# Женский портрет

Генри Джеймс

Генри Джеймс – англо-американский писатель, признанный классик мировой литературы и мастер тонкого психологического романа.

"Женский портрет" – наиболее значимое его произведение и один из величайших романов в истории литературы.

Изабель Арчер – молодая аристократка, которая отвергает женихов, мечтая перед замужеством увидеть мир. Получив внушительное наследство, она отправляется в путешествие, в котором влюбляется в брата своей подруги. Выйдя замуж, Изабель постепенно понимает, что связала свою жизнь с коварным и жестоким человеком.

© В. Тулаев, перевод на русский язык, 2024

© Н. Абдуллин, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *


## Том 1


### Предисловие

«Женский портрет», как и «Родерика Хадсона», я начал во Флоренции, когда остановился там на три месяца весной 1879 года. Подобно «Родерику» и «Американцу», новую книгу я рассчитывал опубликовать в Atlantic Monthly, где она и стала печататься по главам в 1880-м. Были и некоторые отличия от двух предшествующих романов: «Женский портрет» также принялись публиковать в выпусках английского Macmillan’s Magazine. Таким образом, мне повезло, что роман одновременно вышел в двух странах, ибо потом отношения в области литературы между Англией и Соединенными Штатами изменились.

Книга получилась длинной, и писал я ее долго; помню, как трудился над ней в поте лица, приехав на несколько недель в Венецию. Там я снял комнаты на Рива дельи Скьявони, на верхнем этаже дома близ канала, ведущего к церкви святого Захарии; звуки речной жизни и непрерывный гомон венецианских улиц свободно втекали в мои окна, перед взором представала чудесная лагуна. Я то и дело прислушивался и присматривался к городу в бесплодных попытках выстроить композицию романа: вдруг на просторе голубого канала корабликом скользнет удачная мысль, хорошая фраза или достойный поворот сюжета – одним словом, новый точный штрих для моего холста. Живо припоминаю, что на самом деле мои неустанные призывы к Венеции пропадали втуне: как выяснилось, красота и романтика исторических мест, которыми изобилует земля Италии, – сомнительная помощь, не дающая сосредоточиться на книге, ежели сами они не присутствуют в сюжете. Места эти живут собственной насыщенной жизнью и слишком напитаны собственными смыслами для того, чтобы дать художнику простую подсказку, как исправить неуклюжий оборот. Они отвлекают от мелких вопросов, предлагая взамен более важные, и через какое-то время чувствуешь себя так, словно обращаешься к армии прославленных ветеранов с просьбой задержать жуликоватого коробейника, недодавшего сдачи.

В книге есть страницы, перечитывая которые я снова вижу широкий изгиб Ривы, разноцветные пятна домов с балкончиками и поднимающиеся над каналами крутые волны горбатых мостиков, по которым звонко стучат каблуки нескончаемого потока пешеходов. Звуки шагов и шум венецианских улиц, гулко разносящиеся над водою, снова вплывают в мои окна и будят воспоминания об испытанном от Венеции восторге и разрывающемся на части между красотой и работой разочарованном разуме. Отчего же места, столь сильно возбуждающие воображение в целом, не удовлетворяют потребность художника в необходимых мелочах? Всякий раз, вспоминая то одно, то другое прекрасное место, я впадаю в изумление. Истина, вероятно, в том, что они выражают своим призывом слишком уж многое – куда больше, чем можно использовать для скромной цели. Потому рано или поздно обнаруживаешь, что в окружении красоты ты почти не способен сосредоточиться на работе, а ведь в обстановке умеренной и нейтральной все совершенно иначе – мы подпитываем ее своими озарениями. Венеция слишком горда и подачек не принимает: она не привыкла заимствовать, зато великолепно умеет отдавать, из чего мы извлекаем огромную пользу – но лишь в том случае, когда забываем о своих обязанностях либо следуем им с одной целью: услужить Венеции.

Эти погружения в прошлое вселяют в меня невыразимую печаль; впрочем, моя книга в целом и всякое отдельно взятое литературное усилие от подобной борьбы лишь выиграли. В конечном счете тщетная, казалось бы, попытка сосредоточиться нередко приносит свои плоды. Все зависит от того, как именно отвлекли твое внимание, на что его растратили. Обман бывает разным: иной раз тебя обворуют дерзко, а порой мошенник соблазняет коварно, исподтишка. Боюсь, каждому, даже самому талантливому, художнику присущи наивная вера и безрассудная страсть, делающие его беззащитным пред лицом подобных опасностей.

Сегодня, предаваясь воспоминаниям, я пытаюсь вычленить суть своих идей и прихожу к некоторым выводам: дело не в том, что у меня в голове вдруг возник хитро закрученный сюжет или заранее сложились отношения между персонажами. Не в том, что я придумал историю, которая у искусного рассказчика сама заставляет маховик романа вращаться нужным образом – то стремительно, то плавно. Все дело – в главном персонаже, в его образе и характере. Я говорю в данном случае о привлекательной молодой женщине, вокруг которой и следовало выстроить сюжетные ходы и фон. Процесс рождения главного персонажа чрезвычайно интересен, однако повторюсь: не менее занимателен процесс рождения в воображении автора побудительных мотивов. В этом и состоит очарование искусства рассказчика: в скрытых движущих силах, в вызревании побега из посеянного зерна, в стойкости удобряемого идеей ростка. Он будет тянуться ввысь, к свету и воздуху, и в конце концов расцветет. Столь же прекрасна сама возможность воссоздать, укоренившись ростком в тонком слое литературной почвы, целую историю, следить за всеми ее этапами и подробностями.

С теплотой вспоминаю замечания Ивана Тургенева: много лет назад он делился со мною своим опытом возникновения замысла нового произведения. Сперва у него в уме вдруг возникал персонаж – один или сразу несколько. Подобный образ потом неотступно следовал за ним, призывал, возбуждал интерес к своему внешнему и внутреннему облику. Тургенев видел этого героя вне конкретных обстоятельств, как человека, подвластного разным случайностям и превратностям судьбы, и представлял его себе совершенно отчетливо. Далее следовало поместить персонаж в средоточие отношений, которые выявили бы его суть: вообразить, выдумать, выбрать и соединить в одно целое подходящие и выгодные с точки зрения развития образа жизненные коллизии, создать ходы, которые герой с наибольшей вероятностью сделает.

«Ясно представить себе подобную совокупность – значит подойти вплотную к развитию произведения, – говорил Тургенев, – именно так я к ней и приближаюсь. Как следствие, меня часто винят в том, что книге не хватает “истории”. По моему же мнению, в ней имеется все необходимое: я раскрываю перед читателем своих персонажей в их отношениях друг с другом – вот моя мерка. Наблюдая за ними достаточно долго, я вижу, как они взаимодействуют, как “встраиваются”, как включаются в действие, справляются с теми или иными трудностями. Вижу, как они выглядят, двигаются, говорят и ведут себя в той обстановке, что я им предложил: это и есть мой о них рассказ, которому, увы, que cela manque souvent d’architecture [1]. А все же как по мне – лучше недостаток, чем избыток, иначе появится опасность вмешательства архитектуры в мое представление об истине. Французам-то, конечно, дай побольше хитросплетений – они на этом собаку съели. Ну и прекрасно – каждый должен дать читателю то, что в его силах. Вы спросите: каким ветром задувает в голову писателя семена художественного замысла? Кто знает? – отвечу я. Слишком далеко придется вернуться в прошлое. Пожалуй, достаточно сказать, что они выпадают с каждого облака на небе, ждут нас за каждым поворотом дороги, накапливаются, а нам лишь остается выбрать из них нужные. Это ведь дыхание самой жизни; я имею в виду, что жизнь находит свои способы вдохнуть в нас идею. Предназначает нам эти семена – мимо они не упадут, река жизни все равно прибьет их к нашему берегу. Потому нередко так глупы нападки тщеславных критиков на сюжет, хоть у них и не хватает ума его постигнуть. Отчего бы им тогда не указать, какой именно сюжет следовало выбрать? Ведь в том и состоит задача критика – указывать, не так ли? Il en serait bien embarasse [2]. Другое дело, когда критик отмечает успехи и неудачи моего замысла: вот это и есть его вотчина. И пусть порицает мою “архитектуру” сколь угодно», – закончил мой прославленный друг.

Так говорил гений, и я с удовольствием вспоминаю, как был ему благодарен за упоминание о силе воздействия, которой может обладать случайный персонаж, независимая фигура – то есть image en disponibilite [3]. Эта мысль позволила мне окончательно оправдать благословенную привычку пользоваться собственным воображением, воплощая в выдуманном или встреченном в реальной жизни персонаже (или целой их группе) свойства и возможности зерна художественного замысла. Я и сам гораздо раньше представлял себе героев будущего произведения, чем обволакивающий их сюжет, и все же всякий раз впадал в замешательство: не запрягаю ли я лошадь позади телеги? Мне остается завидовать – но не подражать – писателю с богатой фантазией, умеющему представить себе историю, а героев в нее ввести уж потом; не могу вообразить фабулу, для которой не требуются действующие лица, – как же тогда заставить ее жить? Равным образом отношусь и к фабулам, развивающимся независимо от характеров персонажей и, следовательно, от их восприятия реальности. В среде вполне успешных, как мне кажется, романистов бытуют подобные методы, когда созданная ими ситуация и впрямь не нуждается в опоре на героев. И все же я по-прежнему высоко ценю мнение великолепного русского писателя, подтвердившего, что слепо такого рода экзерсисами заниматься совершенно не обязательно. Я многое вынес и запомнил из его уроков; слова Тургенева до сих пор звучат у меня в голове, сливаясь в неумолчное эхо. Мог ли я после бесед с ним не разобраться досконально в мучительном и запутанном вопросе объективной ценности сюжета в романе и тем паче во мнении критиков на сей счет?

Если уж на то пошло, в нас испокон веку развита интуиция, позволяющая верно воспринимать подобные «ценности» и постылую полемику вокруг «нравственных» и «безнравственных» сюжетов. Составив для себя мнение о мере значимости сюжета, приходишь к самому главному вопросу, ответ на который позволит отмести второстепенные: насколько он важен, естественен и честен, является ли он продуктом восприятия жизни, навеян ли сильными впечатлениями? Никогда не воспринимал как достойное назидание претензии критиков, изначально не пытавшихся принять во внимание основы и условия. Пора моей юности была омрачена их пустозвонством, да и сегодня мало что изменилось, разве что я вконец лишился терпения и совершенно перестал интересоваться критикой. На мой взгляд, не существует истины более плодоносной и наводящей на размышления, чем зависимость подлинно «нравственного» смысла произведения искусства от полноты жизненных впечатлений, его порождающих. Таким образом, мы вновь возвращаемся к тому, насколько изначально восприимчив художник, ведь восприимчивость и есть почва, на которой произрастает сюжет. Качество и плодородность этой почвы, ее способность должным образом воспроизвести любое впечатление, сохранив его свежесть, определяет значимость нравственной составляющей произведения. На самом деле здесь мы говорим о более или менее тесной связи сюжета с отпечатком действительности, возникшем в разуме художника, с его подлинным опытом. Не станем утверждать, что подобная питательная среда истинного гуманизма, служащая средством последнего штриха, доводящего работу до совершенства, постоянна и однородна. Иной раз она изобильна, в других же случаях – сравнительно бедна и скупа на урожай. Тут мы подходим к ценности романа как литературной формы; его сила не только в представлении многообразия личностного отношения к одной и той же теме (с сохранением самой формы), не только в различии умений отражать действительность, определенных условиями, всегда разнящимися от писателя к писателю (или писательнице), но и в способности раскрыть свой подлинный смысл, откликаясь на используемые писателем художественные приемы, порой весьма необычные.

Иными словами, величественное здание литературы имеет не одно окошко, а неисчислимые тысячи; всякое из них пробито в фасаде потребностью в выражении личного восприятия действительности, для всякого использована индивидуальная воля. Отверстия эти принимают самые разные размеры и формы и все вместе смотрят на сцену человеческой жизни. Разве не следует ли ожидать, что видно из них одно и то же? Однако это всего лишь окна, дыры в глухой стене, отделенные перемычками и находящиеся высоко; окна, а вовсе не двери, распахивающиеся в жизнь. Однако каждое из них отлично от другого, ведь сколько окон, столько и людей, обладающих парой глаз – уникальным в своем роде инструментом для наблюдения; возможно, кто-то вооружен биноклем. Впечатление у всякого умелого наблюдателя складывается разное. Все они смотрят одно и то же представление, однако первый видит больше, второй – меньше, первый – черное, второй – белое. Величественное и ничтожное, грубое и приятное и так далее. К счастью, мы не можем сказать, какой вид откроется из определенного окна. Я говорю «к счастью», ибо варианты поистине неисчислимы. Раскинувшаяся под зданием литературы сцена предоставляет возможность выбора сюжета; проемы в стене – широкие, узкие, наклонные, с балконами или без оных – являются литературными формами. Однако каждое из них по отдельности и все вместе – ничто без стоящего за ними наблюдателя, иными словами – без восприятия художника. Назовите мне художника, и я отвечу, что именно он видит сквозь окно, а тем самым сообщу вам о пределах его свободы и о свойственном ему понимании «нравственности».

Как видите, я довольно долго подходил к рассказу о первом и довольно неуверенном приближении к «Портрету», заключавшемся в возникновении образа главного персонажа. Не стану здесь рассказывать, при каких обстоятельствах я на него натолкнулся. Достаточно отметить, что у меня родилось полное понимание его сути; вынашивал я образ героини долго, знал превосходно, но тем не менее очарования он для меня утратить не успел. Вынашивал я его мучительно, однако видел прогресс, видел, как он делает шаг навстречу судьбе. Впрочем, та могла развиваться в разных направлениях – в чем и был основной вопрос. Итак, я заполучил весьма живую героиню романа. Как ни странно – именно живую, хотя еще не имелось ни канвы, ни истории, ни интриги – а ведь именно она, как принято считать, и определяет личность персонажа. Образ ведь еще не «встроен» – как же он ожил, спросите вы. На подобный вопрос я вряд ли отвечу определенно, ибо не обладаю столь развитым и даже сверхъестественным умением открыть перед вами историю работы моего воображения. Тогда я описал бы события, способствовавшие его оживлению, смог бы рассказать четко и ясно – как счастливо сошлись обстоятельства, позволившие мне представить (позаимствовать из жизни) вполне одушевленную, полностью готовую для книги героиню. Как видите, образ уже «встроен» – однако пока лишь в мое воображение, которое его удерживает, сохраняет, оберегает и наслаждается им; разум постоянно сознает его присутствие в полутемной, переполненной иными разнородными формами мастерской мозга. Так рачительный торговец драгоценностями, порой дающий ссуды под залог ювелирных украшений, всегда помнит о запертой под замок безделушке, оставленной ему некой таинственной, находящейся в стесненных обстоятельствах леди или иным любителем редкостей. Безделушка эта готова явить свои достоинства – для того нужно лишь отомкнуть замок шкафа.

Вероятно, я провожу слишком мудреное сравнение для той «ценности», о которой упомянул, – для образа молодой женщины, что столь долго находился в кладовой моего мозга; и все же оно как нельзя лучше опишет мои чувства и благоговейное желание найти достойное место для доставшегося мне сокровища. Я и в самом деле напоминаю себе торговца, отказывающегося продавать вещицу независимо от цены, опасающегося, как бы она не попала в нечистые руки, и взамен решившего сколь можно дольше хранить ее под замком. Да-да, есть на свете торговцы, способные на подобные порывы. Суть в том, что образ девушки, бросившей вызов судьбе, стал для меня краеугольным камнем, на котором впоследствии выросло здание «Женского портрета» – здание огромное и просторное; во всяком случае, именно так я его воспринимаю, оглянувшись назад. Иного материала для его возведения, кроме яркого, но ни с чем не связанного образа, у меня не имелось. С точки зрения художника – обстоятельство небезынтересное, а потому, признаюсь, я с любопытством погрузился в анализ всего строения. Какой логический процесс мог дать возможность зародышу главной героини – неглупой, но весьма самонадеянной девушки – обрасти сюжетом? Насколько искусной должна быть кладка фундамента, чтобы не испортить сюжет? Существуют миллионы самонадеянных девушек, среди которых встречаются и умные, и недалекие, и все они ежедневно бросают вызов судьбе. Что ж тут такого, из-за чего поднимать шум? Роман – это субстанция, которая по своей природе исполнена «шума» по самым разным поводам: чем крупнее литературная форма, тем больше шума. Следовательно, «Женскому портрету» сам Бог велел поднять шум вокруг Изабеллы Арчер.

Припоминаю, что именно необычность задачи заставила меня осознать все ее очарование. Стоит напрячь умственные силы, и ты немедленно сознаешь, насколько исполнена она высокого смысла. Присмотревшись к миру, не веришь своим глазам: как же страстно девушки, подобные Изабелле Арчер, иной раз совсем уж ничем не примечательные, всеми силами настаивают на своей значимости! Прекрасно сказала Джордж Элиот: «В этих хрупких сосудах из века в век содержатся сокровища чувств человеческих». Главная героиня «Ромео и Джульетты» обречена была стать фигурой значительной; то же самое происходит в «Адаме Биде», «Мельнице на Флоссе», «Мидлмарче» и «Даниэле Деронда», где мы видим в том же качестве Хетти Соррел, Мэгги Тулливер, Розамонду Винси и Гвендолен Харлет. Эти персонажи занимают в романах пусть небольшое, но важное место; все они – типичные представительницы той группы, к которой привлечь внимание читателя сложно. Сложно настолько, что многие выдающиеся писатели, к примеру – Диккенс, Вальтер Скотт и даже, по большому счету, столь искусный мастер, как Р. Л. Стивенсон, предпочитали к подобной задаче не подступаться. Есть писатели, ищущие оправдание в том, что игра-де не стоит свеч; увы, подобное малодушие вряд ли делает им честь. Решив задачу не лучшим образом, вряд ли мы тем самым заявим о ее ценности или хотя бы о нашем несовершенном ее восприятии и уж ни в коей мере не отдадим дань истине. Плохое в художественном смысле произведение невозможно оправдать смутными представлениями его автора об описываемом предмете. Имеются куда лучшие способы, главный из которых – взяться за дело с умом.

Вероятно, мне возразят по поводу Шекспира и Джордж Элиот: оба, признавая важность таких персонажей, как Джульетта, Клеопатра и Порция (а ведь Порция как раз и есть образец умной и самонадеянной девушки), Хетти и Мэгги, Розамонда и Гвендолен, в то же время ограничивают их значение. Да, они – неотъемлемая часть произведения, однако ж ни одну из них авторам не удается сделать основным центром притяжения внимания, а потому задача решается добавлением комических эпизодов и второстепенных сюжетных линий, как говорят драматурги, а иной раз – убийствами, сражениями и прочими событиями. Ежели авторы и пытаются доказать ту значимость, на которую могли бы претендовать героини, то делают это с помощью сотни других, куда более крепких персонажей, каждый из которых вовлечен в огромное количество важных именно для них отношений. Допустим, Клеопатра безгранично важна для Антония, однако его соратники и враги, Римская империя и предстоящая битва также имеют огромное значение. Порция важна и для Антонио, и для Шейлока, и для принца Марокканского, и еще для пяти десятков других честолюбивых принцев, однако у всякого из них имеются и прочие, не менее насущные заботы. К примеру, для Антонио в таком качестве предстают Шейлок и Бассанио, преследующие его неудачи и крайне затруднительное положение. Кстати, оно немало беспокоит и саму Порцию, и нас – но лишь потому, что нам интересна Порция. Кстати, действие пьесы в итоге к ней и возвращается, в чем я вижу подтверждение ценности для произведения обычной молодой девушки. Я говорю «обычной», ибо Шекспир, по большей части, вероятно, поглощенный страстями принцев, вряд ли заявил бы, что причиной его интереса к Порции является именно ее высокое положение. Тут мы имеем превосходный пример попытки преодоления сложностей, присущих «встраиванию» хрупкого сосуда Джордж Элиот: ежели Шекспир и не сумел сосредоточить на нем наше внимание целиком и полностью, то, во всяком случае, к нему призвал.

Любой преданный своему делу художник, увидев, как преодолевается подобная сложность, ощущает сильнейший вызов своему самолюбию и вспышку желания совладать с задачами стократ более трудными – лишь подобные головоломки и стоят настоящей борьбы. Помню, как сам почувствовал (испытывая, как мне свойственно, неуверенность в собственной теории), что можно найти способ лучше – и намного лучше! – для победы в подобной битве. Хрупкий сосуд Джордж Элиот содержит в своих глубинах «сокровище», а потому привлекает огромный интерес тех, кто в него заглядывает, и сам для себя много значит; сосуд этот обладает важнейшими возможностями, которые не только можно, но даже необходимо рассмотреть, как только вы о них узнали. Не каждому удастся раскрыть их полностью, однако всегда есть шанс избежать трудностей, перебросив спасительный мостик – отношения с прочими персонажами. Оттолкнитесь от них – и дело в шляпе! Таким образом вы дадите читателю общее впечатление влияния героини на сюжет и с необычайной легкостью возведете надстройку над фундаментом. О, я помню, как претила мне мысль о подобной легкости, ведь замысел романа почти созрел! Я вроде бы избавился от нее самым честным способом, распределив вес по двум чашам. «Встрой суть сюжета в сознание героини, – сказал я себе, – и тем самым поставишь себе интереснейшую задачу. Вот тебе и центр событий; перемести основной груз в эту чашу, наполни ее отношением героини к самой себе. В то же время пусть она в должной мере интересуется событиями, не имеющими с ней прямой связи, – опасаться этого не нужно. На вторую чашу следует бросить более легкий вес (хотя именно он и важен для читателя). Не стоит выдвигать на передний план внутренний мир тех, кто окружает героиню, особенно мужчин. Пусть он лишь дополняет основную тему. Смотри, что нужно для этого предпринять, где придется проявить изобретательность. Твоя девушка, героиня романа, тебя не отпускает; стало быть, надо тщательно ввести ее в придуманную формулу. Надо полностью положиться на героиню и ее маленькие тревоги – лишь тогда достигнешь ты своей цели, лишь тогда создашь образ».

Так я рассуждал. Теперь же ясно вижу, что скрупулезно разработанный, строгий план в конечном счете придал мне должной уверенности, позволившей возвести на «строительной площадке» ровные и пропорциональные стены. Сомкнувшись под крышей, они и должны были образовать литературное сооружение. Вот что сегодня для меня значит «Портрет»: мой роман – здание, воздвигнутое с четким соблюдением «принципов архитектуры», как сказал бы Тургенев, что и делает его, с моей точки зрения, самым идеальным из созданных мною строений (исключая «Послов», родившихся много лет спустя, – вне всякого сомнения, работы более совершенной). В одном я был преисполнен решимости: выкладывая здание кирпичик к кирпичику, не дам ни единого повода заявить о его недостатках в части чистоты линий, масштаба или перспективы. Построю с размахом: изящные своды с лепниной, расписные арки… Выложу мозаикой полы под ногами читателя – и чтобы ни единого зазора, ни единой трещинки!

Перечитывая роман, вновь чувствую свою тогдашнюю осмотрительность и удовлетворенно вздыхаю: я сделал все возможное, стремясь доставить читателю удовольствие. Имея в виду некоторые слабости самого сюжета, я понимал – ни одна предосторожность не может быть излишней, и каждая из них так или иначе предполагается творческим поиском. Во всяком случае, именно в этом я нахожу единственное объяснение развитию фабулы: она то и дело прирастала событиями и усложнялась. Естественно, молодая женщина в романе должна была обладать натурой сложной; это ведь напрашивалось. Во всяком случае, именно в таком свете я изначально и видел Изабеллу Арчер. Однако со временем пришлось добавить самых разных оттенков, то сочетающихся между собой, то сталкивающихся. Представьте себе фейерверк, когда одновременно запускают шутихи, римские свечи и огненные колеса, – вот на что пришлось мне пойти, дабы читатель поверил в сложность героини. Вероятно, интригу я нащупывал инстинктивно, ибо и сейчас не готов сказать, как находил повороты, из которых и составился сюжет. Какими бы они ни вышли – все включены в книгу, и получилось их великое множество. Откуда они взялись – память моя определить решительно не может.

Есть у меня ощущение, что как-то утром, проснувшись, я явственно увидел всех персонажей: Ральфа Тушетта и его родителей, мадам Мерль и Гилберта Осмонда, его дочь и сестру, лорда Уорбертона, Каспара Гудвуда и мисс Стэкпол – словом, всех, кто внес свой вклад в историю Изабеллы Арчер. Я с ними познакомился, и они стали кусочками головоломки, непосредственными составляющими «интриги». Каждый из них словно решил вдруг передо мной появиться в ответ на основной вопрос: чем будет заниматься в романе моя героиня? По всему выходило, что мне следует им довериться, а они уж подскажут. Так я и поступил, умоляя их сделать все возможное для привлечения интереса читателя. Персонажи мои походили на труппу артистов и конферансье, приехавших поездом в загородное имение, где их ждут на праздничный вечер. Именно на такие отношения с ними я и рассчитывал, даже со столь незначительной героиней, как Генриетта Стэкпол (увы, ее влияние на интригу совсем невелико). Что ж, дело для романиста знакомое: в час напряженной своей работы он понимает, что ряд составляющих книги относится к ее сути, другие же – не более чем питательная среда для формы; определенные персонажи или решения являются непосредственными звеньями сюжета, а другие же имеют на него влияние косвенное и представляют всего лишь способ. Это истина непреложная, однако писатель нечасто извлекает из нее выгоду: для того требуется критика, основанная на понимании предмета, а подобная критика крайне редка. Впрочем, наш брат и не должен думать о выгоде; более того, заявляю, что путь этот обманчив. Выгоду автор может предполагать лишь в одном: во внимании околдованного повествованием читателя. Более ни на что он права и не имеет, даже на отклик от своей аудитории, проистекающий из размышлений и умения вникнуть в суть. Впрочем, подобное не исключено, но это дело совсем другое – расценивать эту награду следует как дар небес, нежданную удачу, спелый плод, сам по себе свалившийся с дерева. Однако ж земля и небо вступают в настоящий заговор, отвергая подобные дары, а потому во многих случаях писателю необходимо приучать себя работать не ради лавров, но ради «куска хлеба», под которым я подразумеваю возникновение интереса читателя, который и заставит его подпасть под мои чары. Впрочем, бывают в нашей практике и «чаевые», когда аудитория не просто плывет по течению, но вдумывается – тогда и упадет к нам на колени пресловутое золотое яблоко, сорванное с ветки свежим ветром. Разумеется, художник может впасть в эйфорию и возмечтать о творческом Рае, где всякое его слово вызывает отклик аудитории; вряд ли каждому удается закрыть свой разум от подобных фантазий. Просто следует помнить: описанный мною Рай – и впрямь химера.

Все вышесказанное – изящный окольный способ заявить, что Генриетта Стэкпол из «Портрета» является прекрасным примером упомянутого мною постулата, поистине превосходным примером, хоть и уступающим Марии Гострей из «Послов», которая в то время далеко не обрела еще цельного образа. Обе они – всего лишь колеса для кареты, даже не кузов ее и уж тем более не внутреннее содержание. Внутри кареты у нас находится его величество Сюжет в виде главного героя (или героини) и приближенные вельможи, сопровождающие его в поездке. Прекрасно, ежели читатель это прочувствует, как задумывал автор, а равно и прочие его намерения. Впрочем, мы с вами понимаем всю тщетность подобных иллюзий, а потому не стану требовать невозможного. Мария Гострей и мисс Стэкпол, таким образом, являются лишь подпорками, но не основой сюжета. Они бегут за каретой повествования во весь дух, цепляются за нее, сколько хватит сил (как происходит с бедной Генриеттой), однако ни той ни другой не удается даже поставить ногу на подножку – они лишь переступают по пыльной дороге. Мне они напомнили «королев рынка», заставивших семью Людовика XVI выехать из Версаля в Париж в один из драматических дней начала Великой французской революции. Однако предвосхищаю вопрос: как вышло, что я позволил Генриетте (которой в романе уделено немало внимания) необъяснимым образом занять столь много места на страницах книги? Постараюсь ниже объяснить данную странность самым исчерпывающим образом.

Впрочем, пока хотел бы остановиться на ином нюансе: у меня сложились идеальные доверительные отношения с актерами драмы, которые, в отличие от мисс Стэкпол, являлись истинными движителями сюжета, однако еще следовало наладить и отношения с читателем. Это совсем другое дело, и тут доверять, кроме самого себя, нельзя было никому. О читателе необходимо заботиться, что я и делал, терпеливо укладывая в стены моего здания кирпич за кирпичом. Кирпичиками для меня, как для литератора, стали неисчислимые и почти незаметные штрихи, задумки и глубокие оттенки, которые, как мне представляется, подогнаны к ткани книги тщательно и без зазоров. Все они – суть мельчайшие подробности повествования. Позволю себе надеяться, что составленный из них общий замысел романа окажется монументом пусть и скромным, но достаточно прочным. Похоже, мне удалось найти ключик, поворот которого заставляет беспорядочную груду изобретенных мною мелочей стать единым целым, когда я задал самый очевидный вопрос в интересах своей молодой героини: «Чем она будет заниматься?» Ну, перво-наперво она поедет в Европу, и поездка составит довольно существенную часть предстоящих ей важнейших испытаний. Впрочем, подобное путешествие в наше прекрасное время – далеко не самая рискованная авантюра даже для «хрупкого сосуда». И пусть – к чему нам борьба со стихиями, трагические случайности, сражения и убийства? Пусть приключения героини будут незатейливыми, зато они заиграют яркими красками, когда мы должным образом пропустим их сквозь призму восприятия главного персонажа – иначе они и вправду никакого впечатления на читателя не произведут. В том-то и состоят красота и сложность: следует преобразовать незначительное приключение в сознании героини так, чтобы из него сплелась ткань драмы; выразимся изящнее – ткань истории. Так я подумал – и в мозгу у меня словно звякнул серебряный колокольчик.

Мы найдем в романе два прекрасных примера подобного преобразования, два случая редкого химического соединения элементов. Во-первых – в главе, где Изабелла, вернувшись из Лондона, застает в гостиной по-хозяйски расположившуюся у фортепьяно мадам Мерль. Та самозабвенно играет, и главная героиня, застав в этот вечерний сумеречный час в доме дядюшки доселе незнакомую женщину, вдруг подспудно осознает приближение решительного поворота в собственной жизни. Не вижу смысла расставлять ради разъяснения художественного замысла все точки над i и растолковывать свои намерения, а потому не стану сейчас этим заниматься, однако замечу: в любом случае мне следовало добиться большого внутреннего напряжения, не нагнетая обстановку.

Я должен был возбудить интерес читателя до высшего предела, одновременно сохранив внешнюю упорядоченность элементов повествования; в случае удачи мне удалось бы показать, насколько волнующей может быть внутренняя жизнь персонажа, хотя ничего необычного в ней и не происходит. Пожалуй, наиболее успешным и последовательным воплощением этого идеала стал второй пример – сцена сразу в начале второй половины книги, когда моя молодая героиня, лишившись сна, погружается в длительные размышления о случае, который станет для нее важнейшей вехой. По сути, здесь мы имеем дело с критическим мысленным поиском, однако он становится куда лучшим толчком для дальнейшего развития сюжета, нежели двадцать драматических происшествий. Рассуждениями героини мы достигаем нужного нам драматизма, несмотря на скромные декорации сцены. Изабелла сидит у затухающего камина в глухой час ночи, и ее начинают посещать смутные сомнения, которые могут подтвердиться догадкой. В сцене нет физического действия – лишь деятельность мыслительная, и все же она становится попыткой сделать четкую работу ума не менее «интересной» для читателя, чем внезапное появление каравана с золотом или, допустим, разоблачение старого пирата. Эпизод с бессонной ночью у камина в данном случае знаменует собой открытие – важнейший для романиста элемент, а ведь несколько страниц подряд героиня находится в совершенном одиночестве и даже не встает из своего кресла! Очевидно, что это одна из лучших сцен книги, хотя она всего лишь является яркой иллюстрацией общего рабочего плана писателя.

Итак, по поводу Генриетты: ее в романе много, однако подобный прием – вовсе не составная часть замысла, а, пожалуй, некоторый переизбыток моего писательского рвения. Здесь проявилась моя давняя склонность: лучше переусердствовать в развитии сюжета, чем оставить что-то на откуп читателю (а ведь всегда есть вероятность подобного риска или сознательного выбора). Боюсь, многие собратья по перу со мной не согласятся, однако я всегда считал, что перестараться – меньшее зло. Что касается «Портрета», выбирая из двух зол, я ни на минуту не забывал: книга обязана быть занимательной. Существовала опасность ее несколько «пересушить» искусной кладкой, а этого следовало избегать всеми силами, сохранив повествование живым. Во всяком случае, так мне помнится сегодня. Вероятно, Генриетта в то время и явилась для меня важным винтиком к механизму «оживления». Но не только: за несколько лет до написания романа я переехал в Лондон, и в те дни английская столица была настоящий Меккой для иностранцев. Вот та особенность, что наложила дополнительный отпечаток на сложившуюся в моем уме картину. Впрочем, это уже предмет другого разговора. Обо всем ведь не расскажешь…

### Глава I

При определенных обстоятельствах нет в жизни ничего приятнее времени, посвященного послеполуденному чаепитию. В подобных случаях сама обстановка становится в высшей мере восхитительной, и неважно – участвуете вы в церемонии напрямую или нет, ведь не каждый из нас любитель английского вечернего чая. Так и случилось в самом начале нашей несложной истории: привычный и не лишенный приятности ритуал волею судьбы превратился в упоительное времяпрепровождение.

Чайный столик накрыли на лужайке перед старинным английским домом в самое удачное время – в середине прекрасного летнего дня, который, впрочем, уж пошел на убыль, однако в распоряжении наших героев оставалось еще несколько благостных часов. Хотя до сумерек было далеко, золотой солнечный свет начал понемногу тускнеть, воздух обрел свойственную предвечерней поре мягкость, и на безупречный травяной покров легли и принялись медленно расти тени.

Обстоятельства как нельзя более располагали к приятному отдыху, а его предвкушение делало описанную нами сцену особенно очаровательной. Промежуток с пяти до восьми вечера иной раз становится маленькой вечностью, а в случаях, подобных чаепитию на лужайке загородного имения, да еще в достойном обществе – вечностью, сдобренной истинным наслаждением. Люди, расположившиеся перед старым домом, отдыхали со спокойным достоинством. Сторонний наблюдатель удивился бы, не увидев среди них дам – непременных поклонниц чайной церемонии. На идеально подстриженной траве вытянулись прямые и несколько угловатые тени мужских силуэтов – пожилого джентльмена, сидящего в глубоком плетеном кресле у низкого столика, и двух молодых мужчин. Те прогуливались несколько поодаль, погрузившись в оживленную беседу. Старик грел в ладонях необычно большую чашку; судя по форме и украшавшей ее росписи – явно не из чайного набора. Отпивал он ароматный напиток с большой осторожностью, подолгу задерживая чашку у подбородка и не отрывая глаз от дома. Его молодые компаньоны либо уже успели насладиться церемонией, либо не проявляли к ней особого интереса. Оба курили сигары, меряя шагами лужайку. Один из собеседников то и дело бросал взгляды на старика, а тот, не подозревая, что за ним наблюдают, все рассматривал свое жилище.

Надо сказать, что дом – великолепный образчик типичного английского пейзажа, который мы пытаемся здесь описать, – заслуживал подобного внимания. Стоял он на невысоком холме над Темзой примерно в сорока милях от Лондона. Широкий фасад красного кирпича под островерхой двускатной крышей являл множество признаков старины: над ним изрядно потрудились время, ветра и дожди, которые, однако, лишь придали ему благородства. В глаза сразу бросались ползущие по стене побеги плюща, заплетающие наличники окон, и гроздья каминных труб на крыше. Славный дом имел название, имел и большую историю. Пожилой джентльмен в плетеном кресле с удовольствием поведал бы ее досужему собеседнику.

Строительство особняка завершилось еще при Эдуарде VI, а затем его гостеприимством пользовалась великая Елизавета; августейшая особа останавливалась здесь на ночлег и спала на величественной, выпирающей несуразными углами кровати, ставшей с тех пор предметом особой гордости владельцев дома. В период военных действий при Кромвеле дом жестоко пострадал, а позднее, в эпоху Реставрации, был восстановлен и значительно расширен. В восемнадцатом веке его вновь перестроили, обезобразив до неузнаваемости, после чего он перешел в бережливые руки проницательного американского банкира.

К сделке американца подтолкнула крайне выгодная цена (сложившаяся в силу весьма запутанных обстоятельств, о которых мы здесь говорить не станем). Впрочем, купив дом, банкир долго ворчал по поводу его невероятного уродства и почтенного возраста. Мало того, выяснилось, что особняк еще и страшно неудобен. Так или иначе, по прошествии двух десятков лет, изучив все достоинства и недостатки своего приобретения, старик все же проникся к нему страстью подлинного эстета и с закрытыми глазами мог указать гостю, где следует встать, чтобы разглядеть особенности строения во всей красе, и в какое именно время дня: ему был известен час, когда тени от выступающих частей фасада мягко ложились на старую кирпичную кладку, производя наиболее выгодное впечатление.

Банкир мог с легкостью перечислить большинство владельцев и жильцов особняка со времени его возведения, некоторые из которых были людьми весьма известными. Причем свои рассказы он вел с твердой, но ненавязчивой уверенностью в том, что и последний период в истории дома заслуживал не меньшего внимания.

Фасад выходил на лужайку, однако парадный подъезд располагался с другой стороны. Внешний мир не имел доступа в поместье; мягкий травянистый ковер, катившийся по верхушке холма, словно продолжал изысканное внутреннее убранство. Величественные дубы и буки отбрасывали густую тень, укрывая ее бархатной портьерой от солнца тех, кто отдыхал на лужайке. Здесь владелец дома с гостями будто сидели в одной из многочисленных комнат дома: мягкие кресла, яркие ковры, на аккуратном газоне разложены книги и газеты. Невдалеке несла свои воды Темза – ровно там, где заканчивалась лужайка, обрывающаяся пологим склоном. Прогулка к реке таила в себе особого рода очарование.

Пожилой джентльмен, восседавший у чайного столика, приехал из Америки тридцать лет назад и с собой, помимо багажа, привез типично американскую наружность. Привез – и сохранил в наилучшем виде, так что, случись вернуться обратно в родную страну, наверняка сошел бы за своего. Впрочем, уезжать из Англии он не собирался; путешествия его жизни подошли к концу, и теперь нашего банкира ждал заслуженный отдых – тот, что предшествует отдыху вечному.

Лицо он имел узкое, чисто выбритое, с правильными чертами, и веяло от него спокойной проницательностью. Очевидно, это лицо редко когда выражало владевшие хозяином дома чувства, но оттого светившиеся на нем сейчас удовлетворение и прозорливость тем более заслуживали внимания. Стоило посмотреть на старого банкира – и сразу появлялось ощущение: человек этот добился многого, однако добытый им успех не причинил никому зла, как не причиняют его чужие неудачи; человек этот познал людскую натуру во всех ее проявлениях, и все же в легкой улыбке, заигравшей на впалых щеках с широкими скулами и осветившей глаза насмешливой искоркой, сквозила простодушность, когда он неторопливо поставил на стол свою особенную чашку.

Одет банкир был в тщательно подогнанный черный костюм, к которому не слишком подходили лежащая на коленях свернутая шаль и теплые домашние шлепанцы с искусной вышивкой. На травке у его кресла устроился красивый колли, неотрывно наблюдавший за хозяином едва ли не с той же нежностью, с какой и сам он разглядывал величественный фасад своего дома. Еще на лужайке суетился маленький непоседливый, напоминающий щетку, терьер – тот живо интересовался двумя другими джентльменами.

Если внешность старого банкира говорила о каком угодно, только не британском происхождении, один из означенных джентльменов, великолепно сложенный молодой человек лет тридцати пяти, напротив, обладал лицом типично английской породы. Лицом весьма примечательным – привлекательным, свежим и открытым, с твердыми правильными чертами, живыми серыми глазами и чрезвычайно его красившей густой каштановой бородой. Итак, наш джентльмен отличался блестящей наружностью человека, обласканного судьбою – с легким складом характера, сдобренным высокой культурой. Словом, глянув на него, любой вмиг проникся бы чувством легкой зависти. Сапоги со шпорами будто бы свидетельствовали о недавно совершенной конной прогулке; на голове у него свободно сидела белая шляпа. Он прохаживался, заложив руки за спину, и в одной из них – крупной, белой, прекрасно вылепленной – сжимал пару запачканных лайковых перчаток.

Его собеседник производил впечатление человека совершенно иного склада: у стороннего наблюдателя он вызвал бы любопытство, однако совсем не того рода, что первый джентльмен. Далеко не каждый пожелал бы оказаться на его месте. Высокий, до крайности худощавый и слабо сложенный, он имел некрасивое, бледное и все же в своем роде очаровательное лицо со светящимися умом глазами, украшенное не слишком ухоженными усами и бакенбардами, которые, впрочем, шарма ему отнюдь не добавляли. Явно неглупый, однако чрезвычайно нездоровый – сочетание совершенно несчастливое. Руки он держал в карманах коричневого бархатного сюртука – вероятно, по давно укоренившейся привычке. Его походка была несколько неуклюжей и неровной, и каждый раз, проходя мимо старика в кресле, молодой человек бросал на него долгий взгляд. Увидев их рядом, вы не без оснований решили бы: перед вами отец и сын.

Наконец старик заметил, что на него смотрят, и доброжелательно улыбнулся.

– Не переживайте, сын мой, у меня все хорошо.

– Допили ли вы чай, папенька? – спросил тот.

– О да, и получил несравненное удовольствие, – отозвался отец.

– Не налить ли еще?

Старик на секунду задумался и ответил с отчетливым американским акцентом:

– Не знаю. Пожалуй, подожду, а там будет видно.

– Вам не холодно? – осведомился молодой человек.

Старик погладил прикрытые шалью ноги.

– Сложно сказать. Пойму, когда почувствую, что за-мерз.

– Вероятно, кто-то из окружающих должен взять на себя труд читать ваши чувства, – с легким смехом заметил сын.

– О, надеюсь, что так оно и будет! Вот вы, к примеру, их читаете, лорд Уорбертон?

– Разумеется, и даже очень, – вступил в разговор первый джентльмен. – Сказал бы, что вам вполне уютно.

– Пожалуй, причем во многих отношениях. – Старик опустил взгляд на зеленую шаль и разгладил ее на коленях. – Мне живется легко и уютно уже много лет. Настолько привык, что и не замечаю.

– В том-то и недостаток подобной привычки, – заявил лорд Уорбертон. – Не чувствуем, когда нам хорошо, зато прекрасно понимаем, когда становится плохо.

– Вероятно, мы слишком избалованы, – ответил его спутник.

– Избалованы? Да, несомненно, – пробормотал лорд.

Все трое недолго помолчали. Молодые люди посматривали на старого банкира, и тот наконец попросил еще чая.

– Должно быть, вам не слишком приятно сидеть с этой шалью на коленях? – предположил лорд, а сын тем временем вновь наполнил чашку отца и воскликнул:

– А вот и нет! Шаль папеньке совершенно необходима, и не внушайте ему обратного.

– Это вещь моей супруги, – кратко пояснил старый джентльмен.

– Ах, выходит, у вас причины сентиментального рода? – сделал извиняющийся жест лорд.

– Хм. Пользуюсь, пока ее нет. Вернется – отдам, – пожал плечами старик.

– Стоит ли? Вам непременно следует держать колени в тепле, отец.

– Чем вам не угодили мои старые колени? – улыбнулся старик. – Полагаю, они ничем не хуже ваших.

– Смейтесь, смейтесь, я стерплю, – ответил с улыбкой сын, подав старику чашку.

– Мы оба с вами чахлые калеки. Вряд ли между нами есть разница.

– Весьма польщен вашими словами, отец. Как вам чай?

– Слишком горяч, на мой вкус.

– В том и есть его прелесть, не так ли?

– Многовато прелести, – добродушно пробормотал старик. – Из него вышла прекрасная сиделка, лорд Уорбертон.

– Не слишком он ловок для сиделки, – усомнился лорд.

– Ничего подобного! Учитывая, что мой сын – человек далеко не здоровый… Пусть и немощная, а все же хорошая сиделка. Я так и зову его – моя немощная сиделка.

– Перестаньте, папенька! – воскликнул молодой человек.

– Разве не правда? Мне хотелось бы видеть вас в добром здравии, но увы… Разве что случится чудо.

– А вдруг и вправду случится? Недурная мысль, – возразил сын.

– Приходилось ли вам сильно болеть, лорд Уорбертон? – спросил старик.

Тот взял несколько секунд на раздумья.

– Да, сэр. Однажды, в Персидском заливе.

– Он над вами подшучивает, папенька, – покачал головой сын.

– Что ж, шутить мы все горазды, – благодушно ответил старый банкир. – Однако сдается мне, что серьезная болезнь вас никогда не настигала, лорд Уорбертон.

– Вы неправы; он болен усталостью от жизни и болезни своей страшится. Так мне и сказал, слово в слово.

– Верно ли говорит мой сын, сэр? – нахмурился старик.

– Ежели и так, утешить меня в моем горе он не способен. Ужасный он человек, настоящий циник. Ни во что не верит.

– Он снова шутит, отец, – вставил обвиненный в цинизме.

– Вся причина – в телесной немощи, – объяснил старик лорду. – Она воздействует на ум и заставляет на многое смотреть особенным взглядом. Может показаться, что Ральф считает себя пасынком судьбы. И все же это лишь теория – на самом деле он крепок духом. Как ни посмотришь на него – всегда жизнерадостен, вот как сегодня, и частенько поднимает мне настроение.

Молодой человек, удостоившийся столь оптимистического описания, со смехом взглянул на лорда.

– Что я слышу? Восторженный панегирик или обвинения в легкомыслии? Не следует ли мне сей же час развить мои теории, папенька?

– Ей-богу, попробуйте! – воскликнул лорд. – Страсть как хочется услышать нечто этакое!

– Надеюсь, сарказм еще не стал вашей второй натурой, – обратился старый банкир к сыну.

– О, Уорбертон в этом смысле даст мне фору. На самом деле он лишь притворяется утомленным жизнью. Я, в отличие от него, жизнью не пресыщен и нахожу ее невероятно занимательной штукой.

– Ах, невероятно? – заметил старик. – Сын мой, вам следует сдерживать свои порывы.

– Приезжая к вам, забываю о скуке и усталости, – вставил лорд. – Такие у нас случаются занятные беседы.

– Еще одна шутка, сэр? – улыбнулся старик. – Скука, усталость? Вам нет оправдания! В ваши годы я о сплине и не слыхивал.

– Должно быть, вы поздно повзрослели.

– Вовсе нет. Повзрослел я очень рано – в том-то все и дело. Созрел уже к двадцати годам и работал не покладая рук. Если у вас есть достойное занятие – вы никогда не заскучаете. Увы, молодежь ныне ведет праздный образ жизни, слишком много думает об развлечениях, слишком привередлива, ленива и обеспечена.

– Вам ли обвинять своего ближнего в богатстве, сэр! – деланно возмутился лорд.

– Я банкир – на это вы изволите намекать?

– Да, если угодно. Ведь вы не ограничены в средствах, не так ли?

– Не столь уж он и богат, – милостиво встал на защиту отца молодой человек. – Вы не представляете, лорд, сколько денег папенька раздавал направо и налево.

– Что ж, он распоряжался собственным состоянием; это ли не доказательство богатства? Может ли меценат порицать других в склонности тратить деньги на удовольствия?

– Отец ценит удовольствия – особенно когда их испытывает его ближний.

Старик покачал головой.

– Не буду хвастать, что доставил так уж много удовольствия другим.

– Вы непозволительно скромны, папенька!

– Ральф изволит шутить, сэр, – улыбнулся лорд.

– Молодежь нынче много шутит. Что же будет, когда шутки кончатся?

– К счастью, их кладезь неисчерпаем, – заметил сын банкира.

– Позвольте вам не поверить. По моему мнению, жизнь становится все более серьезна, и вы, молодые люди, скоро в этом убедитесь.

– Чем серьезнее жизнь – тем больше поводов для шуток.

– Разве что для мрачных, – пожал плечами старик. – Убежден: грядут большие перемены, и перемены не к лучшему.

– Полностью с вами согласен, сэр, – подтвердил лорд Уорбертон. – Сам в этом уверен. Мы вскоре столкнемся с весьма занятными событиями. Потому и нахожу затруднительным последовать вашему совету; вы ведь говорили на днях, что мне следует пустить корни? А как на это решиться, если назавтра земля уйдет из-под ног?

– Пустить корни – значит обзавестись прекрасной женщиной, – хмыкнул его приятель. – Уорбертон уже некоторое время пытается влюбиться, – объяснил он отцу.

– Прекрасная женщина – существо непостоянное, какие уж тут корни! – воскликнул лорд.

– О, нет! – возразил старый джентльмен. – Они крепко держатся за землю. Общественные и политические перемены, о которых я веду речь, на них не повлияют.

– То есть женщина никуда не денется? Что ж, в таком случае как можно скорее заведу себе одну и накину себе на шею в качестве спасательного круга.

– В дамах наше спасение, – сказал старик. – Я имею в виду – в лучших из них, ибо женщина женщине рознь. Найдите себе наиболее достойную, женитесь, и у вас появится интерес к жизни.

Молодые люди примолкли, видимо пораженные великодушием своего старшего собеседника, поскольку и тот и другой доподлинно знали, что собственный супружеский опыт старика оставляет желать много лучшего. Впрочем, он, как видно, проводил между женщинами различие; возможно, его слова свидетельствовали о собственной большой ошибке. Тем не менее заявить вслух о не самом удачном выборе старым банкиром спутницы жизни было бы неуместно.

– Ежели я возьму замуж интересную женщину, во мне вновь возникнет жажда новизны? – спросил лорд Уорбертон. – Так следует вас понимать? Видите ли, я ведь нисколько не горю желанием связать себя узами – ваш сын ввел вас в некоторое заблуждение. С другой стороны, никогда не знаешь, как интересная женщина может повлиять на мужчину.

– Хотелось бы понять, что такое в вашем представлении интересная женщина? – вновь подал голос Ральф.

– Дорогой друг, вряд ли вы сможете понять мои возвышенные внутренние помыслы. Я и сам их не слишком понимаю – иначе давно стал бы совсем другим человеком…

– Намерен предупредить: кого бы вы ни выбрали, о моей племяннице речь идти не должна, – покачал головой старик, и его сын рассмеялся:

– Папенька, после ваших слов Уорбертон не может не проявить любопытства. Вы живете среди англичан тридцать лет и наверняка привыкли к их манере выражаться, однако вам не дано понять, о чем они умалчивают.

– Что думаю – о том и говорю, – добродушно ответил старый джентльмен.

– Не имею чести знать вашу племянницу, – сказал лорд Уорбертон. – И вроде бы впервые о ней услышал…

– Я имею в виду племянницу супруги. Миссис Тушетт сейчас как раз сопровождает ее на пути в Англию.

– Матушка провела зиму в Америке – кажется, я рассказывал, – объяснил молодой Тушетт. – В самое ближайшее время мы ожидаем ее возвращения. Недавно она написала, что обнаружила там родную племянницу и предложила ей приехать в Англию.

– Вот как? Миссис Тушетт очень добра, – пробормотал лорд. – А что ваша кузина? Интересная особа?

– Мы знаем о ней не больше вашего. Маменька в подробности не вдавалась, да и телеграммы шлет путаные. Говорят, женщинам это свойственно, а маменьке – в высшей степени. Вот что она телеграфировала последний раз: «Устала Америки тчк жара ужасна тчк возвращаюсь Англию племянницей следующим пароходом приличными каютами». А племянницу первый раз, похоже, упомянула в предыдущей телеграмме. Вот, слушайте: «Телеграфируйте новый адрес тчк сменила отель отвратительного наглого портье тчк девочкой сестры поедем Европу тчк отец умер прошлом году зпт остались две сестры зпт независимость невероятная». Мы с папенькой ломали головы: подобную писанину можно толковать и так, и этак.

– Ясно одно, – добавил старик, – портье она задала приличную трепку.

– И об этом я не стал бы говорить с полной уверенностью – ведь поле боя пришлось покинуть именно маменьке. Итак, сперва мы решили, что речь идет о сестре портье. Однако, поскольку в следующей телеграмме маменька уже говорила о племяннице, сделали вывод: сестра – одна из моих теток. Далее возник вопрос: откуда две сестры? Вероятно, дочери тетки? И уж совсем непонятно про «независимость». Кто именно независим? Мы так и не догадались. Возможно – юная леди, которую взяла под опеку маменька, а возможно – и обе сестры. Опять же, в каком смысле? В моральном или в финансовом? То ли они ни в чем не нуждаются, получив хорошее наследство, то ли не желают быть никому обязанными… Может статься, уместно иное толкование? К примеру, сестры не намерены ни к кому прислушиваться…

– Что бы это ни значило, последнее толкование наверняка подразумевалось в том числе, – заметил мистер Тушетт.

– Полагаю, вскоре вы все поймете, – заключил лорд Уор-бертон. – Когда прибывает миссис Тушетт?

– Мы в полной неизвестности. Должно быть – как только подвернется пароход с приличными каютами. Вероятно, еще не подвернулся. Впрочем, как знать? Могли уж и сойти на берег в Англии.

– Скорее всего, миссис Тушетт телеграфировала бы.

– Ей свойственно слать телеграммы, когда их не ждешь. Когда же не находишь себе места от нетерпения – их нет, – усмехнулся старик. – Супруга обожает падать как снег на голову. Видимо, рассчитывает застать меня за предосудительными занятиями. Ни разу не застала, однако надежды не теряет.

– Маменька ни за что не поступится своим вольнолюбием – такова фамильная черта, – смягчил язвительные слова отца молодой Тушетт. – Допустим, юные леди из Америки независимы, так ведь маменька независима вдвойне! Вечно норовит поступать по-своему; в помощниках не нуждается, да в них и не верит. Считает, что от меня пользы как от пятого колеса в телеге, а потому лишь разъярится, ежели я приеду в Ливерпуль ее встретить.

– Не дадите ли мне, по крайней мере, знать, когда объявится племянница? – обернулся к старику лорд.

– Разве что с условием, о котором я упомянул: вы обещаете не влюбляться в юную особу, – заявил мистер Тушетт.

– Неужто вы считаете меня недостаточно достойным?

– Отнюдь. Полагаю вас в высшей степени человеком достойным – именно потому и не желаю, чтобы вы женились на моей племяннице. Вряд ли она едет сюда искать себе партию, хотя подобным образом поступают многие – будто дома женихов недостаточно. Кроме того, юная леди, по всей вероятности, помолвлена, как и любая молодая американка. Так или иначе, сомневаюсь, что из вас выйдет прекрасный супруг.

– Помолвлена? Вполне возможно. Я знавал многих девушек из Америки, и это для них вполне обычная история. Однако помолвка еще ничего не значит, помяните мое слово. А по поводу способности стать хорошим супругом… Увы, тут я и сам в затруднении, однако кто не попробует – тот не узнает!

– Пробуйте, лорд, только не с моей племянницей, – улыбнулся старый банкир, дав тем самым понять, что разговор затеял более ради шутки.

– Ах, нет так нет, – в свою очередь, улыбнулся Уорбертон. – В конце концов, возможно, она того и не стоит.

### Глава II

Воспользовавшись легкой пикировкой между отцом и лордом, молодой Ральф Тушетт, заложив руки в карманы, свойственной ему неуклюжей походкой отошел в сторонку; по пятам за ним следовал маленький задиристый терьер. Лицом Ральф стоял к дому, однако взглядом задумчиво уткнулся в травянистый ковер лужайки, а потому не заметил, что его разглядывает возникшая в широком дверном проеме особа.

Сам Ральф ее не видел, пока задорный терьер не бросился вдруг вперед с заливистым лаем – скорее приветственным, нежели враждебным. Стоявшая в дверях особа немедленно догадалась о дружеских намерениях собаки. Та мигом добежала до гостьи и закрутилась у ее ног, поглядывая вверх и не переставая гавкать. Девушка без всякой робости наклонилась, взяла терьера на руки и поднесла к лицу, а тот все заливался веселым лаем.

Ральф последовал за своим питомцем, на ходу рассматривая молодую леди. Высокая, в черном платье и, похоже, весьма недурна собой… Стояла она с непокрытой головой, словно находилась здесь на правах гостьи, и молодой человек на время впал в недоумение: визитеров ввиду недомогания старого мистера Тушетта в доме теперь принимали нечасто. Джентльмены на лужайке также обратили внимание на гостью.

– Кто, скажите на милость, эта дама? – пробормотал Ральф.

– Должно быть, та самая племянница миссис Тушетт – независимая молодая леди, – предположил Уорбертон. – Судя по тому, как она обращается с собакой, вряд ли я ошибаюсь.

Колли также позволил себе отвлечься от хозяина и, лениво помахивая хвостиком, медленно потрусил к девушке у дома.

– Однако где же моя супруга? – промолвил старик.

– Полагаю, юная леди сочла возможным оставить миссис Тушетт в ее покоях. Пресловутая независимость!

Девушка, не отпуская терьера, улыбнулась и заговорила с Ральфом:

– Не ваша ли это собачка, сэр?

– Еще пару минут назад была моя. А теперь, похоже, она всей душой принадлежит вам.

– Так пусть у нее будет сразу два хозяина! Но какой прекрасный малыш!

Ральф на миг задержал на ней взгляд. А ведь чертовски хорошенькая!

– Он ваш – я ничуть не против.

Молодая леди, казалось бы, совершенно до этой минуты уверенная как в себе, так и в других, вдруг слегка покраснела – вероятно, неожиданная щедрость привела ее в смущение.

– Забыла сказать: я, видимо, ваша кузина? – Опустив собаку на землю, она ахнула, заметив колли: – Ого, вот и еще одна!

– Видимо? – со смехом повторил Ральф. – Я считал, что тут никаких сомнений быть не может. Так вы приехали с моей маменькой?

– Да-да, полчаса тому как.

– То есть она проводила вас в дом и снова нас покинула?

– Вовсе нет. Тетушка прошла на свою половину. Наказала мне передать, что ожидает вас у себя без четверти семь.

Молодой человек сверился с часами:

– Благодарю! Буду минута в минуту. – Бросив взгляд на кузину, добавил: – Кстати, добро пожаловать! Чрезвычайно рад вас здесь видеть.

Девушка тем временем с любопытством рассматривала очаровательные владения семейства Тушеттов, уделяя немалое внимание и Ральфу, и собакам, и двум джентльменам под деревом.

– Никогда еще не была в столь чудном месте! Успела осмотреть ваш дом – он меня заворожил.

– Сожалею, что мы и не подозревали о вашем присутствии, а ведь вы провели здесь целых полчаса!

– По словам вашей матушки, в Англии принято приезжать, не причиняя никому беспокойства, вот я и решила: так положено. Один из тех джентльменов – ваш отец?

– Да, тот, что постарше.

– О, на второго я и не думала, – засмеялась юная леди. – А кстати, кто он?

– Наш большой друг, лорд Уорбертон.

– Всей душой надеялась на встречу с каким-нибудь лордом. Словно в роман попала, ей-богу! Ах ты милое создание! – вдруг воскликнула девушка, снова наклонившись и подхватив терьера.

Казалось, особого желания подойти к мистеру Тушетту гостья не проявляла, и молодой человек, беседуя с ней у порога, гадал: неужели ждет, пока хозяин дома сам направится ей навстречу и выразит свое почтение? Американские девушки все же привыкли, когда к ним проявляют внимание, решил Ральф, а кузина еще, как говорят, особа боевитая; пожалуй, достаточно взглянуть на ее личико, чтобы убедиться – так оно и есть.

– Не хотите ли познакомиться с моим папенькой? – все же отважился спросить он. – Отец немолод и не слишком здоров, а потому редко покидает любимое кресло.

– О, бедняга! Как жаль… – огорчилась юная леди и тут же сделала шаг вперед. – Я-то по словам тетушки поняла, что он еще довольно бодр.

– Родители не виделись уже год, – немного помолчав, объяснил Ральф.

– Ну что ж, зато он живет в прекрасном месте. Пойдешь со мной, собачка?

– Да, дом у нас чудесный, – заметил Ральф, покосившись на собеседницу.

– Как его зовут? – осведомилась девушка, лаская терьера.

– Э-э-э… папеньку?

– Ну да, – засмеялась она. – Только не рассказывайте, что я вас спрашивала.

За разговором они уже приблизились к хозяину дома, и тот медленно поднялся из своего кресла.

– Маменька приехала, – сообщил Ральф, – а это – мисс Арчер.

Старик положил руки на плечи девушки, вгляделся в ее лицо с чрезвычайно доброжелательным выражением и галантно поцеловал в щеку.

– Для меня огромное удовольствие видеть вас здесь. Увы, мы не были предупреждены и потому не успели устроить надлежащего приема.

– Нас прекрасно встретили, – возразила гостья. – В холле было не менее десятка слуг, а еще старушка у ворот сделала мне реверанс.

– Разумеется, мы могли бы принять вас совсем иначе. Как жаль, что вы не дали нам времени, – улыбнулся старик, потирая руки и сокрушенно покачивая головой. – Хотя миссис Тушетт пышных приемов не любит…

– Она сразу отправилась на свою половину.

– Да-да, и наверняка заперлась. Ну, тут ничего необычного нет. Полагаю, мы с ней увидимся не ранее, чем через неделю.

Старый банкир неторопливо уселся в кресло.

– А я думаю – куда раньше! – воскликнула девушка. – Миссис Тушетт намерена спуститься к ужину. А вы смотрите не забудьте: без четверти семь! – добавила она, обернувшись к Ральфу.

– О чем вы говорите? – удивился старик.

– Маменька ждет меня к этому времени в своих покоях, – объяснил Ральф.

– Ах, везунчик! – улыбнулся отец и обратился к гостье: – Не желаете ли присесть? Уверен – вам следует выпить чая.

– Меня уже угостили – принесли полную чашку в комнату, едва я приехала, – отказалась молодая леди. – Как печально, что вам нездоровится, – добавила она.

– Вашему дяде немало лет, милая племянница, – пора и стариком побыть. И все же ваш приезд непременно поможет мне почувствовать себя лучше.

Девушка вновь осмотрелась, пристально изучив лужайку, старые деревья, заросшую по берегам тростником серебристую ленту Темзы и прекрасный старый дом; не забыла и о своих собеседниках. Подобную любознательность объяснить легко: юная леди была явно особой сметливой, да к тому же весьма взволнованной непривычной обстановкой. Устроившись у столика, она отмахнулась от собачонки, сложила на коленях белые, резко выделявшиеся на черном платье руки, высоко подняла голову и снова окинула окрестности живым взглядом. Усидеть на одном месте мисс Арчер никак не могла – поглядывала то в одну сторону, то в другую, впитывая впечатления, коих оказалось немало. Лицо ее раз за разом меняло выражение, хотя с него не сходила ясная спокойная улыбка.

– Никогда не видывала настолько чудного места!

– Выглядит совсем неплохо, – отозвался Тушетт-старший. – Понимаю ваш восторг: сам когда-то испытывал то же самое. Однако вы и сами прекрасны, – галантно и отнюдь не шутливо добавил он.

Почтенный возраст давал ему счастливую возможность безмятежно сыпать комплиментами, ничуть не опасаясь насторожить молодую особу, и старик своей привилегией явно наслаждался.

Насколько его слова смутили гостью, рассказывать не будем, однако заметим, что она, покраснев – вряд ли от несогласия, – тотчас поднялась с кресла.

– Прекрасна? О да, спорить не стану, – со смешком ответила она. – Кстати, сколько лет вашему дому? Не Елизаветинского ли он периода?

– Нет, эпохи восхождения Тюдоров, – поправил ее Ральф.

Мисс Арчер мигом к нему обернулась:

– Начало царствования Тюдоров? Восхитительно! Полагаю, что в Англии таких осталось немало.

– Верно, причем многие из них значительно наш превосходят.

– Не говорите так, сын мой! – запротестовал старик. – Лучше нашего дома ничего нет.

– К примеру, у меня жилище тоже весьма достойное, – наконец вступил в разговор лорд Уорбертон. – Полагаю даже, что во многих отношениях оно интереснее.

До сих пор он лишь пристально рассматривал племянницу Тушеттов, теперь же с легкой улыбкой поклонился. Мисс Арчер, как и любая из знакомых Уорбертону женщин, немедленно оценила его превосходные манеры. Разумеется, наша героиня ни на секунду не забывала, что перед нею настоящий лорд.

– Буду только рад вам его показать, – добавил он.

– Не верьте ему, – проворчал старик. – Смотреть там нечего: по сравнению с нашим – жалкий сарай, и только.

– Видеть не приходилось, а потому оценить не могу, – ответила девушка, улыбнувшись лорду.

Похоже, Ральф потерял интерес к спору; стоял, сунув руки в карманы, и, казалось, жаждал возобновить беседу с новоявленной кузиной.

– Увлекаетесь ли вы собаками? – попытался сменить он тему, хоть и сознавал, что зачин разговора для человека умного не слишком удачный.

– Увлекаюсь, еще как!

– Вероятно, тогда вам стоит считать себя хозяйкой терьера, – с некоторой неловкостью продолжил Ральф.

– Пока гощу у вас – с удовольствием.

– Надеюсь, вы к нам надолго?

– Вы очень добры, однако покамест ничего определенного сказать не могу. Тут слово за тетушкой.

– Беру это на себя – без четверти семь попытаемся все прояснить, – вновь посмотрел на часы Ральф.

– Я бы и рада побыть у вас подольше, – улыбнулась юная леди.

– Неужто вы позволяете решать за себя?

– Позволяю – ежели решение мне по нраву.

– Попробую все устроить на свой вкус, – повторил Ральф. – Как же вышло, что мы до сих пор не знали друг друга? Совершенно необъяснимо!

– Вам всего лишь следовало приехать и познакомиться.

– Приехать? Куда же?

– В Соединенные Штаты. В Нью-Йорк, в Олбани и прочие города.

– В Америку я наезжал и много где был. Как странно, что мы не встретились!

Мисс Арчер замялась и все же объяснила:

– Ваша маменька и мой отец были в ссоре, вот в чем все дело. Так уж сложилось после смерти мамы – я тогда была еще ребенком. Потому и не чаяла вас когда-либо увидеть.

– А! Однако я к маменькиным ссорам не имею ни малейшего отношения. Боже упаси! – воскликнул молодой человек и грустно добавил: – Стало быть, вы недавно потеряли отца?

– Да, больше года назад. Потом появилась тетушка и была ко мне очень добра: предложила поехать с ней в Европу.

– Вот как? Стало быть, маменька вас, можно сказать, удочерила?

– Удочерила? – снова покраснев, хмыкнула девушка.

В ее лице появилось мимолетное выражение душевной боли, и Ральф встревожился. Кто знал, что кузину заденет неверно подобранное слово…

К ним приблизился лорд Уорбертон, очевидно желая поближе рассмотреть гостью Тушеттов, и мисс Арчер остановила на нем взгляд широко распахнутых глаз.

– О нет. Не удочерила. Вряд ли я гожусь в приемные дочери.

– Тысяча извинений, – пробормотал Ральф. – Всего лишь хотел сказать, что… что…

Он и сам не знал, как теперь выкрутиться.

– Вы хотели сказать – взяла под опеку? Да, верно. Это совершенно в ее манере. Тетушка и вправду была очень благосклонна, однако… – Как видно, молодая леди не желала никаких недомолвок. – Однако я слишком ценю свою свободу.

– Изволите говорить о миссис Тушетт? – подал из кресла голос старик. – Подойдите же сюда, милая, и расскажите о ней. Я благодарен любому, кто сообщает мне новости о супруге.

Мисс Арчер вновь заколебалась, а затем с улыбкою сказала:

– Тетушка и вправду особа чрезвычайно доброжелательная.

С этими словами она подошла к своему дяде, вдруг развеселившемуся ее ответом.

Лорд Уорбертон, оставшись наедине с Ральфом, прошептал:

– Вы, кажется, хотели знать, что в моем представлении интересная женщина? Взгляните же на свою кузину!

### Глава III

Миссис Тушетт была особой весьма эксцентричной, о чем в том числе говорило ее поведение сразу после приезда в дом супруга, где она не появлялась многие месяцы. Действовала достойная дама всегда по своему разумению – а более, пожалуй, никак ее натуру и не опишешь. Не в коей мере не чуждая благородных манер, миссис Тушетт тем не менее нечасто производила впечатление человека обходительного: совершая немало добрых поступков, угождать никому не желала.

Подобным свойством, которое супруга старого банкира всячески в себе лелеяла, она вовсе не имела в виду намерения оскорбить окружающих, однако тем самым разительно отличалась от многих. Проявлялось ее своеобразие столь недвусмысленно, что особ чувствительных заставляло буквально вздрагивать, и весьма отчетливо дало о себе знать в первые часы после возвращения из Америки. Самым естественным казалось броситься в объятия мужа и сына, а между тем миссис Тушетт, ввиду собственных резонов, кои считала единственно верными, всякий раз в таких случаях замыкалась в совершенном уединении, откладывая сантименты до тех пор, пока не наведет полнейший порядок в своем гардеробе. Означенная процедура не имела отношения ни к тщеславию, ни к желанию выглядеть наиболее выгодно.

Миссис Тушетт была дамой немолодой, с довольно-таки невзрачной внешностью; не могла похвастаться ни грацией, ни элегантностью, однако соображения свои, решительно отличающиеся от тех, что ей обычно приписывали, ценила превыше всего. Иной раз – когда требовалось – готова была даже снизойти до объяснения их сути. С супругом своим она по большей части жила раздельно и не видела в подобном положении вещей ничего необычного. Еще в самом начале брака стало понятно: их с мужем желания не совпадают никогда и ни в чем. Стоило ли отдавать семейные отношения на откуп случаю? Ведь этак недалеко и до окончательной размолвки. Миссис Тушетт решила исключить случайности и возвела это желание в твердое и буквально нерушимое правило: уехала во Флоренцию, где приобрела дом и осела. Мужа оставила присматривать за английским филиалом его банка. Подобное положение устраивало ее как нельзя более: все определилось весьма удачно.

К тому же мнению склонялся и мистер Тушетт: иной раз их договоренность казалась ему единственным ясным и непреложным фактом посреди густых лондонских туманов. Впрочем, куда чаще он желал, чтобы столь неестественное развитие их союза было хоть слегка завуалировано недосказанностью. Старик ощущал готовность согласиться с чем угодно, однако примирение с порядком, на который в здравом уме пойти никак нельзя, стоило ему значительных усилий. Почему, спрашивается, следовало ставить окончательную точку над i?

Его супруга ни малейших нравственных терзаний не испытывала и приезжала единожды в год, имея в виду провести месяц с мужем. По всей видимости, каждый раз целью приезда становилось в том числе желание убедить мистера Тушетта, что систему она выбрала верную. Английский образ жизни ее не привлекал, и на то имелись три или даже четыре веские причины, на которые она ссылалась. Касались они далеко не самых значительных сторон издавна заведенных обычаев, однако для миссис Тушетт служили достаточным оправданием смены места жительства. К примеру, она терпеть не могла хлебный соус, считая его на вид схожим с припаркой, а на вкус – с мылом; решительно возражала против употребления пива служанками, а еще утверждала, что британские прачки оставляли, на ее взгляд, желать много лучшего. Тут надобно добавить: миссис Тушетт весьма придирчиво относилась к свежести белья. Визиты на свою родину она совершала регулярные, и последний из них затянулся как никогда надолго.

В Америку она наведалась с целью взять племянницу под свое крылышко – тут никаких сомнений уж не было. Четыре месяца назад, в один дождливый день, означенная юная леди коротала время в своем доме в Олбани за чтением. Одиночество ее ничуть не угнетало; ум молодой особы представлял собой благодатную почву для знаний, а развитое воображение лишь тому способствовало.

В тот самый день ей, однако, хотелось нарушить однообразие, и визит неожиданной гостьи пришелся как нельзя кстати. Заранее о ее приезде не было известно, и наша героиня сообразила, что в доме кто-то есть, лишь услышав шаги в соседней комнате.

Дом квадратной формы был старым и весьма просторным; в одном из окон первого этажа висело объявление о его продаже. Из двух подъездов один давно наглухо закрыли, однако ж закладывать дверной проем кирпичом не стали. Двери и там и здесь ничем друг от друга не отличались – высокие, белые, с арками и фонарями по обе стороны, от которых к вымощенной кирпичом мостовой спускались каскадом узкие ступеньки из красного камня. Два здания, стоящие стеной к стене, образовывали единый дом – часть разгораживающей их перегородки снесли и сделали проход. Комнат на втором этаже образовалось много; все они были выдержаны в одних и тех же желтовато-белых цветах, а со временем желтизна стала преобладать. На третьем этаже проходил сквозной арочный проход, которым наша молодая героиня, Изабелла, часто пользовалась в детстве с родными сестрами. Туннель, как его окрестили, получился коротким и светлым, а все же Изабелле он казался местом странным и тоскливым, особенно в зимние вечера.

Будучи ребенком, в дом этот она приезжала не раз – тогда там жила бабушка, однако потом случился перерыв в десять лет. Вновь вернулась в Олбани наша героиня незадолго до смерти отца.

Бабушка, старая миссис Арчер, была весьма гостеприимна, хоть в основном принимала у себя лишь членов большой семьи, и девочки нередко проводили у нее по несколько недель подряд. Воспоминания о том времени у Изабеллы остались самые счастливые. Жизнь тут текла не так, как в доме ее родителей: простор, изобилие, вечное ощущение праздника, почти полное отсутствие обычной дисциплины… Детям дозволялось присутствовать при беседах взрослых, что Изабелле нравилось чрезвычайно. Постоянно кто-то прибывал, другие уезжали: бабушкины дети и внуки пользовались возможностью погостить здесь в любое время. Словом, дом в некоторой степени напоминал шумную провинциальную гостиницу, где кроткая старенькая хозяйка лишь вздыхала, глядя на постояльцев, однако никогда не предъявляла им счетов. В счетах Изабелла, разумеется, ничего не понимала, а бабушкин дом в детстве казался ей местом донельзя романтическим.

С обратной его стороны имелась крытая галерея, и в ней стояли качели – предмет особой страсти гостивших в доме детей. На задах располагался большой сад с персиковыми деревьями, раскинувшийся до самой конюшни, – одно из самых любимых и теплых мест бабушкиного жилища. Изабелла бывала здесь и зимой, и летом, однако персики необъяснимым образом всякий раз о себе напоминали.

Со стороны фасада, через улицу, находилось старинное здание – его еще называли «голландским домом». Необычного обличья строение, сложенное из желтоватого кирпича еще при первых переселенцах, венчал щипец, сразу бросавшийся в глаза гостям города. Вкруг дома, повернутого к улице боком, шел шаткий деревянный забор. Здесь располагалась начальная школа для детей обоих полов, и ведала ей, а вернее – позволяла школе существовать как придется, весьма представительная дама, вдова какого-то влиятельного человека. Более всего Изабелла в ней запомнила странные, вызывающе домашнего вида гребешки, скреплявшие прическу на висках.

Изабеллу даже сперва определили в это учебное заведение, где ей предстояло овладеть основами знаний, однако, проведя за партою лишь день, она воспротивилась установленным там правилам и перешла на домашнее обучение. В сентябре, когда окна школы были открыты настежь, девочка слышала гул детских голосов, хором твердящих таблицу умножения, и в душе у нее перемешивались в один клубок радостное ощущение свободы и боль отторжения.

Таким образом, начало ее образованию было положено в праздном доме бабушки. Обитатели его читали крайне мало, Изабелла же без всякой меры пользовалась библиотекой, где на полках стояло множество книг с чудесными иллюстрациями. Забираясь на стул, доставала том за томом; найдя произведение по вкусу – а главным образом ее привлекал титульный лист, – уносила ее в загадочную комнату за библиотекой, которую обычно и непонятно почему называли кабинетом. Кто в нем работал, в какие славные времена – Изабелла так и не вызнала.

Так или иначе, ей нравился здесь приятный аромат древности и гуляющее от малейшего звука эхо. Сюда составляли старую мебель, далеко не всегда свое отслужившую и попавшую на задворки незаслуженно. С нею у нашей героини установились совершенно особенные отношения. Например – с обтянутым шерстяной тканью диваном, которому Изабелла поверяла свои детские горести. Витавшему в этих четырех стенах таинственному меланхолическому духу кабинет был обязан давно закрытому второму подъезду. Тяжелые засовы худенькой девочке сдвинуть было не под силу, однако она знала: навек застывший в молчании выход когда-то открывался на улицу. Увы, окошки в двери залепили зеленой бумагой, иначе из них открылся бы вид на потемневшее от времени ступени и вытертую миллионами шагов кирпичную мостовую. Впрочем, выглядывать наружу Изабелле вовсе не хотелось – зачем разрушать чудесную теорию о портале, ведущем в странное неведомое место, становившееся в воображении ребенка в зависимости от настроения то райским садом, то мрачным подземельем.

Именно в кабинете Изабелла и предавалась своему обычному занятию в очередной пасмурный день на стыке зимы и весны. В то время весь дом находился в ее распоряжении, однако же выбрала она самую, пожалуй, унылую комнату из всех. Запертую на засовы дверь наша героиня так ни разу и не открывала, не содрала и зеленую бумагу с окошек, которую порой заменяли на новую. Не желала убеждаться, что за порталом пролегает самая обычная улица.

Снаружи шел холодный проливной дождь. Весны уж заждались, однако она цинично и не слишком искренне призывала потерпеть еще. Впрочем, Изабелла старалась обращать как можно меньше внимания на предательскую сущность погоды и, уткнувшись в книгу, пыталась собраться с мыслями. Не так давно ей пришло в голову, что ее разум далек от сосредоточения. Пришлось потратить немало времени на воспитание в себе едва ли не военной дисциплины: мозгу следовало по команде приходить в ритмическое движение, наступать, останавливаться, отходить назад и совершать прочие сложные маневры. Только что она отдала приказ о наступлении, и ее сознание двинулось медленным маршем по зыбучим пескам немецкой философической мысли.

Марш разума, едва углубившегося в дебри, нарушил звук посторонних шагов, и Изабелла прислушалась. Похоже, кто-то вошел в сообщающуюся с кабинетом библиотеку? Сперва наша героиня решила, что появился с визитом человек, которого она ожидала, затем пришла к иному выводу. Шаги явно принадлежали женщине, причем женщине незнакомой, а из решительной поступи следовало: незнакомка не собирается останавливаться на пороге ее убежища. И в самом деле, в дверном проеме возникла фигура дамы. Гостья на миг застыла, окинув пристальным взглядом нашу героиню. Особа немолодая, довольно невзрачной наружности, с резкими и властными чертами лица, одета в непромокаемый плащ… Что бы это значило?

– Хм, – начала незнакомка, оглядев разномастную мебель. – Стало быть, здесь вы обычно обретаетесь?

– Ежели никого не жду с визитом, то здесь, – промолвила Изабелла.

Поднявшись из кресла навстречу гостье, она пригласила ее пройти в библиотеку, однако та все стояла, рассматривая кабинет.

– В доме ведь достаточно комнат, и все они в куда лучшем состоянии, хотя и там все изрядно обветшало, – заметила дама.

– Желаете осмотреть? – осведомилась Изабелла. – Я позову служанку, вас проводят.

– Ни к чему. Я вовсе не покупательница. Кстати, служанка бродит по второму этажу – вероятно, ищет вас. Не самая сообразительная девица. Скажите ей, что мне ее услуги не понадобятся.

Изабелла застыла в нерешительности, а неожиданная гостья, нелестно отозвавшаяся о старом доме, вдруг выпалила:

– Так вы одна из дочерей?

И странные же у нее манеры…

– Смотря о чьих именно дочерях вы говорите.

– Имела в виду покойного мистера Арчера и мою бедную сестру.

– А, – медленно проговорила Изабелла, – выходит, вы наша сумасбродная тетка Лидия?

– Вот как, значит, велел называть меня ваш папенька? Да, я – тетушка Лидия, но отнюдь не сумасбродная. Бредовыми иллюзиями не страдаю. Видимо, вы младшая?

– Верно, младшая из трех. Меня зовут Изабелла.

– Да-да, а сестер – Лилиан и Эдит. Похоже, вы из всех к тому же самая красивая?

– Определенно сказать не могу.

– А по-моему – самая и есть.

Так между тетушкой и племянницей завязалась дружба. Лидия давно находилась в ссоре с зятем, разок отчитав его после смерти сестры за легкомысленное отношение к воспитанию дочерей. Мистер Арчер, человек вспыльчивый, велел ей не совать нос не в свое дело, и Лидия за много лет не перемолвилась с ним ни словом. После его кончины ни разу не писала и дочерям, воспитанным в духе неуважения к тетке, что Изабелла и доказала в первой же беседе.

Миссис Тушетт действовала, по своему обыкновению, обдуманно. Собравшись в Америку с ежегодной ревизией инвестиций, к которым ее супруг, невзирая на положение в финансовом мире, никакого отношения не имел, она решила заодно выяснить, как живут племянницы. Вступать в переписку не пожелала – всегда надежнее все увидеть собственными глазами. Впрочем, Изабелла обнаружила, что тетушка знает о них немало и уж точно наслышана о замужестве двух старших сестер. Была она осведомлена и о скромном наследстве – денег девицам Арчер отец оставил совсем немного, однако к ним перешла недвижимость в Олбани, которую теперь и выставили на продажу. Эдмунд Ладлоу, супруг Лилиан, взял все тяготы переговоров в свои руки, о чем миссис Тушетт также откуда-то стало известно. Эдмунд и Лилиан приехали в Олбани еще во время болезни мистера Арчера и по сей день жили в старом доме в компании с Изабеллой.

– Сколько же вы рассчитываете выручить? – спросила тетушка, устроившись для беседы в гостиной и скептически ее осмотрев.

– Не могу сказать наверняка, – ответила Изабелла.

– Вы уже второй раз повторяете одно и то же, а ведь глупенькой не выглядите.

– Я и не глупенькая, однако в деньгах не смыслю совершенно.

– Вот оно ваше воспитание – будто бы вы должны унаследовать миллион. Что вам на самом деле отошло?

– Не имею ни малейшего понятия. Вам следует расспросить Эдмунда и Лилиан; они вернутся через полчаса.

– Во Флоренции этакое жилище назвали бы бедным домиком, – вздохнула миссис Тушетт, – однако здесь, осмелюсь предположить, цена может оказаться высокой. Вероятно, каждой из вас достанется приличная сумма. Наверняка в наследство вошло и другое имущество. Очень странно, что вы об этом не знаете. А место здесь весьма привлекательное: скорее всего, дом снесут и выстроят взамен несколько лавок. Как вы сами не додумались? Можно ведь было и сдать помещение торговому дому – извлекли бы большую выгоду.

Изабелла уставилась на тетушку. Сдать внаем? Ей подобная мысль в голову не приходила.

– Надеюсь, дом не снесут. Я ведь его обожаю, тетя.

– Не понимаю, что в нем хорошего? Здесь умер ваш отец.

– Да, однако из-за его смерти я любить дом не перестала, – холодно ответила племянница. – Мне нравятся места, где происходили события – пусть и печальные. Здесь умерло немало людей, но эти стены всегда оставались полны жизни.

– И вот это вы называете «полны жизни»? – Миссис Тушетт обвела рукой гостиную.

– Я хотела сказать – полны воспоминаний о людских чувствах и горестях. Хотя не только о горестях: в детстве я была здесь счастлива.

– Вам следует поехать во Флоренцию, коли уж вас привлекают дома с историей – особенно с историями смерти. Я живу в старинном дворце, где убили троих. То есть троих весьма известных личностей, а уж сколько неизвестных – и не счесть.

– Во дворце? – повторила Изабелла.

– Именно, милая. И он отличается от вашего домика самым решительным образом. У вас тут пахнет провинцией.

Изабелла взволновалась, ибо к дому бабушки всегда относилась с любовью и уважением, и все же выпалила:

– Страсть как хочу во Флоренцию!

– Ежели будете вести себя примерно и делать все, что скажут, – так и быть, возьму с собой, – торжественно заявила миссис Тушетт.

Тут наша юная леди пришла в совершенное возбуждение. Покраснев, она помолчала, а затем улыбнулась тетушке:

– Делать все, что скажут? Увы, подобного удовольствия обещать не могу, тетя.

– Уж поняла. Вижу – вы своенравны, однако не мне вас винить.

– А все же… За Флоренцию пообещаю что угодно! – чуть помедлив, воскликнула Изабелла.

Эдмунд и Лилиан все не возвращались, и миссис Тушетт целый час без помех беседовала с племянницей. Та обнаружила в тетушке личность своеобразную, однако ж весьма интересную – подобных ей, пожалуй, встречать еще и не доводилось. Да, эксцентрична – но Изабелла об этом знала давно. Другое дело, что особы эксцентричные всегда заставляли ее опасаться манер оскорбительных и вызывающих; подобные свойства натуры она почитала гротескными, а то и зловещими. С тетушкой было не так: в ней эксцентричность приобретала скорее оттенок иронический, а то и комедийный.

Изабелла даже задумалась – не странно ли, что ранее она находила людей обычных занимательными? Еще никто в жизни не притягивал ее столь сильно, как сидящая рядом маленькая ясноглазая и тонкогубая дама нездешнего вида. Держалась тетушка с большим достоинством, заставляя забыть о своей непримечательной наружности. Поношенный плащ она так и не сняла, увлекшись рассказами о королевских дворах Европы, о коих знала на удивление много. Ничего взбалмошного в ней Изабелла усмотреть не могла. Тетушка не признавала классового превосходства, сильных мира сего судила, нимало не стесняясь, и явно наслаждалась впечатлением, произведенным на простодушную и восприимчивую девушку.

Миссис Тушетт задала множество вопросов, и полученные ответы, очевидно, побудили ее составить лестное мнение о мыслительных способностях племянницы. Изабелла, в свою очередь, принялась расспрашивать гостью обо всем подряд, и беседа дала ей немало пищи для раздумий. К шести часам Лилиан все еще не вернулась, и тетушка, выждав разумное время, собралась уходить.

– Вероятно, ваша сестра горазда посплетничать в гостях? И часто она так задерживается?

– Лили ушла незадолго до вашего прихода, – пожала плечами Изабелла, – так что вы сидите у меня ничуть не меньше.

Миссис Тушетт нисколько не обиделась; напротив, ей явно понравился смелый тон племянницы, и ответила она с прежней любезностью:

– Не думаю, что у нее столь же важные резоны. Так или иначе, скажите ей – пусть навестит меня вечером в этом ужасающем отеле. Ежели хочет – пусть и супруга приведет. Вы не приходите, мы с вами еще успеем надоесть друг другу.

### Глава IV

Миссис Ладлоу, старшая из трех сестер, считалась и самой здравомыслящей. Принято было говорить о Лилиан как об особе практичной, а об Эдит – как о признанной красавице. Изабелла же слыла самой способной. Эдит – миссис Кейс – вышла замуж за военного инженера. Впрочем, история наша не о них, а потому скажем лишь несколько слов.

Средняя сестра, девушка и впрямь прехорошенькая, украшала собою городки воинских гарнизонов – увы, в основном на удаленном от модных веяний Западе, куда, к ее великому сожалению, неизменно направляли мистера Кейса.

Муж Лилиан, молодой громогласный джентльмен, с большим пылом относившийся к своему занятию, служил стряпчим в Нью-Йорке. Партию старшей сестры вряд ли следовало считать более блестящей, чем у Эдит; а впрочем, о Лилиан, особе довольно невзрачной, судачили, что замужество для нее – несомненный дар небес. Так или иначе, совершив волею судеб побег из родительского дома, она обрела счастье. Став матерью двух маленьких проказников и хозяйкою неправильной формы дома, сложенного из непритязательного песчаника, насилу втиснувшегося меж других особняков на Пятьдесят третьей улице, Лилиан наслаждалась своим положением.

Невысокая ростом и коренастая, красивым сложением она не отличалась, однако несла себя достойно, хоть и не величаво – уж в этом отказать Лилиан было никак нельзя, тем более что замужество, как говорили, пошло ей на пользу. Более всего в жизни миссис Ладлоу гордилась умением мужа взять верх в любом споре и оригинальностью младшей сестры. «Никогда не пыталась угнаться за Изабеллой, – говаривала она, – иначе ничего в жизни не успела бы». И все же с легкой завистью следила за сестрою – как поглядывает на стелящуюся в беге борзую спаниель на поводке. «Дай Бог Изабелле человека, который составит для нее благополучную партию, и я буду покойна», – нередко замечала она в беседах с супругом.

Эдмунд по своему обыкновению зычно отвечал: «У меня, к примеру, желания взять Изабеллу замуж не возникло бы».

«Вечно тебя тянет поспорить; только затем и говоришь мне наперекор. Моя сестра девушка своеобразная – так что с того?»

«Не выношу оригиналов, предпочитаю умелый перевод, – шутил в ответ мистер Ладлоу. – Изабелла для меня книга, написанная на иностранном языке. Ничего в ней не разобрать. Твоей сестре выйти бы за армянина или португальца…»

«Того и боюсь!» – всякий раз вскрикивала Лилиан, почитавшая Изабеллу способной на неожиданные поступки.

Рассказ младшей сестры о встрече с миссис Тушетт она выслушала с большим вниманием, а вечером приготовилась выполнить указание тетушки. Что именно поведала ей в точности Изабелла – нам неведомо, однако ж слова ее побудили Лилиан во время сборов обратиться за советом к супругу.

– Надеюсь, тетушка придумает для Изабеллы нечто замечательное – вроде бы сестра пришлась ей по душе.

– Замечательное? Что же именно? Сделает дорогой подарок?

– Вовсе нет. Я имею в виду – примет участие в ее судьбе. Как видно, тетушка из тех, кто обожает оригиналов. Всю жизнь прожила за границей – так она сказывала Изабелле. Ведь сам говоришь, моя сестра – книга, написанная на иностранном языке.

– Хм. Полагаешь, Изабелле потребны симпатии иностранцев? Разве здесь ей всего не хватает?

– Нет, все же ей совершенно необходимо пожить за границей, – гнула свою линию Лилиан. – Она девушка именно подобного склада.

– Стало быть, старая леди должна забрать ее с собой?

– Она как раз и предложила Изабелле съездить в Европу – даже настаивала. Однако ж сестре непременно следует извлечь из поездки пользу, и тут я надеюсь на тетушку. Мы должны дать Изабелле возможность.

– Возможность? Для чего же?

– Возможность для развития.

– Боже правый! – воскликнул Эдмунд. – Куда ж ей еще развиваться?

– Вечно ты споришь ради спора, только потому и не огорчаюсь твоим словам. Сам знаешь – ты любишь Изабеллу.

– Знаешь ли ты, что я тебя люблю? – приводя в порядок шляпу, шутливо спросил Эдмунд сестру супруги.

– Знаю одно: мне до этого решительно никакого дела нет! – воскликнула девушка, хотя и тон ее, и улыбка говорили об обратном.

– О, погляди, как мы о себе возомнили после беседы с тетушкой, – проворчала Лилиан.

– Что ты такое говоришь, Лили? Ничуть я не возомнила, – серьезно возразила Изабелла.

– Заважничала и заважничала, не страшно, – примирительно сказала Лилиан.

– Ничего такого в нашем с миссис Тушетт разговоре не было. Отчего же мне важничать?

– О, да она и вправду раздулась от гордости, – засмеялся Эдмунд.

– Ежели я и раздуюсь – то по гораздо более веской причине.

Как бы ни спорила с сестрой и зятем Изабелла, все же чувствовала она себя теперь совершенно иначе – будто бы с ней случилось нечто хорошее. Лилиан с Эдмундом ушли, и вечером Изабелла оказалась предоставлена самой себе. Села у светильника; к обычным занятиям отчего-то не тянуло. Снова встала, пересекла комнату, вышла в другую, затем двинулась дальше по дому, стараясь держаться мест, где яркого света не было. Ее охватило беспричинное беспокойство, и даже порою пробивала легкая дрожь. Произошедшее сегодня имело не-обыкновенную важность, хотя на первый взгляд важным и не выглядело; жизнь Изабеллы оказалась на грани больших перемен. Что они принесут с собой – непонятно… Однако наша героиня очутилась в таком положении, что любые перемены стали бы для нее манной небесной. Изабелле хотелось оставить прошлое позади и начать все заново. Желание это родилось не сегодня и было ей знакомо давно, подобно шуму дождя за окном. Попытки его исполнить она предпринимала не раз.

Изабелла закрыла глаза и устроилась в темном углу гостиной – не для того, чтобы погрузиться в дремотное забытье, напротив: она ощущала страшное возбуждение и едва могла собрать разбегающиеся мысли. Воображение у нее всегда было живым: закроешь дверь, а мечта пробирается в окно. Изабелла и не пыталась его обуздывать. Случались такие события, когда и стоило бы положиться на холодный расчет, ан нет: всякий раз она давала волю фантазиям, за что и бывала наказана.

Сегодня, когда настала пора броситься в неведомое будущее, ей начали являться образы прошлого, которые вот-вот останутся далеко позади. В сознании замелькали годы и дни, и Изабелла, вспоминая каждый из них, долго сидела в тишине, нарушаемой лишь звоном больших бронзовых часов. Она вела в Америке счастливую жизнь, и ей всегда сопутствовала удача – тут не поспоришь. Изабелле, в отличие от многих и многих, кому не позавидуешь, доставалось самое лучшее; она не знала нужды и невзгод, о чем порой жалела – в книгах говорилось, что трудности способны сделать жизнь лишь интереснее и многому учат.

Отец оберегал ее от неприглядной действительности, к которой и сам испытывал отвращение. Милый, любимый папенька! Какое счастье иметь подобного отца! Изабелла гордилась, что в ней текла его кровь. После кончины папеньки много думала и пришла к выводу: он всю жизнь показывал детям, как прекрасен мир, а сам на деле не всегда умел совладать с присущими ему уродствами, хоть и мечтал их не замечать. За противоречивость натуры Изабелла любила его еще больше. Слишком щедрый, слишком добрый, слишком далекий от низменных соображений… Многим казалось, будто равнодушие отца к холодному расчету заходит слишком далеко, причем немало сторонников этой теории находилось среди людей, которым отец остался должен.

Впрочем, Изабелла об их мнениях осведомлена не была, а вот читателю небезынтересно будет узнать: покойного мистера Арчера почитали человеком прекрасных душевных качеств и, между прочим, весьма предприимчивым (как говаривал один из знакомцев, Арчер вечно что-нибудь предпринимает), однако ж полагали, что жизнью своей он распорядился бестолково. Растратил впустую немалое наследство, обожал развеселые компании и не чурался азартных игр. Некоторые даже заявляли: Арчер-де не сумел толком поднять дочерей. Образования не дал, постоянного места жительства – и того не обеспечил. Избалованы и в то же время лишены подлинной родительской заботы, брошены на попечительство нянек и гувернанток, причем далеко не самых лучших… Если школа – то непременно дурного пошиба, управляемая французишками, из которых по окончании месяца обучения девочек забирали в слезах.

Подобные сентенции наверняка привели бы Изабеллу в негодование – ведь, по ее мнению, отец дал ей замечательные возможности. Да, оставил дочерей на три месяца в Невшателе с бонной-француженкой, которая не замедлила сбежать с русским дворянином, остановившимся в том же отеле! Случай из ряда вон (особенно для девочки одиннадцати лет), и все же Изабелла тогда не испугалась и не сочла ситуацию постыдной. Не более чем романтический эпизод…

Отец был человеком весьма прогрессивных взглядов, неугомонным и порою непоследовательным – лишнее доказательство его либерального настроя. Мечтал, чтобы дочери повидали мир. Иначе зачем бы ему возить их в детстве через Атлантику, да не единожды, а трижды? Ко времени последней поездки Изабелле еще не исполнилось и четырнадцати. Всякий раз они оставались в Европе всего лишь по паре месяцев – разжег любопытство, а удовлетворить его не позволил… Как же не быть поклонницей такого отца? Ведь Изабелла входила в дружную троицу, позволявшую ему забыть о жизненных невзгодах, о которых папенька и не упоминал.

В последние месяцы жизни, с приближением старости, готовность отца расстаться с миром, где невозможно поступать так, как велит душа, все росла, и сдерживала его лишь боль предстоящей разлуки с самой умной, самой лучшей, замечательной младшей дочерью. В Европу он ездить перестал и все же по-прежнему детей баловал всеми возможными способами. Ежели и беспокоился о денежных вопросах, то ничем того не показывал, и в семье присутствовала твердая уверенность в благоприятном финансовом положении.

Изабелла проявляла незаурядное мастерство к танцам, однако, проживая в Нью-Йорке, признания в тамошних салонах не снискала. Эдит, по общему мнению, привлекала к себе внимания куда больше. Успех сестре сопутствовал поразительный, и наша героиня, уступая ей в способности совершать развеселые и эффектные, сопровождаемые милыми вскриками пируэты, не питала надежд ее превзойти. Девятнадцать человек из двадцати (в том числе и сама Изабелла) непременно сказали бы, что с красотою Эдит ей не сравниться; однако двадцатый, имея в виду эстетическую сторону, счел бы выбор предыдущих девятнадцати вульгарным.

Изабелла в глубине души желала производить впечатление не менее, чем сестра, но глубинные свойства ее натуры были запрятаны столь далеко, что связь между ними и внешними проявлениями нарушалась десятком противоборствующих сил. К сестре приходили с визитами десятки молодых людей, подспудно опасавшихся Изабеллы: всякий считал, что для беседы с юной леди требуется особенная подготовка, ведь она пользовалась репутацией девушки, страстно увлеченной чтением. Слава интеллектуалки окутывала ее, превращая в недоступную сказочную богиню. Собеседники Изабеллы робели, ожидая от нее мудреных высказываний, а потому светские беседы не складывались. Бедной девушке нравилось слыть особой умной и начитанной, но – упаси Господь! – не книжным червем. Читала она тайком от других и, обладая превосходной памятью, старалась на публике прочитанное не цитировать.

Тяга к знаниям в ней с годами проявилась большая, и все же Изабелла вовсе не склонна была ограничивать свое образование книжками. Жизнь во всех ее выражениях вызывала в нашей юной леди нешуточное любопытство: она смотрела на мир, слушала его и задавалась множеством вопросов. Изабелла несла в себе огромный запас жизненных устремлений и с наслаждением отмечала неразрывную связь меж движениями собственной души и тревогами, обуревающими окружающий мир. Вполне естественно, что она обожала получать знания, вращаясь в центре людского моря и посещая бесчисленные уголки своей страны, читая о войнах и революциях, а также разглядывая картины с историческим сюжетом, коим прощала недостаток умения живописца. Главное – суть!

Война между Югом и Севером разразилась, когда Изабелла была еще совсем юной, и все же бурный этот период она переживала в состоянии крайнего возбуждения, в которое, к великому своему смущению, впадала при слухах о доблести, проявленной и одной, и другой армией.

Само собой разумеется, опасения возможных кавалеров не принимали таких форм, чтобы совсем уж обходить нашу героиню стороной. Тех, чьи сердца при виде Изабеллы принимались стучать быстрее, было в достатке, а все же каждый из них приказывал себе не терять головы – потому она в свои годы и не подозревала о тайнах, обыкновенно открывающихся особе ее пола в определенном возрасте. Изабелле в избытке доставалось все, что только может иметь молодая девушка: она была окружена добрым отношением, ею восхищались, дарили цветы и конфеты; пользовалась всеми без исключения возможностями современного мира – танцевала, хорошо одевалась, читала последние публикации в «Спектейтор», слушала музыку Гуно, зачитывалась поэзией Браунинга и прозой Джордж Элиот.

Сегодня миллион подобных воспоминаний вихрем проносился у Изабеллы в голове, представая пред ней образами живых людей и событий. Она восстановила в памяти давно забытое, а то, что казалось важным, напротив, ушло на задний план.

Калейдоскоп мысленных картин был вдруг нарушен служанкою, возвестившей о прибытии некоего джентльмена из Бостона. Звали сего прямодушного молодого человека Каспаром Гудвудом. С мисс Арчер он познакомился годом ранее и, почитая ее прекраснейшей молодой женщиной, тем не менее год этот, в силу упомянутых нами выше причин, называл периодом ощущения собственной глупости. Порой Гудвуд писал своей знакомице; к примеру, неделю-другую назад отправил ей письмо из Нью-Йорка. Изабелла предчувствовала появление Гудвуда и весь этот дождливый день подспудно его ожидала. Узнав, что молодой человек наконец пришел, странным образом не испытала ни малейшего желания его принять.

О Гудвуде, внушавшем ей чувство большого уважения, у нее сложилось мнение как о человеке достойном и симпатичном, да он таковым на самом деле и был. Ни один другой джентльмен у Изабеллы подобных чувств не вызывал. В свете предполагали, что мистер Гудвуд вынашивает матримониальные замыслы, однако о том могли знать лишь они двое. Подтверждением слухов послужил его приезд в Олбани из самого Нью-Йорка, где он надеялся найти Изабеллу с единственной целью с ней повидаться.

Изабелла повременила, прежде чем выйти к визитеру; походила по комнате, размышляя о том, как все теперь осложнилось. Решившись, перешагнула порог. Гудвуд, высокий, крепкий, хотя и худощавый молодой мужчина, стоял у настенного светильника. Смуглый, немного неуклюжий, он был хорош собою, однако не в романтическом стиле. Лицо его приковывало внимание твердым взглядом очаровательных синих, не слишком соответствующих общей наружности глаз и несколько угловатыми чертами, предположительно говорящими о натуре решительной.

Изабелле сдавалось, что именно сегодня пресловутую решительность Гудвуд и вознамерился проявить. Тем не менее уже через полчаса достойный джентльмен, прибывший с самыми радужными надеждами, возвращался домой с ощущением горького поражения. Впрочем, мириться с неудачами ему было несвойственно.

### Глава V

Ральф Тушетт, будучи личностью философического склада, тем не менее постучался без четверти семь в дверь материнских покоев довольно-таки нетерпеливо. Даже философы имеют некоторые душевные склонности, и таковые, а именно трепетное отношение к родителям, в Ральфе развил отец. Старый мистер Тушетт, как часто говорил себе молодой человек, проявлял чувства более схожие с материнскими, а маменька вела себя совершенно так, как ведут отцы; генерал-губернатор в юбке, сказали бы остроумцы. Так или иначе, единственного сына она любила чрезвычайно и всегда настаивала, чтобы тот проводил с нею три месяца в году. Отдавая должное ее привязанности, Ральф все же осознавал: он стоит в конце длинной череды иных интересов в тщательно спланированной жизни родительницы. Первые места занимало все, что способствовало точному осуществлению ее замыслов.

Шагнув в открывшуюся дверь, он нашел мать уже одетой к ужину, и все же она соблаговолила обнять сына, не снимая перчаток. Заставила его присесть на диван и выспросила во всех подробностях о здоровье дражайшего супруга и самого Ральфа. Получив не слишком радостный отчет, заметила, что поступила мудро, сменив гнилой британский климат на более мягкий. В противном случае, заявила она, тоже пришла бы в полный упадок телесных сил. Ральф на подобное утверждение лишь молча улыбнулся. Взять, к примеру, его собственное слабое здоровье: при чем же тут британский климат? Ральф, собственно, в Англии отсутствовал большую часть года.

Он был еще ребенком, когда отец, Дэниэл Трейси Тушетт, переехал из Ратленда, что в Вермонте, в Англию – в качестве второстепенного партнера одного банкирского дома, а через десять лет получил в нем преобладающую долю. Тушетт-старший сразу определился: жизнь его пройдет в новой стране, и с самого начала, не вдаваясь в сложные рассуждения, вполне разумно решил приспосабливаться к новой действительности.

Тем не менее отказываться от американских корней он не собирался и единственного сына воспитывать в англизированном духе не пожелал. В Англии Дэниэл Тушетт освоился без труда, сохранив в себе американский дух, и равным образом полагал единственного законного наследника способным принять после смерти родителя бразды правления старым банком, не поступаясь его американскими традициями. Чувство подлинной родины он в сыне воспитывал старательно, отправив того получать образование в Америку. Закончив в Соединенных Штатах школу, Ральф получил там же университетский диплом, после чего, по мнению отца, стал до мозга костей американцем. Дэниэлу даже пришлось определить его на три года в Оксфорд, который позволил значительно смягчить влияние Гарварда и сделать сына в разумной степени англичанином.

Впрочем, внешние проявления свойственной британцам манеры являлись лишь маской для молодого человека, получающего удовольствие от собственной независимости, которому невозможно навязать чуждые ему взгляды. Ральф, склонный к иронии и дерзаниям, обладал безграничной свободой суждения.

Начинал он весьма многообещающе: в Оксфорде его, к несказанному удовлетворению отца, отличали, а знакомые твердили – как жаль, что талантливому юноше не суждено использовать прекрасное образование на политическом поприще… Вероятно, карьера удалась бы, вернись он в Америку, в чем мы, впрочем, уверенности не испытываем: отъезд за океан (чего мистер Тушетт не слишком желал) заставил бы Ральфа тосковать по старику, коего он считал лучшим другом. Отца Ральф не просто любил, а неподдельно восхищался и пользовался каждой секундой, чтобы за ним наблюдать: Дэниэл Тушетт представлял собою, по мнению сына, фигуру гениальную. Не испытывая большой склонности к загадочному банковскому ремеслу, Ральф тем не менее понимал его достаточно, чтобы оценить роль в нем своего отца. Однако более всего вызывало в нем восторг другое: Тушетт-старший был словно сделан из слоновой кости, отшлифованной английским воздухом, которая снаружи желтеет, а во всем прочем внешнему воздействию никак не поддается.

Сам старик не обучался ни в Гарварде, ни в Оксфорде и мог винить лишь себя в том, что невольно дал сыну в руки ключ к мышлению критическому. Голова Ральфа полнилась идеями, о которых Тушетт-старший и не догадывался, и все же сын с большим почтением относился к постоянству отца. Американцев уважают (возможно, и зря) за ту легкость, с какой они приспосабливаются к особенностям иных стран, а Дэниэл Тушетт, твердо различая границы подобной гибкости, не переступал их, чему и был обязан своей успешностью. Ему удалось сохранить многие черты, воспитанные в нем отечеством, и он до сих пор, как с удовольствием отмечал сын, не избавился от характерного языкового стиля, свойственного богатым районам Новой Англии.

К преклонным годам старик обрел не только богатство, но и уподобился, как он говаривал, созревшему плоду. В нем счастливо сочеталась способность держаться с людьми на равных и в то же время прозревать их душу; его положение в обществе, на упрочение которого мистер Тушетт никогда не тратил сил, и вправду сравнимо было теперь с совершенством поспевшего, но еще не снятого с ветки фрукта. Вероятно, ему недоставало воображения и качества, называемого историческим сознанием: тут следует отметить, что от влияния, какое британский образ жизни обыкновенно оказывает на образованного иностранца, его разум был закрыт. Некоторых различий, имевшихся в Англии по сравнению с Америкой, он попросту не замечал, привычки, свойственные британцам, в нем не укоренились. Ежели чего не понимал, в том никогда не признавался. А признайся – упал бы в глазах сына.

Окончив Оксфордский университет, Ральф провел пару лет в путешествиях, а после вдруг обнаружил себя восседающим на высоком табурете за конторкой в отцовском банке. Впрочем, высота табурета не говорила ни о солидности, ни об ответственности: ноги у Ральфа были длинные, а потому он предпочитал на службе стоять или даже прохаживаться.

Подобные упражнения выполнять ему предстояло недолго; по прошествии полутора лет на него свалилась пренеприятная болезнь – жестокая простуда серьезнейшим образом сказалась на легких. Службу пришлось бросить и, следуя предписанию докторов, начать заботиться о здоровье. Сперва Ральф советами пренебрег: ему все казалось, что заботится он не о себе, а о человеке постороннем, совершенно неинтересном и ничего общего с ним не имеющем. Со временем отношение его к придуманному незнакомцу улучшилось – наш герой научился его терпеть и даже втайне уважать. В нужде с кем не поведешься… Но на карту поставлено было многое, и Ральф, будучи человеком неглупым, наконец проявил внимание к своему бесцеремонному подопечному. Усилия его не пропали даром: бедолага, во всяком случае, остался жив.

Одно из легких восстановилось, второе также подавало признаки заживления, и Ральфа заверили: еще десяток зим он вполне протянет, ежели до наступления стужи станет отправляться в те края, где обыкновенно предпочитают проводить холодное время года чахоточные. Увы, наш герой не на шутку привязался к Лондону и скуку ссылки клял на чем свет стоит. Однако ж, сыпля проклятиями, пытался приноровиться к новой жизни и постепенно, обнаружив, что капризные внутренние органы отвечают благодарностью, стал умиротворять их уже более охотно. Зимнюю пору он проводил за границей, грелся на солнышке; ежели поднимался ветер, оставался дома, а в дождь ложился под одеяло. Раз-другой, когда ночью начинался снегопад, старался без большой надобности не вставать вовсе.

Хранившийся в тайниках души запас стоицизма, подобный толстому куску пирога, что сунула на дно школьного ранца заботливая нянечка, помог Ральфу убедить себя, что он слишком нездоров, и способен теперь лишь на умственную игру с недугом, не более. Молодой человек не уставал повторять: поле брани он в любом случае с позором не покинул, хоть и не испытывал желания совершать на нем маневры.

И все же аромат запретного плода порой овевал его, напоминая, что лучшее из жизненных удовольствий – осознание постоянного движения. Жизнь Ральфа после выявления недуга уподобилась чтению хорошей книги в скверном переводе. Не самое достойное развлечение для человека, полагающего себя прекрасным словесником… Его жизнь теперь делилась на зимы мягкие и суровые; первые обнадеживали Ральфа скорым выздоровлением.

Впрочем, подобные иллюзии рассеялись еще за три года до истории, о которой мы начали вам рассказывать. Наш герой тогда собирался в Алжир, однако задержался в Англии дольше обычного, и наступление холодов застигло его врасплох. В теплые края он приехал скорее мертв, чем жив, и пару месяцев пребывал между жизнью и смертью. Восстал из мертвых, что изрядно походило на чудо, и сделал умозаключение: такого рода чудеса случаются лишь однажды.

Его час, вероятно, близился, и забывать о том не следовало, однако ж у Ральфа имелась возможность провести отпущенные ему дни со всей возможной приятностью. Вскоре он утратит телесные способности – так отчего бы не получать удовольствие от способностей умственных? Ральф открыл для себя радость мысленного созерцания. Начало забываться время, когда он впервые ощутил горечь при необходимости отказаться от судьбы, сулящей успех, от надежд столь же неотступных, сколь и туманных, и тем не менее восхитительных, предполагающих сражение с приступами неудовлетворенности собой.

Последнее время приятели считали его куда более жизнерадостным и даже имели на сей счет теорию: по всей вероятности, Ральф вот-вот пойдет на поправку, не иначе. Увы, видимая безмятежность была лишь прекрасным цветком, выросшим на развалинах.

А между тем причиной подобных сладостных перемен, должно быть, стал вдруг вспыхнувший интерес Ральфа к юной леди, о которой телеграфировала маменька, особе, как показало ее появление, весьма яркой. Ежели подойти к делу с толком, говорил он себе, будет чем занять себя на несколько – а может, и много – дней. Тут следует добавить: Ральф все еще мечтал о высоком чувстве, и ему более хотелось любить самому, нежели быть любимым. Открыто выражать чувства он себе запрещал и не желал вызывать в кузине чувство ответное, к тому же сомневался, что гостья способна разбудить в нем любовь. Да и захочет ли она?

– Расскажите мне о молодой леди, маменька, – обратился к матери Ральф. – Какие у вас на нее планы?

– Хочу попросить вашего отца позволить ей погостить в Гарденкорте недели три-четыре, – не задержалась с ответом миссис Тушетт.

– С чего бы подобные церемонии? – удивился Ральф. – Папенька не преминет ее пригласить и сам.

– Откуда мне знать? Мисс Арчер – моя племянница, не его.

– Бог ты мой, какая щепетильность! Да, отец – владелец Гарденкорта, но тем больше у него причин сделать приглашение родственнице. Да я, собственно, не о том: мисс Арчер, полагаю, остановится у нас месяца на три – ведь какой смысл в трех неделях? Что вы намерены делать далее?

– Пожалуй, возьму с собой в Париж. Отчего бы не обновить ее гардероб?

– Ах да, конечно… А кроме того?

– Предложу ей провести осень во Флоренции.

– Я не имел в виду столь мелкие подробности. Меня более интересует, как вы видите ее судьбу в принципе.

– Забота о племяннице – мой долг! – заявила миссис Тушетт. – Да вы, как видно, ее жалеете?

– Жалею? Отчего бы? Она вовсе не вызывает жалости. Пожалуй, завидую – это вернее. Впрочем, сложно сказать – сперва послушал бы, как именно вы намерены о ней позаботиться.

– Хочу показать Изабелле четыре европейские столицы, две из которых она назовет сама. Неплохо бы ей лишний раз попрактиковаться во французском – она, кстати, язык знает изрядно.

– Хм, – нахмурился Ральф. – Ваши планы довольно сухи и непритязательны, хоть вы и даете мисс Арчер возможность выбрать две страны.

– Если мои планы – сухая пустыня, то Изабелла – летний дождик, который заставит ее цвести.

– Вы хотите сказать – она талантлива?

– Судить о талантах не могу, однако девочка она умная, причем одаренная сильной волей и живым нравом. О скуке Изабелла не ведает.

– Пожалуй, это я уже заметил, – пробормотал Ральф и вдруг спросил: – Как же вы с нею поладили?

– Уж не намекаете ли вы, что ваша мать скучна? Изабелла так не считает. Пожалуй, я ее даже забавляю. Да, мы поладили, поскольку я прекрасно понимаю устремления племянницы, вижу, какова она: Изабелла откровенна, я – тоже. Мы знаем, чего ждать друг от друга.

– Ах, маменька! – воскликнул Ральф. – Кто ж не знает, чего от вас ожидать? Меня, к примеру, вы ни разу в жизни не удивили – разве что сегодня, когда привели в наш дом прекрасную кузину, о существовании которой я и не догадывался.

– Стало быть, вы считаете ее хорошенькой?

– И даже очень; впрочем, это не главное. В ней видно личность – вот это меня привлекает более всего. Кто она, что она? Где вы ее нашли, как свели знакомство?

– В старом доме в Олбани. Твоя кузина коротала там время с толстой книгой и, на мой взгляд, жутко скучала, сама о том не подозревая. Однако, когда мы прощались, она, похоже, была довольна, что ее развлекли. Вы возразите – мне не следовало сбивать с толку бедную девушку? Возможно, будете правы, только я действовала, полагаясь на собственную совесть: Изабелла заслуживает лучшей участи. Решила совершить добрый поступок, выдернув ее из болота и познакомив с миром. Она представляет свои знания о мире исчерпывающими, как и все американские девицы, и, подобно всякой из них, страшно заблуждается.

Пожав плечами, миссис Тушетт продолжила:

– Ежели хотите знать, я рассчитывала, что ваша кузина повлияет на мое реноме. Мне важно создать о себе хорошее мнение в обществе, а для дамы моего возраста нет ничего лучше, чем обзавестись привлекательной племянницей. Я много лет не видела детей моей сестры и не одобряла поведения их отца, однако желала принять участие в их судьбе, когда он наконец отойдет в мир иной. Узнала, где они обретаются, и заявилась без предупреждения. У Изабеллы две сестры, обе замужем; встретилась я только со старшей. Надо сказать, муж у нее – человек совершенно не нашего круга. Сама же Лили, сообразив, что я проявляю интерес к младшей сестре, пришла в восторг. Сказала, мол, именно этого Изабелле и не хватало: не находилось никого, кто принял бы в ней участие. Говорила о ней как о щедро одаренной умом молодой особе, нуждающейся в поддержке и покровительстве. Возможно, младшая племянница и впрямь талантлива, однако я пока не поняла, в какой именно области. Миссис Ладлоу – то есть Лили – особенно восхитило мое предложение забрать девушку в Европу, которую они там считают лучшим прибежищем для стремящихся сбежать из жутко перенаселенной Америки. Сама Изабелла, похоже, была только рада составить мне компанию, и все устроилось с необычайной легкостью. Небольшое затруднение вызвал денежный вопрос – племянница не желала быть никому обязанной, однако выяснилось, что она имеет небольшой постоянный доход, а потому полагает возможным путешествовать за свой счет.

Ральф внимательно прислушивался к обстоятельному рассказу матери, и все же ее речи лишь возбудили в нем еще больший интерес.

– Талантлива? Что ж, следует определить, в чем именно. Возможно, кузина обладает способностью сводить с ума мужчин?

– Не думаю. Тот, кто заподозрит в ней подобный дар при первом знакомстве, после поймет свою ошибку. Впрочем, прозреть ее подлинную натуру не так-то просто.

– Выходит, Уорбертон обманывается! – воскликнул Ральф. – Льстит себе: дескать, для него Изабелла – открытая книга.

– Лорду Уорбертону не понять моей племянницы, – покачала головой миссис Тушетт. – Не стоит и пытаться.

– Уорбертон умен, – возразил Ральф, – и все же ему полезно порой заняться разрешением ребусов.

– Изабелла с удовольствием загадает загадку вашему лорду.

– Что она может знать о лордах? – вновь нахмурился Ральф.

– Совершенно ничего, а потому озадачит его еще более.

Рассмеявшись, Ральф выглянул в окно.

– Разве вы не выйдете к папеньке?

– Выйду – без четверти восемь, – ответила миссис Тушетт, заставив сына взглянуть на часы.

– Стало быть, у нас есть пятнадцать минут. Расскажите же еще об Изабелле.

Мать покачала головой, дав сыну понять, что ему следует и самому приложить некоторые усилия.

– Хорошо, – промолвил тогда Ральф. – Допустим, племянница способна оказать выгодное влияние на ваше реноме, но не думаете ли вы, что она доставит вам хлопот?

– Надеюсь, нет. А ежели вы правы – на попятный не пойду. Это не в моей манере.

– По-моему, Изабелла чрезвычайно непосредственна.

– Непосредственность – не самый большой порок.

– Разумеется, нет, – согласился Ральф, – и вы – лучшее тому подтверждение. Ведь вы чрезвычайно естественны, однако никому тем самым беспокойства не причинили – ведь для вас это значило бы лишний раз утруждать себя. Скажите мне вот что: способна ли Изабелла проявлять своеволие?

– Ах, Ральф, довольно вопросов! – вскричала миссис Тушетт. – Будьте добры поискать ответы сами.

Тем не менее любопытство молодого человека далеко не иссякло.

– А ведь вы мне так и не сказали, что планируете с Изабеллой…

– Что планирую… Разве она отрез шелка? Моя племянница – девушка самостоятельная, так она мне и заявила.

– О чем, интересно, вы говорили в телеграмме, когда упоминали ее независимость?

– Господи боже мой! Что могла – то и написала. Подробные объяснения стоят слишком дорого, особенно когда телеграфируешь из Америки. Пойдемте-ка к вашему папеньке.

– Так ведь еще не время.

– Очевидно, он вне себя от нетерпения, – улыбнулась миссис Тушетт.

О нетерпении отца Ральф мог бы рассказать немало, однако смолчал и предложил матери руку. Воспользовавшись положением, остановил ее на середине лестничного марша. Следует отметить, что лестница была широкой, пологой, из потемневшего от времени дуба, с весьма надежными перилами – словом, одной из достопримечательностей Гарденкорта.

– Не собираетесь ли вы выдать кузину замуж?

– Замуж? Я еще не выжила из ума, чтобы сыграть с ней подобную шутку. Кроме того, она вполне способна сама найти себе партию. Все в ее руках.

– Имеете в виду, что она уже присмотрела себе будущего супруга?

– Насчет супруга не скажу, однако есть один молодой человек из Бостона…

Ральф, не желая слышать о молодых людях из Бостона, возобновил спуск.

– Папенька говорит, что какую американскую девицу ни возьми – все помолвлены!

Мать снова напомнила, что любопытство Ральфу следует удовлетворить, побеседовав с его объектом. А молодому человеку и без того было ясно: поводов хоть отбавляй. К счастью, ему выдалась возможность для подобной беседы, когда они остались с Изабеллой вдвоем в гостиной. Лорд Уорбертон, приехавший верхами из собственного поместья за десять миль, откланялся еще перед ужином, а через час после трапезы миссис и мистер Тушетт, по-видимому вдоволь насладившись обществом друг друга, под предлогом усталости удалились каждый в свои покои. Итак, молодому человеку выпал целый час наедине с мисс Арчер. Та, невзирая на поездку из порта, занявшую добрую половину дня, признаков изнеможения не выказывала. На самом деле утомилась она до крайности и сознавала, что назавтра за стойкость непременно придется расплачиваться. Впрочем, признаваться самой себе в отсутствии сил Изабелла почитала возможным лишь тогда, когда таковых не оставалось вовсе.

Этим вечером притворство далось ей без труда. Изабелла испытывала необычайный интерес; ее уже захватил поток радостных событий. В доме было собрано множество картин, большую часть из которых приобретал Ральф, и юная леди попросила его показать коллекцию. Лучшие полотна украшали стены отделанной дубом, очаровательно устроенной галереи с двумя небольшими гостиными в каждом конце. Вечером здесь обыкновенно зажигали свечи, однако света на картины попадало недостаточно, чтобы оценить их достоинства, и потому экскурсию следовало бы отложить назавтра. С подобным предложением Ральф и попытался выступить, однако на лице Изабеллы проступило разочарование. Впрочем, она нашла в себе силы улыбнуться.

– Мне все же хотелось бы немного здесь побродить, ежели не возражаете.

Молодая леди сознавала, что проявляет неподобающее нетерпение, но совладать с собою никак не могла. Ральф мысленно сказал себе – хм, а она в советах не нуждается! И все же поведение кузины его нисколько не раздражало, скорее напротив – позабавило и даже доставило удовольствие.

Лампы со свечами, подвешенные на кронштейнах через равные промежутки, излучали слабый, но приятный свет, падающий на размытые в полутьме богатые палитры картин с поблекшей позолотой тяжелых рам и отражающийся мягкими бликами от навощенных полов.

Ральф взял подсвечник и пошел рядом с гостьей, попутно указывая на любимые свои полотна. Изабелла застывала то у одного холста, то у другого, тихо вскрикивая от изумления или бормоча себе под нос. А она ценитель искусства, причем с хорошим вкусом, решил Ральф. Изабелла перехватила у него подсвечник и медленно пошла дальше, разглядывая каждую картину по очереди. Порою поднимала его выше, и тогда молодой человек замирал на полушаге, более любуясь кузиной, нежели развешанными по стенам шедеврами. Впрочем, он ничего не потерял, отвлекшись от работ мастеров: Изабелла того стоила. Будучи высокой, стройной и тонкой до невесомости, она значительно отличалась сложением от своих сестер. Гибкая, словно ива, говорили о ней. Ее темные в черноту волосы заставляли женщин завидовать подобному богатству; светло-серые глаза создавали очаровательный флер душевной мягкости, хоть порой умели бросить и твердый взгляд.

Они медленно прошли вдоль одной из стен галереи, вернулись вдоль другой, и Изабелла заметила:

– Что ж, теперь я знаю куда больше, чем еще полчаса назад.

– Похоже, у вас сильнейшая тяга к знанию, – откликнулся кузен.

– Пожалуй; ведь в основном девушки моего возраста чудовищно невежественны.

– Уверен, вы сильно от них отличаетесь.

– Ну, некоторые мои сверстницы желали бы того же, однако к их желаниям относятся пренебрежительно, – пробормотала Изабелла и, решив перевести разговор со своей особы, вдруг выпалила: – А скажите, есть ли здесь привидения?

– Привидения?

– Ну, эфирные существа, которые бродят по старым замкам. В Америке их называют привидениями.

– В Англии их называют точно так же.

– Вам они являются? Признайтесь, ведь наверняка являются! В таком-то романтическом старом доме…

– Что ж в нем романтического? – пожал плечами Ральф. – Ежели вы всерьез так думаете, вынужден вас разочаровать: жилище наше удручающе прозаично. Романтики тут ровно столько, сколько вы привезли с собой.

– Привезла немало, и, похоже, туда, куда требовалось.

– И здесь она будет в полной безопасности – уж мы с папенькой за этим присмотрим.

Изабелла задержала на нем долгий взгляд.

– Так в доме более никто не бывает? Только вы и мистер Тушетт?

– Разумеется, бывает маменька.

– О, насчет нее я знаю. Она особа далеко не романтическая. А другие люди?

– Гостей мы принимаем редко.

– Прискорбно… Люблю, когда вокруг много народу.

– О, мы готовы пригласить все графство, лишь бы вас развлечь, – улыбнулся Ральф.

– Изволите надо мной потешаться? – нахмурилась девушка. – Кто тот джентльмен, что прогуливался с вами по лужайке?

– Сосед, живет неподалеку, однако наезжает нечасто.

– Ах, как жаль! Он мне понравился, – огорчилась Изабелла.

– Да ведь вы с ним и словом не перемолвились, – хмыкнул Ральф.

– И что же? Все равно он мне пришелся по душе. И ваш отец тоже – даже очень.

– И тут вы совершенно правы. Папенька – лучший человек на свете.

– Как грустно, что он недомогает…

# Примечания

1

Частенько недостает архитектуры (фр., здесь и далее – прим. перев.).

2

Тут он пришел бы в затруднение (фр.).

3

Образ в поиске своего места (фр.).