# Погребенные. Легенда о Маат

Оушен Паркер

Врата в Дуат открыты. Древние боги вырвались из заточения и требуют расплаты. Маат, не помнящая своего прошлого, не ведающая правды, вынуждена выбрать сторону, чтобы найти истину и спастись. Но что, если каждое слово – ложь, каждый благодетель – враг и даже самой себе она не может доверять?..

* * *

© Паркер Оушен, 2024

© uminoko, иллюстрация на обложку

© LevandaArt, иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

> Тем, кто ищет свет в кромешной темноте

Список ныне живущих, упоминаемых в книге богов высшего мира:

Гор – бог неба и солнца, сын Исиды и Осириса, отец Амсета, Хапи, Кебехсенуфа.

Кебехсенуф – третий сын Гора, защитник Гора.

Иунит – богиня любви.

Онурис – бог охоты.

Птах – бог правды.

Список ныне живущих, упоминаемых в книге богов низшего мира:

Акер – бог земли, страж врат Иалу и покровитель умерших.

Аментет – богиня Запада, плодородия и покровительница умерших.

Амсет (Габриэль) – второй сын Гора, защитник Гора, хранитель пламени Дуата.

Анубис – бог смерти, страж весов.

Бастет – богиня жизни, защитница Ра, создательница хранителей и покровительница умерших в Иалу.

Маат – богиня правды, дочь Сета.

Мафдет – богиня, покровительница умерших в Иалу, жена Исдеса.

Исдес – бог иллюзий, покровитель умерших в Иалу, муж Мафдет.

Сатет – богиня, дочь Анукет и Амсета.

Список погибших, но упоминаемых в книге богов высшего и нижнего мира:

Сет – бог ярости, песчаных бурь и хаоса, брат Осириса, отец Маат.

Осирис – бог возрождения, после победы в войне с Сетом – правитель Дуата, судья душ усопших, брат Сета, муж Исиды, отец Гора.

Исида – богиня плодородия, жена Осириса, мать Гора.

Анукет – богиня-покровительница умерших.

Хранители богов:

Мираксес – хранительница Маат.

Дориан – хранитель Амсета.

Вивиан – хранительница Амсета.

Шесему – хранитель Бастет.


В книге присутствует отхождение от общепринятой мифологии. Некоторые мифы о египетских богах переосмыслены, некоторые – полностью изменены.


## I

Мне казалось, что бесконечный мрак длился целые столетия. Бестелесная, лишённая тревог и скорби, подобно сгустку слабой, но постепенно усиливающейся энергии, я существовала в пространстве. Меня не было ни в мире живых, ни в мире мёртвых. Я была между материями, сочилась сквозь время.

Когда-то я уже была в подобном месте, и очень скоро в подтверждение этой догадки пришли первые видения – словно тьма нашёптывала сказку, используя тени.

Всё началось во мраке. Здесь, в бесконечности, неподвластной восприятию богов и людей, формировалась энергия. Нун, сотворивший себя отец богов, был первым, кто вышел из Тьмы, разделившись на множество стихий и граней сущего, создав первых богов и первую твердь, выступившую из-под вод Океана. После в небе воссияло Солнце. Его свет рассеял тьму первоначального Хаоса, и девять богов – Осирис, Сет, Исида, Нефтида, Атум, Шу, Птах, Геб и Нут – сотворили более примитивную жизнь на Земле и под ней: мир людей и Царство вечной ночи, куда смертные уходили после кончины, чтобы расплатиться за грехи или получить награду за праведные поступки[1].

Какое-то время боги жили в мире и согласии. За помощь и покровительство люди несли им дары: свои души. Создав новую жизнь, боги пожертвовали частью силы, и каждый оборот Луны вокруг Земли нуждались в восполнении утраченного.

Как и люди, которые были созданы по их же подобию, боги были склонны к печали, зависти, похоти, любви, ненасытности и жажде власти.

Между Сетом и Осирисом вспыхнула война. Она длилась тысячелетия и, как любила рассказывать Бастет, никогда бы так и не закончилась, если бы в порядок бытия вновь не вмешался Источник. Он подарил миру двух истинных богов, чьей миссией стало восстановление порядка и равновесия между враждующими богами.

Осирису источник даровал сына Гора, а Сету – меня, Маат, богиню разума и первую истинную богиню.


Голос. Солнце. Шелест песка. То особенно тёплые, то до дрожи прохладные порывы сильного ветра. Касание. Невесомое, нежное касание женской ладони.

– Пейте, госпожа, – шелестела пустыня.

Обессиленная горем и ужасом, я приоткрывала онемевшие губы, чтобы позволить прохладным каплям смочить иссохший язык.

– Спите, госпожа, вам нужны силы.

Нет. Не нужны. Я хотела лишиться всех сил, что ещё поддерживали жизнь внутри тела. Я хотела, чтобы забвение поглотило меня, как поглотило Алекса. Я жаждала смерти, но вместо этого, содрогаясь всем телом в лихорадке, потерялась в лабиринтах собственных воспоминаний.

Нижний Египет, 1960 год до н. э.

Сет долго скрывал сам факт моего рождения. Я была слишком мала и толком не понимала, что происходило между ним и Осирисом, а потому ни о чём не спрашивала.

Он не был любящим и чутким отцом. Несколько десятилетий, даже толком не зная, кем являлась, я просидела в четырёх стенах – как уже потом выяснилось, в мире людей, в высшем мире. Я просто плыла по течению, не ведая о существовании людей и богов. В моём маленьком мирке была лишь одна молчаливая прислужница, которая быстро убедила меня, что жизнь, которой я живу, единственно возможная. Я буквально не подозревала о том, что где-то существовал кто-то, кроме неё, меня и отца. Меня не интересовала бескрайняя пустыня, в центре которой стоял наш домик. Иногда я выходила на порог и, подолгу глядя в никуда, зарывалась босыми ступнями в горячий песок.

К тому моменту, когда Гор, родившийся в ту же секунду, что и я, достиг полной зрелости и развил свои силы, моё тело сохраняло облик пятилетнего ребёнка. Я даже не знала, что спустя сорок лет должна была хоть немного вытянуться.

Каждый вечер пред сном прислужница заплетала мои волосы, негромко пела на незнакомом языке, а потом, пока я засыпала, терпеливо ждала у двери. В наших отношениях не было нежности, но я в ней и не нуждалась. Я не догадывалась, что могло быть иначе, но одной ночью меня разбудило чьё-то прикосновение. Прислужница касалась меня редко, но в тот первый раз меня просто гладили, и от этого стало так приятно, что на ногах и руках зашевелились волосы.

Необычной красоты молодая женщина в длинных бесформенных одеяниях, сотканных из света и серебра, продолжала перебирать мои волосы, а когда увидела, что всё это время за ней наблюдали, вскрикнула от неожиданности и чуть кубарем не слетела с постели.

–Ты меня напугала, – прошептала она. Я продолжала на неё таращиться. – Мати.

Я молчала, потому что не умела вести разговоры.

Немного растерянная и смущённая, она аккуратно вернулась в прежнее положение и снова положила руку на мой лоб.

–Милая, ты умеешь говорить?

–Да, – не моргая, ответила я.

–Тушканчик, меня зовут Бастет.

Сирия, 662 год н. э.

Звук закрывающихся ставен сменился завыванием ветра. Люди попрятались по домам и затихли. Лишь песок шуршал под моими ногами. Он закручивался вокруг нас, трепал полы чёрной мантии, и после выжившие в этой деревне ещё долго разносили легенду о самой смерти, что пришла к ним посреди ночи.

Мы надвигались на деревню, словно цунами. Мы были голодны, но никто из здешних не планировал добровольную капитуляцию. Ислам пришёл на эти земли, и вера в нас ослабла. Маат, богиня разума и истинная богиня, стала всего лишь легендой.

Но эта легенда была зла и голодна. Насытиться душами тех, кто перестал верить, стало почти невозможно. Чтобы поддерживать силы, приходилось вырезать целые деревни, утратившие веру в настоящих богов.

Мираксес, в обличье огромного чёрного кота размером со льва, шагала рядом. Погружаясь лапами в мягкий песок, она водила мордой и рычала. Это означало, что здесь не осталось ни одного человека, верующего в нас. В меня. Также это означало, что ради насыщения нам придётся перебить их всех.

Первым был старик. Он не успел спрятаться, но принял встречу с нами достойно. Встав на колени, он сложил руки в молитве. Мираксес обошла его со спины и облизалась. Я же ждала, пока мужчина закончит.

Когда он наконец поднял голову и посмотрел мне в глаза, я протянула вверх руку, и тени, словно нити, сползли вниз, протянулись по земле и обвили его тело. Старик задрожал, закатил глаза, а из беззубого рта потекла слюна. И так было с каждым, кто посмел перестать верить в нас. В единственных и истинных богов.


– Я даю ей воду, – прошептала женщина.

– Мои целебные травы. Подавай с питьём дважды в день. Я спрошу с тебя, если с ней что-то случится. – В голосе отчётливо слышались высокомерные нотки.

– Конечно, госпожа, я сделаю всё, как вы велите. Но девочка умирает. Посмотрите на неё…

– Думай, о чём говоришь, Фирузе. Она не просто девочка. Она…

Они обсуждали то, как скоро я умру, по пять раз на дню. Я же ждала, когда их пророчество сбудется и уже в следующее полнолуние воды Нила унесут меня к предкам. Что угодно, лишь бы избавиться от этих образов в голове.

Ещё через день женщина приложила к моей шее мокрую тряпку. До того как прохладная ткань коснулась кожи, я и не подозревала, что сгораю заживо.

– Да у вас лихорадка, госпожа! – ахнула она и резко встала. Заскрипели половицы, хлопнула дверь. Женщина быстро вернулась и сунула мне в рот что-то до омерзения кислое, но я проглотила это вместе с водой из приставленного к губам стакана. Это был мой первый самостоятельный большой глоток за долгое время. После того как лекарство провалилось в желудок, я снова отключилась, на этот раз без видений.

Меня разбудил знакомый голос. Сперва он звучал отдалённо, но вскоре начал приближаться. Послышался смех. Кожа вспыхнула в том месте, где прохладные пальцы впились в мою руку. Двинувшись ниже, они переплелись с моими и сжали так крепко, что я вскрикнула и распахнула глаза.

В туманной дымке показалось знакомое лицо: сначала его пронзительные серые глаза, затем тонкие, изогнутые в нежной улыбке губы.

– Просыпайся, Аника, – позвал Робинс.

Я замерла, просто не поверила тому, что предстало перед глазами. Неверие спугнуло его, и я увидела Аарона. Опечаленный, он гладил основание моей ладони большим пальцем и тихо приговаривал:

– Открой глаза, Аманда.

Из горла вырывалось сдавленное рыдание, но я по-прежнему не могла двигаться. Не могла удержать его образ, и он растворился, тенью покинув комнату через приоткрытое окно.

– Не уходите, – прохрипела я. – Пожалуйста, не оставляйте меня одну.

– Я здесь, милая. Я здесь, – ответил уже другой голос, и я, крепко сжав прохладные пальцы, вновь потерялась во тьме, из которой, казалось, не было выхода. Я была навеки обречена слышать крики умирающих, чувствовать запах горящих тел. Я была навеки обречена жить в этой тьме, потому что была её порождением…


Первым признаки жизни подал желудок. Он урчал громко и требовательно, последние пять дней переваривая лишь самого себя. Жар спал, и я наконец почувствовала, как прояснилась голова.

Приподняться на локтях и осмотреться оказалось задачей повышенной сложности. В глазах троилось ещё какое-то время, но я смогла разглядеть мрачную комнату, посреди которой лежала на кровати, усыпанной разноцветными подушками. Единственное окно завесили тонким лоскутом ткани алого цвета, хорошо пропускающим яркий солнечный свет и покачивающимся на ветру.

За относительную прохладу внутри я могла благодарить холодные кирпичные стены. На той, что была прямо напротив моей постели, висел ковёр. В остальном здесь казалось пустовато: в самом углу стоял небольшой деревянный стол и высокое напольное зеркало.

С улицы доносился шелест ударяющегося о стены и стёкла песка. Небольшими пригоршнями, вместе со зноем и треском, похожим на пение цикад, он попадал в комнату через приоткрытое окно.

Я пошевелила онемевшими ногами и стряхнула цветастое покрывало из грубой, щекочущей кожу ткани. Сжав и разжав пальцы на руках, облегчённо выдохнула, последние несколько дней пребывая в уверенности, что полностью лишилась подвижности в конечностях.

Решив долго не затягивать, я опустила ноги на холодный каменный пол. Икры покалывало от долго лежания. Я вовремя опёрлась о матрас, когда зашаталась на подкосившихся коленях. Дав ногам минуту, чтобы привыкнуть, оттолкнулась от постели и сделала шаг в сторону стола, на котором стояла ваза с цветами.

– Боги…

Выбросив содержимое на пол и наплевав на привкус тины, задыхаясь и захлёбываясь, я вливала в себя тёплую воду и не могла поверить собственному счастью. Капли, которыми кто-то смачивал мои губы, едва ли попадали в желудок. Я была так сильно обезвожена, что могла бы умереть. Могла бы, не окажись вдруг так, что имя мне было Маат.

Всё должно было закончиться в тот момент, когда тело Аники Ришар поглотила бездна. Перед тем как отключиться, я успела закрыть глаза, сделать глубокий вдох и подумать: «Всё кончено».

Но вот я здесь, где бы это «здесь» ни было, стою в мятой сорочке и хлебаю воду из вазы с цветами. Опустошив её за рекордные полминуты и пролив половину на себя, я облокотилась о стол, вцепилась в его края пальцами и вдохнула полной грудью в попытке усмирить бешеное сердце, которое так и норовило выпрыгнуть через рот.

Наконец, отдышавшись, я утёрла губы и уставилась в зеркало. То, что я увидела, поразило меня сильнее, чем дóлжно.

Настоящая я и была той, кого Аника Ришар видела в кошмарах и отражениях зеркал, что казалось в крайней степени ироничным. Мои глаза были обычными, но в то же время нет. Правый застлала серая, а левый – белая пелена. Выглядело так, словно я слепла.

Я подошла ближе к зеркалу и коснулась щёк. Трогая мягкую кожу, опустила руки. Что-то изменилось, но я не могла понять, что именно.

Дверь скрипнула. В комнату зашли, но я не стала разглядывать лицо женщины и, набросившись на неё, вырвала из рук кувшин. Эта вода была холодной и на вкус гораздо приятнее, от чего по щекам потекли слёзы радости.

Незнакомка опешила.

– Госпожа, – сдавленно пробормотала она, видимо, уже смирившись с тем, что на кровати валялся труп, – я…

– Ещё воды, умоляю! – простонала я.

Она вышла за дверь и через минуту вернулась с кружкой и плоской посудиной, на которой лежали яблоки.

У меня совсем снесло крышу. Я пыталась пить и кусать одновременно, но подавилась и закашлялась. Когда приступ прошёл, засунула половину яблока в рот и, не разжёвывая, проглотила его и запила водой.

– Ох, слава Бастет, вы живы, госпожа, – лепетала маленькая женщина с круглым лицом. Мне наконец довелось разглядеть её, хотя глаза ещё слезились. Серое платье в пол с закрытыми рукавами подчёркивало полноту её тела. Такого же неприглядного цвета платок болтался на шее, частично цепляясь за узел чёрных волос на затылке.

– Вы знаете Бастет? – в надежде, что не всё ещё потеряно и никаких богов не существует, уточнила я.

– Конечно, госпожа. Ох, простите меня, дуру старую!

Я ничего не поняла, когда Фирузе – кажется, так её звали – упала на пол и вскинула вверх обе руки в странном молитвенном жесте.

– Великая, великая Маат…

Я только нелепо замычала, с уже меньшим остервенением продолжая хрустеть яблоком.

– Слава, слава великим богам! – продолжала причитать она, в силу возраста с трудом сгибаясь в спине, чтобы удариться лбом о пол в сантиметре от кончиков моих пальцев.

Дверь снова открылась, и на пороге замер мужчина. Нижняя половина его лица была закрыта тканью, но морщины в уголках чёрных глазах выдавали количество прожитых лет. Он был ровесником Фирузе, но на колени упал с большей прытью и гибкостью.

– Благословите, о великая богиня!

Мужчина сорвал с лица повязку, скомкал её в руке и обтёр вспотевший лоб, при этом странно на меня поглядывая. Когда в его глазах задрожали слёзы, я совсем запуталась в происходящем, положила огрызок от яблока на стол и неловко сцепила руки за спиной.

Фирузе тяжело задышала, будто тоже готова была расплакаться.

– Объясните мне, где я.

И желательно добавьте, кто я.

– Вы в храме, госпожа. В храме великой Бастет, – с благоговением почти пропела Фирузе.

– А вы кто такие?

– Мы те, кто ждал вашего появления несколько тысячелетий, – вызвался отвечать мужчина. – Мой отец ждал, мой прадед ждал, мой прапра…

– Я поняла, не продолжайте. – Я перекатилась с носка на пятку. – Как я здесь оказалась?

– Великая госпожа Бастет привела вас, когда вам было совсем плохо. Она попросила нас приглядывать за вами и защищать ценой собственных жизней.

– Она сказала, от кого вы должны меня защитить?

– От предателей, – закивала Фирузе.

– Понятно. – Ничего не было понятно. – Что ж, тогда начнём с того, что я голодна. Безумно.

– Возьмите меня, госпожа. Я, Ахмет, ваш покорный слуга…

Что бы он ни имел в виду, я попятилась и выставила вперёд две руки.

– Я бы предпочла… ну… – Дико захотелось сладкого. – Круассан с шоколадом.

– К…курсанс шоколадом? – Мужчина нахмурился, будто я попросила стейк из единорога.

– Круассан, – вежливо поправила я.

Ахмет встал с пола, шепнул Фирузе что-то такое, от чего она покрылась красными пятнами, и жестом руки предложил пройти в дверь. Я поторопилась, прижимая к урчащему животу ладонь.

Мы оказались в небольшом коридоре, в котором было всего две двери. Одна из них вела наружу. Фирузе и Ахмет спешно обулись, не забывая пугливо на меня поглядывать, и вышли на улицу. Я прошмыгнула следом, уже с порога зарывшись босыми ступнями в раскалённый песок.

– Дерьмо.

Фирузе и Ахмет переглянулись.

– Жарко тут у вас, – пожаловалась я, вскинув голову навстречу палящему солнцу. Вокруг простирались километры пустыни. Несколько таких же крохотных домиков, как тот, из которого мы вышли, замыкали круг, внутри которого возвышалась небольшая мечеть.

К ней вела каменная тропинка, по бокам утыканная иссохшими кустарниками и такими же обезвоженными деревьями, не дающими тень. Я чувствовала себя яйцом на сковородке, пока мы шли к мечети, у которой росли пальмы и журчал маленький фонтанчик.

– Это и есть храм Бастет? – обливаясь по́том, спросила я.

– Нет, госпожа, – ответила Фирузе. Взяв со скамейки у подножия мечети сумку, она вернулась обратно, и мы двинулись дальше, к другому жёлтому домику. – Храм великой Бастет был разрушен полтора тысячелетия назад. Мы заботимся об его останках, но они погребены под землёй, под мечетью, под этим поселением. Этот круг, – она взмахнула рукой, – прежние границы храма, от которого остались лишь подземные этажи.

– Мы хоть в Египте?

– Да, госпожа.

Здесь было жарко, как в аду, что, казалось, надоедало только мне. Пышногрудая, с широкими бёдрами Фирузе быстро, словно мячик, прыгала вперёд под невыносимой жарой. Достав моток с ключами из сумочки, она открыла дверь.

Вопреки надеждам, внутри оказалось так же душно. Ни о каком кондиционере не шло и речи, но солнце хотя бы перестало пытаться поджечь мои волосы.

– Госпожа, присядем. Пока Фирузе будет готовить обед, вы можете отдохнуть в нашей скромной гостиной.

Ахмет махнул рукой. Край рукава задрался, и я увидела странный, но знакомый символ на его предплечье: вытянутая в профиль кошачья морда, переливающаяся золотом.

– Что это, Ахмет?

Он проследил за моим взглядом и, прочистив горло, ответил, когда мы зашли в гостиную и сели на расстеленный на полу красный ковёр, перед которым стояло что-то наподобие стола, только без ножек:

– Госпожа Бастет вознаградила нас и наших предков за верную службу. Видите ли, у нас с Фирузе не получались дети. Мой брат умер пару лет назад, а его единственный сын вырос и уехал в Каир. Больше в этой деревне, кроме нас, никто не живёт. Но мы всё равно остались верны великим богам, и спустя столько тысячелетий вы наконец проснулись. – На этих словах он заплакал, промакивая глаза тем же платком, которым вытирал пот. – Великая Бастет оставила эти метки, и теперь моя Фирузе беременна.

На вид Фирузе, хлопотавшей у плиты, было лет пятьдесят, если не больше. Но я решила не вмешиваться в их личную жизнь, сдержанно выдавив из себя:

– Поздравляю.

– Спасибо, госпожа. Хотите чай? Или…

– Включите телевизор, – попросила я, заприметив квадратный ящик прямиком из начала двухтысячных.

Прежде чем включиться сразу на программе новостей, несчастный издал шипяще-кряхтящий звук. Прижав колени к груди, я обхватила их руками. Внутри у меня наконец появилась тревога, которую я не испытывала до этого момента – была слишком занята попытками выкарабкаться с того света.

– На месте образовавшейся трещины продолжается расследование, – быстро тараторила молодая девушка из телевизора. – Трещина неизвестной глубины разделила на части Эль-Файюм и почти дошла до пирамиды Джосера. На сегодняшний день количество жертв составляет двести человек…

Агата Ришар. Боги! Её имя ворвалось в поток мыслей короткой, но такой яркой вспышкой, что перехватило дыхание. Где она сейчас? Что с ней случилось?Кто она такая?

Всё, что говорил Габриэль Эттвуд, являлось ложью. Не было никакого семейного проклятия, связывавшего Анику и Агату с древним кланом, и либо сумасшествие Агаты Ришар оказалось простым совпадением, либо она была связана со мной. С Маат.

– Когда это случилось? – бросив взгляд на Ахмета, внимающего новостям с таким встревоженным видом, будто слышал всё это впервые, спросила я.

– Четыре месяца назад, госпожа.

Четыре месяца. С того дня прошло целых четыре месяца. Стоп. Я же не могла так долго бредить. Или могла?

– Страшный был день, – продолжал Ахмет, не обращая внимания на то, что моё лицо превратилось в огромный вопросительный знак. – Везде выключился свет. Как сейчас помню: мы с Фирузе вышли, заслышав гром, но… – он улыбнулся, видимо насмехаясь над тем, что счёл возвращение богов громом, – то был не гром, а великая сила, разорвавшая небо на части.

Сжимая в пальцах серебряный поднос, на котором в тарелках дымилось что-то, от чего у меня вновь заурчал желудок, радостная Фирузе выпорхнула из кухни.

– Какая это великая честь, госпожа, угощать вас с нашего скромного стола!

Я ответила ей натянутой улыбкой и уставилась на кусок хлеба, покрытый красным джемом. Хмыкнув, я отодвинула тарелку кончиком указательного пальца и, всё ещё натянуто улыбаясь, потянулась за свежими овощами.

Мне не хотелось разговаривать. Мне не хотелось, чтобы на меня смотрели, но Фирузе и Ахмет перестали бы таращиться лишь в том случае, если бы лишились глаз. Они видели во мне то, что я сама не видела в себе.

В голове не было мыслей. Ни единой мысли, способной связать минувшие события воедино. Я чувствовала себя так, словно впала в кому на долгие столетия, словно уснула в пятнадцатом, а проснулась в двадцать первом веке, и кто-то из врачей сообщил: «Ты – Маат».

Я не знала, что я Маат, но мне сказали, что я – это она. И никому не было дела до того, что я сама думала обо всём этом, ведь у меня не было выбора. Не было права сомневаться, кричать, что все вокруг сошли с ума и я хочу домой, в Париж. Хочу увидеть маму и Александра Робинса…

Я тяжело вдохнула и, прищурившись, подумала: «Боги, если всё это правда, дайте мне знак».

И они дали. Следующим днём, когда я лежала на кровати и смотрела в потолок, в комнату вошла женщина, сотканная из сияния и теней. И имя ей было Бастет.

## II

1960 год до н. э.

Она стала приходить ко мне каждую ночь. Подобно сказке или миражу, Бастет появлялась у моей кровати после захода солнца.

Я познала нежность и тепло чужих касаний. Одинокие дни наполнились смыслом, ведь теперь я жила в ожидании того, чтобы коснуться её бархатистой кожи.

–Я… богиня? – приподняв подбородок, спросила я. Бастет гладила мой лоб и перебирала волосы, а я лежала на её груди и тщетно боролась с сонливостью.

–Да, тушканчик.

–А люди…

–Есть боги, а есть люди, – убаюкивая меня перед сном, рассказывала она. Её мелодичный голос казался мне самым красивым из всего того, что я когда-либо слышала. Раньше моим любимым звуком был шелест песка и дуновение прохладного ветерка на закате, но теперь самым любимым стала она.

Бастет поведала мне о двух мирах, обо мне, о моей силе и моём предназначении. Она рассказала о моём отце и о войне, которая шла между ним и Осирисом. Но, несмотря на все открывшиеся истины, я не испытывала интереса к внешнему миру. Мне было достаточно её.

Пока Сет не проиграл, а меня, как великую опасность и трофей, не забрали в Дуат. Там меня держали в заточении до тех пор, пока Осирис не пошёл против воли своей жены, Исиды, и не освободил меня.


Там, где её ноги касались пола, по жёлтому камню расползалась чёрная дымка. Откуда бы она ни пришла, она принесла с собой ночь и тени. Она принесла страх. Но страх сплёлся с восхищением так тесно, что стал неотделим от него.

Тело покрылось мурашками, а похолодевшие пальцы на ногах рефлекторно поджались. Я заёрзала на месте и отвела взгляд, но Бастет обхватила мой подбородок двумя пальцами и вынудила посмотреть ей в глаза: раскосые, идеальной миндалевидной формы, подведённые сурьмой.

– Маат, – прошептала она. – Ты нас всех так напугала.

– Чем? – прочистив горло, уточнила я.

Бастет покрывал чёрный плащ. Скинув капюшон, она заправила чёрные волосы за ухо и, натянуто улыбнувшись, крепче сжала мою руку.

– Смертные не могут жить в Дуате. Ты была так слаба, что Дуат принял тебя за одну из них. Нам удалось вернуть тебя в мир людей, пока процесс не стал необратимым.

– Процесс? Необратимым?.. – Я шумно сглотнула.

– Ты в замешательстве, знаю, но у меня мало времени, чтобы объяснить всё.

Никогда не видела ничего красивее её лица. То, как она говорила, как двигались её губы и блестели тёмно-карие глаза, создавало впечатление, что происходящее – сон. Реальность не могла вместить в себя столько прекрасного.

– Я ничего не помню, – прошептала я.

– Мы знаем. Амсет всё рассказал.

Его имя впилось в горло и стало душить. Я откладывала размышления о нём в самый дальний ящик, потому что знала… Знала, что не справлюсь со всем сразу.

– В Дуате настоящий переворот.

– Переворот? Из-за того, что души людей… – Окончить это предложение оказалось труднее, чем я думала. Поверить в сказанное – тем более.

– Две тысячи лет ни единая душа не могла попасть туда. Язык не проворачивался, так что всю работу пришлось возложить на брови, медленно поползшие вверх.

– Потому что две тысячи лет назад ты сбежала. – Голос Бастет дрогнул. Только теперь, немного привыкнув к её присутствию, я разгадала в её взгляде тревогу. Она смотрела на меня так, словно глубоко скорбела и была напугана не меньше, а может, даже больше, ведь отсутствие у меня воспоминаний не позволяло мне особенно сильно сожалеть о прошлом.

– Почему я сбежала? – Спросить об этом в первую очередь казалось вполне логичным, но Бастет отрицательно закачала головой, будто говорила: «Не знаю» или «Не тот вопрос».

То, как она сжимала мою руку, напоминало, что у нас совсем нет времени, и я не стала добиваться ответа на первый вопрос, перескочив к тому, что раз за разом прокручивала в голове последние несколько дней:

– Кем были те, кто напал на нас?

– Ты заточила в Дуат весь пантеон. Тех, кто пытался схватить тебя, называют высшими богами. Богами, несущими службу в мире людей. Гор – первый сын Осириса. От него мы и прячем тебя здесь, в моём храме. Ни одно божество не может ступить на эти святые земли без моего позволения, как и люди, которые не почитают меня. Если кто-то попробует пробраться в храм, я тут же это почувствую, так что ты в безопасности. На время.

Гор. Я поморщилась и потёрла виски пальцами из-за резкой болевой вспышки. Его имя повторилось в моей голове ещё с десяток раз, но голос, называвший его, принадлежал мужчине.

Бастет потрясла меня за руку, помогая вернуться обратно до того, как случится непоправимое. До того, как тьма вновь поглотит меня.

– Но почему я ничего не помню?

– Ты отказалась от своих сил, когда сбежала из Дуата. Амсет рассказал нам, что охотился за тобой две тысячи лет, чтобы открыть врата, но ты перестала питаться душами людей, и силы покинули тебя. Твой истинный лик погиб, а ты сама поселилась в теле смертной.

– До Аники Ришар была Аманда Бэкшир, но и до Аманды были другие женщины. Те жизни я совсем не помню.

– Потому что с каждым перерождением ты теряла свои силы и память, пока в конечном итоге Амсет не нашёл Анику Ришар – слабую девушку, которой было легко манипулировать.

У меня дёрнулась скула.

– Он так сказал? «Слабая девушка, которой было легко манипулировать»?

– Он оказался не очень многословен, – поморщившись, поспешила закрыть тему Бастет.

Разминая кожу на тыльной стороне ладони большим пальцем, я словно старалась стереть невидимое пятно. Это немного отвлекало от желания застрелиться.

Бастет печально посмотрела на мои руки и трясущийся подбородок и прошептала:

– Мне очень жаль. Всё сложно. И у нас нет времени, чтобы ждать, когда ты будешь готова услышать правду, о которой забыла. Ты должна знать…

– Я готова.

Я не была готова, но день, когда у меня хватит на это сил, был далёк.

Бастет коротко выдохнула, украдкой посмотрела на дверь и придвинулась ко мне так близко, что её следующие слова осели пеплом на моей коже:

– Всё началось с твоего рождения. Сет и Осирис… Они воевали между собой, сколько я себя помню. Сет хотел править людьми, в то время как Осирис ставил себя вровень с ними. – Мне показалось, что ей захотелось фыркнуть, когда она сказала про Осириса. – Такой кровопролитной войны не видело ни человечество, ни боги. Половина старого пантеона погибла, и тогда Источник решил вмешаться. Он сделал Сета и Осириса равными друг другу: подарил им детей и наделил их силой обращаться к нему, к Источнику. Вы должны были привнести баланс в этот мир, должны были стать совершенной силой, истиной. Но Сет убил Осириса.

Я никак не отреагировала, ведь сотню раз слышала эту историю от Робинса и своего учителя истории. Точнее, учителя истории Аники Ришар.

– Тогда, чтобы спасти жизнь своему отцу, Гор пожертвовал частью своей силы, которая открывала ему доступ к Источнику. Война продолжилась, и в конечном итоге Сет проиграл. И самой большой опасностью для власти Осириса и Исиды стала ты, дочь мятежника. Наравне с Осирисом, который получил силу от своего сына, Гора, ты могла обращаться к Источнику, могла разрушить мир, который дался Осирису огромной ценой. Ко всему прочему, как и Гор, ты обладала почти полным бессмертием.

– Что? – Звук «о» ещё долго пульсировал у меня в голове.

– В какой-то степени боги смертны. Высшие боги уязвимы в Дуате, боги Дуата уязвимы в мире людей. Я могу умереть здесь. – Бастет похлопала рукой по кровати, но я поняла, что она имела в виду. – В любую секунду мне могут перерезать горло. Есть сотня вариантов, но способ умертвить тебя или Гора всего один.

– Какой?

– Кроме Исиды, самого Гора и Осириса, о нём никто не знал и до сих пор не знает. Это великая тайна была передана от Источника Осирису.

Ладони завибрировали. Я потянулась, чтобы почесать их, и лишь тогда заметила, что всё это время раздирала кожу ногтями. Из маленьких рваных царапин сочилась кровь. Её было немного, словно меня цапнула кошка, но запах… Он был сильным. Настолько сильным, что перебивал сладковатый аромат ванили и миндаля, исходивший от Бастет.

– Маат, ты слушаешь меня?

– Да, – сглотнув, ответила я и спрятала руки в складках одеяла.

– Ты должна понимать, как всё происходило. Должна знать, что представляла для Исиды и правления Осириса огромную опасность. Исида требовала твоей головы, но Осирис ослушался приказа жены и решил оставить тебя в живых взамен на то, что ты добровольно передаёшь ему свою силу, как когда-то это сделал Гор. Исиде он сказал, что убил тебя, а нам всем приказал держать в тайне, что ты живёшь среди нас в Дуате. Долгие столетия Исида жила с мыслью, что их единственная опасность мертва.

– В какой момент что-то пошло не так?

Что-то. Или всё.

– Исида узнала, что ты жива, и пришла убить.

– Я жива, – прошептала я, честно говоря, будучи не совсем в этом уверенной.

– Да. А Исида мертва. Ты убила её.

Внутри меня словно щёлкнул переключатель. Аника Ришар в ужасе забилась в угол, и на смену ей пришла Маат. Она расправила плечи и с достоинством приняла эту новость. Новость… Каким же странным был этот эффект новизны от фактов, к которым я имела непосредственное отношение.

– Узнав обо всём, Гор пришёл к Осирису и потребовал твою голову. Когда Осирис отказался отдавать тебя, то сперва пытал его, а потом, когда узнал, что Око больше не принадлежит Осирису, просто убил, – прошептала Бастет. – Но Осирис передал Око, ключ от Дуата и Источника, тебе незадолго до своей смерти. Скорее всего, он знал, что Гор придёт забрать его силой. Гор умел контролировать сознание, он мог принудить Осириса добровольно отдать ему Око, если бы оно ещё было у него.

– Но как он убил его, если низшие, – я прочистила горло, – бессмертны в Дуате?

– Осирис был богом высшего мира.

Ладно. Я всё равно ничего не понимаю, так что эта деталь казалась незначительной.

– Открыв Дуат, ты приняла эту силу. Теперь она внутри тебя и нужна Гору.

Я не чувствовала внутри себя никакую силу. Только пустоту, кипящую, словно лава, и моментально уничтожающую всё плохое и хорошее.

– Кто-нибудь в курсе, что будет, если всё закончится тем, что Гор завладеет Оком? – подыскивая себе пути очередного побега, уточнила я.

Бастет ничего не ответила, но сам факт того, что я озвучила подобный вопрос, заставил её напрячься.

– Ты сказала «добровольно»… – продолжала я.

– Получить силу Ока можно лишь в том случае, если предыдущий хранитель самолично передал его. Осирис знал, сколь велико будет искушение заполучить подобную власть, поэтому любой, кто пытался свергнуть его, в конечном итоге погибал.

– Тогда я откажусь отдавать Око Гору, а если он попытается убить меня, то…

– Мы не уверены, что в таком случае он умрёт, ведь вы оба бессмертны.

– Тогда Гор попытается принудить меня отдать Око добровольно. Но как это возможно? Как можно заставить кого-то сделать что-то не по своей воле?

– Гор умеет контролировать разум. Этим редким и безумно опасным даром обладает лишь он и… ты. – Губы Бастет напряжённо поджались и изогнулись в сочувствующей улыбке. Она словно извинялась за то, что я родилась с мишенью во лбу.

Не усидев, я слезла с кровати и стала ходить по комнате, громко, протестующе шлёпая босыми ногами по холодному полу.

– Я знаю, что тебе сложно это принять, – наблюдая за тем, как я мечусь по комнате, словно муха в консервной банке, сказала Бастет и сложила руки на коленях. – Но теперь у тебя будет время всё обдумать, пока Гор лично не пришёл за тобой.

От напоминания о том, что за мной охотилось древнее, возможно, сильнейшее в мире существо, снова задрожали руки. Я с трудом справилась с тем, чтобы налить воду в стакан, и сделала несколько глотков, поглядывая в приоткрытое окно.

Фирузе и Ахмет хлопотали у подножия мечети. Кажется, они раскапывали и закапывали одну и ту же клумбу уже в пятый раз. С частотой в десять секунд они одновременно бросали взволнованные взгляды на дом, о чём-то шептались и возвращались к работе. Они знали, кто навестил меня. Они верили в неё. Как много людей во всём мире сохранили веру?

Знала ли Бастет, как сильно изменился этот мир? Знала ли, что люди перестали верить в богов тысячелетия назад? Знала ли, что они не только догнали их в развитии, но и превзошли? Знала ли, что боги не смогут склонить, поработить и заставить их подчиняться? Люди давно научились выживать без их милости. Люди давно научились воевать.

Бастет подошла к окну и кончиками пальцев отодвинула занавеску.

– Я помню это место величественным, богатым и полным жизни. Тысячи людей стекались сюда, чтобы принести жертву и помолиться. Теперь остались лишь эти двое. Скажи, Маат, всё действительно так? Люди больше не верят в нас?

Я поставила пустой стакан обратно на стол и опёрлась на него поясницей.

– Ты не узна́ешь этот мир.

– Я уже не узнаю его. – На секунду улыбка Бастет превратилась в оскал. – Ещё ни одна душа не попала в Иалу. Анубис признал виновными всех, кто потерял веру или принял веру в лжебогов. Сотни тысяч преданы забвению, а их сердца сожрала Амат.

Кем бы эта Амат ни была, мы бы не подружились. Мне не нравились те, кому нравилось есть сердца.

– Теперь они верят в науку, – неуверенно пробормотала я. Бастет фыркнула:

– Наслышана.

– Людям не удалось подтвердить ваше существование, и они перестали верить в то, чего никогда не видели.

– За это им придётся поплатиться. – Она отошла от окна, разгладила складки плаща и сказала то, от чего у меня вскипела кровь: – А тебе придётся забирать их души, Маат. Чтобы восстановиться, нужно вернуться к тому, от чего ты сбежала. Только так мы сможем узнать, что случилось после смерти Осириса.

Я знала, что потрачу несколько бессонных ночей, обдумывая то, что рассказала Бастет, но одно казалось очевидным.

– Гор мстил за смерть матери. И он жаждал власти.

– Да. И из-за этого началась бы новая война. Поверь, нам не впервой. Мы бы справились. У твоего поступка была другая причина.

– Вы спрашивали у Гора?

– Места, подобные этому, – она бросила короткий взгляд в окно, – существуют и в Дуате. Как только мы поняли, что не можем выйти в мир людей, Гор вместе с остальными высшими скрылся в храме, возведённом там в его честь. Высшие были под защитой и не выходили к нам. Опасались гнева Анубиса. Мы в не меньшем неведении, чем ты, Маат.

Ничего не ответив и прикрыв глаза, я сделала глубокий вдох. Второй раз сбежать не удастся.

– Ещё кое-что, – засуетилась Бастет. – Где Мираксес?

– Кто? – Я подняла на неё безжизненный, как мне казалось, взгляд.

– Где твоя хранительница?

– Моя кто?

Бастет цокнула языком и легонько шлёпнула себя по лбу.

– Агата Ришар – так звали маму этой девочки? – имея в виду моё тело, спросила она. – Амсет упоминал её.

– Да-а-а, – я неуверенно растянула звук «а» минимум на секунд тридцать.

– Ты сбежала из Дуата не одна. Честно говоря, я не знала, что связь между божествами и хранителями бывает настолько сильной. – Бастет развела руками. – Но всё это время Мираксес путешествовала по телам других людей вместе с тобой.

«Путешествовать» мне нравилось больше, чем умирать и насильно вселяться в ещё не остывшие трупы. «Путешествовать» звучало романтично, с нотками права выбора. Мне подходило.

Сложив губы в трубочку, я закивала головой и притворилась, что поняла, о чём она говорила.

– Я не знаю, где она. В последний раз мы виделись в отеле, в Каире.

Бастет задумчиво закачала головой.

– Скоро тебя найдут Дориан и Вивиан. Они присмотрят за тобой, а я буду навещать тебя как можно чаще, а пока ты должна набраться сил. Пообещай мне, что постараешься, Маат. Обещаешь?

– Да, – бездумно прошептала я, нервно сгрызая ноготь с большого пальца.

Но могла ли я обещатьтакое?


Следующие четыре дня показались бесконечностью.

В бескрайней пустыне мы были совсем одни: я, Фирузе и Ахмет. Пока последние занимались своими делами, я подолгу лежала в постели и смотрела в потолок. Без конца думала про Агату – точнее, Мираксес, – и вспоминала Дориана и Вивиан. Где они теперь? Увижу ли я их? Но самое главное – кто они?

Не зная, к кому обратиться, в один из дней, когда жара немного спала, я подошла к Фирузе, хлопотавшей в кустах, и спросила:

– Что вы знаете о хранителях?

Она удивлённо на меня посмотрела и замерла с куском земли в сжатой ладони. То, что Фирузе и Ахмет побаивались меня, я поняла по тому, как они сторонились и лишний раз не надоедали своим присутствием. За это я была крайне им благодарна, хоть и умирала от одиночества.

– О хранителях, которые служили богам.

– Вы говорите о жрецах, госпожа?

Бастет назвала их хранителями, но я не стала копать в суть того, почему формулировки отличались. Может быть, Фирузе говорила о ком-то другом, а может быть, людям было не положено знать всей правды. Но слово «жрецы» показалось мне знакомым.

Отряхнувшись от грязи, Фирузе отыскала взглядом Ахмета и кивнула ему головой. Старик выходил из дома с кухней и держал в руках кувшин с лимонадом.

– Пойдёмте, госпожа. Я покажу вам кое-что. – Женщина взяла с земли вязаную сумочку, достала из неё ключи и со странной улыбкой поманила меня за собой. У входа в мечеть она остановилась, чтобы поправить платок на голове. Я свой не снимала, опасаясь, что разлечусь на атомы под таким солнцепёком.

Мне показалось, что Фирузе сгорала от нетерпения, когда мы вошли в пустую мечеть и в молчании дошли до лестницы, ведущей вниз. Как и в остальных мечетях, в которых я была, внутри оказалось сдержанно и чисто. Несмотря на то что Фирузе и Ахмет верили в других богов, они с уважением поддерживали порядок в небольшой обители в самом сердце пустыни. Красный ковролин устилал пол. Куполообразные белые потолки не могли похвастаться роскошной росписью, но я всё равно засмотрелась, медленно и с трепетом вдыхая приятный аромат благовоний.

Взяв одну из свечей, Фирузе зажгла её и заранее приподняла над головой. Я с недоверием посмотрела на тёмную лестницу. Оттуда веяло зловещим холодом, но выбора, идти или не идти, не было.

– Храм Бастет разрушили во времена, когда на эти земли пришёл ислам, – говорила Фирузе, и каменные стены уносили её голос далеко вперёд, возвращаясь глухим эхом. – То, что вы сейчас увидите, госпожа, называется церемониальным залом. Это место было скрыто глубоко под землёй, поэтому его удалось спасти.

Фирузе попросила оставаться на месте, пока зажигала свечи.

– Чтобы случайно не поранились в темноте.

Обхватив себя руками, я следила за тем, как давно немолодая женщина частыми, но короткими, ввиду своего роста, шажками кружится в полутьме и прикладывает фитиль своей свечи к другим. Вскоре я начала различать очертания комнаты.

Фирузе причитала о былом величии этого места и извинялась за то, что не удалось сохранить его должным образом. Но она скромничала. Даже спустя столько лет после всех событий огромный зал внушал благоговение. Всё от потолка до пола – даже сетка паутины, которую я пока ещё не видела, но вскоре заметила и поёжилась, – хранило столько истории, что становилось жутко и одновременно трепетно. Каждый миллиметр помещения пропитался легендами, что передавались из поколения в поколение предками Фирузе.Церемониальный зал.Какая бы церемония здесь ни проводилась, лишь одна мысль о том, что это происходило тысячи лет назад, вызвала мурашки по телу.

– Те коридоры завалило землёй во время стройки мечети, – говорила она.

Вспыхнула последняя свеча в канделябре, прикреплённом к стене, и я ахнула, встретившись взглядом с парой изумрудов, помещённых в каменные глазницы статуи огромной чёрной кошки. Одно ухо величественной громадины откололось, как и кончик носа. Когда-то гладкая порода поцарапалась и сохранила былой блеск лишь в области шеи.

Кошка сидела в самом центре. У её лап стояла сотня расплавленных свечей. Фирузе подожгла немногие уцелевшие, осветив расписанный иероглифами пьедестал.

– «И вползут они на животах своих в царство тьмы, на страдания обречённые. И во рту останутся пеплом все могущественные империи…»[2]

– «И воздвигнется царство ночи, о котором столь долго пели мы», – окончила за меня Фирузе и согнулась пополам, чтобы провести рукой по выгравированной на древнем языке надписи. – Знание этих символов в моей семье передавалось из поколения в поколение. Легенда гласит, что под этой статуей путь в загробный мир.

От кошки исходила такая мощная тёмная энергия, что я без сомнений поверила в эту легенду. Многое из того, чему не верила Аника Ришар, оказалось правдой. Вымысла осталось слишком мало. К вечеру того дня, когда запылённая временем подноготная человеческой истории всплывёт на поверхность, люди не узнают собственные отражения. Ни одна наука не справится с последствиями таких открытий. Открытий, способных разрушить тонкую завесу между миром живых и мёртвых.

Могут начаться войны. Сотни, а может быть, тысячи религиозных войн. Миллионы людей обратятся в истинную веру, но останутся и преданные своим богам. А я, в свою очередь, не стану отрицать возможность их существования. Если древние египетские легенды отнюдь не беспочвенные сказочки, то сколько всего мы по-прежнему не знаем?

И воздвигнется царство вечной ночи…

– Смотрите сюда, госпожа, – поднеся свечу к дальней от статуи стене, позвала Фирузе.

Я подошла к ней и, прищурившись, вгляделась в символы, золотым тиснением переливавшиеся на чёрном камне.

– Жрецы богов, покровительствующие смертным. Они проводили жертвоприношения и замыкали цикл жизни человека. Тут написано, что Бастет даровала свои силы животным, дабы те помогали богам и людям. Многие жрецы когда-то были кошками.

Полгода назад я бы пришла в ужас от осознания, что Дориан и Вивиан действительно принадлежали к семейству кошачьих, но сейчас я не испытала ничего схожего. Аника Ришар догадывалась об этом, хоть и рьяно отрицала, лишь бы окончательно не тронуться умом.

– А это что? – Я подошла к другой стене и приложила кончики пальцев к изображению человека с волчьей головой. Все символы в зале были связаны между собой. Легенда о жрецах переходила сюда, но потом линия повествования расходилась в разные стороны.

– Анубис – великий бог загробного царства. После смерти душа человека попадает на его Суд, где решается, достоин ли смертный продолжения жизни в Иалу, или же его ждёт забвение.

– Поглотительница смерти? – Я вгляделась в надпись под изображением пугающе огромной собаки.

– Амат, чудовище, пожирающее сердца грешников, – с придыханием ответила Фирузе и положила руку на пока не сильно выпирающий живот.

– Вам с Ахметом нечего бояться, – ковыряя ногтем очертания странного животного, о котором упоминала Бастет, прошептала я. – Вы попадёте в Иалу, как и ваш будущий малыш.

Я вновь вспомнила об Александре Робинсе. Он ведь тоже верил во все эти легенды. Может быть, не совсем так, как хотелось бы Анубису и Бастет, но я надеялась, что его душа не сгинула в забвении, а отправилась в вечный рай.

– А это та самая легенда о войне Осириса и Сета, – продолжала Фирузе, не подозревая, чья дочь стоит перед ней. – Моя бабушка говорила, что здесь её оставила сама великая Бастет, когда явилась после постройки храма.

Я с трудом представляла красивейшую из ныне живущих и даже тех, что умудрились умереть, женщину с тесаком и приборами для наскальной живописи, но не стала говорить об этом Фирузе.

Кое-что о войне Осириса и Сета Аника Ришар, особо не слушая, всё же мельком узнала на школьных уроках. Кое-что на неосязаемом уровне я знала сама. Кое-что мне рассказывал Александр…

– Сет задумал погубить Осириса и, порубив его тело на четырнадцать частей, разослал их по разным концам Египта.

Исида, жена Осириса, нашла все части, кроме одной… его члена, – Фирузе хихикнула, но продолжила: – Когда она собрала тело мужа, то смогла зачать от его безжизненных остатков их сына, Гора. Впоследствии именно глаз Гора воскресил отца.

– И как она смогла зачать от него, если он лишился члена? – совершенно серьёзно спросила я.

– Об этом история умалчивает, – пожала плечами Фирузе.

– А Маат? Что известно о ней? – Собственное имя прозвучало таким чужим, что я поморщилась.

Женщина подвела меня к обратной стороне статуи кошки, присела на корточки и подсветила пьедестал. Среди сотен наспех нацарапанных имён я увидела лишь три знакомых: Маат, Амсет, сын Гора.

Осирис прятал меня в Дуате от своей жены. История тех лет не знала о моём существовании, но кто в таком случае поведал миру о Маат? Быть может, заперев врата в Дуат, я сделала это сама, ведь современная история знала моё имя. Быть может, это сделал кто-то другой. Тот, чьё имя было написано рядом с моим.Амсет.

Я не стала спрашивать Фирузе. Ответ на вопрос таился в сводках и легендах многовековой давности. Да и значения это не имело.

Боги канули, но возродились вновь. И то, почему я поступила так, как поступила, стало единственным, о чём я думала, пока спустя три дня на закате на горизонте не появились две машины.

Я сидела на пороге своего домика, очищала картошку и бросала её в таз с водой, чтобы хоть как-то помочь Фирузе в благодарность за её заботу. Рёв приближающейся машины не заставил меня поднять головы. Погружённая в свои мысли, я вытерла потный лоб полотенцем.

– Фирузе, госпожа!

Рёв по-прежнему сотрясал почти сакральную тишину здешних мест, хоть Ахмет и выключил двигатель. Пикап серого цвета, забитый коврами, которые шила Фирузе, принадлежал Ахмету. Лёгкую проходимость по бездорожью и песку обеспечивали огромные колёса. Вторую же машину я видела впервые в жизни.

Боги!

Нож с грохотом упал в таз. Вода брызнула в разные стороны, но там, куда она вылилась, меня уже не было.

– Какого чёрта? – Я бежала и размахивала руками, как умалишённая. Споткнулась, чуть не упала, выровнялась и почувствовала, как слёзы обожгли щёки.

Вивиан придерживала дверь машины и смотрела на меня с какой-то странной светлой грустью.

– Вашу мать, как вы здесь оказались? – рыдая от радости, что меня нашли и спасут из тлена одиночества, кричала я.

Дориан выпрыгнул из машины, и, о боги, я никогда не была так сильно рада видеть его, как в тот момент.

– Солнышко, скучала? – просиял он, но я стёрла с его лица эту идиотскую улыбочку, когда врезалась в него на полной скорости и попыталась задушить в объятиях.

Я рыдала так громко, что меня слышали в Каире и в Дуате. Мои слёзы могли бы разлиться во второй Нил, но с заднего сиденья вылезла Агата Ришар – Мираксес. И крик, который она испустила, заглушил мои слёзы. Я вцепилась в неё дрожащими руками и поклялась, что больше никогда не отпущу, пока она сама этого не захочет.

## III

Привычная усмешка Дориана превратилась в печальную полуулыбку. Он шутил, что устал в дороге, пытаясь найти меня в этой богом забытой песочнице, пока они не встретили Ахмета. Но причина, по которой он был столь поникшим, безусловно, крылась в другом.

– Бастет попросила приглядеть за тобой, – коротко проинформировал он, когда понял, что я не заткнусь, если не узнаю, как и почему они здесь оказались.

Мираксес не отлипала от меня ни на секунду. С нашей последней встречи она сильно похудела, но не это вызвало у меня сотню вопросов. Куда любопытнее казалась тюремная одежда и наручник, болтающийся на одной руке.

– Спасибо, Ахмет, – поблагодарила я.

Мы сидели на ступенях мечети, а Ахмет носил из дома тарелки с едой и холодный лимонад. Я заметила, как дрожат его руки и как несколько раз он порывался начать разговор, но не находил в себе мужества и с опаской поглядывал на молчавшую всё это время Вивиан.

– Обращайтесь, госпожа. Вы знаете, где найти нас, – неловко почесав затылок, сказал он.

– Кто это? – взявшись за тарелку с кашей и куриными сосисками, спросил Дориан, когда Ахмет скрылся в своём доме.

– Добрые люди, по просьбе Бастет приютившие меня на время, пока я… не восстановлю свои силы.

Руки Мираксес задрожали с новой силой, и она расплакалась. Внутри меня всё сжалось от боли и страха, с которыми я старательно справлялась последние дни. Но они передались мне от неё, когда я прижала её к себе, баюкая в объятиях.

– Когда врата в Дуат открылись, Мираксес была в отеле в Каире, – прошептала Вивиан, с фальшивым интересом разглядывая свои ноги. – Плоть и душа хранительницы и божества связаны. Она увидела то же, что и ты.

– А потом мы нашли её в женской колонии, куда поместили некую гражданку Франции по имени Агата Ришар, за то что каким-то одним богам известным образом она прорвалась внутрь пирамиды и переломала в саркофаге древнейшее наследие Египта, – усмехнулся Дориан.

– Ты звала меня, – всхлипнула Мираксес. – Так неистово и отчаянно, что я не ведала… не ведала, что творила. Голос привёл меня в пирамиду…

Я посмотрела на её стёртые в кровь пальцы и с ужасом представила, как она пыталась… разобрать саркофаг, чтобы попасть в Дуат?

– Я пришла в сознание лишь в следственном отделении, где мне сказали ждать судебного заседания.

– Как ты уже поняла, – открывая пиво в покрытой инеем стеклянной бутылке, продолжал Дориан, – мы не совсем легально забрали её после того, как местный суд впаял нашей расхитительнице гробниц пару лет за порчу культурного достояния.

Всё это время в крохотной квартирке в Париже жила одна древняя хранительница и сбежавшее из своего мира божество. Аника и Агата Ришар были лишь физическими оболочками. Узнав правду, мадам Розетта пришла бы в восторг и настоящий ужас. Как и вся французская знать. Как и весь мир.

Я с трудом переваривала услышанное и держалась из последних сил лишь потому, что чувствовала ответственность перед Мираксес. В отличие от меня, у неё не было достаточно времени, чтобы справиться с паникой и непониманием.

– А вы? – преодолев неловкое молчание, решилась я. – Что почувствовали вы?

– Что это конец, – ответила Вивиан, задержав на мне взгляд. – Какой бы ни была причина, по которой Осирис попросил тебя запереть врата в Дуат, ты не справилась. А значит, конец чего бы то ни было близок.

– Разве вы не помогали… – Я не знала, как его называть, но не эта путаница заставила меня запнуться. Какое бы имя он ни предпочитал, было тяжело произнести любое.

– Габриэлю. Теперь у него новое имя. И да, – Вивиан собрала заметно отросшие чёрные волосы в хвост и погладила себя по вспотевшей шее. Попросив у Дориана холодную бутылку пива, она приложила её к затылку и прикрыла глаза, продолжив: – да, мы помогали ему, потому что связаны душой и…

– Плотью.

– Именно. Но я никогда не хотела, чтобы всё вышло так, как вышло. То, что было заперто в Дуате веками, должно было оставаться там, раз на то была воля Источника.

– Те, кто был заперт, – поправила я.

Девушка улыбнулась так, что мне стало неприятно.

– Ни один учебник истории ещё не смог приблизиться к примерному перечню тварей, проживающих по другую сторону Нила. Боги – лишь часть проблемы, касающаяся скорее тебя. Людям придётся несладко, когда наружу полезут голодные демоны.

– Демоны? – Я подавилась собственными словами.

– Люди, сбежавшие с Суда и навеки обречённые бродить по пустыням Дуата.

Там, где происходил медленный, болезненный, но всё же процесс принятия ситуации, всё вновь перевернулось вверх дном. Демоны. Мне ведь только их и не хватало, чтобы окончательно разочароваться в научной картине мироздания, каким-то образом выкрутившей всё в пользу эволюции от обезьяны.

– Вивиан, – раздражённо перебил её Дориан. Мираксес зарыдала пуще прежнего. Попытка успокоить неловкими поглаживаниями по золотистым волосам провалилась, и я подала ей стакан воды.

– Ты всегда был на стороне Габриэля. Как и ему, тебе наплевать на людей, – Вивиан резко ощетинилась. Никогда прежде не слышала, чтобы она отвечала Дориану стакойнеприязнью. Неприязнью к его выбору.

– Потому что мы не люди?

В ответ раздалось негромкое шипение.

– Но как так получилось? Как я сбегала от Га… Габриэля столько столетий?

– В том, чтобы водить всех за нос, тебе когда-то не было равных, – подмигнул Дориан.

На улице стемнело, стало заметно прохладнее, но не столько дневная духота, сколько пыль в воздухе мешала нормально дышать. К ночи становилось только хуже. То, что мчалось на нас из сердца пустыни, к утру засы́пало все дорожки песком.

В полной изоляции от мира и отсутствии инфраструктуры имелся лишь один плюс: никогда прежде я не видела столь звёздного неба. Повторив за мной, Мираксес запрокинула голову и наконец перестала плакать. В серых глазах вспыхнул восторг.

– Мы были в Эдфу, в храме Гора, когда ты сбежала из Дуата, – заговорила Вивиан. Порыв ветра донёс до меня её тихий, полный скорби вздох. – Я и Дориан ждали Габриэля, когда почувствовали нечто странное. Как потом оказалось, в ту ночь это почувствовали и остальные и отправились в Дуат, чтобы понять, что произошло. В какой-то степени замешательство спасло нас троих от двух тысяч лет под землёй.

– Даже не знаю, что хуже: гоняться за тобой или цапаться с Анубисом в Дуате, – фыркнул Дориан.

– Когда мы попытались вернуться в Дуат, он уже был закрыт, если так вообще можно сказать, – продолжала Вивиан, своим рассказом вызывая мурашки.

Её воспоминания слабо откликались внутри меня, не позволяя даже думать о том, что всего этого не было на самом деле. С каждым словом я погружалась всё глубже. Проваливалась в её рассказ, представляла всё настолько реалистично, что забывала дышать…

– Мы остались в Эдфу. Думали, что там дождёмся вестей, но ничего не происходило. Тогда мы отправились в имение Гора, но никто из его прислужниц не знал, где он. Мы посетили каждый дворец высших богов, но все они словно растворились. С третьим циклом луны по нижнему Египту стали расходиться слухи. Каждые двадцать семь дней высшие и низшие боги приходили в храмы, где избранные с благоговением ожидали часа, когда расстанутся со своими душами во благо создателей, а после проведут бесконечность в полях Иалу. Но боги покинули их, замолчали. Египет накрыло песчаной бурей невиданной силы, а Нил разлился так, что затопил все близлежащие деревни. Так прошло лет десять, пока Египет не вошёл в состав Римской империи, а по одной из деревень не прокатился слух, якобы там заметили богиню, которая отбирала себе прислужниц.

– И этой богиней была я? – я подняла голову.

– Да. Это была ты, Маат. Ты собирала больных девушек…

– Зачем?

– Чтобы в обмен на здоровье отнять у них свободу. Мои глаза округлились.

– Как я теперь думаю, они были нужны тебе, чтобы спрятать Око. Самозванки распространялись по Египту, как чума. У них рождались дети, но дочерей настигало то же проклятие. Все они считали, что являлись богиней, и это сбивало нас со следа. Мы убили десятки твоих безликих копий до того, как встретились впервые через несколько сотен лет. Это было тяжёлое время. Тяжёлое для меня и Дориана. В поисках твоих следов мы скитались по свету, и в какой-то момент я утратила смысл. Дориан тоже. Лишь вера Габриэля двигала нас к цели. Его любовь к Сатет была… бескрайней и неукротимой. Ни я, ни Дориан не были в силах понять гнев отца, стремившегося вернуть своё дитя, но наша верность ему была безгранична. Мы прибыли в Сирию с войной и исламом. Габриэль увязался за военными, которые шли уничтожать остатки языческих храмов. Он надеялся, что в одном из них встретит тебя. Надежда была призрачной, но он цеплялся за любую. Ты была голодна, свирепа и неосторожна. Вырезала под чистую, по моим подсчётам, не меньше двадцати деревень.

– Я помню это. Видела воспоминание о том, как перебила половину деревни.

– Одно воспоминание? – Вивиан зловеще улыбнулась. – Когда вера людей в богов ослабла, а их души приходилось отбирать силой, тебе и Габриэлю стало практически невозможно насытиться.

Между плотно переплетёнными пальцами собрался пот.

– Я была жестокой?

На самом деле я хотела узнать, не была ли я такой же жестокой, как и мой отец, легенда о кровожадности которого дошла до каждого современного человека.

– Ты была хаотичной, – подмигнул Дориан, за что получил от Вивиан кулаком по плечу. Я заметила знакомое «заткнись, не начинай эту тему» во взгляде, которым она наградила его следом за пинком.

– Хаотичной?

– Исида называла тебя обличьем хаоса. Она твердила, что от семени бога войны не могло прорасти что-то хорошее. Для неё ты была хаосом и предвестницей. – Под недовольный взгляд сестры Дориан не сразу решился договорить то, что хотел.

Мне пришлось уточнить:

– Предвестницей чего?

– Предвестницей гибели всего пантеона, – неуверенно и с опаской прошептала Вивиан.

– «Сет пал, но на его место придёт та, что вернёт миру его истинное обличье – хаос. Нехех», – напел он.

– «Нехех»?

– Это значит, что всё циклично. По мнению Исиды, ты была частью цикла Сета, своего отца. Его продолжением. Частью его плоти.

– Помимо меня у него были ещё дети? Вивиан кивнула.

– Ни я, ни Дориан, ни даже Габриэль не застали их. Но во времена великой войны они сражались на стороне твоего отца. От их рук и рук их отца пала большая часть старого пантеона. Из тех, кто помнил Ра, остались лишь Птах, Бастет и Анубис. Те, кто сейчас заправляет всем в Дуате, родились во время или после войны.

– Птах – самый древний и опасный. Но он перебежчик, в начале войны выступавший на стороне Сета. – На губах Дориана дрогнула странная улыбка.

Часть мозга, отвечающая за анализ порой примитивных, порой до бесконечности сложных чувств, остановила свою работу. Я вновь ощутила знакомую пустоту, обычно накатывавшую по утрам после очередного кошмара: короткий, но болезненный момент, когда тело бьёт крупной дрожью, а мозг пытается справиться с ещё одним видением, зная, что оно далеко не последнее.

– Знаешь, хоть я и оставалась в трезвом уме последние столетия, мне тоже кажется, что всё это сон, – словно прочитав мои мысли, хмыкнула Вивиан.

И я могла поклясться, что это был второй раз, когда она говорила искренне, раздобыв эту правду в самых тёмных уголках своей души. Первый раз это случилось по дороге к тётке Аники Ришар. Тогда она сказала: «Я вся в его укусах». Ни до, ни после Вивиан не говорила о своих чувствах. До этого момента.

Мне не стало легче от того, что в этом мире, казавшемся лишь сном, я была не одна. Но то, что в какой-то степени Вивиан оправдывала свершённые мной злодеяния и просто поступки, дарило надежду.

– Тогда вам обеим придётся проснуться.

Я метнула в Дориана уставший взгляд. Он лишь улыбнулся, но на этот раз без неуместной иронии или злорадства. Уголки его губ дрожали так, что ему не пришлось озвучивать мысли вслух, но я знала: ему жаль.

Вдруг со стороны Вивиан раздалась глухая вибрация. Территориально остатки древнего храма находились в такой заднице, что, кроме спутникового телевизора, выдававшего пять каналов, связи с внешним миром не было. Когда Вивиан достала из кармана джинсов мобильный телефон, я почувствовала себя так, как, должно быть, почувствовала бы себя Бастет при виде подобного приспособления.

– Мы в Каире, – ответила на звонок Вивиан и случайно нажала на кнопку громкой связи. Голос, вырвавшийся из динамиков, заставил меня забыть, как правильно дышать.

– Какого чёрта вы там делаете? – в привычной манере рявкнул Габриэль.

Послышался характерный звук тлеющей сигареты, и я уже ничего не могла поделать с образами, возникшими перед глазами, где главным действующим лицом был уставший мужчина в чёрной рубашке, облокотившийся на перила веранды или чего-то в таком духе. Он недолго думал, прежде чем набрать Вивиан. Узнав, куда она направилась, разозлившись, что его не поставили в известность, он тут же вскочил с места и выбежал наружу, где его бы не подслушали. И там, в череде этих действий, может быть, всего на одно короткое мгновение, в его мыслях мелькнуло моё имя.

– Давно не отдыхали?

Вивиан поспешила переключить режим. Когда она поднялась и сделала два шага в сторону, я вскочила следом, но заметила на себе пристальный, на грани осуждения, взгляд Дориана и замерла, стыдливо обняв себя руками. По какой-то неведомой причине внутри меня всё сжалось и затряслось в ту секунду, когда я услышала его голос.

– Не ори на меня, – между тем отвечала Вивиан, злобно отрывая листья от кустарника с неизвестными мне фиолетовыми цветами. – Мы с Дорианом приняли решение остаться с… ней. Мы остаёмся, Габриэль, пока всё не разрешится.

Он что-то сказал. Я увидела сомнения на лице Вивиан, но её голос звучал уверенно:

– Я дам тебе знать, когда ситуация прояснится.

– Что он сказал? – Я не удержалась и подалась вперёд. – Где он?

– В Калифорнии, – вздохнула девушка, перебрасывая телефон из руки в руку. – Они с Сатет там подальше от божественных разборок.

– И что это значит?

– Это значит, что Габриэль выполнил свой долг. Теперь у него начнётся новая, нормальная жизнь.

– В Калифорнии?

То, с какой интонацией я задала этот вопрос, каждый воспринял по-своему. Я же поймала себя на двух вещах: сердце стукнуло особенно громко, когда в голове промелькнула мысль о том, что новая и нормальная жизнь светит всем, кроме меня. Было кое-что ещё – кое-что горькое, не изменившее сердечный ритм, но кольнувшее под рёбрами с такой силой, что онемели кончики пальцев.

Это ведь означало, что мы больше никогда не увидимся. Что у него не было даже мыслей разобраться в наших отношениях, прежде чем начать жизнь заново. По его мнению между нами не осталось незакрытых вопросов, призраков прошлого, тянущих на дно и мешающих жить дальше, до гроба мучаясь попытками предугадать «что, если бы…».

Настал мой черёд заниматься самокопанием без шанса успокоить совесть и душу ответами. Мы поменялись местами. Попытка всё забыть и начать заново была одна, и я её потратила, не совсем справедливо вернувшись к изначальной точке.

– Тебя это так удивляет? – всунулся в разговор Дориан. – Сама так делала последние две тысячи лет, а мы гонялись за тобой по всему миру. Настал его черёд отдохнуть.

– А вы? Почему вы здесь, со мной, а не там, с ним, жарите барбекю на террасе?

– Потому что, – коротко и ясно ответила Вивиан, вскинув подбородок. – Что хотим, то и делаем.

– И это то, чего вы хотите? Спасать мою задницу?

– Мы думали спасти мир, но твоя задница – хороший старт, – улыбнулся Дориан.

## IV

1700 год до н. э.

Одна клетка сменилась другой, но она нравилась мне куда больше старой. Здесь, в небольшой тёмной комнате, стояла кровать. Она была маленькой и твёрдой, но мне выдавали одеяло и подушки, так что я была вполне довольна. Окон не имелось, но со временем я привыкла к темноте и стала ориентироваться в ней почти как при дневном свете.

Словно по часам – ровно тогда, когда я начинала ощущать голод, – дверь в комнату открывалась, и молчаливая тень ставила на пол поднос с едой. Игнорируя все мои вопросы, тень закрывала дверь с обратной стороны и возвращалась, когда я заканчивала греметь посудой. Или когда переполнялся мой горшок.

Иногда тень забирала меня из комнаты и водила в умывальню. Там, в полной темноте, я кое-как мыла голову и меняла одежду. Спустя ещё какое-то время я начала видеть очертания мест, в которые меня водили. Тень поняла это и стала завязывать мне глаза.

Так прошла целая вечность, прежде чем однажды дверь в комнату открылась, но на пороге появилась Бастет.

–Тушканчик! – крикнула она, когда я с разбегу врезалась в её ноги и вцепилась в длинные серебристые юбки.

–Когда я выйду отсюда? – взмолилась я.

–Очень скоро, милая, моя милая Мати, – обещала она, гладя меня по волосам. Её движения были суетливыми, рваными, словно она опаздывала и у нас совсем не было времени. – Но пока меня нет рядом, я принесла тебе друга.

–Друга? – шмыгнув носом, спросила я и услышала протяжный писк.

Бастет сделала шаг назад, сунула руку в складки своего одеяния и достала маленький визжащий чёрный комочек. Я тогда ничего не знала о таких мохнатых формах жизни и с недоверием уставилась на странную морду с серыми глазами.

–Это Мираксес, – объяснила Бастет, постоянно оборачиваясь, будто боялась, что кто-то нас увидит. – Береги её, Мати. Береги, пока меня не будет. Поняла?


Я заметила неестественный серебряный отблеск в глазах Агаты Ришар на седьмой день её пребывания в моей кровати. Ахмет предложил ей поселиться в соседнем доме, но она отказалась, вцепилась в мою руку и заявила:

– Либо мы вместе, либо я отдельно, но с твоей рукой.

В теле взрослой женщины прятался перепуганный ребёнок, большую часть времени молчаливо глядевший в потолок. Я пыталась её разговорить, но всё оказалось тщетно. Тогда я решила дождаться, когда она сама будет готова.

Это случилось однажды ночью, уже после того, как во всех окнах погас свет. В углу небольшой комнаты дёргался огонёк старой керосиновой лампы. Хоровод мошек, собравшихся вокруг единственного источника света, отбрасывал тени на стены. Полчище полудохлых мух противно жужжало на болтающейся под потолком клейкой ленте.

– Я слышу твои мысли. И мысли Дориана и Вивиан.

Это заявление застало меня в тот момент, когда покрасневшая после целого дня на солнце кожа лица встретилась с приятной прохладой белой подушки.

– Что? – я резко подскочила обратно.

Мираксес сидела в позе лотоса и, нервно ковыряя заусенцы на пальцах, виновато на меня посмотрела.

– Я думала, что схожу с ума. В голове постоянно звенели голоса, но я не могла разобрать, о чём они говорили. А сегодня утром я проснулась и услышала…

– Что ты услышала?

– Ты думала о нём, когда потянулась рукой к моей подушке.

Последние пару дней я спала без сновидений, но под самое утро мне стали мерещиться его голос и запах. Короткие, тёплые мгновения счастья на тонкой грани между сном и реальностью. В области талии, там, где за ночь собиралась простыня, становилось тяжело, словно кто-то клал на меня руку.

Я улыбалась. Боги, я улыбалась, когда переворачивалась на правый бок с мыслями о том, что уткнусь носом в его горячую грудь, прижмусь к телу. Прекрасное мгновение, за которым непременно следовало опустошающее осознание. Мозг предпринимал последнюю попытку и заставлял тянуться рукой в сторону соседней подушки, но беспокойно ворочающееся всю ночь тело принадлежало Мираксес.

– Что? – отряхиваясь от вновь захвативших сознание образов, переспросила я и убрала с лица налипшие волосы.

– Думала? – с надеждой в голосе повторила Мир.

– О ком? – У меня участилось дыхание.

– О Габриэле.

Заполненная лунным светом комната погрузилась в молчание. Я посмотрела в окно и, потерев лицо руками, несколько раз больно ущипнула себя за щёки.Ты не спишь, Маат. Это не сон.

– А сейчас ты думаешь о том, что это всё тебе мерещится и на самом деле ты Аника Ришар.

– Прекрати!

– Прости, я не контролирую это…

Я вскочила с кровати, запнулась и чуть не упала. Мираксес спрыгнула следом и, поддержав меня сбоку, спросила:

– Что ты делаешь?

Дотянувшись до тапочек, валявшихся по разные стороны кровати, я обулась и стянула с зеркала кофту. От волнения запуталась в рукавах, плюнула на всё и просто накинула её на плечи. Мираксес выбежала на улицу босиком, обнимая себя руками и подпрыгивая на месте от опустившейся к ночи температуры.

– Куда мы?

– Будить Дориана и Вивиан.

– Им это не понравится.

Меня это мало волновало. Как и то, что с первым ударом в дверь Дориана загорелся свет в окнах Фирузе и Ахмета.

– Он думает, что убьёт того, кто нарушил его «сон красоты», – сдавленно пропищала Мираксес.

Недовольный взгляд парня, показавшегося на пороге в одних трусах, подтвердил сказанное. Полгода назад я бы ещё попыталась изобразить смущение или отвести взгляд, но между нами случилось столько всего, что у меня бы не дёрнулся ни единый мускул лица, окажись он полностью голым.

– Какого чёрта она читает мои мысли? – с порога заверещала я.

Дориан зевнул:

– Я пропустил утро?

Я легонько толкнула его в грудь, когда Фирузе и Ахмет вышли из дома и вопросительно на нас уставились.

Мы ввалились внутрь. Последней зашла Вивиан, на ходу завязывая пояс красного шёлкового кимоно.

– Что случилось?

– Мираксес слышит мои мысли.

Несколько секунд Дориан и Вивиан молчали, потом одновременно зевнули и махнули руками, словно дело было недостойно их внимания.

– Все хранители могут слышать мысли своих богов, в этом нет ничего страшного. Наоборот, это замечательно. Ты умница, Мираксес, – похвалила Вивиан.

Я открыла и закрыла рот.

– Вы могли предупредить об этом немного заранее?

– Да я как-то забыл. – Дориан пожал плечами.

– Это можно как-то вырубить? – жалостливо протянула Мираксес. – Потому что твои мысли о зудящих яйцах я тоже слышу.

– Зудящие яйца? – непонятно зачем переспросила я.

– У меня не было секса две недели, – ответил Дориан в тот самый момент, когда меня осенило. Но мысль, пришедшая в голову, не имела ничего общего с его жалобой на спермотоксикоз.

– Кто-то из вас приходил к нам ночью в Париже в кошачьем обличье, – зажав рот рукой, пробормотала я и вспомнила, как думала, что окончательно сошла с ума. – Я слышала чужие мысли в своей голове.

– Да-да, – поддакнула Мираксес. – Я помню.

– Это был Пёс. У нас есть особая связь с кошками, – пояснила Вивиан.

– Мой мальчик трагически скончался, – печально протянул Дориан.

– Просто поверь, Маат, если бы кто-то из нас, – Вивиан указала на себя, а потом на брата, – пришёл к тебе посреди ночи, на следующее утро об этом уже говорил бы весь город.

Сдвинув к переносице брови, я спросила:

– В смысле?

Дориан и Вивиан странно переглянулись. Я повернулась к Дориану – в его глазах сверкал знакомый огонёк. Огонёк, который ещё ни разу не довёл меня до добра, но пару раз – до дикого похмелья, которого не было в моей жизни ни до, ни после встречи с ним.

– Дамы, – он посмотрел на меня, на Мираксес и указал на дверь, – вижу по вашим лицам, что вы готовы. Время пришло. Прошу.

– То, что ты задумал, нанесёт непоправимый вред моей психике? – уточнила я.

– Вероятно.

Мы вышли обратно на улицу, по предупреждению Вивиан действуя молча, чтобы снова не привлечь внимание Фирузе и Ахмета. С пустыни дул сильный ветер, закручивая песок под ногами.

Когда я пожаловалась на кромешную темноту, выяснилось, что у остальных такой проблемы не было. Вивиан сунула мне свой мобильник, и я включила фонарик. Мы обогнули дом и метров на сто отошли от круга, за пределы которого я всё это время, помня слова Бастет, ни разу не высовывалась. Не хотелось на личном опыте узнать, насколько сильно она приукрасила, когда сказала, что меня хотят похитить и разобрать на запчасти.

– Закройте глаза, – скомандовал Дориан. Подрагивая в ожидании чего-то несомненно неприятного, я осветила его и тут же пожалела об этом: трусы парня лежали в стороне. Сам он был полностью голым и даже не пытался прикрыть все свои прелести.

– Фу, – одновременно с Мираксес фыркнула я и, опустив фонарик, закрыла глаза.

Ничего не происходило несколько минут, но потом послышались шаги. Кто-то приближался ко мне, выдавая себя шелестом песка. Я нахмурилась, представляя, сколько всего идиотского мог совершить Дориан без трусов, пока у нас закрыты глаза.

Что-то влажное и прохладное коснулось моего носа.

– Дориан! – резко распахнув глаза, закричала я, но, как только мозг обработал визуальную составляющую странного прикосновения, звук застрял в горле на последних нотах. Я подавилась и чуть не скончалась на месте от приступа кашля.

Дерьмо.

Мираксес закричала и грохнулась рядом. Я устояла на ногах лишь потому, что, кажется, вросла в землю. Фонарик телефона осветил пару зелёных глаз на вытянутой шерстяной морде в неприличной близости от моего лица, и узел, завязавшийся в желудке, не предвещал ничего хорошего.

Он был огромным. Настолько, что в положении сидя кончик его носа был на одном уровне с моим. Чёрная шерсть блестела под тусклым искусственным светом, и в мире не было приличных поводов подумать: «Так это же Дориан». Кроме одного.

Его глаза.

– Вашу мать, – севшим голосом пробормотала я и медленно повернулась к Вивиан за поддержкой. Но её больше не было на прежнем месте. Огромная кошка, размером превосходящая даже своего старшего брата, горделиво вскинула морду и заурчала.

Вот тогда, кажется, я и отключилась.


1720 год до н. э.

Я поняла, что провела в заточении слишком долго, когда повернула голову и посмотрела на знакомых девочку и мальчика. Они приходили ко мне, когда я была в темнице, и с тех пор оба подросли. Когда-то мальчишка был ниже меня, а теперь, чтобы разглядеть его лицо, мне пришлось приподнять подбородок. Амсет – кажется, так его звали.

Он стоял ровно, с вытянутыми по бокам руками. Подловив момент, он улыбнулся мне одними глазами. Я ответила лишь испуганным взглядом. Стиснув в кулаке край платья Бастет, я жалась к её ногам и дрожала в ожидании. Я никогда не видела Осириса прежде, но много читала о нём. Мои глаза привыкли к темноте, и Бастет стала приносить свитки. Так я изучила весь пантеон и примерно ориентировалась, где и среди кого оказалась.

Я узнала, что жизнь всем богам дарил Источник. Все, даже Осирис, когда-то родились здесь, под землёй. На протяжении долгого времени боги развивали свои силы. Высшей точкой становился момент, когда кровь в их телах превращалась в белый свет. Тогда боги обращались в высших. Они считались самыми сильными и просветлёнными, и поэтому им доверяли важную миссию: нести свет в мир людей.

Но не все божества достигали такой силы. Некоторые, как, например, Анубис, предпочитали оставаться в подземном мире. В их жилах текла красная – человеческая кровь. Они были склонны к слабостям больше, чем высшие боги. Низшие боги отвечали за Дуат, за души людей после их смерти.

Когда Осирис вошёл в зал, все перестали дышать. Я посмотрела на резко окаменевшую Бастет и, последовав её примеру, затаила дыхание и надула щёки.

Его босые ступни, украшенные золотыми цепями, не касались пола. Казалось, что он парил над землёй, со снисходительной усмешкой на губах наблюдая за каждым, кто стоял в этом зале. Когда его взгляд коснулся меня, я была красной и задыхалась. От того, как он посмотрел на меня, стало ещё хуже, и я почти упала, но что-то смягчило падение.

–Дитя, – его голос звенел в моей голове. – Ты дитя Сета?

Бастет упорно смотрела вперёд, словно боялась лишний раз взглянуть на Осириса. Я заметила, как от напряжения сжалась её челюсть, когда он обратился ко мне.

–Я дитя Источника, – вспоминая, как меня научила Бастет, сдавленно пробормотала я. – Я…


Я вскочила с чувством, будто падаю вниз, но вместо песка меня встретила тёплая постель, пустующая со стороны, на которой обычно спала Мираксес.

Сжав белую простыню и сделав несколько коротких вздохов, я посмотрела в приоткрытое окно, из которого доносился нехарактерный для ранних часов грохот. Что-то с силой ударилось о крышу моего дома, взбаламутив заткнувшихся лишь к утру ещё живых мух на клейкой ленте, и я, накинув на голову и плечи белый платок, поспешно вышла на улицу.

– Что происходит?

Вивиан, Мираксес, Фирузе и Ахмет смотрели вверх. Я последовала их примеру и вперила взгляд в задницу Дориана на крыше.

– Что он делает на крыше?

– Солнечные панели барахлят, госпожа, – ответил Ахмет. – И, кажется, в соседней деревне сломалась водонапорная вышка, так что сегодня без душа. Но господин Дориан старается вернуть электричество.

– Я не знала, что ты разбираешься в зелёной энергетике, – крикнула я, и Дориан, ползающий на четвереньках, громко выругался. – Он ведь сделает только хуже.

– Две другие панели он уже починил, – тепло улыбнулась Фирузе.

– Мне две с половиной тысячи лет, солнышко, – свесив голову вниз, ухмыльнулся он. – Ты понятия не имеешь, сколько разных интересных вещей я умею. Особенно языком.

– Например, нести всякий бред?

– Но вот противостоять солнечным ударам, насколько я знаю, ты ещё не научился, – подметила Вивиан. – Может быть, оденешься?

На её губах играла проказливая усмешка, напоминающая о том, как вчера ночью я позорно отрубилась при виде её истинного обличья.

– Хорошо себя чувствуешь? – спросила она.

– Синдром Шмида – Фраккаро, да? – вспомнив, как Дориан цитировал Википедию, передразнила я. – Боги, если бы тогда я узнала, кто вы такие…

– Дориан цитировал Википедию, – рассмеялась Вивиан. – Ты должна была почувствовать подвох. На то ведь и был расчёт. В теле Аманды ты была смышлёнее.

Я закатила глаза.

Мы зашли в дом, отведённый под кухню и столовую. На полу стояли вёдра с водой. Фирузе носила тарелки с едой. Я сунула чайник в ведро с водой и занялась напитками. Пока вода закипала на газовой плите, достала жестяную банку с красным чаем и одну – с кофе. Мираксес помогла отнести чашки, а я, закурив, осталась дожидаться кипятка.

– Не могу понять, что с тобой не так, – со спины подкралась Вивиан. – Такое чувство, что ты по-прежнему Аника Ришар.

– Ты меня напугала, – подавившись дымом и закашлявшись, заворчала я. – Я и без того дёрганая. Хочешь довести меня?

– Смотря до чего требуется доводить. – Вивиан даже не попыталась изобразить раскаяние. Наверно, именно поэтому она нравилась мне. – Не смотри на меня так. За шутками про оргазм к моему брату.

Я сделала несколько коротких затяжек и стряхнула пепел в специально отведённую под это пластмассовую банку.

– Ладно, прости, впредь буду уведомлять тебя о своём приближении за… – она разыграла задумчивость, – за сто метров, пойдёт?

Закатив глаза, я кивнула головой и вернулась к предыдущей теме:

– Так какой там была Маат?

Пол кухни медленно засыпа́ло песком. Обжигающий воздух коварно подступал следом. Разминая ладонью покрасневшую шею, Вивиан рассеянно смотрела вперёд. Я потушила сигарету и, прогоняя едкий дым от дешёвого табака, замахала руками перед лицом.

– Решительной и пугающей. Ты будешь смеяться, но я всегда робела в твоём присутствии.

– И правда смешно.

Представить Вивиан, робеющую перед кем-то, было определённо сложнее, чем представить меня, в ужасе забившуюся в угол под пристальным взглядом пары ядерно-зелёных глаз.

– Вы с самого начала знали, кем я была?

– Нет. От тебя и сейчас исходит очень слабая энергия, а пару месяцев назад не было и намёка. Я не думала, что Аника Ришар – это ты, пока Габриэль не рассказал о видениях.

– Но ведь девушки, притворявшиеся мной, тоже их видели, – напомнила я и обняла себя руками. Странно ли, что мне хотелось спрятаться от самой себя из прошлого?

– Да, – задумчиво протянула Вивиан, – и тогда мы решили, что, возможно, ты потомок одной из культа. Но смерть Аманды Бэкшир совпала с днём, когда Аника Ришар попала в аварию. Потом Габриэль увидел у тебя за ухом татуировку…

Я потянулась к шее, провела кончиками пальцев выше и надавила на череп.

– Там был шрам.

– У Маат был шрам. Это ритуальный порез. Твои безликие копии делали татуировки в том же месте, чтобы сбить нас с толку, но настоящего шрама не было ни у одной из них.

– Ритуальный?

Вивиан оттолкнулась от кухонной столешницы и, не пытаясь скрыть, что хочет избежать дальнейшего разговора, сказала:

– Об этом спросишь не меня.

– А кого?

Она многозначительно пожала плечами.

Закипел чайник. Одновременно с этим из столовой выглянула Мираксес. Они с Вивиан разминулись в дверях, когда Мир подошла ко мне, чтобы предложить помощь с чайником. Наклонившись ниже, я зашипела ей прямо в ухо:

– О чём она думает прямо сейчас?

– О нём, – дрогнув от испуга, прошептала Мираксес.

– В каком плане?

– Кажется, ей очень его жаль.

Прикрыв ухо с татуировкой волосами, я тяжело вздохнула, натянула на лицо доброжелательную улыбку и вышла в столовую, где на полу уже сидели Фирузе и Вивиан. Пятью минутами позже к нам присоединились Ахмет и обгоревший Дориан с накинутой на плечи футболкой.

Перед каждым приёмом пищи Фирузе читала короткую молитву, благодаря богов за пищу и кров над головой. Дориан шутливо присоединялся к ней, а я чувствовала себя странно, особенно когда Ахмет поднимал на меня взгляд и восхвалял как пришедшее к ним чудо и благословение.

Жили Ахмет и Фирузе небогато, но и не бедствовали. Каждую неделю глава семьи уезжал на выходной рынок, где продавал ковры, а возвращался с забитой продуктами машиной. Первое время мне было совсем неудобно, но потом Вивиан и Дориан дали им деньги. Проедать их бюджет было не так неловко, как скромный доход добрых людей.

– Нехех, – этими словами Фирузе заканчивала молитву и каждый раз плакала, приговаривая, что это слёзы счастья. Я же покрывалась по́том и краснела от смущения, ощущая на себе взгляды всех собравшихся.

Запихнув в рот кусок сыра, я смотрела новости по телевизору, пока остальные негромко переговаривались о солнечных плитах, воде и о том, что Дориан хотел съездить в город.

# Примечания

1

На основе книги: Шоу Гэрри. Египетские мифы. От пирамид и фараонов до Анубиса и «Книги мёртвых» – М: МИФ, 2023.

2

Цитата из фильма «Париж, город мёртвых». (Прим. авт.).