер будет попутный, – добавил Белоглазов.

– Это откуда же тебе известно? – искренне удивился Жуков. – Сейчас он пока строго боковой.

– К вечеру ветер всегда меняется.

– Вечера ещё два месяца ждать, – не унимался Жуков, имея в виду, когда солнце начнёт заходить за горизонт.

– Я имею в виду сутки, а не полярный день, – пояснил штурман. – Брюзгой ты становишься, Серёга. Стареешь. Сколько лет уже в Арктике летаешь?

– Да уж больше, чем ты.

– Ну, сколько, сколько?

– Не одну бочку спирта выпил, – нашёл достойный ответ второй пилот.

– Неужели? – ахнул Белоглазов. – А я-то, дурачок, думал, что стаж годами измеряется.

Кандыба, вслушиваясь в безобидную перепалку подчинённых, заинтересованно глянул на Жукова. Неужели правду сказал? И прикинул. Жуков в полярке больше десяти лет. И если за год выпивать по 50 литров спирта, то за 10 лет выходит несколько столитровых бочек. Серёга на 10 лет моложе его, Кандыбы. Вопрос: сколько же тогда за свою жизнь выпил он, Герой Советского Союза, командир корабля дальней авиации, а ныне командир корабля полярной авиации Кандыба Дмитрий Семёнович?

– По количеству выпитого спирта мне уже давно на пенсию пора, – заявил Жуков.

– Гляди-ка, раскатал губки, – осадил его штурман, не отрываясь от компаса, – десять лет халявный спирт пил, а теперь и пенсию ему подавай. А халяву, между прочим, отрабатывать надо.

– Не только спирт, но и закуска халявная тоже.

Сказав это, Жуков нисколько не покривил душой. На севере, где нет другого транспорта, самолётами перевозили всё, в том числе спирт и продукты. Вот и сейчас у них на борту были четыре бочки спирта и продукты, каких на материке днём с огнём не найти. Авиацию тут уважают, без неё – никуда. И потому благодарные заказчики, не скупясь, отливали экипажу спирт канистрами, ну и без закуски не оставляли. А списать в Арктике всё это проще простого. Нет ни одной полярной станции и зимовки, где бы самым невероятным образом не пропадали бочки со спиртом. То они проваливались в трещины, которые почему-то образовывались и проходили всегда через склад с продуктами, то выброску с самолёта (когда нельзя сесть) произвели неточно (всё находили, кроме спирта), а то и просто списывали на расшалившихся белых медведей. Как сказал один из руководителей одной из станций, если бы спирт действительно оказывался в воде, то в океане была бы уже не вода, а водка.

А потому у каждого уважающего себя авиатора дома всегда была канистра со спиртом, пополняемая по мере убывания. Также было и с продуктами. Вот и сегодня, когда сядут на СП, бортмеханик Ерёмкин заботливо отсосёт через шланг из бочки в заранее приготовленную канистру.

Наконец спорщики закончили выяснять, у кого больше стаж, и разговор иссяк. Кандыба взглянул на часы. Судя по времени, прошли половину маршрута.

– Вадим, прикинь время прибытия, – распорядился он. – А ты, Слава, запроси, включён ли привод?

– Уже запрашивал, включат через сорок минут, когда войдём в зону захвата.

– На точку выйдем через два часа тридцать минут, – сказал штурман, – ошибка – плюс-минус две минуты.

Командир удовлетворённо кивнул, привычно окинул взглядом приборы и, откинувшись на спинку сиденья, снова уставился скользящим взглядом в бесконечную белизну за бортом. В полярку он пришёл из ВВС несколько лет назад и ещё не устал восторгаться этим белым чарующим безмолвием.

Все члены экипажа имели стаж полётов в Арктике больше его и, видимо, потому давно перестали смотреть за борт, будучи абсолютно уверены, что ничего интересного там нет, и не может быть. Ну а восторгаться северной природой (тоже нашли природу!) их давно отучила суровая полярная действительность.

Собственно и Кандыбу, который всю войну пролетал в дальней авиации, мало, чем можно было удивить. Ему не раз приходилось летать в глубокий тыл врага, не раз гореть в подбитом самолёте и прыгать с парашютом, когда полёт становился невозможен. Но ему везло, он всегда дотягивал до линии фронта. Те, кого сбивали над целью, домой уже не возвращались. Многое уже стирается в памяти, но первый свой боевой полёт на Берлин он не забудет никогда.

Было это в 1941 году. В тихий августовский вечер на заходе солнца самолёты их полка, которые ещё оставались боеспособными, один за другим взлетели и взяли курс на запад. Предстояло нанести бомбовый удар по столице третьего рейха. Их не сопровождали истребители прикрытия, которых просто не было, сгорели в первые часы войны на земле. Поэтому, чтобы избежать встреч с вражескими истребителями, намеренно шли в облаках.

Предстояло преодолеть две тысячи километров. И всё в облаках, ночью, вне видимости земли без каких-либо трассовых приводов. Задача в то время не простая. В тот памятный полёт его экипаж ушёл на старом тихоходном самолёте, другие летели на более скоростных машинах.

Конечно, эти полёты вряд ли могли причинить немцам военный урон. Скорее имели психологическое значение. В то время, когда фашистские полчища стояли под Смоленском, надо было показать, что авиация русских жива.

И показали. Их налёта никто не ожидал. Ни один истребитель не поднялся им на перехват. В Берлине не соблюдали даже светомаскировку. Даже расчёты ПВО и те не сразу открыли огонь. Их тихоходная машина вышла на цель последней, когда все уже отбомбились. Очухавшись от первого потрясения, ПВО открыла шквальный огонь. Но все снаряды почему-то разрывались впереди самолёта. Это их и спасло. Потом поняли: немецкие зенитчики брали большое упреждение на скорость. Им и в голову не пришло, что такой старый и тихоходный драндулет мог долететь до Берлина и буквально зависнуть над городом. Они видели, как квартал за кварталом гасли огни. Беспечные берлинцы вспомнили о светомаскировке.

Благодаря малой скорости они и остались невредимы. Сбросив бомбы, без особых приключений вернулись обратно. Приземлившись, узнали, что вернулись не все. Переполох они наделали в Европе большой, и Сталин распорядился присвоить всем участникам этой операции звания героев. Так им стал в свои двадцать семь лет и Кандыба. За войну было много полётов и более сложных, но за них так уже не награждали.

– Командир! – услышал он словно откуда-то издалека. – Семёныч! Кушать подано. О чём задумался?

– Так, былое вспомнилось, – выпрямился он в кресле, принимая поднос с пищей.

– Знаем мы твоё былое. Всё военные годы в памяти перетряхиваешь, как старое барахло в сундуке. Забыть её пора, войну-то. Я вот давно уже забыл, – растягивая гласные, словно ребёнку выговаривал бортмеханик.

– Врёшь ты, Ерёмкин, – усомнился Кандыба, – такое не забывается.

Все дружно принялись за трапезу.

– Эх, под такой бы закусь! – вздохнул Серёга Жуков, запихивая в рот кусок говядины.

– В салоне четыре бочки стоят, – услужливо напомнил Ерёмкин, – можешь даже выкупаться.

– Но, но! – постучал по подлокотнику командир. – Садиться скоро.

– А как насчёт обратного пути? – не выдержал радист. – Чтобы дорога короче казалась.

– Видно будет, – неуверенно проговорил Кандыба.

– А тебе, Слава, нельзя, точки с тире путать будешь, – прошамкал механик, давясь говядиной.

– Да? – взвился тот. – А им можно? – ткнул вилкой в сторону пилотов.

– Нам-то как раз можно, – пояснил Жуков, – у нас вот он, автопилот, всегда трезвый.

Корецкий едва не подавился.

– Сажать самолёт тоже автопилот будет?

– Зачем же, сами посадим. За семь часов всё выветрится. Кстати, Женечка, не забудь по прилёту наполнить канистру. Головой отвечаешь.

– Вихри враждебные веют над нами! – воскликнул Ерёмкин. – Как чуть что – голову мою вспоминают. Всем нужна моя голова.

– Нам не голова твоя нужна, а полная канистра.

– Ну, хватит трепаться, – подал голос Кандыба, отряхивая крошки с колен. – Час лёту осталось. Все по местам!

Через час вышли на СП. Прошли над точкой, определяя посадочный курс. На ледовых аэродромах постоянного курса посадки не бывает, он меняется в зависимости от подвижки льдов. Но при хорошей погоде визуальная посадка трудностей не представляет.

Колёса мягко коснулись укатанного снега полосы. Самолёты на СП выходят встречать все без исключения, останавливаются все работы, бросаются все дела. Собаки с лаем выбегают первыми. Разгрузка проходит быстро, даже моторы не успевают остыть.

Пока шла разгрузка, Ерёмкин успел осмотреть и заправить самолёт и наполнить канистру спиртом из тут же открытой бочки. Обратно полярники отправляли груза мало, в основном почту. Груз вывозили только тогда, когда эвакуировали экспедицию из-за невозможности эксплуатации льдины, когда она от колоссальных напряжений начинала давать трещины или таяла, если её выносило в тёплые течения. Вот тогда самолёты уходили отсюда, едва отрываясь от полосы, по которой, порой, проходила уже не одна трещина. Всё, что не успевали вывезти, оставалось в качестве подарков белым медведям.

На этот раз была только почта.

– Что-то, ребята, посылок домой не посылаете, – балагурил Ерёмкин. – На дворе лето, бананы, наверное, уже созрели.

– Ещё рановато, – отвечали ему, – а вот арбузы бы можно, тут наш кок целую плантацию развёл. Да вот беда, медведи всё слопали.

– Вот же гады! – посочувствовал механик. – Мы им в следующий раз ульев с пчёлами привезём. Пчеловоды-то у вас есть?

Позубоскалив, таким образом, начали собираться в обратный путь.

– Когда снова к нам прилетите? – спросил начальник СП.

– Как пошлют, – ответил Кандыба. – Мы всегда готовы. Вон, – ткнул пальцем в небо, – светило-то не заходит, летай, да летай.

Кто бы мог подумать, что через восемь часов они снова прилетят сюда и без всяких санкций начальства.

Пустой самолёт легко оторвался от взлётной полосы. Где-то далеко на материке был уже поздний вечер, но здесь, в Арктике, солнце всё также освещало косыми лучами бескрайнюю ледяную пустыню. Оно не всходило и не заходило, оно просто каталось по небосводу, и было единственным ориентиром для навигационных расчётов. Что и сделал штурман, введя в астрономический компас координаты исходной точки. Обратный курс на базу известен, ничего сложного, на СП летали много раз и в гораздо худшую погоду.

Высоту набрали быстро. Пилотировал Серёга Жуков. Кандыба, прищурив глаза, в ленивой позе сидел в своём кресле, не вмешиваясь в управление. Легли на заданный курс.

– Как идём? – задал дежурную фразу командир. Она означала, что штурман должен сообщить путевую скорость.

– Как всегда, носом вперёд, – дежурно отозвался штурман, – ветер попутно-боковой, в правый борт. Угол сноса – минус восемь градусов. На базу придём минут на 15 раньше штилевого времени.

– Ну и славненько! – потёр ладони Кандыба. – Ерёмкин, прогрей лучше салон и готовь ужин. Или обед, чего там у нас по времени. Сервируй на откидных столиках, весь салон пустой, чего в кабине ютиться.

– Будет сделано, – вскочил механик.

Скоро в кабину проникли аппетитные запахи разогреваемой тушёнки. Минут через десять Корецкий пригласил всех к столу.

– Повеселиться мы всегда готовы, – довольным голосом воскликнул штурман. – Угощай нас, светило полярной кулинарии.

Он привычно глянул на прибор курса – 190 градусов, точно на базу, снял наушники и вылез из кресла. За ним неуклюже, словно медведь из берлоги, полез из кабины Кандыба.

– А ты чего сидишь? – спросил Жукова.

– Должен же кто-то в кабине остаться.

– Оставь в кабину дверь открытой, чтобы приборы видеть и выходи, – разрешил командир.

– Да, да, – поддакнул Корецкий, – отсюда всё видно, только не забудь автопилот включить.

– Не подковыривай, не первый день замужем, – огрызнулся Серёга. – Полёт спокойный, курс точный.

– Да всё нормально будет, – заверил штурман, – первый раз что ли? Курс точный держим, поворотных точек нет. Бывало, по пять часов в кабину не заходили, а прилетали, куда надо. На материк же идём. Выйдем… куда-нибудь.

– Вот, вот, – хмыкнул Корецкий, – материков внизу много.

– Не умничай, – отрезал Белоглазов, – лучше за точками с тире следи. Выйдем, куда надо.

Расселись у сервированного стола. Ровно гудели моторы, в салон заглядывали скупые солнечные лучи, полёт был абсолютно спокоен. Но к пище не притрагивались.

– Ну что же, как говорится, закусим тем, что бог послал, – потянулся к тушёнке Кандыба.

– Не бог послал, а Ерёмкин, – поправил командира радист и плачущим голосом добавил: – Честно говоря, жрать-то не хочется. Туда летели – ели, обратно – опять есть заставляют. – Он поскрёб пятернёй загривок и повернулся к Ерёмкину. – Скажи, кочегар, ты канистру на СП заправил?

– Конечно, – удивлённо ответил тот. – Когда это забывали?

– Такого не припомню, – согласился Корецкий. – Но… где же она?

– Ах, вот от чего у дяди аппетита нет! – расплылся в улыбке механик. – Да здесь она, под чехлами лежит.

– Закрыл-то хорошо? – забеспокоился Жуков, – бывали случаи – открывалась.

– Проверить нужно, – заволновался вдруг и штурман.

Все выжидающе посмотрели на командира, который молча лениво жевал, не вступая в разговор.

– Тушёнка, надо вам сказать, старая попалась, – заныл и Ерёмкин, видя, что командир молчит, – не прожуёшь её до самой базы. Под такую на фронте завсегда по сто грамм давали.

И все опять посмотрели на командира. Неужели и сейчас намёк не понял, когда всё сказано открытым текстом?

– Войны давно нет, Ерёмкин, – поднял голову Кандыба. – Сам же говорил.

– А я вот и не был на ней, – с сожалением вздохнул Жуков.

– Ну, ты-то тут выпил спирта больше, чем весь наш полк, – парировал механик.

– Да ладно вам, дипломаты! – улыбнулся Кандыба.

– Но ты же сам, командир, сказал: закусим, чем бог послал. Закусим! – со значением поднял палец радист. – А бог послал не только тушёнку, но и… это самое…

– Ерёмкин, по 50 грамм всем для аппетита.

На столе мгновенно появились кружки. Механик приволок канистру и виртуозно разлил спирт.

– Развести или как? – суетливо осведомился он.

– Не надо продукт портить, от разведённого у меня изжога, – отмахнулся Корецкий. – За что пьём?

– За наш экипаж, – предложил Кандыба.

Все согласились и дружно проглотили огненную жидкость. Только Жуков задержался, глядя, как пьют другие, потом втянул голову в плечи, словно собирался прыгнуть в полярную полынью и, закатив глаза, быстро вылил в рот содержимое кружки.

– Ах! – выдохнул он. – Словно ежа проглотил. – Силён, чертяка!

Кандыба выпил свой спирт спокойно, словно воду.

– Вот это по командирски, – одобрил Корецкий. – Семёныч, не зря тебе героя дали.

На отсутствие аппетита уже никто не жаловался. От выпитого спирта и оттого, что летят домой, настроение стало приподнятым. Через шесть часов будут дома. Пока же самолёт висел над бескрайними арктическими просторами. Ровно и успокаивающе гудели моторы, полёт был спокоен, видимость – миллион на миллион. Правда, солнце скрылось в высотной дымке, но на это никто не обратил внимание. Перекусив, дружно закурили.

– Вот так и живём, – выдохнул дым Корецкий, – едим в самолёте, пьём в самолёте, спим в самолёте. Разве это жизнь?

– А ты иначе жить не сможешь, – повернулся к нему Жуков. – Привычка. Вон в отпуск на материк улетишь, а через две недели уже обратно тянет.

Все согласились, что это действительно так.

Как всегда в таких случаях стали вспоминать курьёзные случаи, каких в авиации предостаточно.

– Серёга, расскажи, как ты однажды голую задницу своего командира пассажирам показывал, – попросил Белоглазов второго пилота.

– Чего? – удивился Корецкий. – Заливайте, но меру знайте. Кто ж поверит? Вот ты, Ерёмкин, поверишь?

– Не поверю, но всё равно интересно. Рассказывай, трепло полярное.

– Давно это было, – начал Жуков. – Я тогда на материке летал вторым пилотом на Ан-2 после окончания училища. Командиром у меня был Миша Зудов, парень со странностями, закоренелый холостяк. Прилетели мы как-то в один райцентр, да и заторчали там из-за непогоды на несколько часов. Дали задержку и чтобы время скоротать пошли в местный универмаг. Ну и присмотрел там себе Зудов плавки, вспомнил, что скоро в отпуск. В Сочи он, помнится, собирался.

– Ну а при чём тут голая задница? – не выдержал Ерёмкин.

– Не перебивай! – отмахнулся Жуков. – Купил он эти плавки, а когда обратно летели, засомневался, не малы ли? И решил примерить.

На Ан-2 кабина тесная. Встал Зудов в проходе между сиденьями, снял брюки, потом эти самые, семейные. И только нагнулся, чтобы плавки одеть, я взял за его спиной, да и нажал ручку двери, что из кабины в салон вела. Словно бес меня попутал. Ну, дверь конечно открылась. Что уж там подумали пассажиры, не знаю, но когда по прилёту из самолёта выходили, то как-то странно на нас смотрели. Зудов дверь-то быстро захлопнул, видение это пару секунд продолжалось. Я же, едва сдерживая смех, сказал ему, что дверь, видимо, от болтанки открылась, такое бывает иногда.

– Да зачем же ты дверь-то открыл? – хихикая, спросил Корецкий. – Так пассажиров до инфаркта довести можно.

– Говорю же, бес попутал, как-то всё спонтанно получилось, помимо воли.

– Ясно, что пассажиры подумали, – сказал механик, вытирая слёзы, – но чтоб в полёте…

– Вшивый всё про баню, – парировал Жуков.

– Они решили, что везёт их голубой экипаж, – убеждённо подтвердил Ерёмкин. – А зачем ещё в кабине до без трусов раздеваться? Вы же не сказали пассажирам, что плавки примеряли, извращенцы.

– Плавки-то не малы оказались? – смеясь, спросил Кандыба.

– В самый раз. Зудов сам потом долго смеялся, представив свой экран в проходе кабины. Правда, он так и не узнал, что дверь не сама открылась.

– Кто там к кабине ближе, посмотрите, что там у нас? – попросил Кандыба.

Ближе всех сидел радист, и ему прекрасно была видна панель командира.

– Курс, курс какой посмотри? – уточнил штурман.

Радист вытянул шею.

– Сто девяносто градусов, – сообщил он.

– Всё правильно так и должно быть. Точно идём.

Ровно гудели моторы. Самолёт висел в воздухе, не шелохнувшись. В салоне чувства полёта не было, если, конечно, не смотреть вниз. Но туда никто и не смотрел.

– Да куда мы денемся? – махнул рукой Ерёмкин, – всё равно на материк прилетим. Командир, ещё по одной? – протянул он руку к канистре.

– На палец, не больше, – разрешил Кандыба.

– Ха, у него палец, что шея у быка, – хихикнул Корецкий, сдвигая вместе кружки, чтобы было удобней разливать.

Наверное, сейчас читатель подумает: да как же, чёрт возьми, летать с такими лётчиками, ведь это же самоубийцы! Может он будет и прав, но, скорее всего, нет. В авиации, как правило, к лётным происшествиям приводит не одно, а стечение нескольких обстоятельств. В данном случае экипаж пассажиров не перевозил, а будь они на борту – подобное было бы просто невозможно. Но в описываемый период в Арктике, как шутили, можно не найти воды напиться, а вот спирт – пожалуйста. И при дальних полётах по перевозке грузов подобное было если и не правилом, то и не исключением. Но к происшествиям это никогда не приводило – норму знали.

– Ну, за тех, кто в небе! – провозгласил Корецкий.

– А поскольку третьего тоста не будет, то и за тех, кого нет среди нас, – сказал Белоглазов. – Где-то в этом районе пропал мой однокашник. Вместе с экипажем, конечно. Успели отстучать: горит правый двигатель…

Кандыба глянул в иллюминатор. Внизу льда уже было мало, в основном громадные полыньи. Это говорило о приближении к материку. Представив, как умирали ребята в ледяной воде, он внутренне содрогнулся. Ведь они наверняка посадили горящий самолёт на воду и были живы после посадки. Или до последнего тянули к материку, пока не взорвались в воздухе? Или у них перегорели тросы управления, и машина горящим костром рухнула в океан? Никто и никогда этого не узнает. Много, очень много таких тайн хранит Арктика. Вон сколько лет ищут самолёт Леваневского, всё бесполезно. «Уж лучше в бою погибнуть, чем бесследно сгинуть в океане», – подумал он.

Выпили молча, потянулись к закуске. Потом также молча закурили.

– Хотел пару писем написать родственникам, пока летаем, – вздохнул Корецкий, – на земле-то всё некогда. Но и в воздухе бывает некогда, – улыбнулся он. – Летаем да спим, спим да летаем.

– По два письма сразу не пиши, особенно в спешке, – посоветовал штурман. – Неприятность может выйти.

– Это отчего же? – усомнился радист.

– А оттого. Ты штурмана Володина из третьей эскадрильи знаешь? Так вот он написал два письма сразу, а потом чуть дело до развода не дошло.

– Причём же письма-то? – усомнился и Жуков. – Я тоже обычно пачками отсылаю и ничего, разводиться не собираюсь.

– Володин тоже не собирался.

– Да не тяни ты, рассказывай, – не выдержал Ерёмкин и посмотрел на часы, – Корецкому скоро на связь с базой выходить.

– Были мы с Володиным два года назад в УТО. Не забыли, что это такое? – начал Белоглазов.

– Кто же не знает, что это учебно-тренировочный отряд.

– Правильно. А юмористы иначе расшифровывают. Устал товарищ, отдохни. А в обратном порядке: отдохнул, теперь уё…й. Но это к слову. Так вот, устал Володин отдыхать, пили-то каждый день, и решил делом заняться. Написал два письма, одно домой жене, другое радистке Люсеньке из Амдермы. Он с ней с полгода назад до УТО познакомился, когда на запасной туда уходили.

Письма-то писал ещё трезвым, обоим в любви признавался. А тут пришли ребята, шлёп на стол бутылку, вторую. Короче, отправил он письма, только адреса перепутал. Через две недели домой прилетает, а жена вместо объятий – чемодан к порогу. Володин искренне удивляется, мол, за что? А она ему письмо под нос: твоё? Ну, моё, отвечает. А раз твоё, то и иди жить к своей дорогой Люсеньке.

– Вот это хохма! – ахнул Жуков. – И не выкрутишься, факт налицо.

– Выкрутился. Мало того, оправдался перед обоими. Сказал им одно и то же. Не сразу, но поверили.

– Заливаешь, Вадим. Письма – факты неоспоримые.

– А Володин сказал им, что решил проверить их реакцию. Мол, в УТО скучно, вот и придумали. Если, мол, заревнуют – значит любят. Не знаю, как Люся, а жена крепко взревновала. Неделю он у своего второго пилота жил.

А поверила в розыгрыш только после того, как у командира отряда побывала. Приехала в аэропорт и спрашивает командира, почему это её муж стал часто на запасные аэродромы улетать? Тот сначала не понял, спрашивает, как часто? А она отвечает, что в месяц раза по три-четыре, а иногда и чаще. Тут до командира дошло, в чём дело и говорит он ей, что у них на аэродроме подняли метеорологические минимумы и теперь самолёты часто на запасные уходят. Уехала женщина домой успокоенная.

Кандыба слушал ребят молча и в разговор не ввязывался. Поговорив о женщинах, вернулись к работе. Жуков рассказывал, как они летали на разведку следов атомных подводных лодок. Не наших, конечно.

– Вот это, я вам скажу, работа! Выходим в заданный район Арктики, заказчик даёт вводную: нужно сесть в такой-то точке с такими-то координатами. А там лёд такой тонкий, что толщину его сверху определить невозможно.

– Но ведь садились же?

– А куда деваться, заказчик настаивает. В общем, сядешь – не сядешь, взлетишь – не взлетишь. Снижаемся, садимся, и начинается эквилибристика. Стоять нельзя – провалишься. Поэтому нарезаем на льду круги, один, второй, третий. Круг сделаешь, смотришь, где пробежали – вода выступает. Как представишь, что под тобой несколько километров бездны – сразу пот прошибает. А в это время оператор на ходу выпрыгивает на лёд и начинает его бурить, чтобы пробы воды с глубины взять. А когда ветер сильный, бывает, что вовремя не развернёшься, вот и таскаем за собой этого беднягу. Он же к самолёту специальной верёвкой привязан.

– А если срочно взлетать надо?

– Тогда бедолагу на разбеге в самолёт втаскивают.

– А вдруг верёвка того, оборвётся?

– Значит судьба такая у бедняги. Тогда всё будет зависеть от командира. Захочет он ещё раз рисковать самолётом и экипажем, может и сядет, а нет, то, – Жуков развёл руками. – Но я такого не помню.

– Чтобы садились?

– Чтобы верёвка обрывалась. Бывает другое. На разбеге бедолага этот по льду, как мешок с этим самым, волочится. Хорошо, если лёд гладкий, а бывает, что как наждак. Иных уже в воздухе в самолёт втягивают.

Наливают ему стакан спирта, и потом он часа два в себя приходит. В общем, акробатика, а не полёты. За один такой полёт не больше пяти посадок разрешалось делать. Но и платили за каждую посадку по высшей категории сложности. Сложней не бывает.

– Ну, ещё бы! И на земле с подбором не просто садиться на незнакомой местности, а тут на лёд, да ещё на тяжёлой машине, – уважительно произнёс Ерёмкин. – А мне вот в таких полётах ни разу не приходилось участвовать.

– Уж там бы не поспал, как на наших перелётах, – заржал Белоглазов.

– А ты не смейся, – обиделся бортмеханик, – я своё дело делаю. Вон и командир подтвердит.

– Конечно, делаешь, – не унимался штурман, – за восемь часов полёта два раза за рычаг шасси дёрнуть – вот и вся работа.

– А на земле самолёты ты за меня обслуживаешь, умник? Да если б не я – не пил бы ты сейчас тут спирт, а сидел бы в своём кресле томился.

– Вот, вот, – заступился за механика Жуков. – Ты, навигатор, кочегара не трогай, он нам на земле больше нужен.

Шёл шестой час полёта на автопилоте. Полёт был абсолютно спокоен. Кандыба мало прислушивался, как и всегда, к трепотне экипажа и задумчиво смотрел в иллюминатор. Отсюда, из салона самолёта, арктический пейзаж воспринимался как-то иначе, чем из кабины, под другим ракурсом что ли. Он обратил внимание, что когда летели на СП, под самолётом в этом примерно месте были громадные разводья на десятки километров, а сейчас же почти сплошной лёд.

Он подумал, что не может его быть так много в это время года в этих широтах. Лететь оставалось часа два с половиной, значит должна быть уже чистая вода. Кандыба поискал глазами солнце, увы, его не было видно. Перенёс взгляд вперёд по курсу. Там, впереди, были сплошные льды, кое-где с признаками торошения. А это уже…

Смутное, ещё не осознанное беспокойство овладело им. Откуда взялись в этом месте такие льды? Они бывают с приближением к полюсу, но самолёт-то летит в обратном направлении. Должна уже быть чистая вода. А вместо этого…

– Штурман, – обратился он к безмятежно смеющемуся Белоглазову, – посмотри-ка за борт, ничего там странным тебе не кажется?

– А чего там может быть странного? – удивился тот. – Вода, да лёд, лёд, да вода.

– Но ты всё же посмотри.

Тот вытянул шею к иллюминатору.

– Вода, да лёд, лёд, да вода, – ещё приговаривал он, но с лица его уже сползала благодушная улыбка.

– Что скажешь?

– Воды нет, – сказал штурман и посмотрел на часы, – а должна быть.

Остальные члены экипажа тоже прильнули к иллюминаторам.

– Ни хрена себе! – ахнул Жуков. – Такие льды в это время могут быть только в море Бофорта. Я перед вылетом карту смотрел.

– Это море от нас левее на тысячу километров, – возразил штурман, становясь ещё серьёзнее, – не могли никак мы туда залететь. Не первый же раз…

– И дай бог не последний, – проворчал Корецкий.

– Да, сюда точно Макар телят не гонял, – проговорил Жуков, вглядываясь вперёд. – Не знаю куда, но мы точно не домой летим, командир.

– А… куда же? – спросил Белоглазов.

– А это тебя надо спросить! – встрепенулся Ерёмкин. – Пока ещё штурман у нас ты.

– А ну-ка, мужики, все по местам! – распорядился Кандыба. – Чертовщина какая-то.

В считанные секунды все заняли свои места. Ждали решающего слова штурмана. Пару минут он крутил свои рычаги и ручки, потом озабоченно почесался и снова схватился за свои навигационные штуковины. Затем, откинувшись в кресле, удивлённо воскликнул:

– Ни хрена себе! Ничего не понимаю! Мы, с каким курсом идём?

– У меня почему-то 320 градусов показывает,– сказал Жуков.

– Курс на базу 190 градусов, – напомнил штурман, – а у меня тоже почему-то 320 показывает.

– А у меня показывает, как положено 190 градусов, – сказал командир и вдруг матюгнулся замысловатым фронтовым матом.

– Что такое? – спросили его сразу двое.

Жуков, вытянувшись, вгляделся в прибор командира и сразу всё понял. Выставленный на заданный курс полёта прибор был заблокирован кнопкой арретирования. Это был новый прибор, не зависящий от магнитного поля земли, которым лётчики пользоваться не привыкли. В полёте его надо было периодически корректировать, что делать забывали, надеясь на астрокомпас. В хорошую же погоду просто устанавливали самолёт на заданный курс с учётом ветра, включали автопилот, и он приводил самолёт в нужную точку с точностью до 10 километров. В авиации, особенно в Арктике, эти расстояния ничтожны.

– Чёрт возьми! – вскричал Белоглазов. – Не могли же мы на 110 градусов вправо уйти.

– Может быть и влево, – возразил Жуков.

– Если влево, выходит, что мы по кругу летим? Чепуха какая-то!

– Выходит, так. И паковые льды об этом говорят. Вероятней всего мы на западной периферии моря Бофорта.

– Штурман! – подал голос Кандыба. – Курс пока не меняю. Быстро взять пеленги с мыса Шмидта и острова Врангеля. Давайте определим наше точное место, а потом с курсами будем разбираться.

– И солнца нет как назло, – матюгнулся штурман и принялся снова крутить ручки компасов.

– Это ты, Славик, в заблуждение нас вводил, – покосился Ерёмкин на радиста. – Курс 190, точно идём. А прибор-то заблокирован был. Он, куда бы ни летели, будет 190 показывать. Не заметил что ли красной точки на циферблате?

– Командир! – воскликнул штурман, проведя пеленги на карте. – Я ни хрена не понимаю! Но мы находимся северо-восточнее СП на 600 километров, не меньше.

– Да ты что, Вадим, с ума сошёл? Куда же мы почти шесть часов летели? – ахнул механик и покосился на прибор топлива. – Бензина, между прочим, на два часа осталось.

– Я два раза проверил, СП левее и сзади нас. Не знаю, как это всё получилось, но это так.

– Выходит, что вместо материка мы ещё дальше в Арктику уехали? – врубился, наконец, и радист, до этого мало что соображавший. – Ни хрена себе, завезли! То мы слева, то мы справа. Сплошные Бермуды.

– Вадим, ты уверен в наших координатах? – спокойно спросил Кандыба.

– Не знаю, как мы сюда попали, но в координатах уверен абсолютно, – ответил штурман.

– Тогда быстро – курс на СП. Топливо на исходе.

Белоглазов рассчитал новый курс, довернули на него самолёт.

– Сколько до СП?

– Больше 500 километров. Пять минут не меняйте курс, возьму пеленги – скажу точнее. Корецкий, с СП можешь связаться?

– По графику они только через полтора часа включатся, – ответил радист.

– Будет поздно.

Под крылом между тем были сплошные паковые льды и торосы, куда ни кинешь взор. Если садиться на вынужденную посадку – никакого шанса остаться целыми.

– Вадим, пеленги брать постоянно и расстояние, расстояние до СП, – напомнил Кандыба.

– Понял, командир.

– Корецкий!

– Слушаю, командир!

– Связывайся с базой, связывайся со всеми, с кем можешь. Передавай сигнал бедствия и текущие координаты. У нас есть какая-нибудь надежда на связь с СП?

– Никакой, командир, – ответил тот. – Если только их радист Москву не слушает от безделья.

Штурман дал новую поправку в курс и Кандыба развернул на него самолёт.

– Сколько топлива осталось, Ерёмкин?

– На час двадцать, если быть оптимистом, – ответил тот и вздохнул. – В Арктике безразлично, где подыхать, правее или левее трассы. Всё равно аборигены слопают.

– Не каркай прежде времени, кочегар, – покосился на него Жуков, – ещё не упали.

– Есть связь! – заорал вдруг Корецкий. – Есть связь с СП, командир! Они там футбол слушают. Сейчас включат привод.

– Удаление до СП 400 километров, – доложил штурман.

Все покосились на топливомеры, ясно осознавая, что бензина вряд ли хватит.

– Послушай, оптимист, – обратился штурман к Ерёмкину, – а бывает ли так, что топливомеры врут в пользу экипажа?

– Бывает и такое, но чаще – наоборот, – меланхолично ответил механик.

– Сергей, набирай высоту, – распорядился Кандыба. – Самолёт у нас пустой, горючего тоже почти нет, значит и расход меньше. Дотянем.

– А, может, выключим один двигатель? – предложил радист. – Экономия будет.

Ерёмкин посмотрел на него, как на прокажённого.

– Хоть убейте меня, мужики, я не пойму, где же мы летали? – снова запричитал штурман. – Две тыщи вёрст отмахали, а эта СП впереди оказалась.

– Не убивайся, разберёмся, – успокоил командир. – Сколько до СП?

– Триста пятьдесят, плюс-минус десять.

– Топливо, Ерёмкин?

– На сорок минут, плюс-минус пять.

– Хреново!

– Чего ж хорошего.

Минут десять летели молча. Каждый пытался осмыслить, что же произошло и не находил ответа. Неожиданно стала ухудшаться видимость. Набрали три тысячи метров.

– Ерёмкин, установи двигателям самый экономичный режим, какой сможешь. Мы будем снижаться по одному два метра в секунду. За счёт этого будет скорость.

Механик принялся двигать рычаги двигателей.

– Корецкий, сигнал бедствия на базе приняли?

– Приняли. Запрашивают, что случилось?

– Отвечай: сбились с курса по неизвестной причине, топливо на исходе. Пытаемся вернуться на СП.

– Понял.

– Штурман, удаление?

– Двести пятьдесят, – ответил Белоглазов и посмотрел вниз, словно пытаясь отыскать там знакомый ориентир.

Про топливо Кандыба уже не спрашивал, стрелки топливомеров болтались у самых нулей.

– Слышу позывные СП, – доложил штурман. – Есть пеленг! Курс – десять влево.

Снизились до двух километров и продолжали снижаться. Видимость ухудшалась. Зря говорят, что закона пакости нет. Вот он, в действии.

– Семёныч, может, площадку подберём и пойдём на вынужденную посадку? – предложил Жуков.

– Ни одной площадки подходящей внизу не вижу, – ответил Кандыба. – Пока её искать будем, сожжём последнее топливо. Нужно до СП тянуть.

Самолёт практически планировал на малом газе. Тяга двигателей была минимальна.

– Всем пристегнуться ремнями, скомандовал Кандыба. – Приготовиться к вынужденной посадке!

Стрелки топливомеров встали на нули, но двигатели, как ни странно, ещё работали. На стрелки эти теперь уже никто не смотрел, не было смысла, двигатели могли остановиться в любую минуту. И вот это мгновение настало…

– Падают обороты левого двигателя! – заорал Ерёмкин. – Температура и давление тоже падают!

– Левый двигатель зафлюгировать! – скомандовал Кандыба.

Механик мгновенно выполнил команду.

– Левый зафлюгирован!

– Кран кольцевания?

– Включён!

– Серёга, держи крен на правый борт градусов пять, чтобы остатки топлива перетекали к правому двигателю.

Правый двигатель продолжал работать. На одном двигателе машина пошла вниз ещё круче. Внизу были сплошные торосы.

– Беру управление на себя! – Кандыба чуть тряхнул штурвалом, показывая Жукову, что взял управление. Тот молча кивнул головой – понял.

– Удаление, штурман?

– Километров двадцать, – ответил тот. – Точнее сказать не могу.

Для самолёта 20 километров – четыре минуты лёту, 20 километров в Арктике пешком можно идти всю жизнь.

– Как на фронте, твою мать! – выругался Кандыба и, взглянув ещё раз на топливомер, стрелки которого давно стояли на нулях, приказал:

– Экипажу обесточить электросистему! Выключить все потребители! Идём на вынужденную!

Высота была около пятисот метров. Правый двигатель, мягко урча на малых оборотах, создавал небольшую тягу, достаточную для устойчивого планирования. Теперь все, согласно аварийному расписанию, смотрели за борт, чтобы отыскать хоть какое-то подобие ровной площадки для посадки. Но всюду были только торосы, торосы…

На высоте триста метров начал давать перебои правый двигатель.

– Ерёмкин, правому – флюгер! Пожарную систему – включить! Экипаж, садимся! Кто останется жив – от самолёта не уходить. Радист, постарайся сохранить рацию.

В Арктике рация – это жизнь. По ней тебя запеленгуют спасатели и выйдут на место падения. В Арктике рация – это больше, чем жизнь.

Через минуту самолёт брюхом ударился о первый торос. Отскочив от него, словно мячик, на несколько метров вверх, он, теряя скорость, пошёл вниз и левым крылом ударился о безобразно торчащую глыбу льда. Удар был страшен. Самолёт, потеряв крыло и развернувшись от удара на 90 градусов, уже правым крылом ударился о следующий торос. Раздался жуткий скрежет разрываемого на куски алюминия, обшивка фюзеляжа мгновенно лопнула в нескольких местах, словно яичная скорлупа. Снова изменив направление, самолёт а, вернее, что от него осталось, основательно потерявший скорость от трёх встреч с рапаками, ударился в очередную глыбу и, накренившись, остановился.

Наступила гробовая тишина. Собственно в Арктике, когда нет ветра и подвижки льдов всегда тишина. Гробовая.

Первым пришёл в себя Кандыба.

– Живы? – с трудом поворачиваясь в кресле, охрипшим голосом спросил он, с усилием отрывая руки от бесполезного теперь штурвала.

В соседнем кресле застонал и схватился за плечо Жуков.

– Ни хрена себе, посадочка! – подал за спиной голос Белоглазов и почему-то икая, пропел: – Моторы ровно гудели, в кабине дяденьки бдели! Ты жив, Ерёмкин? – Ткнул он в спину пригнувшегося и обхватившего голову руками механика. Разгибайся, уже приехали.

– Вроде жив, – приподнялся Ерёмкин. – Голова вот только…

– Это ты с автопилотом бодался. Серёга, что у тебя?

– Плечо, – простонал тот, – плечо болит.

– Ребята, куда привезли-то? – подал голос и радист. – Мне тут ноги прижало.

– Значит, все живы, – констатировал Кандыба и полез из кабины

При ударе самолёта об лёд он ударился грудью об колонку штурвала, но привязные ремни удержали его в кресле. Не очень пострадал и Жуков, отделавшись сильным ушибом. Прижатые ноги радиста освободили, переломов, к счастью, не было. Штурман отделался испугом. У Ерёмкина на голове образовалась громадная шишка с кровоподтёком.

Входную дверь заклинило. Но она и не нужна стала. Выбрались на лёд через разрыв в хвосте фюзеляжа. Отошли в сторону, дрожащими руками закурили, глубоко затягиваясь и молча оглядывая самолёт. Вернее, что от него осталось.

– Куча металлолома, – констатировал Ерёмкин и посмотрел на командира.

Тот ничего не ответил. Во время войны у него превращался в груду железа не один самолёт, но то была война. А на гражданке вот так случилось впервые. Корецкий молча уселся на лёд и ощупывал ноги.

– Переломов нет, – сказал он. – Теперь можно идти с белыми медведями знакомиться.

– Ещё успеешь. Проверь лучше, цела ли станция, – приказал Кандыба.

– Интересно, а канистра уцелела? – ответно забеспокоился радист. – Ерёмкин, проверь.

– Тебе сказали, что нужно проверить? – жёстко напомнил Жуков. – Тут вопрос жизни и смерти, а он про канистру думает.

Корецкий, хромая, поплёлся к самолёту и вскоре раздался его радостный голос:

– Целёхонька рация, мужики. Если бы ещё аккумуляторы уцелели.

– Проверьте. Если всё заработает, то Вадим, определи точнее место приз… тьфу, чёрт, падения и передай на базу. Ну и на СП тоже.

– Ни хрена себе – приземление, – проворчал Ерёмкин и полез в фюзеляж определять состояние канистры и прочего барахла. Канистра была цела, и это подняло настроение механика.

– Командир, может по наркомовской нальём для снятия стресса? – проорал он из чрева фюзеляжа.

– Давай! – махнул рукой Кандыба, – один чёрт теперь.

Выпили по сто граммов, закурили, приходя в себя и, наконец, полностью осознали, в какую историю влипли.

– А теперь – разбор, – хмуро произнёс Кандыба. – Я в полярке летаю меньше вас. Кто мне скажет, в чём дело? Почему мы, пролетев восемь часов, снова оказались у СП? Как это могло случиться? Да и у СП ли мы? Вот Жуков утверждает, что мы в море Бофорта. Это первое. Второе: где нас будут искать и найдут ли? Третье: как будем выживать?

– Сигнал бедствия я передал, подтверждение получил, – начал Корецкий. – Если штурман не ошибся в координатах, нас скоро найдут, сейчас лето, погода хорошая. А насчёт выживания – это Ерёмкин скажет.

– Чего говорить – то, – махнул рукой механик. – Бензина у нас нет, там, – кивнул на груду металла, – сливать нечего. Дров тоже нет. Есть только спирт…

– Тьфу! – не выдержал командир, – это не главное.

– Я имею в виду, что он горит, а это…

– Понятно, костёр будет, найдём, что жечь. Чехлы вон есть.

– Нельзя,– замотал головой Жуков, – нельзя чехлы жечь. В них спать будем.

– У нас есть НАЗ*, – продолжал Ерёмкин, – так что с голодухи пока не умрём.

– Ясно, – подытожил Кандыба. – Сейчас главное, связь. Саша, Вадим, уточняйте координаты и передавайте на базу. И ещё. Если мы у СП, то, как далеко от неё?

– Может и 20 километров, может пять, а может и два, – ответил штурман, – точнее не могу сказать. Курсы часто меняли, пеленговаться точно сложно было. Скажу одно: мы не в море Бофорта, как Серёга утверждает. Хотя возможно через его западную окраину и прошли. Только не пойму, как? Ты место по знакомым рапакам что ли определяешь, Серёга?

– Да ладно тебе, – отмахнулся тот. – Я, кажется, начинаю понимать, как мы снова тут оказались.

– Да точно ли мы у СП, лётчики? – воскликнул Корецкий. – Завезли, сами не знаете куда!

– Точно, точно, – успокоил его Белоглазов. – Я тоже начинаю догадываться, как мы здесь оказались. Так и должно быть.

– Где это здесь? – простужено взвизгнул Ерёмкин. – Где – здесь? Я вот, например, не знаю, где я.

– Ты в Арктике, – успокоил его штурман, – не расстраивайся.

– Ну и экипаж у меня догадливый, – обиженно вскинул голову Кандыба. – Все догадываются, а я – нет. Тогда объясните, в чём дело?

– Кто у нас на показания курса смотрел и утверждал, что он точен?

– Ну, я смотрел, – с вызовом ответил радист. – Я ближе всех к кабине сидел. И курс был точен.

– Да ведь он бы был одинаков, куда бы мы ни летели, так как прибор командира, на который ты смотрел, был заблокирован. И потому ты говорил нам этот курс. Так оно и было. На самом же деле мы уклонялись влево.

– А чего же тогда автопилот делал? – переведя взгляд с радиста на штурмана, спросил Ерёмкин. – Он что же, не включён был? Кто же шесть часов самолётом управлял? Ни хрена не понимаю!

Все головы повернулись к Жукову.

– Автопилот включал я, – помолчав, ответил тот, – но он был плохо откорректирован по крену и уводил влево на 0,5-0,8 градуса в минуту. За короткое время для глаза это незаметно. А мы были уверены, что курс точный, ориентируясь на прибор командира, который был заблокирован. Вот и всё!

– Твою мать! – выругался Кандыба, поняв, как получилось, что они, отмахав больше двух тысяч километров, вновь прилетели к точке вылета.

– Выходит, я курс-то верный говорил, – сказал Корецкий. – Подтверди, кочегар?

– А, ну вас всех к чёрту! – отмахнулся тот. – Все виноваты, кроме меня. Моё дело – моторы. А они ровно гудели…

– А моё – связь, она тоже работала, а…

– Что – а? Что – а? – привстав, зарычал вдруг Кандыба. – Кто ещё не виноват? Конечно же, я один виноват! Я один. Так в документах написано.

– Перестань, командир, – урезонил его Жуков, – все мы виноваты. А, в общем-то, чудовищное стечение обстоятельств.

– Спишут с лётной работы – куда пойдём? – вздохнул механик. – Я-то и на земле могу гайки крутить, не пропаду.

– Вас не спишут, а меня – точно спишут, – успокоил всех Кандыба. – Ну и пусть, налетался уже…

– Тебя, боевого командира, Героя Союза не спишут, – возразил Жуков, даже из партии не выгонят, строгачём отделаешься. Ну а выгонят – не велика беда.

– Да меня в грузчики без партбилета не возьмут, – хмуро улыбнулся Кандыба. – Видел я, как особисты в войну хороших ребят увозили. Тех, кого за промахи в боях партийного билета лишали.

– Сейчас время другое.

– А, может, прикинемся, что ничего не поняли? – предложил штурман, – вряд ли что комиссия докажет, самолёт исковеркан. Мол, поняли, что не туда летим, когда снова паковые льды увидели. Что скажешь, командир?

Кандыба молчал. Он, подполковник дальней авиации, Герой Советского Союза будет врать и изворачиваться перед инспектором? Зачем? Ради чего? Как только их вывезут отсюда – если, конечно, вывезут – он поедет в Москву к командующему ВВС, который был у них когда-то комдивом и снова попросится на военный самолёт. К чёрту эту Арктику с её холодами, льдинами и белыми медведями!

А может прав штурман? После такого удара никакая комиссия не докажет, что приборы были исправны. Не нарочно же они такое сделали! Действительно, чудовищное стечение обстоятельств. Сотни раз до них это делали – и ничего. А тут и прибор не включили, и солнца не было, иначе бы сразу поняли, что не туда летят, и автопилот толком не откорректировали. Кто же главный виновник случившегося? Опытнейший полярный лётчик Жуков? Штурман Белоглазов, не менее опытный? Он, командир? Или все понемногу? Нет, так не бывает. Впрочем, чёрт возьми, за всё несёт ответственность командир. Ему и отвечать за разбитый самолёт и всё остальное.

– Вот что, друзья! – поднял он голову. – Врать комиссии я не буду, расскажу, как было.

– И про это самое? – ахнул Ерёмкин.

– Неважно, что мы в салоне делали. Кстати, там мы играли в карты. Обедали, а потом в карты играли. А карты-то есть у кого?

– Всегда с собой вожу, – сказал Корецкий.

– Так вот, в подкидного дурака мы играли. Все поняли? Что бы мы в салоне ни делали, результат был бы одинаков – оказались бы здесь.

Все молчали, что означало полное согласие с командиром.

– А ведь говорила мне когда-то мамочка, чтобы я в Арктику не улетал, – встал Ерёмкин. – На материке, если упадёшь – не обидно, всё-таки земля. А тут, тьфу! Сплошные льды да три версты воды под тобой. Пойду, туалет поищу среди льдин.

– Не примёрзни, – напутствовали его.

– На всякий случай паяльную лампу возьми.

– Да идите вы все, юмористы! – и Ерёмкин исчез в разрыве фюзеляжа.

Не прошло и пяти минут, как он вернулся возбуждённый и заорал:

– Мужики, я собачий лай слышал!

Услышать в ледяных просторах собачий лай мог только сумасшедший. Как на такового на него и посмотрели.

– Спорим, что не смешно? – сказал штурман. – На всю твою канистру?

– Честно говорю, среди рапаков собаки лают!

– Плохо дело, – сказал Жуков. – Ты, часом, дядя, не спятил? Всё же головкой об автопилот-то… хотя… медведи лаять не умеют.

– Ракетницу, быстро! – распорядился Кандыба.

Все уже поняли, откуда тут могут быть собаки. Со страшным грохотом и шипением ракета ушла в воздух. Выстрелили подряд три раза. Прислушались и довольно отчётливо услышали собачий лай. А потом ответно из-за дальних торосов взлетела ракета.

– Выходит, дотянули до СП? – обрадовался Корецкий.

Все обрадовано загалдели.

– Скажите командиру спасибо, что он любит на льды смотреть. Если б не он, когда бы ещё спохватились, что к чёрту на кулички летим.

В торосистом льду за час иногда можно пройти несколько сот метров, путь невероятно труден. Туда не лезут даже медведи. Только через три часа поисковики вышли к самолёту.

– Ребята, вы же домой улетели! Как здесь-то снова оказались? – удивлялся заместитель начальника экспедиции. А мы видим, самолёт снижается, а звука нет. Сразу поняли – беда. Радио с базы-то мы уже о вас получили. Вы же три километра до нас не дотянули.

– Ведра бензина не хватило! – сокрушался Ерёмкин.

На СП их разместили, как дорогих гостей. Через сутки прилетела комиссия. На месте падения порешили: самолёт восстановлению, а, значит, и эвакуации не подлежит. С него будет снято всё, что имеет ценность, остальное останется там навсегда.

– Считайте, что вам повезло, – сказал председатель комиссии. – Если бы упали дальше от СП да не так удачно, вас могли бы и не найти. Хотя сейчас и не тридцатые годы, но вспомните Леваневского.

Экипаж Леваневского знали все. Он пропал без вести в Арктике, в конце тридцатых годов при перелёте в США. Много лет периодически возобновляются поиски экипажа и самолёта, но всё безрезультатно. Арктика лучше любой разведки умеет хранить свои тайны.

Кандыба и сам понимал, что им повезло. Повезло, что сейчас лето и стоит хорошая погода. Но именно они-то и стали косвенными виновниками происшествия. Ведь ночью и в плохую погоду никто бы из кабины не ушёл. А значит, вовремя бы заметили и уклонение от трассы, и не включённый прибор левого лётчика.

Через пять дней он попутным самолётом улетел в Ленинград, в управление полярной авиации, где без волокиты и проволочек предстал пред очи большого начальства. Начальник управления боевой генерал и прекрасной души человек – выслушал его, не перебивая.

– Так что снимайте меня с полярки, – закончил рассказ Кандыба, – только экипаж не трогайте. Во всём я виноват.

Начальник управления, тоже Герой Союза, встал из-за стола, открыл сейф и… вытащил початую бутылку коньяка и рюмки.

– Во льдах-то спирт привычнее был, а теперь вот к коньяку привыкаю, – пояснил он. – А может тебе спирта плеснуть? И это имеется.

– А-а, – махнул рукой ошалевший Кандыба, – мне теперь всё равно!

– Сколько лет мы с тобой знакомы, Кандыба? – спросил генерал, разливая коньяк.

– Так с сорок первого года и знакомы, – удивлённо ответил тот. – Помните первые полёты на Берлин? Вы же тогда командиром полка были.

– Как же такое забудешь! – вздохнул начальник управления. – Ах, годы, годы! Отлетаемся скоро, Кандыба.

– Ну, вы ещё хоть куда, а вот я уже отлетался.

– Молчи, Кандыба, не перебивай. И льстить не надо. Тебе вот ещё пятидесяти нет, а мне через два года – шестьдесят. А на таком этапе жизни каждый год многое значит. Да ты и сам прекрасно это знаешь. Давай-ка лучше помянем фронтовых ребят наших. От сорок первого их единицы остались.

Молча выпили, закурили.

– Вот ты мне всё правильно рассказал, – продолжил через минуту генерал, – одно утаил. Ведь вы, черти, не в карты в салоне играли. Не оправдывайся, я всё знаю. Сам когда-то из Арктики не вылезал. А насчёт самолёта скажу так: хрен с ним, с самолётом. Я их не один десяток там похоронил. Хреново, когда люди гибнут. Влеплю я тебе строгий выговор за твой полёт. Хотя, сам понимаешь, и на большее право имею. Но… не могу. Слишком хорошо знаю, что такое Арктика.

– Спасибо, товарищ генерал, – по военному встал Кандыба. – А к выговорам мы привычны.

– Ну, ну, – погрозил пальцем хозяин кабинета, – не прибедняться! Звезда-то вон за что?

– Тогда война была.

– Полетишь в Москву на ковёр к министру, – продолжал начальник управления, – а он человек гражданский и нас может не понять. Понимаешь, о чём говорю? Это я тебе – выговор, а он… так что нечего благодарить.

– Всё понимаю, – смиренно произнёс Кандыба, – потому вот и рапорт на увольнение приготовил.

Начальник управления открыл ящик стола достал оттуда конверт и протянул Кандыбе.

– С рапортом пока не торопись. В Москве сначала загляни в штаб ВВС к заместителю командующего. Это мой фронтовой друг. Может он что-то придумает. Я ему позвоню насчёт тебя.

С копией приказа о строгом выговоре за потерю ориентировки в районе полярного бассейна, что привело к аварийной посадке и потере самолёта, он прибыл в Москву в штаб ВВС. Героя Советского Союза пропустили без проволочек. Выслушав его историю, заместитель командующего не сразу поверил.

– Так и вернулись на СП, пролетав восемь часов? – удивлялся он. – Невероятно! Вам же здорово повезло. Можно сказать, один шанс из тысячи.

Затем снял трубку телефона и приказал соединить с министром ГА.

– Какой выговор, о чём вы говорите? – выслушав заместителя командующего, возмутился министр. – Человек разбил новую машину и хочет отделаться выговором? Ну и что же, что герой. Тем хуже для него. Опытный боевой лётчик, а допускает такие вещи! По нему уже есть решение коллегии: снять с лётной работы. Да, без права восстановления. Если каждый лётчик у меня по самолёту раздолбает, где же я их наберусь? На чём летать будем? Да и я сам, где после этого буду?

– Но ведь люди живы, – мягко возражал генерал министру. – Груза на борту не было, так что ущерб минимальный.

– Минимальный? – удивился министр. – Да вы знаете, сколько новый самолёт стоит? Да и решение принято по нему коллегиальное, я уже его утвердил. Так, что…

– Ну, хорошо, – не сдавался генерал, – а если мы вам компенсируем вашу потерю?

– Не понимаю, каким это образом?

– У нас на аэродроме в Чкаловске стоят три новеньких Ил-14. Один из них мы приказом передадим в ваше ведомство. Кандыба его и перегонит на свою базу. Нам ведь, знаете, гражданские самолёты не очень нужны. Получили по разнарядке и стоят они там третий месяц. Можем даже два отдать.

– Абсолютно новые? – удивился министр.

– Прямо с завода, – подтвердил генерал.

– Красиво живёте! Нам бы такую жизнь.

– Не жалуемся, – согласился заместитель командующего. – Так каков ваш ответ? Тем более, что Никита Сергеевич второй год авиацию сокращает. Говорит, ракеты сейчас нужнее. А нам транспортные самолёты не очень нужны.

Трубка в руках генерала закряхтела и промычала что-то неопределённое, потом раздался слегка сомневающийся голос министра:

– Ну, если всё будет так, как вы говорите, я согласен. Но сначала мне будет нужен приказ о передаче нам самолёта.

– А вам его Кандыба сам и привезёт через пару часов. Так что вызывайте его экипаж для перегонки. В Чкаловск мы позвоним. – И генерал положил трубку, а, повернувшись к Кандыбе, докончил то, что не решился сказать по телефону: – А то, чего доброго, их тоже на металлолом порежут, как полки Ил-28. Печальная картина, скажу тебе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.