# Приемный ребенок

Дженни Блэкхерст

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ РОМАН ОТ АВТОРА МИРОВОГО БЕСТСЕЛЛЕРА «КАК Я ТЕБЯ ПОТЕРЯЛА».

МОЖЕТ ЛИ МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА БЫТЬ ИСТОЧНИКОМ ЗЛА, КОТОРОЕ ПРИВЕДЕТ К НЕПОПРАВИМЫМ ПОСЛЕДСТВИЯМ?

Когда детский психолог Имоджен Рид берется за дело одиннадцатилетней Элли Аткинсон, она решает не прислушиваться к предупреждениям, что девочка опасна.

Элли оказалась единственной выжившей в пожаре, в котором сгорела вся ее семья. Имоджен уверена, что отстраненность и замкнутость девочки естественны в такой ситуации, а злость – всего лишь выплеск накопившихся эмоций.

Только приемные родители и учителя убеждены в обратном. Каждый раз, когда Элли злится, случается что-то плохое. И очень быстро маленький сонный городок наполняется жуткими сплетнями. Со всех сторон при появлении девочки слышится одно: Ведьмы не горят…

«Захватывающе интересная книга. Она мне понравилась, и я не хотела, чтобы все заканчивалось». – Клэр Дуглас, автор мировых бестселлеров «Пара из дома № 9» и «Исчезновение»

«Глубокий, темный, тревожный… "Приемный ребенок" – книга, которая останется со мной навсегда. Мне понравилось». – Лиз Лоулер, автор бестселлеров «Я найду тебя» и «Не просыпайся»

«Атмосферный, жуткий и напряженный триллер, который пугал меня и заставлял гадать до последней главы. Читайте только при включенном свете!» – Compulsive Readers

© Жукова М.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

> Посвящается моим маме и папе. Я не могла бы просить больше, чем вы мне дали.


## Пролог

– Имоджен? Это вы? – Голос на другом конце телефона полон отчаяния, кажется, что звонящая мне женщина задыхается. Я мгновенно узнаю ее.

– Сара, успокойтесь, – говорю я ей. – Что случилось?

– Элли. – Я слышу, как дрожит голос Сары Джефферсон. – Она в обед ушла из школы. Я не знаю, где она.

Я вздыхаю. «Повторяй, – приказываю себе. – Не мой цирк, не мои обезьяны».

– Я больше не работаю по делу Элли, Сара. Меня от него отстранили. Ее прогулы больше меня не касаются. У меня другой круг обязанностей.

– Вы не понимаете, – теперь голос Сары звучит напряженно. – Меня беспокоит не Элли, а Лили.

Моя рука автоматически опускается на живот до того, как я вспоминаю, что ребенка там больше нет.

– Что с Лили, Сара?

Звук, который издает Сара, – нечто среднее между рыданием и воем.

– Она пропала. Элли забрала малышку.

## Глава 1

### Элли

Элли лежит на кровати, которая совсем не ее кровать, в комнате, которая не принадлежит никому, и слушает, как чья-то семья смотрит телевизор внизу. Большим пальцем она вдавливает острый кремень сигаретной зажигалки, которую держит в руке. Появляется оранжевое пламя. Оно исчезает, когда она прекращает давить на кремень.

Щелк, пламя.

Щелк, пламя.

Щелк, пламя.

Она проводит кончиками пальцев сквозь пламя и удивляется, что оно не обжигает. Элли пробует сделать это еще раз, оставляя пальцы в пламени немного дольше. На этот раз оно кажется горячим, но ей все равно не больно. Она опускает палец в голубую часть пламени и держит его там, пока его не пронзает боль, но все равно ощущения нельзя назвать плохими. Элли чувствует себя великолепно. Так чувствовали себя члены ее семьи? Эту боль, это освобождение? Она снова щелкает зажигалкой, на этот раз держит пламя под основанием ладони, там, где она переходит в запястье. Элли не убирает пламя и ждет боль. Когда боль приходит, она оказывается сильной, и Элли шокированно снимает палец с кремня. Сердце бьется учащенно, но она все равно повторяет… щелк, пламя.

Как раз когда до ее ноздрей доходит запах паленой кожи, открывается дверь в комнату. В дверном проеме стоит Мэри, дочь ее временных опекунов и в некотором роде ее сестра. Когда Мэри видит, чем занимается Элли, у нее округляются глаза и отвисает челюсть, как у кошки из мультфильма.

– Элли! Что это за игра? – Мэри грубо хватает ее за руку и отдергивает от пламени. – Ты спятила? Тебе же будет больно!

Внезапно ее обожженную руку пронзает острейшая боль. Элли опускает на нее глаза и видит, как на коже появляются наполненные гноем волдыри.

– Я… я не знаю, что я делала. Я просто играла. Мне даже не было больно. – Элли с интересом смотрит на свою руку. – Но сейчас больно.

Мэри нежно опускает ладонь на руку Элли.

– Пошли, я тебе помогу. Намажу ожоги кремом, забинтую, а маме мы скажем, что ты порезалась, когда помогала мне готовить обед.

Элли смотрит на волдыри на коже, рисует в своем воображении картины: они распространяются вверх по руке, покрывают ее плечи и шею.

Мэри качает головой, словно не может поверить в то, что видит.

– Я сама буду осматривать твою руку каждый день и менять повязки, а если мне покажется, что стало хуже, то мы придумаем что-нибудь новенькое. – Она по-доброму смотрит на Элли. – Зачем ты так издеваешься над собой, Элли? Неужели ты думаешь, что твоя мама обрадовалась бы, увидев, как ты себя калечишь?

– Но моя мама не может ничего увидеть, не правда ли? Моя мама умерла.

У Элли возникает ощущение, будто внутри нее все заполнено пульсирующей зеленой слизью. Это подобно апельсину, когда он гниет изнутри: оранжевая кожура остается нетронутой, а мякоть становится ядовитой. Она не такая, как Мэри, она не такая, как все здесь. Некоторые это видят – а она сама видит это в глазах людей, когда они, заметив ее на улице, переходят на другую сторону и крепче сжимают руки своих детей, на самом деле не зная почему. Хотя Элли знает почему. Они видят, что у нее внутри.

– Но она наблюдает за тобой. Ты же знаешь это, правда? – не успокаивается Мэри. – Твоя мама на небесах и видит все, что ты тут делаешь. И она хочет, чтобы ты была счастлива, она хочет, чтобы с тобой все было в порядке, чтобы ты выросла и обзавелась своей собственной семьей. Она хотела бы этого, если б была здесь, и она все равно хочет этого сейчас. Тебе нужно постараться встроиться, Элли. Я знаю, что это трудно, я знаю, что мы не твоя семья, но ты на самом деле должна попробовать.

– А что, если я не хочу пробовать? Что, если я не хочу быть частью вашей семьи?

– Я знаю, как тебе тяжело. Я видела много детей в этом доме, как они появлялись у нас, потом уезжали, много обозленных детей, которые никогда не знали любви. Но ты другая. Ты знаешь, что такое быть любимой, и ты знаешь, что такое жить в доме, полном сочувствия и тепла. Сейчас, вероятно, у тебя нет таких ощущений, но когда-нибудь у тебя все это снова будет. Ты должна помнить, что твоей вины нет ни в чем случившемся. Ты не должна себя винить, Элли, независимо от того, кто и что тебе говорит.

Элли кивает, но в глубине души она знает, что Мэри не права. Может, Мэри и старше, и думает, что знает все, но она не знает – она совсем не знает Элли. Никто не знает.

## Глава 2

### Имоджен

Мы едем под кронами деревьев, по дороге, ведущей в город Гонт. В тех местах, где солнце пробивается сквозь листву, на дорожном покрытии появляются яркие пятна, я прищуриваюсь из-за попадающего мне в глаза яркого солнечного света. По ощущениям мы едем по красивому туннелю к последнему месту назначения, до которого нам вообще суждено добраться. Там дорога закончится.

Томас Вулф говорил, что вернуться домой нельзя, может, мне стоило об этом вспомнить перед тем, как кликнуть по «Отправить» – и не посылать письмо с моим резюме. Но я запустила цепь событий, которая теперь ведет меня назад в мой родной город, где я не была пятнадцать лет. Может, не стоило этого делать.

Перед нами появляется Гонт – такой же мрачный и неприветливый, опустевший и зачахший, как предполагает название [1]. При виде этого места думаешь о зале с криво висящими зеркалами, где независимо от того, с какой точки ты смотришься в них, всегда кажется, что что-то не так. Окрашенные в серый цвет дома опустели и теперь разрушаются. Население сокращается.

Со стороны могло показаться, что Гонт утратил свое было великолепие: иногда встречался богатый особняк или впечатляющая скульптура, которые намекали, что некогда на этот город имелись большие планы – но планы уже давно забыты. Даже ребенком я в равной степени была очарована родным городом и испытывала к нему отвращение. То же самое магическое притяжение привлекло сюда строителей и застройщиков, и то же самое ощущение беспокойства, необъяснимого страха и ожидания чего-то нехорошего, которое витало в воздухе, погнало их отсюда прочь. При этом они говорили про землю, которую нельзя использовать, необоснованные градостроительные нормы и правила, выполнить которые невозможно. Кто же захочет признавать, что отказался от возможности развития территорий только из-за предчувствия, при этом потеряв в процессе десятки тысяч фунтов?

Я почти забыла про это чувство. Я так долго жила в безопасности в крупном городе, в дымке обычных забот, что фактически забыла свою жизнь здесь. Едва ли я могу вспомнить что-то из моей прошлой жизни, даже если плотно закрываю глаза, и от попытки вспомнить у меня начинается головная боль.

Несмотря на ослепительный солнечный свет, меня пронизывает холод. Холод висит в воздухе. «Бодрящий воздух для начала новой жизни», – как сегодня утром выразился Дэн. Хороший знак, знак, что мы поступаем правильно.

– Я не верю в знаки и приметы, – улыбнулась я.

Но, вероятно, лицо меня предало, потому что муж нежно опустил ладонь мне на локоть и сказал:

– Все будет отлично. Это как отпуск в деревне. У нас обоих будет свободное время и место, где легко дышится.

Он не произнес того, о чем думал на самом деле – об увеличении нашей семьи, и я была благодарна ему за это.

– Отпуск? Я не думала, что у писателей бывают отпуска. И его точно не будет у меня. Через четыре дня я выхожу на новую работу.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Отдых от всего этого. – Дэн показал на окно, на улицу, полную людей, которые быстро шли, не обращая внимания друг на друга и не отрывая глаз от своих телефонов. Мужчина в разноцветном плаще раздавал пустые конверты, в которых, как я знала по опыту, находились «волны позитива». Водители зло сигналили, если машина впереди ехала ниже тридцати пяти миль в час. – Отдых от людей. От давления. От ежедневной рутинной работы. Это как раз то, что нам нужно после всего того дерьма, в котором тебе пришлось вываляться.

Дерьма, в котором мне пришлось вываляться. Можно подумать, от случившегося в Лондоне можно просто отмахнуться, считая, будто мне не повезло.

В поле зрения возникают первые дома, перестроенные амбары и новые здания, которые появились, когда строительная отрасль снова встала на ноги. Когда я в последний раз была в этой части страны, здесь простирались поля. Кажется, кто-то хотел дать Гонту еще один шанс. Дэн толкает меня в бок и показывает на новые дома.

– Видишь их? После того как мы продадим дом твоей мамы, можем купить что-то подобное. Или построить свой дом.

Я улыбаюсь.

– Что ты знаешь про строительство домов? Кроме того, что строится в твоих воображаемых мирах. Это не так просто, как придумывать их для романа.

– Сказала та, которая никогда не пыталась описать замок в пустыне с точки зрения великана-людоеда. – Дэн притворяется обиженным, затем снова улыбается. – Хорошо, может, мы пока остановимся на покупке. Что-то с открытой планировкой. Большое.

– С бассейном и нашими инициалами, выбитыми в мраморном полу при входе в дом, – смеюсь я. – Думаю, ты не представляешь, сколько может стоить старый дом бабушки Тэнди. В любом случае недорого, потому что моя мать так его и не продала.

При слове «мать» у меня все сжимается внутри. «Ее больше нет, Имоджен».

Никакого стелящегося серого тумана при приближении к городу нет, нет и никакой старой ведьмы, которая вытянула вперед скрученный артритом палец и предупредила бы нас, что дальше ехать не следует. Никакой черный ворон не сидит на щите со словами «Добро пожаловать в Гонт» и не бормочет «Никогда больше». Тем не менее я чувствую, как ледяные пальцы страха сжимают мои легкие, и на мгновение становится трудно дышать. Щит старый, местами подгнивший, а буквы так выцвели, что при виде этого ты в последнюю очередь думаешь, что тебя здесь рады видеть. Щит темнеет у меня перед глазами, словно по нему растекается черная плесень, когда я на него смотрю. Поворот к дому моей матери находится всего в нескольких метрах слева. В груди все сжимается, дорога впереди плывет, все вокруг становится расфокусированным. Я вытягиваю руку и хватаю за руку Дэна.

– Не надо туда ехать.

Мой голос звучит как едва узнаваемый хрип. Дэн косится на меня, по его лицу пробегает тень обеспокоенности, он снижает скорость, и машина буквально ползет по дороге.

– С тобой все в порядке, Имоджен? Мне съехать на обочину?

Я смотрю на щит, он все так же кажется совсем не приветливым, но черной плесени больше нет. Я чувствую, как щеки снова краснеют, но теперь они горят от смущения. О чем я думала?

Гонт находится за этим щитом, наблюдает, ждет.

– Нет, со мной все в порядке, – вру ему. – Я просто подумала, что нам, возможно, следует заехать на главную улицу, чтобы взять еду навынос перед тем, как ехать к дому. А что, если электричество еще не включено?

Дэн легко кивает, но продолжает хмуриться. В эти дни он постоянно обо мне беспокоится.

– Отличная мысль, – соглашается он, оглядываясь через плечо и включая правый поворотник. – Мне самому следовало бы это предложить. Хотя нам надо заехать в магазин. Не думаю, что кухня в твоем городе будет разнообразной и найдется много мест, где можно купить еду.

– Это не мой… – открываю я рот, но затем пожимаю плечами. По крайней мере, сердце в груди больше не стучит так сильно. – В центре есть кафе, где подают рыбу с картошкой фри… по крайней мере, было раньше.

Дэн проезжает мимо поворота к дому и едет прямо, к главной улице, которая проходит меньше чем в миле от дома матери. Я помню, как мы с Пэмми бродили по длинным узким переулкам, как убеждали старших мальчиков купить нам алкоголь, обещая поделиться с ними. Я помню, как мы пытались устроиться на работу в магазин на выходные, и у нас не было никаких шансов получить эти места, на которые претендовали девушки типа Мишель Хоффман и Терезы Джонсон. Интересно, чем они занимаются сейчас. Я злобно надеюсь, что все еще работают в магазине на углу.

– Мне нравится, что мы получим лучшее из обоих миров, – объявляет Дэн, нарушая воцарившееся молчание. – Красивая тихая сельская местность и достаточно приличная главная улица совсем близко от дома. Я все еще смогу по утрам выскакивать за только что сваренным кофе и свежим хлебом…

– Все еще? – Я смеюсь, представив своего мужа в белом переднике с оборочками, покупающего в пекарне свежий хлеб. – Когда ты это делал? Должна признать: раньше я представляла, что сидящий дома муж будет в большей степени похож на домработницу, чем на подростка-переростка, который смотрит «Нетфликс» и съедает все вкусняшки.

– Не нужно было представлять ничего подобного. Я – не муж, занимающийся домашним хозяйством, я – творец.

– Так, мистер Бестселлер, пока я работаю изо всех сил, стараясь родить всех тех детей, которых ты хочешь, ты, по меньшей мере, мог бы обеспечить свежий хлеб и кофе по утрам.

Дэн широко улыбается, и я сразу жалею, что сказала это таким легким и шутливым тоном. Мне нужно помнить, что каждое подобное замечание служит искрой, от которой в Дэне загорается огонь – он хочет как можно быстрее увеличить нашу семью. Он не знает, как от слова «ребенок» у меня все сжимается внутри. Я поворачиваю голову и смотрю в окно, надеясь, что это послужит сигналом для окончания разговора.

Послеполуденное время в субботу на главной улице Гонта напоминает раннее утро в Лондоне. Я смотрю сквозь лобовое стекло, и мое внимание притягивают две девочки, которые стоят на тротуаре и смотрят друг на друга. У одной из них длинные темные волосы, закрывающие лицо. Она словно примерзла к месту. А вторая девочка, красивая блондинка, одетая так, как одеваются более старшие девочки, наклоняется ближе к первой. Может, они играют в какую-то игру, но что-то кажется мне странным в этой сцене. Я уже собираюсь обратить внимание Дэна на это, но когда мы проезжаем мимо, блондинка делает пару шагов в направлении дороги.

– Осторожно, – предупреждаю я. – Она, похоже…

Мои слова переходят в крик, и я зажмуриваюсь, когда девочка падает на дорогу прямо перед нами. Я слышу скрип тормозов и глухой удар.

## Глава 3

### Элли

День тянулся так долго, что по ощущениям получился дольше, чем все летние каникулы, вместе взятые. Хотя занятия в школе начались уже шесть недель назад, их только сейчас притащили в магазин, чтобы купить Мэри несколько новых блузок. Похоже, у дочери ее временных опекунов грудь выросла за одну ночь. Несомненно, Элли достанется что-то из ее старых мешковатых, посеревших вещей, которые она будет донашивать.

Сара возмущалась ценами, кажется, несколько часов. У нее с собой один из ее знаменитых списков, спланированный бюджет, и она не хочет отступать ни от одного, ни от другого, хотя несчастная молоденькая продавщица уже бессчетное количество раз повторила ей, что у них единственное складское предприятие [2] в городе и Сара не найдет ничего дешевле, даже если отправится в большой город.

Элли бьет носками туфель по одному из прилавков, Мэри время от времени сочувственно на нее посматривает, и тут заходит она. Наоми Харпер. А казалось, этот день не может стать еще хуже. Мама Наоми приветствует Сару как старую подругу, хотя Элли ни разу не видела, чтобы они в прошлом здоровались друг с другом. Они хором повторяют фразы типа «Как здорово встретить вас здесь» и «Как у вас дела?». Мама Наоми с любовью смотрит на свою дочь и объявляет, что та совершенно точно выросла за последние несколько недель. Элли думает, что мать Наоми не знает одну вещь: независимо от того, какой длины юбки она покупает, ее драгоценная дочурка закатывает их за пояс, как только выходит из дома. Мэри, которая старше их на четыре года и едва ли знает, кто такая Наоми Харпер, вопросительно смотрит на Элли, но та только безразлично пожимает плечами.

– Боже, не думала, что мне придется видеть твою страшную физиономию еще и в выходные. Будто учебных дней мало, – шипит Наоми со злобой, которая могла бы исходить от девочки гораздо старше двенадцати лет.

Элли представляет стрелу, летящую от ее плеча и пронзающую левый глаз Наоми, видит, как из пробитого глазного яблока текут гной и кровь, и молчит.

– Ты вообще когда-нибудь разговариваешь? – Наоми хмурится, не добившись от Элли никакой реакции. Она очень напоминает ребенка, тыкающего палкой в осиное гнездо и раздражающегося все больше и больше, когда оттуда никто не вылетает. – Давай, Вонючка Элли, скажи что-нибудь.

Элли чувствует, как у нее сжимаются кулаки, костяшки пальцев белеют. Она не должна позволять себе злиться, но это так трудно, когда жар поднимается к щекам, а сердце начинает учащенно биться в груди. Элли смотрит на Мэри, но независимо от того, как сильно она сосредоточивается, она не может заставить свою новую сестру развернуться и врезать Наоми кулаком в лицо. Затем Элли силой воли хочет заставить Сару заявить, что это место слишком дешевое для них, она страстно желает, чтобы ухмылка сошла с лица этой мерзкой девчонки и ее отталкивающей мамаши. Но ничего из этого не происходит.

Происходит другое. Наоми Харпер очень быстро, без всякого предупреждения выбрасывает вперед руку и сталкивает на пол весь ряд легких парусиновых туфель на резиновой подошве с ближайшей к Элли полки, и отскакивает назад до того, как кто-то заметил, что это сделала она.

– Элли! – вскрикивает Сара и бросается к образовавшейся куче. Лицо у нее становится темно-красного цвета. – Зачем ты это сделала?

Смысла возражать нет, Сара в любом случае не послушает, а Наоми с матерью переглядываются, словно Наоми говорит ей: «Разве я тебя не предупреждала?» И только Мэри с подозрением переводит взгляд с Элли на ее одноклассницу и обратно.

– Можно я подожду снаружи? – спрашивает Элли. Она знает, что происходит, если ее вывести из себя. Несмотря на то, как сильно она ненавидит Наоми, лучший способ не выпустить ситуацию из-под контроля – это удалить из нее себя.

– Я пойду с тобой, – предлагает Мэри, но Сара качает головой.

– Ты должна примерить эту блузку, Мэри. Элли достаточно большая, чтобы пять минут подождать нас на улице.

Она на самом деле достаточно большая, и если б все на этом закончилось, то и проблем бы больше не было. Если б только Наоми осталась внутри.

Но всего через несколько минут она уже стоит рядом с Элли, снова извергая свою ядовитую желчь.

– Все в школе хотят знать, почему ты такая странная. Ты в курсе?

– Иди прочь, Наоми, – предупреждает Элли.

– Но я знаю, – заявляет Наоми, не обращая внимания на слова Элли. Наоми отступает назад, предположительно потому, что понимает: то, что она собирается сказать, будет уже не тыканьем палкой в осиное гнездо. Она возьмет его обеими руками, раскроет и заглянет внутрь. – Хочешь послушать, что мне известно?

– Нет, – отвечает Элли. Ее сердцу некомфортно в груди, а по рукам бегут мурашки. Она знает, что сейчас что-то случится, и она не в силах это остановить. Она может только наблюдать, словно сторонний свидетель разворачивающейся перед ним сцены. – Заткнись.

– Ты сказала, чтобы я заткнулась? – Наоми недоверчиво смотрит на нее. Она не понимает. Пока не понимает.

– Просто прекрати это. Возвращайся в магазин, – предупреждает Элли и все это время чувствует нарастающую внутри нее злость, разворачивающуюся как маленький клубок шерсти, который становится все больше и больше, жестче и жестче.

– Ты думаешь, что испугала меня? Я выгляжу испуганной?

Элли неотрывно смотрит на Наоми, и ее темные глаза становятся жестче от ярости.

«Тебе следует меня бояться, Наоми Харпер. Следует».

– Уходи. Тебе нужно уйти. Уходи, – тихо бормочет Элли. – До того, как пострадаешь.

– Что ты делаешь? – спрашивает Наоми, и хотя она все еще говорит высокомерно и заносчиво, теперь ее голос окрашен и чем-то другим. К нему добавилась неуверенность, может, даже страх. – Боже, какая ты странная. – Она делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы толкнуть Элли в плечо.

– Уходи. Прочь, – приказывает Элли на этот раз громче, и Наоми опускает руку, едва не прикоснувшись к Элли. Та сжимает кулаки, руки свисают вдоль тела, и плотно зажмуривается. «Сдерживайся. Сдерживай свою злость».

– Что ты делаешь? – спрашивает Наоми, отступая на шаг. – Что ты бормочешь? Прекрати. Прекрати это!

Наоми делает еще шаг назад и неудачно ставит одну ногу.

Теперь слова Элли звучат громче, глаза остаются закрытыми, но губы снова и снова повторяют одно и то же:

– Уходи, уходи, уходи…

Наоми едва ли чувствует, как ее каблук соскальзывает с края тротуара, но в душе улавливает ту ужасающую секунду, когда теряет равновесие. Она машет руками, когда летит по воздуху навстречу движущимся машинам. И хотя у нее за спиной громко гудит машина, скрипят тормоза и орут люди, Наоми Харпер слышит только эти повторяющиеся слова:

– Уходи, уходи, уходи…

## Глава 4

### Имоджен

Когда машина тормозит, меня с силой бросает вперед. Я отвожу руки от лица, с ужасом думая, что сейчас увижу перед собой на дороге раздавленное тело девочки. Вместо этого я вижу, что она сидит с обалдевшим видом, а машина, в которую врезался Дэн, чтобы не сбить девочку, застряла на нашем переднем бампере. Я вылетаю из салона и бросаюсь к девочке, а когда опускаюсь рядом с ней на колени, из ближайшего магазина выбегают две женщины, и сразу же за ними девочка-подросток. Крик первой женщины прорезает воздух так, словно горячий нож масло.

– Наоми! – Она бросается на дорогу и прижимает ошеломленную девочку к своей груди. – «Скорую» вызовите! Что случилось, детка?

Наоми, которая все еще не отошла от шока, теперь переводит взгляд с машины на девочку на тротуаре и обратно, у нее в глазах отражаются страх и непонимание.

– Она упала перед нашей… – начинаю объяснять я, отчаянно пытаясь снять с нас какую-либо вину, но женщина на меня даже не смотрит.

– Это она сделала? – Женщина тычет пальцем в застывшую на тротуаре девочку, и Наоми кивает. Женщина поднимается на ноги и бросается к девочке, ее лицо искажает ярость. – Что ты с ней сделала?!

Вторая женщина и более старшая девочка встают перед младшей на тротуаре, пытаясь ее защитить, и эта вторая женщина – ее мать? – спрашивает очень напряженным голосом:

– Элли, что случилось? Что ты сделала с Наоми?

Элли продолжает молчать, но все так же неотрывно смотрит на Наоми. Что в этом взгляде? Злость? Страх?

– Ты же могла ее убить! – визжит мать Наоми. – Она пыталась ее убить!

– Так, подождите секундочку, – перебиваю я, вскидывая вперед руку ладонью к собравшимся, чтобы всех успокоить и разобраться с ситуацией, пока все не вышло из-под контроля. Кто эта женщина, кричащая на испуганную маленькую девочку? – Я знаю, что вы беспокоитесь за вашу дочь, но нет необходимости выкрикивать обвинения.

– Простите, а вы кто? – Мать Наоми гневно смотрит на меня, и я мгновенно понимаю, что терпеть не могу эту женщину.

– Очевидно, что я – единственный человек, который видел, что случилось на самом деле. Этой девочки – Элли, да? – Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Элли, которая до сих пор не произнесла ни слова. Ее мать кивает. – Элли не было рядом с Наоми, когда та упала. Я думаю, вам нужно просто успокоиться.

– Успокоиться? У вас есть дети? – Мать Наоми не ждет моего ответа. – Если б у вас были дети, вы бы знали, что чувствует мать, когда одного из них толкнули под колеса движущегося автомобиля.

– Ее не толкали…

– Что происходит? – Рядом со мной оказывается Дэн и обнимает за плечи, словно пытаясь защитить. – С ней все в порядке? С тобой все в порядке?

Его лицо побелело от шока. Он смотрит на Наоми, которая теперь поднялась на ноги и стоит у края тротуара.

– Мы не задели ее, Дэн. С ней все в порядке. – Я стараюсь говорить тихо и спокойно и передать ему свое спокойствие. – И со мной тоже. А с тобой? Ты не ударился? Я думаю, что кто-то позвонил в «Скорую». Может, следует вызвать полицию? Я не хочу, чтобы нас обвинили в оставлении места ДТП. – Поняв, что я несу, мгновенно закрываю рот. Это последствия пережитого шока. В первую минуту я думала, что мы врезались в эту Наоми. Я думала, что мы ее убили.

Дэн притягивает меня поближе и крепко прижимает к себе, я наслаждаюсь ощущением спокойствия у его крепкой груди.

– Я уже позвонил, – сообщает он. – И проверил человека во второй машине. Кажется, что со всеми все прекрасно, за исключением машин. У страховой компании будет истерика, черт возьми.

– Со всеми не все прекрасно, – рявкает мать Наоми, очевидно, не намереваясь успокаиваться, она просто пышет злобой. – Моя дочь…

Ее слова зависают в воздухе, потому что в эту минуту рядом с нами тормозят машины с парамедиками и полицейскими.

– О, слава богу, наконец-то.

– Мы получили сообщение, что девочку сбила машина, – объявляет парамедик, переводя взгляд с одной девочки на другую. – Мы сказали, что двигать пострадавшую нельзя.

– На самом деле машина ее не сбила, – поправляю я.

– Вон она уже стоит, – одновременно со мной говорит Дэн.

Полицейский смотрит на Дэна.

– Вы были за рулем? – Дэн кивает. Полицейский достает ручку и блокнот. – Так, вы можете мне рассказать, что здесь произошло?

– Что произошло? – Мать Наоми поворачивается к полицейскому. – Я вам расскажу, что здесь произошло. Вот она, – женщина тычет пальцем в маленькую девочку, чье лицо до сих пор остается ничего не выражающей маской. – Она пыталась убить мою дочь! Она толкнула ее…

– Минутку, – перебиваю я, чувствуя, как мое лицо краснеет от злости. – Элли и близко не было рядом с Наоми, когда та упала. Мы их видели: девочки просто здесь стояли, по крайней мере в футе [3] друг от друга, Наоми шагнула назад, не удержала равновесия и упала на дорогу.

– Она права, – говорит старшая девочка, стоящая рядом с дрожащей Элли. – Я все видела из магазина, мама. Элли к ней даже не прикоснулась. – Она придвигается поближе к Элли, обнимает ее, и та утыкается ей в плечо.

– Вы все это видели? – Полицейский смотрит на Дэна.

– Я уверен, что так и было. – Дэн смотрит на меня, словно ожидая подтверждения. – Да, я хочу сказать, что все произошло очень быстро, но я совершенно точно не видел, чтобы кто-нибудь кого-нибудь толкал.

Судя по всему, его слова вызывают возмущение у матери Наоми.

– Вы утверждаете, что моя дочь вот так взяла и упала на дорогу? Ей двенадцать лет, у нее нет проблем с равновесием. Скажи им, Наоми, скажи им то, что сказала мне.

– Я… – Наоми выглядит как выбежавший на дорогу зверь, внезапно оказавшийся в свете фар. – Я… она… я упала, – слабым голосом заканчивает она. Услышав эти слова, ее мать напоминает человека, которому только что дали сильную пощечину. Мне стыдно за то, что я чувствую радость победы и ликую. Меня словно омывает этой волной, когда у нее краснеют щеки.

– Но ты же сказала…

– Я ошиблась. Это был несчастный случай. – На лице у Наоми на мгновение промелькнул страх? Если и так, то никто, кроме меня, этого не заметил.

– Так, – выдыхает ее мать. – Как я вижу, никто здесь не собирается ничего делать. Пошли, Наоми.

Она берет дочь за руку, но парамедик вытягивает перед ними руку, останавливая обеих.

– Простите, но раз уж мы сюда приехали, мы должны проверить состояние вашей дочери.

– Но вы же слышали, что она сказала! Она просто упала! Машина ее даже не коснулась!

– На всякий случай нужно проверить. – Он виновато смотрит на нее. – Я не выполню свою работу, если этого не сделаю.

– А мне нужно записать свидетельские показания всех присутствующих, – объявляет полицейский. – Это не займет много времени. Конечно, при условии, если вы не хотите официально выдвинуть обвинение в попытке убийства?

Я получаю большое удовольствие при виде того, как лицо матери Наоми снова меняет цвет. Так ей и надо.

– Нет, не похоже, что в этом есть необходимость.

Глядя на двух девочек, трудно понять, что же произошло на самом деле между ними. Элли даже не пыталась себя защитить во время этого скандала – вероятно, ее просто ошеломил напор властной матери Наоми. Я впервые толком рассматриваю ее. У нее бледное лицо, словно с него смыли все цвета, глаза пустые, но это и неудивительно, учитывая, что ее только что вербально атаковала взрослая женщина. Я пытаюсь поймать взгляд девочки, показать ей свою поддержку, но она даже не смотрит в мою сторону.

– Мы можем подождать в машине? – спрашиваю у полицейского. Мне отчаянно хочется убраться с этого места, вызывающего у меня клаустрофобию. Он кивает.

– Если машина на ходу, переставьте ее к краю тротуара. – Он указывает Дэну на нужное место. – Если нет, то мы попросим парамедика следующим осмотреть вас.

– Не нужно, со мной все в порядке, – отвечает Дэн. – Сейчас переставлю, и мы подождем вас.

Мы возвращаемся к машине и осматриваем капот. Водитель второго автомобиля теперь уже выбрался из нее и разговаривает с полицией, а я гадаю, что он им говорит и видел ли он девочек на тротуаре. Повреждения нашей машины не кажутся такими ужасающими, как показался звук удара. Слава богу, она легко завелась. Руки Дэна на руле немного дрожат.

– Боже, это было нечто, – говорит он, опуская руку мне на бедро. Она теплая, прикосновение успокаивающее. Даже после многих лет совместной жизни я подпитываюсь от его прикосновений как суккуб, как пиявка высасываю спокойствие из его тела в свое. Дэн всегда так на меня действовал. Когда мы только познакомились, я любила лежать, положив голову ему на грудь и втягивая в себя его дыхание, теплое и успокаивающее. – Вот ведь какое возвращение получилось. С тобой все в порядке?

Я киваю с отсутствующим видом.

– Да, нечто, – тихо отвечаю я и смотрю на девочек, все еще стоящих рядом с полицейским и парамедиком, матерью, которая так быстро обвинила маленькую девочку в попытке убийства, и второй матерью, которая не предприняла никаких попыток защитить своего ребенка от обвинений.

Что это за место, в которое я вернулась и привезла мужа?

## Глава 5

### Имоджен

Единственное кафе, где можно съесть рыбу с картошкой фри, находится на главной улице и выделяется там, как монахиня в ночном клубе. Фасад здания покрыт хромированными металлическими панелями, вывеска со светодиодной подсветкой гласит «О, моя треска!», рядом изображена подмигивающая рыба серебристого цвета. Кафе сильно отличается от того, которое я помню. Тогда отслаивающаяся белая краска приобрела грязно-серый цвет, в местах, где она облупилась на вывеске, просматривалось дерево, и поблекшими голубыми буквами будто нехотя объявлялось: «Жареная рыба». Я задумываюсь, кто же сделал этот косметический ремонт и модный ребрендинг. Уж точно не Рой – низенький и полноватый менеджер с вялым и изможденным лицом, который заправлял тут в годы моей юности. Я улыбаюсь, представляя отвращение на его сердитом лице, когда подмигивающую рыбу поднимали на самое видное место над входом в его совершенно точно немодное заведение.

Но, к моему огромному удивлению, Рой стоит за прилавком и кажется, что он не постарел ни на день за пятнадцать лет, будто его притащили в этот мир уже полностью сформировавшимся пятидесятилетним мужчиной, и он с тех пор стоически отказывался стареть даже на день.

– Какое неприятное происшествие.

Я дергаюсь, услышав голос с одного из четырех блестящих стульев у себя за спиной. Разворачиваюсь и вижу женщину, которая кажется настолько серой, что почти полностью сливается с модно оформленной стеной от Farrow and Ball [4]. Ее волосы, лицо и одежда кажутся абсолютно лишенными цвета. Я пытаюсь улыбнуться, чтобы скрыть свое удивление.

– Все могло быть гораздо хуже, – замечает Дэн дружелюбным и веселым тоном до того, как я успеваю ответить. Он быстро сжимает мою руку. Я задумываюсь, чувствует ли он, что я все еще немного подрагиваю. – Оказалось, всего лишь немного разбито колено. И вмятина на капоте.

– Да, сынок, тебе пришлось так резко тормозить, – подключается Рой. В его голосе звучит доброта, которую я девочкой никогда не слышала. Я ее не помню! С другой стороны, я не помню особой доброты, исходившей от кого-либо здесь, за исключением Пэмми и ее семьи. – Авария могла быть гораздо серьезнее.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – объявляю я, желая положить конец этому разговору. Однако серая женщина игнорирует мой намек.

– Этой девчонке, Харпер, повезло, что за рулем были вы. Многие из живущих здесь не смогли бы так быстро отреагировать. С другой стороны, – у нее в глазах появляется стальной блеск, – едва ли можно ожидать, что девочка в таком возрасте толкнет другую на проезжую часть, не правда ли?

Дэн смотрит на меня уголком глаза, и я понимаю, что он молча просит меня не ввязываться в разговор. Не клюй на эту приманку, Имоджен. Не твой цирк.

– Она ее не толкала. – Я слышу, как мой муж тихо выдыхает. Он знал, что я не смогу устоять. – Мы же все видели, правда, Дэн?

– Да, видели, – кивает Дэн. – Она ее не толкала.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – хитро улыбается женщина. – Этой девчонке не нужно к вам прикасаться, чтобы что-то сотворить. Я сидела здесь, где сижу сейчас. И я видела, что она сделала.

Я хмурюсь.

– Я не понимаю. Вы утверждаете, что она ее толкнула, не прикасаясь к ней? Но это же безумие.

Я оглядываюсь на Роя, ожидая, что он засмеется или закатит глаза после того, что сказала старуха, может, покрутит пальцем у виска, чтобы показать, что она совсем ку-ку. Вместо этого он стоит, словно приклеенный к полу, избегая встречаться со мной глазами, и только снова и снова переворачивает рыбу на небольшой электрической плите. Я обращаюсь прямо к нему, чтобы он не смог меня проигнорировать:

– Кто эта девочка? Ее вроде бы зовут Элли? Кто она такая?

– Элли Аткинсон, – сообщает старуха со смешком. – Приемный ребенок.

– О, предполагаю, поэтому она…

Я запинаюсь, чувствуя, как Дэн сильно дергает меня за руку. Дверь в кафе раскрывается с громким звуком: на пороге стоят Элли и женщина, которая, как я теперь знаю, является ее приемной матерью. Девочка-подросток, пытавшаяся защитить Элли на улице, находится у них за спинами.

Тишину нарушает старуха, издав еще один смешок. Дэн откашливается.

– Две маленькие порции рыбы и большую картошку, пожалуйста, – заказывает он Рою. Тот кивает с таким видом, словно последних нескольких минут не было вообще.

– Пять минут, и будет готово, – тихим голосом отвечает Рой, и мы занимаем столик в противоположном углу кафе, как можно дальше от страшной старухи, от одного вида которой мурашки бегут по коже. Приемная мать Элли заказывает еду девочкам, а затем идет к нам.

– Я просто хотела вас поблагодарить за то, что дали отпор этой ужасной женщине. – Она выглядит усталой, почти деморализованной и опустошенной. Волосы мышиного цвета зачесаны назад и стянуты в неаккуратный хвост, некоторые пряди торчат под странными углами, словно это ее чуть не сбила машина. – И, очевидно, за то, что не сбили ее дочь, – добавляет женщина, словно эта запоздалая мысль только что пришла ей в голову.

– Не беспокойтесь. – Я улыбаюсь ей и надеюсь, что моя улыбка выражает заботу и сочувствие и женщина не посчитает меня помешанной. Она знает, чтó люди говорят про Элли? «Этой девчонке не нужно к вам прикасаться, чтобы что-то сотворить». – Надеюсь, с тобой все в порядке?

Я адресую вопрос Элли, которая стоит, уставившись в пол. Она не двигается. Вторая девочка толкает ее в бок, но та снова не двигается, и старшая тихо отвечает:

– Спасибо, с ней все в порядке.

Дэн фыркает, и я бросаю на него гневный взгляд. Сидевшая в углу серая женщина все это время наблюдала за нами за всеми. Она встает, шаркая ногами.

– Миссис Эванс, – Элли поднимает голову и обращается к удаляющейся спине старухи тихим голосом, четко произнося слова. Я впервые слышу, как она говорит, и ее слова звучат неестественно.

Женщина медлит, словно ей не хочется смотреть на девочку. В конце концов она поворачивается и смотрит Элли прямо в лицо.

– Вам на самом деле не следует врать. В старые времена вам бы вырезали язык.

## Глава 6

Они идут по улице, между ними всего несколько футов, но это вполне могло бы быть несколько миль. Она поднимает глаза и смотрит на руку женщины, болтающуюся сбоку, и ей страшно хочется потянуться к этой руке и вставить в нее свою ладошку. Просто понять, какие при этом возникнут ощущения. Она видела, как это делали многие дети, как они ходят со своими мамами, держась за руки, словно это нечто самое естественное в мире – потянуться к человеку, которого любишь, и дотронуться до него. А Имоджен любит свою маму, хотя мама не может заставить себя любить Имоджен в ответ.

Мать – она ненавидит, когда Имоджен называет ее мамой, потому что она говорит как писклявый маленький ребенок, – смотрит вниз и, похоже, знает, о чем именно думает Имоджен, потому что резко убирает руку и засовывает глубоко в карман пальто. Вот так – теперь у Имоджен нет такой возможности.

– Шевели ногами, – рявкает Карла Тэнди, отворачиваясь от своего единственного ребенка. – У нас не так много времени.

## Глава 7

### Имоджен

Я стою и смотрю на дом, в котором выросла, и на какое-то мгновение возникает ощущение, будто последние двадцать лет моей жизни взяли и растаяли, будто их и не было. Тяжелую дубовую дверь окружает валлийский камень; вокруг нее змеей извивается плющ, словно чужой, пытающийся получить власть над хозяином. Звук захлопывающейся за мной двери, когда мне было пятнадцать лет, все еще звучит в ушах как удар кнута, отдается эхом выстрела из пистолета, причем так сильно, что, когда хлопает крышка багажника, я подпрыгиваю от страха, и от испытанного шока по всему телу пробегает неприятная волна. Через несколько секунд рядом со мной оказывается Дэн. Вероятно, он думает, что я все еще расстраиваюсь из-за случившегося в городе, и это отчасти так. Я думаю о том, как та женщина кричала на несчастную Элли, вспоминаю ничего не выражающее, словно замершее лицо девочки, будто она понятия не имела, что случилось. Только не из-за этого я не могу протянуть руку и вставить ключ в замок на входной двери дома, из которого я уехала, будучи подростком.

– Не торопись, – тихо произносит Дэн. – Я знаю, что для тебя это трудно.

Очевидно, он понял гораздо больше, чем я думала. Я всегда недооценивала своего мужа.

– Со мной все в порядке. – Я трясу головой, чтобы отделаться от воспоминаний. – Пошли. Давай уже зайдем.

* * *

Наконец у нас получается открыть заевшую входную дверь, и мы буквально вваливаемся в дом после приложенных усилий. Я готовлюсь к тому, что сейчас на меня нахлынут воспоминания, ударят по мне, как если б меня сбил грузовой поезд, но коридор так сильно отличается от того, который я помню, что на секунду у меня появляется мысль, а туда ли мы попали. Пахнувший плесенью ковер бабушки Тэнди с красными и золотистыми завитками сняли, теперь в коридоре отполированный деревянный пол, а ковровая дорожка с бежевыми и синими полосами ведет к лестнице. На стенах свежая светло-желтая краска вместо грязно-серой, которая тут была раньше. По ощущениям, это новый дом, очень умело притворяющийся снаружи старым, который я так хорошо помню. Но нет, несмотря на косметический ремонт, кости дома остались теми же. Новая краска не смогла скрыть небольшие трещины, которые появились из-за осадки дома. Я помню, как когда-то водила по ним пальцами вверх и вниз, сидя на лестнице и ожидая возвращения мамы. Иногда я сидела там так долго, что трещины превращались в тени, угрожавшие затащить меня внутрь. Иногда мне хотелось, чтобы они это сделали.

– Очень мило, – замечает Дэн, переступая порог и внося оба наши чемодана. – Кажется, ты говорила, тут полный отстой.

– Вероятно, она его отремонтировала, – отвечаю я.

Она – это моя мать. Одновременно я испытываю облегчение от того, что дом совсем не напоминает тот, который я помню, и раздражение от того, что она потратила силы на то, чтобы сделать дом приличным только после того, как я ушла. Все годы мы с ней жили с облезающей краской и расползающейся черной плесенью, а мать ходила по комнатам, как какой-то призрак, притворяясь, будто не видит, как разрушается наш дом и наша жизнь.

– Ну, это избавило нас от лишней работы.

Дэн улыбается и, толкая дверь, входит в гостиную. Это слишком быстро для меня. Не хочу показаться совсем иррациональной особой женского пола, но я надеялась, что смогу тут все осмотреть немного помедленнее. Может, если б я поделилась с Дэном, рассказав ему про мою прошлую жизнь здесь, он понял бы мою сдержанность. Но я не рассказала и теперь вынуждена притворяться, будто осматриваю огромную гору писем, валяющихся на деревянном полу, чтобы отложить продвижение дальше из коридора, где чувствую себя комфортно. Похоже на счета, счета и снова счета. Мама оставила достаточно денег, чтобы оплатить похороны, которые я организовала, но на которые не приехала. Чувствую укол некоего подобия стыда из-за того, что вместо прощания с женщиной, которую я никогда не интересовала и которая не попросила меня остаться, я сказала ей: «Да пошла ты».

– Ой, здесь что-то адресованное нам, – бормочу себе под нос, но Дэн уже миновал гостиную и прошел из нее в кухню. Я слышу, как он открывает шкафчики и как их дверцы с грохотом захлопываются, время от времени доносятся его бормотания по типу «И что бы это могло быть?». Учитывая, что за последние пять лет он едва ли когда-то заходил в кухню, я не удивлюсь, если плита стала для него открытием.

Адресованный нам конверт ярко-розового цвета, поэтому маловероятно, что он от адвокатов или налоговой Ее Величества. Разрываю конверт, и у меня на лице появляется улыбка, когда я вижу, от кого он.

> Привет, городские пижоны! Я оставила вам посылку на заднем дворе под угольным бункером (это такая черная штуковина из олова – объясняю на тот случай, если вы так долго жили в большом задымленном городе, что забыли). Приходите в гости, как только сможете. Приносите вино. Надеюсь, все, что здесь есть, не кажется вам странным.

> Пэм xx

– Как мило с ее стороны. – Дэн снова оказывается у моего плеча. – Как жаль, что у нее не было ключей, а то могла бы прийти и немного тут прибраться. Здесь все покрыто по крайней мере дюймовым [5] слоем пыли.

– Тебе как раз будет чем заняться, пока ждешь свою музу. – Я улыбаюсь и целую его в кончик носа. – Ты не против, если я тут одна пройдусь и все осмотрю? Мне трудновато с этим справиться – я вернулась, а мамы нет.

– Конечно, – кивает Дэн. – А я пока перенесу в дом все остальное из машины.

* * *

Следующий час я хожу по дому, в котором родилась. С ним связаны старые воспоминания. Здесь столько всего изменилось, и стоило мне подумать, что в общем-то мне не так трудно, как я предполагала, как внезапно я нахожу часы, которые стояли над камином в гостиной. Теперь они стоят на деревянной полке, этакая спрятанная реликвия, которая ждет, чтобы столкнуть меня назад в прошлое, перенести назад на много лет. У меня сжимается горло при виде этих часов. Я вспоминаю, как смотрела на них в ожидании возвращения матери, в равной степени с тревогой и возбуждением. Я гадала, заговорит ли она со мной, принесет ли нам на ужин рыбу с картошкой, и знала, что не будет ни того ни другого. Я смотрела на них часами!

Я беру эти старые часы и верчу в руках. Целая жизнь печали отражается на этом циферблате. Стрелки застыли – и у меня появляется странная мысль, что часы остановились как раз в ту минуту, когда умерла моя мать. «Какая чушь», – говорю сама себе, но не могу избавиться от этой мысли. Часы знали, что выполнили свою работу; больше не было необходимости отсчитывать время до возвращения моей матери. Она больше не вернется никогда.

Ставлю часы назад и несколько раз моргаю, чтобы не дать пролиться слезам, которые угрожают хлынуть потоком. Слезы никогда ничего не решают, ни одну проблему, Имоджен. Это единственный совет, который она когда-либо мне дала. Но и в этом она ошиблась. В тот день, когда я уехала, я добралась до одного из убогих студенческих общежитий, где мне удалось устроиться за очень смешную цену. И только там я позволила себе разрыдаться. Это были некрасивые громкие рыдания, и плакала я, пока не появилось ощущение, что у меня сейчас разорвет легкие. Когда я проснулась на следующее утро, у меня опухли глаза, голова болела так, будто я выпила вечером литр водки, но чувствовала себя поразительно – я словно прошла очищение. И я пообещала себе больше не пролить ни одной слезинки из-за женщины, которая ни разу за все пятнадцать лет не сказала мне, что любит меня.

## Глава 8

Солнце зашло, сад погрузился во мрак, в нем стали господствовать лиловый и серый цвета, но все равно небо пока не сдавалось тьме. Сара уже давно сидит в саду, положив ноги на пластиковое садовое кресло, и просматривает «Фейсбук»[6] с телефона. Она едва ли заметила, что вокруг нее сгустились тени, дневное тепло ушло и его сменила прохлада сумерек. Появляется легкий ветерок, и она внезапно чувствует его дуновение на голых руках. Из-за этого она поднимает голову и удивленно моргает.

– Черт, – бормочет Сара. – Сколько времени-то?

Она снова бросает взгляд на телефон. Десять минут седьмого. Девочки и Билли уже должны были просить еду. Сара удивлена, что они еще не появились и не достают ее – как она знает, дети постоянно голодны. Конечно, за исключением Элли, но Элли является исключением в большинстве случаев.

А если уж она вспомнила о детях, то где они? Примерно полчаса или сорок минут назад они играли в старом домике для игр в конце сада. Не могло же пройти больше времени? Хотя она слишком долго спорила с кузиной Марка Тиной из-за статьи, которую та разместила у себя на стене. В статье говорилось, что женщине старше сорока лет эгоистично заводить детей. Ей было прекрасно известно, что Сара эту статью увидит, но все равно она написала: «Прости, дорогая, не знала, что это тебя расстроит xx», когда Сара заявила ей, что это очень оскорбительно. Глупая корова точно знала, что делает. В любом случае, даже если Сара и не видит детей, обычно она их слышит. Только сейчас в саду тихо.

– Мэри? Билли? Элли?

Тишина. Сара на всякий случай заглядывает в игровой домик и за него, но детей не находит. Она входит в дом, кричит, но в ответ опять тишина. Где они?

Пытаясь не поддаться панике, Сара быстро идет назад в сад, напряженно осматриваясь вокруг. Она в ярости. Садик небольшой: дерево, игровой домик у забора, а за ним простирается бесхозный ничем не застроенный участок.

Пустырь. Почему она сразу не сообразила проверить этот участок? Дети постоянно туда бегают, пролезая через дыру в заборе, хотя обычно она слышит их голоса, когда они ходят там среди кустов и мелколесья, смеются и кричат. Но сегодня стоит тишина.

– Мэри? – зовет Сара, приближаясь к сломанным доскам забора. – Билли? Элли?

Дыра не очень большая, но и Сара не крупная женщина, поэтому ей удается в нее протиснуться, хотя футболка зацепляется за острые части сломанной доски, а волосы запутываются в ветвях буйной живой изгороди, идущей вдоль забора.

Пустырь представляет собой небольшой участок необработанной земли, который граничит с участком, принадлежащим Саре и Марку, и еще двумя другими рядом. Там буйно разрослись кустарники и крапива. На самом деле никто точно не знает, кому он принадлежит (если у него вообще есть хозяин). Участок остается таким неухоженным и необработанным столько лет, сколько Джефферсоны живут на Акация-авеню. Для них он как бельмо на глазу, а для детей – рай и приключения.

Сара сразу же видит их: все трое стоят на коленях, расположившись треугольником, на единственном расчищенном месте, которое есть на участке. Все трое плотно зажмурили глаза, а Мэри с Билли еще и немного раскачиваются взад и вперед. Элли неподвижна как статуя, только ее губы шевелятся, причем быстро, когда она тихим голосом произносит какое-то заклинание.

Сара чувствует, как волосы у нее на затылке и шее сзади встают дыбом, она содрогается, дрожь пробегает по всему ее телу. Она нашла детей, судя по виду, они в порядке, никак не пострадали физически, так почему же у нее на руках мурашки?

– Дети?

Она подходит поближе. Они не могут ее не слышать, тем не менее ни один из них даже не шевельнулся при звуке ее голоса. Сара пробирается сквозь колючки и ветки, выходит на пустырь и встает рядом с Элли.

– Дети! – буквально кричит Сара и вытягивает руку вперед, чтобы схватить Элли за плечо. До того, как она успевает дотронуться до плеча девочки, губы той прекращают шевелиться, и три пары глаз резко и одновременно распахиваются. Позднее Сара скажет Марку, что у нее было ощущение, будто с них сняли заклятие.

– Мама, что происходит? – спрашивает Мэри, у которой округляются глаза. – Что случилось? Что ты здесь делаешь?

– Я кричала из сада, звала вас. Никто не ответил. Что вы делаете? Чем вы здесь занимаетесь, черт возьми?

– Играем, миссис Джефферсон. – Элли поднимает голову и неотрывно смотрит в лицо Саре своими темными глазами. Она – единственная из трех детей, кто не выглядит смущенной и дезориентированной. Взгляд Билли быстро мечется между Элли и самим пустырем, словно он пытается понять, как, ради всего святого, он здесь оказался.

– Билли?

– Мы просто играли, миссис Джефферсон.

– Тогда почему вы не слышали, как я кричала? Я вон там стояла.

Элли не сводит глаз с лица Сары. Она совсем не выглядит виноватой. Ее челюсть с вызовом сжата.

– Ради всего святого, это имеет какое-то значение? – рявкает Мэри, нарушая тишину. – Теперь ты нас нашла. Пошли, вы двое.

Элли и Билли поднимаются на ноги и уходят вслед за Мэри с пустыря, пролезая через дыру в заборе с гораздо большей легкостью, чем это сделала Сара.

И только после того, как они все оказываются в доме, Сара в одиночестве запирается в ванной комнате и позволяет себе разрыдаться. Она очень долго сдерживала рыдания и не позволяла дать волю ужасу, который ее охватил.

## Глава 9

### Имоджен

Я смотрю в огонь, наблюдая за языками пламени, как они поднимаются, а затем опускаются; слышится треск, и в разные стороны разлетаются искры. Я улыбаюсь, подняв голову и глядя на Дэна, который протягивает мне кружку с горячим шоколадом, поверх которого высится горка взбитых сливок.

– Спасибо.

– Слава богу, что есть Пэмми. Спасибо ей за ее посылку, – говорит Дэн.

Мы нашли коробку от моей старой лучшей подруги в саду за домом, и у меня сразу же улучшилось настроение при виде вина, пачки печенья, крекеров с креветками, растворимого шоколада и взбитых сливок. Также там лежал пакет дров, связка щепочек, к которой была прикреплена записка, объясняющая, что это «растопка», и коробок длинных спичек.

– Любой человек при виде этого набора подумал бы, что мы идиоты из города, – пошутил Дэн, но я видела, что на самом деле он рад – ведь за него сделали самую трудную работу. Я с нетерпением жду завтрашнего дня, когда покажу ему дровник и место, где хранится топор.

Чуть раньше я передвигалась по дому как слепая, прикасалась к стенам, мебели, пытаясь вывести на поверхность хоть какие-то чувства. Но здесь столько всего изменилось – и я сама изменилась. Я больше не чувствую себя одинокой, несчастной девочкой, которая сидела на пятках в спальне и молилась богу, в которого не верила. Я молилась, чтобы мать, которую я едва ли знала, открыла дверь и заключила меня в объятия. Самым странным из всех чувств было то, что я испытала, открыв дверь в комнату матери, где нам предстояло спать ночью. В детстве мне никогда не разрешалось туда заходить, хотя это не всегда меня останавливало, и у меня остались только весьма смутные воспоминания о том, как эта комната выглядела тогда. Стоило мне переступить через порог, как по телу пробежал холодок – я представила, в какую ярость пришла бы моя мать, застав меня здесь. «Это смешно, Имоджен. Ты больше не ребенок». Но я все равно там долго не задержалась. И еще я не смогла заставить себя открыть дверь в мою старую комнату.

– Ты такая тихая, – замечает Дэн, приподнимая один из моих локонов и заводя его за ухо. – Ты все еще думаешь о том, что сегодня произошло на дороге, или дело в другом?

– О сегодняшнем инциденте, – вру я. Эта тема для меня проще, чем разговор о том, как я все еще не смогла открыть дверь в комнату, где подростком жила Имоджен Тэнди, – из-за страха перед открыванием дверей, которые я потом не смогу закрыть. – Если честно, я все еще проигрываю это у себя в голове. Как они вели себя с этой девочкой. То есть я хочу спросить: она на самом деле похожа на человека, способного толкнуть кого-то на проезжую часть?

Но произнося эти слова, я знаю, что невозможно предсказать, кто способен на насилие. «А меньше всех ты сама, – напоминает мне гнусный голосок в голове. – С твоим-то послужным списком по этой части, правда?»

– У меня в кафе мурашки побежали по коже. Такая жуть! – говорит Дэн. – Сколько ты знаешь детей, способных пригрозить вырезать кому-то язык? И откуда она могла знать, что эта женщина про нее говорила? Ведь их же и близко к кафе не было, когда та сказала эти вещи.

Я взмахиваю рукой, словно отмахиваюсь от его слов.

– Она не грозила вырезать ее язык – она цитировала кого-то или услышала это в школе или еще где-то. И у меня создалось впечатление, будто миссис Эванс не впервые говорила эти вещи и уже неоднократно делилась с другими своими нелепыми теориями. Элли могла иметь в виду совсем другое вранье. Ее приемная мать выглядела подавленной, правда? Я не знаю, что ее смутило больше: слова Элли или твой хохот, когда ты их услышал.

– Согласен насчет миссис Эванс. Но по времени все совпало просто идеально, правда? Вероятно, мне не стоило смеяться. Но ведь таким образом удалось снять напряжение.

– Ее и близко не было рядом со второй девочкой, – задумчиво произношу я, не обращая внимания на улыбку на лице Дэна. Он готов обратить любую ситуацию в шутку, и поощрение ему не требуется. – Ты же все видел, правда? Они стояли по меньшей мере на расстоянии фута друг от друга. Мы бы заметили, если б она ее толкнула.

– На самом деле я этого не видел, – признается Дэн и на мгновение испуганно смотрит на меня. – Если честно, я на них даже внимания не обратил. Они стояли на тротуаре. Я это отметил про себя, но не смотрел, чем они занимаются.

– Но ты же сказал полиции…

– Знаю. – Дэн морщится. – Не злись на меня. Я просто согласился с тем, что сказала ты. Женщина вела себя так ужасно, и мне на самом деле хотелось тебя поддержать. Когда полицейский записывал мои показания, я сказал, что видел девочек и не видел, чтобы одна толкала другую. По сути это правда, – быстро добавляет он, когда я уже открываю рот. – Я не видел, чтобы кто-то кого-то толкал. Но я также не могу поклясться, что Элли ее не толкнула. Я не смотрел на них.

Пытаюсь вспомнить те секунды непосредственно перед скрипом тормозов и остановкой машины. Я была абсолютно уверена, что они стояли на расстоянии фута друг от друга, но тогда меня поддержал Дэн, сказав, что он видел то же самое. Могу я на самом деле поклясться, что ни на секунду не отводила взгляд от девочек? Готова ли я дать показания в суде, что Наоми упала сама? Пытаюсь воспроизвести те моменты у себя в сознании, словно снова и снова прокручиваю видеоролик, но никак не могу заставить себя визуализировать случившееся.

– Имоджен, забудь об этом. Никто не пострадал, и непохоже, что сумасшедшая баба будет предъявлять обвинения ребенку. Поэтому давай не будем портить наш первый вечер здесь.

Вот такой у меня Дэн, и это прекрасно. Мы сегодня чуть не раздавили ребенка, но мы же не хотим портить наш первый вечер здесь? Он прав, он всегда прав. Какой смысл снова и снова прокручивать это в голове? Никто не пострадал. Обе матери забрали детей домой, и это лучший выход из ситуации, на который мы могли надеяться. Так почему же мне так не по себе из-за всего случившегося?

## Глава 10

Общее собрание в школе кажется идеальной возможностью. Как только она примет решение пойти на это, как только избавится от мысли, что «списывание» – это просто предоставление Ясмин наилучших шансов на сдачу экзамена, все станет довольно просто. На самом деле гораздо проще, чем их хотела заставить поверить Флоренс. Недостаток предпринимаемых директрисой мер против списывания состоял в том, что никто никогда не ожидал, что кто-то в их школе на самом деле пойдет на обман. Поэтому никто из учителей особо и не задумывается о том, как это предотвратить. Они хотят, чтобы все просто считали это невозможным – шкаф запирается, конверты заклеиваются. Но на самом деле у трех представителей администрации есть ключи от картотечного шкафа, и любой из них готов дать вам ключи от кладовки, на одном брелоке с которыми висит и ключ от шкафа. Им ни на секунду не приходит в голову, что вы можете его снять и воспользоваться чуть позже на той же неделе. И даже если они заметят пропажу ключа, первой мыслью будет, что он просто соскользнул с брелока. Никто из учителей в их школе не ворует, не врет и не жульничает. Проблема Флоренс состоит в том, что она предпочтет скорее поверить в некомпетентность ее учителей, способных потерять ключ, чем в их ум, которого хватит, чтобы его украсть.

У Ханны было по крайней мере двадцать минут до того, как дети выйдут из актового зала и начнутся уроки. Этого времени достаточно, чтобы быстро сфотографировать экзаменационные задания по математике – ее племяннице предстоит пересдача в следующем месяце. Ясмин провалила экзамен в прошлом году, и Ханна просто хочет, чтобы та повторила нужные темы. Конечно, она не скажет ей, какие точно вопросы будут на пересдаче, это было бы неправильно, но ведь если Ясмин будет знать, какие уравнения нужно порешать, и все в таком роде, это ей поможет. И это на самом деле никакой не обман и не мошенничество. У Ясмин четыре недели до экзамена – достаточно времени выучить все необходимое.

Ханна смотрит в коридоре в одну сторону, затем в другую. То и дело кто-то из учителей, кому удалось найти оправдание, чтобы не присутствовать на общем собрании, выходит из своего кабинета, или кто-то из детей, кому страшно захотелось в туалет, с безумным видом выбегает в коридор. Неважно, она не нарушает никаких правил, находясь в кладовке, а то, что ей нужно сделать, займет всего несколько секунд. Если кто-то из учеников случайно зайдет в кладовку, маловероятно, что он решит, будто она делает что-то не то – по очевидным причинам ученикам не рассказывают, где хранятся экзаменационные задания.

Кладовка тускло освещена, здесь настоящий свинарник. Сама Ханна никогда не пыталась здесь прибраться, но она знает нескольких учителей, которые потратили немало дней во время каникул, чтобы навести порядок в сложенных тут вещах. Без толку. Сама она не собирается тратить свои выходные или отпуск на то, чтобы убирать чей-то бардак. Некоторые учителя и представители администрации еще хуже, чем дети, черт возьми. Картотечный шкаф, в котором хранятся экзаменационные задания, находится в дальней части кладовки. Он такой низкий, что Ханне приходится склониться над ним. У нее не сразу получается вставить тонкий ключ, но через какое-то время, кажущееся вечностью, ей удается справиться с замком.

Экзаменационные задания обернуты термоусадочной пленкой и хранятся в алфавитном порядке, поэтому найти конверт с заданиями на пересдачу государственного экзамена по математике оказывается делом всего нескольких секунд. Термоусадочная пленка – еще одно несложное препятствие, с которым легко справиться. Ханна достает нож, который специально вчера спрятала за точилками для карандашей, и прорезает тонкую полоску в месте загиба пленки, где она собралась складками. Несмотря на то, что ранее она успокаивала себя, что все пройдет нормально, что это простая работа, которая займет не больше двух минут, ее сердце судорожно бьется в груди. «Черт побери, Ханна, успокойся», – приказывает она себе. Совсем не нужно доводить себя до сердечного приступа, чтобы потом ее обнаружили лежащей здесь с пачкой экзаменационных заданий в руках, правда? Ханна позволяет себе легкую улыбку, когда достает из пачки одно из заданий и делает пару фотографий на телефон. Боже, на первый взгляд эти задания кажутся сложнее, чем во время прошлогоднего экзамена. Слава богу, она решила взглянуть, что в них. Ясмин не стала бы повторять и половину этого материала.

Ханна убирает листы назад в конверт, а конверт в картотечный шкаф. Ее не беспокоит разрез на пленке – она сделала его в складках, поэтому, когда конверт будут вскрывать перед экзаменом, на ее разрез не должны обратить внимания. Но на всякий случай она предложит свою кандидатуру в группу пересдачи экзамена и сама лично разрежет этот конверт.

# Примечания

1

Слово gaunt означает «изнуренный, исхудавший, изможденный, угрюмый, мрачный». (Прим. пер.)

2

Имеется в виду торговая фирма, которой производитель товаров дает льготные условия покупки в обмен на обязательство поддерживать определенный уровень запасов товара.

3

1 фут = 30,48 см.

4

Farrow and Ball – название фирмы-производителя настенных покрытий и красок высочайшего качества.

5

1 дюйм = 2,54 см.

6

21 марта 2022 года деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.