Арт Пашин
Что на роду написано…

Посвящаю любимым жене и дочери и друзьям юности, которых осталось так немного…

Благодарю Александра Газова, Марию Пономарёву, Викторию Хруслову, без участия которых эта книга могла не состояться.

Отдельная благодарность Наталье Пилипенко.

© Арт Пашин, текст, 2024

© Издательский Дом ЯСК, 2024

Предисловие

«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Так Тютчев сказал о тех, чья жизнь переплелась с тектоническими потрясениями современной им эпохи – войнами, сокрушительными землетрясениями, пожарами, гибелью сотен тысяч людей. Автору этой книги не пришлось быть ни свидетелем извержения Везувия, ни пожара Рима или мировой войны. Но всё рассказанное им – это о том, как события обычной жизни человека вне эпохальных событий мирового масштаба могут потрясать судьбу не меньше, чем трагедии, сокрушавшие цивилизации. Почти все и почти всё, что написано, было на самом деле, и не оставляющее читателя напряжение сюжета тоже подлинное и почти документальное. Уверен, что с тем же интересом, с которым я читал эту книгу, прочтете её и вы. Те, кто постарше, найдут о чём вспомнить, следующему поколению вольно принять это как плод фантазии, но это подлинная часть истории нашей страны.

Александр Адабашьян

Пролог

2017 год, Лондон

На 17-м этаже Чейз Манхэттен банка, занимавшего один из самых высоких небоскрёбов лондонского Сити, в переговорном зале викторианского стиля деловито беседовали трое немолодых мужчин. Жёсткие белые воротнички рубашек, неброские дорогие галстуки и прекрасно сшитые костюмы несколько обезличивали переговорщиков. Но если приглядеться, сразу становилось ясно, насколько они отличались по темпераменту, манерам и, главное, по происхождению. А если внимательно прислушаться к их неторопливой беседе и кратким замечаниям при просмотре документов, приходило понимание: трое профессионалов собрались обсудить важный проект, но делали это без всякого напряжения, время от времени перебрасываясь только им понятными шутками и безобидно подкалывая друг друга.

Сэр Монтегю Спенсер, один из старейших членов совета директоров банка и председатель кредитного комитета – сухощавый, седовласый, с безукоризненным пробором и слегка выцветшими серо-зелёными глазами с полузакрытыми веками, – источал спокойную уверенность представителя многомиллиардной финансовой империи.

Барни Штейковски, основатель и владелец влиятельного американского инвестиционного IT-фонда, напротив, был крупным лысеющим мужчиной с кирпичным от загара лицом, бегающими маленькими глазками и тяжеловесными беспокойными руками. Выходец из бедной семьи польских евреев, он в благодатные 70-е вихрем ворвался в финансовый американский пул. И благодаря врождённой звериной интуиции быстро разбогател, вкладывая деньги порой в рисковые и поэтому сверхприбыльные проекты. Его фонды инвестировали в новейшие технические и IT-разработки, и тут уж интуиция Барни конвертировалась в баснословные дивиденды.

Сэр Монтегю с уважением относился к деловой хватке Барни, иногда советовался с ним относительно перспектив рынка ценных бумаг. Но стоило американцу отвернуться или повесить телефонную трубку, как Спенсер вздыхал и непременно шептал: «Ах, если бы он ещё умел носить костюмы…»

Третьим собеседником был человек славянского типа. Русые с проседью волосы, благожелательное выражение лица с правильными чертами. Синие глубокие со смешливой искринкой глаза выдавали характер добродушный в общении, хотя твёрдый подбородок скорее говорил о решительности характера. Одет мужчина был с той элегантной небрежностью, которой нельзя научиться, такой вкус даётся только от рождения. Звали его Павел Платов, предприниматель из Москвы. Собственно, он и был инициатором сегодняшнего совещания.

Перед ним лежала так и не раскрытая папка с документами, содержание которых он знал почти наизусть.

Первым закончил чтение бумаг банкир. Сняв очки и нетерпеливо постукивая пальцами по полированной поверхности стола, он ждал, пока разберётся в цифрах и графиках непоседливый инвестор.

Наконец Барни отложил папку и вопросительно посмотрел на Спенсера.

– Ну и как тебе всё это нравится, Монти?

Лишь на мгновение девятнадцатый баронет напрягся: за 50 лет общения с американскими партнёрами он так и не поборол в себе отвращения к амикошонству янки, превращавших славное имя потомка Ричарда Львиное Сердце в подобие собачьей клички, и постоянному похлопыванию по плечу.

Лорд Спенсер аккуратно сложил документы и, положив на них руку с тонкими узловатыми пальцами, буднично произнёс:

– Мне в этой истории нравится всё. Во-первых, мне нравится мистер Платов. За многие годы нашего знакомства и не столь долгого, но активного сотрудничества он ни разу не дал повода усомниться в своей порядочности и компетенции, – банкир вскинул близорукие глаза на гостя. – Это не комплимент, Павел, а констатация факта. Во-вторых, мне нравится, как подготовлены бизнес-план и финансовая модель: чётко, доступно, финансово и юридически выверенно, без лишней патетики. Короче, проведена большая трудоёмкая и грамотная работа. В-третьих, я лично имею слабость к полезным ископаемым. То, что лежит в земле, незыблемо, а значит, придаёт любому пакету акций солидность и устойчивость. Хотя, конечно, есть вопросы и требуются некоторые разъяснения по ряду позиций.

– Ещё бы, – хмыкнул Штейковски. – Я-то и примчался сюда из Чикаго, не жалея своего драгоценного времени и керосина для моего «боинга», только потому, что позвонил Паша, – произнося это непривычное имя, он всегда делал ударение на последний слог. – Никто не обвинит Барни Штейковски, что он не помнит добра.

Спенсер удивлённо посмотрел сначала на американца, потом перевёл взгляд на Платова.

– А! Ты не в курсе, Монти?

Павел Николаевич предостерегающе махнул рукой:

– Не стоит ворошить прошлое, Барни.

– Нет, стоит. Благородные и мудрые поступки нужно рекламировать. Когда у Паши начались неприятности с вашими МИ-6, Скотленд-Ярдом и нашим ФБР, – продолжал Штейковски, – Паша сразу смекнул, что его фирме на нефтяном рынке конец. Чем бы ни закончилось расследование, реноме компании, якобы замешанной в коррупции, поднять невозможно. А у него осталось ещё почти на миллион тонн нефти не выбранных квот на экспорт и переработку от российской «Нафты». Бочка нефти в те годы стоила меньше бочки газировки – 8–10 долларов за баррель. Фьючерсы рушились. Но сведущие профи понимали, что так будет недолго. Поэтому Паша и придерживал объёмы. А тут скандал. Паша среагировал мгновенно: позвонил мне в Нью-Йорк и предложил перекупить квоты по 8 долларов. Что я мгновенно и сделал. К концу года плетс перевалил за 40 долларов, и мы заработали больше 400 % на объёме. Никогда не пойму этих русских! Когда я спросил, куда перевести его долю, Паша попросил рассчитаться со всеми английскими банками по займам, а остаток перечислить в какой-то онкологический институт. К этому времени МИ-6 и Ярд удивительно быстро разобрались в ситуации, с Паши сняли все обвинения, и он вернулся в Россию. Правда, наша ФБР наложила лапу на все его английские активы до окончания разбирательства. Так что, думаю, долевые совсем бы не помешали. Но, как вы говорите, – Барни повернулся к Платову, – «у русских своя гордость»… Этого мне никогда не понять. Но уважение вызывает.

– Безусловно, – подтвердил Спенсер.

– Одного в толк не возьму, – Барни встал, плеснул в бокал немного виски, разбавил содовой и жестом пригласил присоединиться присутствующих. Спенсер и Платов отказались. – Зачем ты меня сюда вызвал? Из бумаг я понял: проект стоящий. Но это ваши дела: кредиты, банковские гарантии. Основным инвестором являешься ты, Паша. Моя епархия тут как-то не просматривается.

Спенсер кивнул:

– По финансовой части здесь всё довольно просто. Может, у вас, мистер Платов, есть какие-то дополнительные аргументы?

– Есть, – Павел встал, на долю сантиметра ослабил галстук и зашагал вдоль огромного монитора. – Давайте уж лучше я всё расскажу доходчиво и по порядку.

Оба собеседника кивнули.

– Три года назад наше правительство, – Платов повернулся лицом к внимательно слушающим финансистам, – приняло постановление о строительстве подземных хранилищ газа – ПХГ. Известно, что наилучшая среда для хранения газа – это солевые пласты. Для размыва первого ПХГ была выбрана соляная линза вблизи Балтийского моря. По двум причинам. Во-первых, соляной пласт был огромен – более трёхсот километров в длину и несколько сот метров в глубину. А во-вторых, этот регион – анклав. У него нет общей границы с Россией.

– Да-да, знаю! – Берни попытался вспомнить название.

– Бывший немецкий город Кёнигсберг – родина Канта, – вставил Спенсер. – Теперь, кажется, Калинград.

– Калининград, – поправил Спенсера Платов. – Был немецким, потом советским, а теперь российский.

– Что-то слишком много российского в мире становится в последнее время, – как бы размышляя про себя, пробормотал британец.

– Я не политик, и на моём бизнесе это никак не отражается.

– Может отразиться, и серьёзно. Бизнеса без политики не бывает. Впрочем, как и политики без бизнеса. Но мы отвлеклись, продолжайте.

– Строительство ПХГ, – продолжил Павел, словно читая лекцию, – осуществляется путём размыва пресной водой соляного пласта. Но тут строители столкнулись с двумя большими проблемами. Нехваткой воды в регионе и ещё более трудной задачей: куда сливать отработанный рассол. В море нельзя: экологи подняли шум на всю страну, засоление Балтики грозит вымиранием редких видов рыб, а главное, уничтожением янтарных плантаций. Сливать в специально пробуриваемые штольни – дорого и малопродуктивно: подземные воды всё равно вынесут рассол в море. Об этих проблемах я узнал от своих товарищей, работающих в государственной газовой компании.

При этих словах оба слушателя заулыбались, сразу поняв, что Платов специально не хочет озвучить правильное название всемирно известного российского газового концерна.

«Мудро», – отметил про себя Спенсер.

«Русские вечно что-то недоговаривают – видимо, это у них в крови после Сталина», – подумал Штейковски.

– Не буду вдаваться в подробности, как ко мне пришла идея разделения рассола на пресную воду и собственно соль. Скажу лишь, что вскоре я послал геологов взять керны на качество соли. И, получив заключение, что соль чистая и высокого качества, я уже точно знал, что предприму дальше. Я прочёл всё, что можно прочесть о соли. Оказалось, что соль – это биржевой товар и цена её котируется на товарных биржах в зависимости от качества. Её добывают разными способами: из морской воды, шахтным и карьерным методом, скалывают от застывших солевых отложений. Но, чтобы стать пищевой, химической, медицинской или даже технической солью, сырьё требует специальной трудоёмкой и довольно сложной технической доработки.

Финансисты, слабо разбирающиеся в технических эскападах Платова, всё же слушали с нарастающим вниманием. А когда из уст Платова прозвучало слово «биржа», Спенсер начал делать пометки в своём дневнике.

– Ну и что же ты придумал гениального, Паша, чтобы покорить соляной рынок? – Барни успел снять пиджак, распустил узел галстука и уже наливал себе третью порцию виски. Как опытный биржевой маклер он сразу просчитал: там, где есть биржевой товар, дефицитный рынок и ноу-хау, там будут деньги – и, возможно, большие.

– А дальше всё было просто. Не секрет, что атомщики путём выпаривания из простой водопроводной воды получают дистиллят, отделяя примеси и лишние химические элементы для нужд атомных электростанций. А это значит, что можно разделить рассол на воду и чистейшую соль. Я связался с атомщиками, передал им образцы рассола, и они в своей лаборатории, несколько усовершенствовав существующую технологию, с успехом разделили мне рассол на воду, соль и асбест, вобравший в себя все излишние химические элементы. Так я получил соль «четыре девятки», что соответствует высшему биржевому рейтингу.

– Что-то ты, братец, скромничал, когда рассказывал мне, что и в школе, и в колледже больше увлекался спортом, чем науками, – Барни Штейковски коротко хохотнул и подмигнул Платову.

Спенсер нажал на кнопку селектора и, услышав голос секретарши, велел перенести встречу с корейцами на завтра.

– Ну и?.. – Барни явно проникся рассказом.

– Комиссия, созванная газовым концерном, утвердила проект. Четыре департамента, участвовавших в размыве, выдохнули с облегчением. А председатель правления дал распоряжение профильному банку в случае надобности доинвестировать строительство завода по переработке агрессивных отходов размыва – то есть рассола. Ну а дальше всё по плану. Проект, смета, выбор места площадки и так далее. Хотя нужно отметить: проектируя завод, мы с НИИ «Агрохиммаш» создали настоящий технологический шедевр. Дело в том, что при выпаривании создаётся большое количество избыточного пара, и, направив его на две установленные турбины, мы получили бесплатную электроэнергию, полностью покрывающую потребность завода. А оставшуюся можно продавать местным электросетям.

Платов оглядел собеседников.

– Итак, сырьё получаю бесплатно на переработку, газ по внутренним ценам концерна копеечный, электроэнергия производится с прибылью, чистую воду продаю концерну для размыва. В итоге востребованный биржевой товар у меня не имеет себестоимости.

Барни, которого трудно было чем-то удивить, непроизвольно затряс головой и, словно убеждая себя, монотонно проговорил:

– Такого быть не может… Нет, так не бывает…

Затем, как бы смирившись, глухо процедил:

– Хотя в России может быть всё, даже то, чего быть не может.

Посмотрел на часы, вынул из кармана телефон и приказал в трубку:

– Вылет перенести на завтра. Да, в двенадцать по Гринвичу.

Невозмутимый Спенсер, что-то проверяя в компьютере, задавал Платову вопросы по существу:

– Завод запущен?

– Да, сертифицирован и занесён в реестр действующих предприятий.

– Какова мощность завода?

– Пока запущено две очереди, каждая мощностью двести тысяч тонн в год.

– А на сколько очередей рассчитан завод?

– На пять.

Пальцы банкира быстро запрыгали по клавишам компьютера:

– Миллион тонн, так, пищевая – 70 фунтов за тонну, химическая – 120 фунтов, медицинская – 800 фунтов, для физраствора – 1200 фунтов, косметическая – 1500 фунтов, таблетки для размягчения воды – 1300–1700 фунтов, гранула – 300 фунтов… Впечатляет, – тихо произнёс он.

– И последнее, – Спенсер был сосредоточен, и казалось, что, если прислушаться, можно услышать, как у него в голове щёлкает арифмометр. – Что из данной номенклатуры можно сегодня производить на заводе?

Платов устало провёл рукой по лицу:

– Вот поэтому, друзья, я и собрал вас сегодня…

* * *

Загорелась красная лампочка на селекторе.

– Да, – Спенсер включил микрофон.

– Пять часов, сэр. Можно подавать чай?

– Ты, как всегда, точен, Николас. Подавай. Но у меня гости. Может, они захотят перекусить чем-то посущественнее.

Гости отрицательно покачали головами.

– Если я правильно помню, сэр, мистеру Платову эспрессо в двух маленьких чашечках и «Перье», а мистеру Штейковски самую большую чашку американо.

– Абсолютно, – банкир отключил селектор.

Барни развёл руками:

– Ну и память у вашего Николаса!

– Это его работа – всегда помнить привычки и пристрастия моих гостей. Даже если они посещают меня раз в пять лет, – сэр Монтегю с улыбкой посмотрел на Павла.

Стол был сервирован. За чаепитием не принято было говорить о делах. Спенсер пожаловался, что с возрастом первый удар в гольфе становится всё короче. Штейковски посетовал на дорожающие бензин и авиакеросин:

– Если цены на горючее не остановятся, придётся нам пересесть на малолитражки, а мне мой «боинг» поменять на «сесну».

Платов сосредоточенно молчал, ожидая продолжения беседы…

– Итак, отвечаю на ваш вопрос, сэр Монтегю, – Павел открыл папку и просмотрел заранее подготовленные заметки. – Для того чтобы предприятие стало сверхприбыльным, нужно сделать три вещи. Первое – закупить новейшее западное оборудование для производства всей гаммы солепродуктов. Второе – обеспечить экспорт в наибольшее количество стран. И третье – вывести компанию на IPO, то есть обеспечить её присутствие на фондовой бирже.

Закончив краткий отчёт, Платов откинулся в кресле и в упор посмотрел на Спенсера. Тот невозмутимо продолжал делать пометки в своём календаре.

– По поводу экспорта: я завтра вылетаю в Женеву для встречи с президентом химического концерна «Букер», имеющего двухсотлетний опыт работы с солью во всех её субстанциях. По остальным вопросам мне нужно сотрудничество с вашим банком, сэр Монтегю.

– Сколько нужно денег на оборудование?

Это уже был другой Спенсер. Деловой, сосредоточенный финансист, просчитывающий в голове все возможные плюсы и риски.

Павел сверился с записями:

– По моим подсчётам, миллионов семьдесят – девяносто.

– Не проблема, если будут государственные гарантии. А где вы, Павел, собираетесь взять деньги на пуск остальных четырёх очередей?

– Их мне выделит российский профильный банк под льготный процент. На это уже есть распоряжение нашего премьер-министра.

– И сколько?

– Пять миллиардов рублей.

– Хм, почти шестьдесят миллионов фунтов. Недурно! Думаю, можно будет обойтись и без правительственных гарантий. А выведение на IPO дружественных нам иностранных компаний – это моя любимая забава, – сэр Монтегю позволил себе слегка улыбнуться. – Мне потребуется от вас пакет документов. Согласую с кредитным комитетом. Ну и заводим карусель. Так, мистер Платов?

– Так, – Павел Николаевич утвердительно кивнул, сделал глоток кофе и с облегчением закурил.

Барни Штейковски, внимательно прослушав этот диалог, положил в пепельницу потухшую сигару. Вскинул руки и вопрошающе обратился к Платову:

– Всё это крайне интересно, Паша. Но я-то здесь при чём?

– При том, Барни. Я знаю, что ты инвестировал почти триста миллионов в электро- и беспилотное автомобилестроение.

Штейковски кивнул.

– И главная проблема, над которой ты бьёшься сейчас со специалистами из Иллинойского технологического центра, – это литьевые батареи, чтобы сделать их более компактными и увеличить продолжительность пробега. А из чего состоит электролит, Барни?

– Дистиллят, химкомпоненты, сода и… – Барни хлопнул себя ладонью по лбу. – Ну конечно, соль. И чем чище сода и соль, тем лучше электропроводимость. Ты, Паша, глыба! – Штейковски восхищённо посмотрел на русского бизнесмена. – И что ты конкретно предлагаешь?

– Создать с тобой, Барни, совместное предприятие по производству электролита для батарей нового поколения.

Штейковски с минуту о чём-то думал, затем встал и, подойдя к Платову, протянул ему широченную короткопалую руку.

– Ну вот и славно, – сэр Монтегю тоже встал и пожал руки Платову и Штейковски. – Подготовку документов поручим исполнителям. Официальные переговоры можно считать оконченными. А теперь, друзья, приглашаю вас отобедать в моём клубе.

– Николас, – Спенсер повернулся к селектору, – позвони в клуб и скажи, что сегодня со мной будут двое гостей.

– Уже позвонил, сэр.

Банкир удовлетворительно кивнул и жестом пригласил партнёров к выходу.

– Прошу прощения, сэр, что не смогу воспользоваться вашим приглашением, – Платов с сожалением развёл руками. – У меня ещё несколько важных телефонных переговоров, да и рано утром вылетаю в Женеву. Так что хорошего вечера и приятного аппетита!

– Жаль.

А Барни, приобняв Платова, пробурчал:

– Мы тогда переварим всю твою эскападу вместе со вкуснейшим стейком и парой стаканчиков доброго скотча…

Никаких неотложных звонков у Платова сегодня не было. Ему просто страстно хотелось пройтись по вечернему Лондону. Проработав в этом городе около пяти лет, Павел чётко осознавал двойственное отношение к нему. Он твёрдо усвоил, что чужаку, особенно русскому, здесь никогда не возможно стать своим. Его раздражала чопорная снисходительность англичан – даже тех, которых он считал просто недоумками. Особенную злость у него вызывали туповатые английские чиновники, истязавшие его нелепыми обвинениями в последний год пребывания в Англии.

Совсем по-другому он относился к самому городу. Genius loci – среде обитания. Платову импонировали сдержанная элегантность лондонской архитектуры, бережное отношение ко всему, что касалось городского устройства, – особенно к многочисленным памятникам. И конечно, лондонские парки…

Вырвавшись в кэбе из бурлящей толпы Сити, Павел направился в сторону Найтсбриджа. Доехав до памятника животным, погибшим в войнах, он постоял несколько минут у монумента, отдал честь умирающей бронзовой лошади и побрёл в сторону Слоун-стрит. Он любил этот едва ли не последний островок имперского величия Британии, с её роскошными магазинами, «роллс-ройсами», «бентли» и «феррари», где сегодня правили бал арабские шейхи и русские олигархи.

На углу у неугомонного «Харродса» Павел перешёл через Найтсбридж и, очутившись в Гайд-парке, ощутил умиротворяющую тишину, которую нарушали лишь щебет птиц и шуршание белок.

Миновав опустевший «Спикер’с корнер», Платов через восточные ворота парка вышел к Триумфальной арке в честь победы при Ватерлоо и оказался прямо у входа в бывший особняк Ротшильдов, а ныне самый фешенебельный клуб-казино «Лиз Амбассадор». С минуту поколебавшись, Павел начал подниматься по ступенькам к резным дверям казино. Он не собирался втягиваться в игру: просто хотел проверить, помнят ли его здесь после пятилетнего отсутствия.

– Давненько к нам не заглядывали, мистер Платов, – бессменный дворецкий Томми слегка поклонился и дотронулся рукой до шёлкового цилиндра. Значит, помнят.

Платов купил в кассе одну фишку на тысячу фунтов и прошёл в большой игровой зал. Прямо у входа его подхватил под руку старый дружище Джонс – администратор зала – и, радушно улыбаясь, традиционно обвёл рукой зал:

– Шмэн-де-фер, блек-джек, покер, рулетка… Может, мистер Платов желает отдельный стол?

– Спасибо, Микки. Сегодня зашёл просто вдохнуть воздух былых побед и поражений, да и проверить фортуну.

Джонс понимающе улыбнулся:

– Удачи, сэр.

Павел встал у ближайшей рулетки, взглянул на табло – цифры и цвета были разнобойные, ничего не говорящие. Прокатив фишку между пальцами, он прикинул: «Ну что, на любимое число 26?» – она замыкала линию зеро и всегда импонировала Платову. Или цвет? Но простая логика подсказывала: если пришёл испытать «везёт – не везёт», то пятьдесят на пятьдесят – это тебе не один к тридцати шести. Поэтому, подавив соблазн, Павел поставил на чёрное. Колесо закрутилось.

– 26 чёрное, – объявил крупье.

Удача есть, но подходить к ней нужно осторожно.

Получив выигрыш, Платов подвинул стофунтовую фишку дилеру, поприветствовал наблюдавшего за игрой пит-босса и двинулся к выходу.

В двух кварталах от «Лиз Амбассадор» высилась громада «Рица», куда Павел Николаевич и направился, перейдя на другую сторону Пикадилли. В баре гостиницы он расположился в начале стойки. Поприветствовал бармена, старого знакомого Базиля – потомка русских эмигрантов первой волны. И стал наблюдать, как заполняется ресторан.

Базиль поставил перед гостем коньячный бокал, плеснул в него «Хеннесси ХО»:

– Надеюсь, Павел, твои вкусы за последние годы не изменились.

– Нет, Василий, вкусы всё те же, а вот публика в ресторане изменилась разительно.

– Мельчаем и тихо деградируем. Прежние наши гости – английские аристократы, американские финансовые киты, политики и дипломаты – либо состарились, либо отправились в мир иной. А их место заняли вот, например, такие.

И он кивком показал на входящую в ресторан пару: пожилого мужчину в нелепом оранжевом смокинге, ведущего под руку молоденькую девушку в ботфортах и мини-юбке.

– Нувориши, – вздохнул Базиль. – И не высшего разбора.

– Налей и себе, Василий. Выпьем за времена «блэк тая» и бриллиантовых колье.

Гостиница, в которой обычно останавливался Платов, находилась в десяти минутах ходьбы. Пройдя через «Алмазную галерею», он вышел к бронзовым Черчиллю и Рузвельту, теснившимся на краю скамейки, а треть скамьи оставалась свободной – в этой части должен был восседать, как на всех фотографиях, Сталин. Но сменивший Черчилля лейборист Энтони Иден решил обойтись без вождя мирового пролетариата, и генералиссимус так и не присел отдохнуть на знаменитой Олд Бонд-стрит в центре района Мейфэр – района Байрона и Оскара Уайльда, аукционов «Сотбис» и «Кристис», известнейших ресторанов «Чеприани» и «Лонг Армс».

Гостиница «Сент-Джонс» тоже была одной из достопримечательностей района. В ней какое-то время жил лорд Байрон. Эту маленькую и очень дорогую гостиницу когда-то показал Платову великий гонщик Ники Лауда, ныне владеющий авиакомпанией, которой Павел поставлял авиаджет. Гостиница была семейной, поэтому хозяйку миссис Хард можно было нередко увидеть у стойки портье выдающей ключи гостям.

– Испания в огне, мистер Платов!

Павел вскинул руку в приветствии камарадос и, как бы рапортуя, отвечал:

– Но пасаран, миссис Хард.

Это было их традиционное приветствие. Отец миссис Хард был военным корреспондентом во время фашистского путча в Испании, дружил с Хемингуэем. И, как-то в разговоре узнав, что дед Платова там же был военврачом, миссис Хард прониклась к нему искренней симпатией.

В гостинице было всего двенадцать номеров, но нумерация начиналась со второго: номер первый был навечно арендован постояльцем Джорджем Гордоном Ноэлом Байроном.

– Зайдём к Байрону? – спросила миссис Хард, доставая ключи от байроновского номера.

Платов кивнул, прошёл в номер-музей. Здесь всё оставалось как при великом поэте.

Присев в кресло автора «Чайльд-Гарольда» и «Дон Жуана», Павел почувствовал, как уходит усталость, дневная суета сменяется причастностью к гениальному, вечному. Перелистав томик «Корсара» и сбросив с себя все сегодняшние хлопоты, пошёл в свой номер.

Утром Платов вылетел в Женеву. Подписал «протокол о намерениях» с президентом концерна «Букер». Успел пообедать в «Шале Петит» с принцем Лихтенштейнским Филиппом, старинным другом и финансовым консультантом, и вечерним рейсом отбыл в Калининград.

Глава 1

2017 год, Москва

Как любой нормальный человек, Павел Николаевич Платов опасался ночных звонков. Поэтому, когда темноту прорезали настойчивые звуки, он, едва открыв глаза, решительно потянулся к телефону, уже точно зная, что услышит плохие новости. В три часа ночи иных быть не может.

Хорошие новости любят основательно выспаться и поваляться в постели. И лишь после того, как примут ванну и неспешно выпьют чашечку кофе, соизволят нанести вам визит. Плохие новости не знают разницы между днём и ночью, плевали на условности, писаные и неписаные правила, на вас и вашу жизнь: они без колебания выбьют ногой дверь в ваш дом, влетят в окно брошенным с улицы камнем… или просто позвонят в три часа после полуночи.

В те пару секунд, что Павел нащупывал в темноте орущий телефон, он уже сделал все выводы. Опыт подсказывал, что речь пойдёт о деньгах – всё остальное могло подождать и до утра. Опыт настаивал, что о деньгах больших: никто не будет беспокоить крупного бизнесмена по мелочам. Опыт буквально кричал, что о больших деньгах, завязанных на политику, – этот гремучий коктейль люди уровня Платова должны быть готовы испить до дна в любое время.

А интуиция нашёптывала, что надвигающиеся проблемы точно связаны с его новым проектом, за последние несколько месяцев ставшим для Павла Николаевича основным.

Основной конечно же не значит единственный. За годы успешной работы Платов научился заниматься всем и сразу. Но у него всегда было какое-то одно особенное дело, в это момент самое важное и любимое. Сейчас таким для Платова был проект калининградского завода по переработке «рассола».

Телефон звонил. Павел, пытаясь угадать, кто же это такой на том конце провода, мысленно пробегался по списку контактов от Лондона до Калининграда, а затем устремил свои мысли к деталям многодневной командировки, которой он решал множество задач по проекту завода.

Не нравилось сейчас Павлу и то, что определитель номера неожиданно не сработал. Что может быть хуже ночного звонка? Ночной звонок от неизвестного абонента!

– Дядя Паша, здравствуйте! – Платов сразу узнал голос Димы, хотя меньше всего ожидал услышать в это время именно его.

Дима был сыном директора банка, откуда Платову должен был прийти транш в рамках одобренной правительством кредитной программы. Павел был знаком с его семьёй довольно давно.

– Приветствую, Дима! Где и во сколько встречаемся? – Павел знал, что разговор срочный, не телефонный и что через сына, очевидно, действует его отец.

– Как можно быстрее. В «Шатре», – инструкции у парня были простые и очень чёткие. Платов уважал такой подход.

– Через полчаса буду.

Павел Николаевич Платов никогда не паниковал, но, пока накидывал ветровку, думать о предстоящем разговоре уже начал.

От его дома до ресторанчика на Чистых прудах было примерно 15 минут. Значит, ночная прогулка в одиночестве. Хотя личная охрана, само собой, незримо его сопровождала.

Москва Платову, выросшему в Киеве, искренне нравилась. Не столько хаотичной «скифской» застройкой, когда на одной стороне могут запросто чередоваться здание XVIII века и уродливые новоделы века XXI, сколько ощущением свободы, редко посещавшим его в других местах. Двухэтажки – и небоскрёбы, чайный дом – и телеграф напротив, респектабельные гостиницы – и тут же дешёвые рюмочные. При этом разношёрстность всего так прочно закрепилась в столице, что каждый дом рассказывал какую-то свою историю, не стремясь вступать в диалог с соседом.

В Москве, вопреки декларируемой коллективности, соборности и единству, каждый строил кто во что горазд, будучи ограничен лишь деньгами, но не здравым смыслом. Модерн и классицизм, особняки с ротондами и эксперименты модернистов, церкви и кинотеатры тасовались на каждой улице так причудливо, будто их создатели не только никогда не пересекались лично, но и ничего не знали о творениях предшественников.

До открытия «Шатра» на Чистых прудах оставалось несколько часов. Но Платов знал: даже сейчас, глубокой ночью, он может рассчитывать на поздний ужин или ранний завтрак, если согласиться с весьма сомнительной идеей, что четыре часа – это уже полноценное утро.

Ночная прогулка привела его в тонус. Прохладный воздух взбодрил, а вид знакомых домов несколько успокоил. Он шёл, не слишком обращая внимание на случайных встречных: кто-то ждал такси, кого-то в него уже запихивали, иной ковылял сам… Прекрасное разнообразие в ночь с воскресенья на понедельник.

Дима ждал его у входа в ресторан, докуривая сигарету. Наглаженная рубашка, деловой костюм – он словно бы и не собирался после этой встречи заезжать домой. «Сразу на работу?» – подумал Павел, вспомнив, что его друг банкир в настоящий момент предпринимал очередную попытку втянуть сына в семейный бизнес. Дима работе в банке не сопротивлялся, но и особых успехов пока не демонстрировал.

Завидев Платова, Дима почти сразу затушил окурок, стараясь не показать неловкости. Павел примерно знал, о чём он думает: нужно то ли дождаться какого-то условного сигнала от него, «Пал Николаича», то ли поприветствовать первым – но ведь уже здоровались… Поэтому, подойдя поближе, он сразу протянул ладонь для рукопожатия.

– Как жизнь, Дима? Твой рабочий день так сильно затянулся или так рано начался? – Платов смутно представлял, какую должность в банке занимает сын председателя правления.

– Пойдёмте внутрь, Павел Николаевич, – Дима, увидев Платова, почему-то не решился обратиться к нему «дядя Паша», как ещё 40 минут назад.

Двери «Шатра» были для них открыты – парень чуть ранее предупредил о визите телефонным звонком. Ночных гостей проводил к столику лично управляющий Константин – немолодой и смуглый, он напоминал итальянских рестораторов, легко становящихся за прилавок. Вот и сейчас Костя помог расположиться, ненавязчиво поинтересовавшись, ждать ли ещё кого-то. Куртка Платова почти сразу ушла на попечение местного охранника-гардеробщика, в чьей руке хрустнула бирюзовая купюра.

– Тут такое дело… Папа просил передать… – неловко начал Дима, елозя чашкой кофе по скатерти.

– Давай прямо, – настойчиво подбодрил Павел. – Что там с кредитом?

– Кредитный комитет завтра… то есть сегодня… не поддержит решение о выделении кредита. Вопрос вроде как не решён окончательно. Его отложат на неделю. До следующего кредитного комитета. Пока… Но ситуация показательная, сами понимаете…

– Нет, Дим, я пока ничего не понимаю. Я же сам видел распоряжение за подписью вице-премьера. Тебе ли не знать, что такие вещи готовятся не один день. И чтобы внезапно всё переиграть…

– Да, но… Возникли некоторые обстоятельства… Выйдем на воздух? – голос Димы зазвучал неестественно.

Платов огляделся – в зале, кроме них, никого не было. Даже Константин, отдав заказ, благополучно растворился где-то в недрах кухни. Курить они спокойно могли прямо здесь, невзирая на все действующие запреты. Но, похоже, вторая часть беседы не предназначалась для случайных ушей.

Если бы некий наблюдатель решил спросить Павла Платова, что он чувствует, когда рушатся его планы, тот бы с ответом затруднился. Его эмоции мало напоминали коктейль из обиды и ярости. Это также не было похоже на гнев, разочарование, уход земли из-под ног или на удар под дых. Больше всего это напоминало ощущение, будто ты сел за преферанс, а тебе вдруг сообщили, что играть будем в подкидного дурака.

Нечто похожее происходило и сейчас: Платов уже не сомневался, что в деле появилась некая противоборствующая сторона. Отменить или хотя бы затормозить выдачу кредита на проект, в который уже вложены его, Павла, деньги, в который вот-вот вложатся крупные западные инвесторы и, что особенно важно, в который готово вложиться (пусть и не напрямую) государство, – это нужно очень постараться. Но кто бы это мог сделать? А главное – зачем?

На первый взгляд, выгоды от задержки кредита не получал никто. Это и удивляло: в перспективности стройки Платов не сомневался. Как не сомневались в ней «Газпром», правительство и иностранные инвесторы. Всё было по несколько раз просчитано, переговорено и выведено на финишную прямую. Выходит, дело не в самом проекте…

О личных расходах, как и о том, что каждый день простоя будет высасывать из него нервы и деньги, Павел, следуя за Димой на воздух, совершенно не думал. За время их завтрака уже рассвело, хотя погода ожидалась бессолнечной. На это указывала белая заливка неба, всегда предшествующая дождливому дню.

– Поступило новое указание, – как сквозь толстое одеяло, говорил Дима, – отложить выдачу кредита по причине… Причина не указана. Вице-премьер отозвал своё распоряжение, ну и…

– Ты упомянул какие-то обстоятельства. Какие пояснения просил дать твой отец? – Павлу показалось, что в висках началась неприятная пульсация. Сейчас бы не помешала ещё чашка кофе.

– Есть два человека, которые очень добивались такого решения. Вы их хорошо знаете, – буркнул Дима.

Потом собрался и отчеканил информацию, которой его накачал отец:

– Валерий Титов и Илья Кожухин. Помните, вы продолбанные ими объекты к Олимпиаде достраивали? Лыжную трассу, сопутствующую инфраструктуру…

– И гостиничный комплекс… – Платов, конечно, всё помнил.

– Кожухин – новоиспечённый, я бы даже сказал, скоропостижный помощник вице-премьера, – пояснил Дима с таким виноватым видом, будто за назначением стоял он лично. – А Титов теперь замначальника кредитного департамента Центробанка. Девять дней назад подписали назначения, вас тогда в Москве не было…

Платову показалось, что в три часа ночи он всё-таки не проснулся от звонка. Происходящее всё больше напоминало театр абсурда.

«Бред!» – подумал Павел, а вслух выразился смачнее.

– Они уголовки чудом избежали, – заводился он. – Какой кредитный департамент? Не посадили – считай, уже подарок. Молчи и не высовывайся…

– И тем не менее, – пожал плечами Дима. – Вот что, дядь Паш, – не давая опомниться, почти затараторил Дима, вернувшись к более «семейному» обращению. – Игнорировать распоряжение вице-премьера мы, понятное дело, не можем. Кредитный комитет назначен сегодня на три. Мы в состоянии оттянуть рассмотрение вашей заявки до полчетвёртого… Или до четырёх, но это максимум. Проблему можно решить, если придёт ещё одно распоряжение, но уровнем значительно выше…

Попрощались скомканно. Дима сразу уехал, сославшись на какую-то «уважительную причину», суть которой Павел даже не собирался расслышать. Платов, вернувшись в ресторан, заказал себе двойной эспрессо и лишь затем, допив чашку, вышел в промозглое утро. Пересекая Рождественский бульвар, он перематывал в своём воображении хронику 2013 года – именно тогда ему поступило предложение возглавить авральные олимпийские стройки…

Люди, давно знакомые с Павлом Платовым, вряд ли назвали бы его честолюбцем. На трибуну он не рвался, к кожаным министерским креслам не стремился, да и к регалиям был достаточно равнодушен. Все амбиции Платова, мелкие и покрупнее, были связаны с его делом. Он не принадлежал к числу тех, кто бесконечно набивает кубышку только ради того, чтобы усесться на ней верхом, изредка одаривая фавориток. Не понимал он и тех, кто ставил себе целью вывезти как можно больше за рубеж, чтобы доживать последние годы на Лазурном побережье. Нет, конечно, он любил деньги, честно себе в этом признаваясь и зная толк во всех радостях, которые деньги могли принести. Истинное наслаждение Павел получал от работы, причём даже рутинной.

Стройка – это вообще не про фуршеты и перерезание ленточек. Да, они занимают какое-то время, но это скорее шапка пены в море: появилась и сразу схлынула. Тех, кто думает иначе, бизнес или пожирает, или разочаровывает. Платов же стабильно держался на гребне волны, даже если иногда приходилось нырять – иной бы использовал слово «тонуть» – и подолгу задерживать дыхание…

Павел был хорош сразу в двух вещах: он строил добротно и всегда укладывался в сроки. Поэтому и оказался в числе тех, к кому обратился с предложением государственный человек, курирующий олимпийскую стройку:

– Слушай, Паш, – сказал близкий к Начальнику чиновник, жестом указывая на кресло рядом с письменным столом, – у нас тут два объекта со всякой мелочовкой стоят, денег уже вбухано – во (его рука взметнулась сильно выше головы), а там до сих пор отписки идут вперемешку со слезами, что средств не хватает.

Говорил он вроде медленно и весомо, но фразы выплёвывал будто очередями:

– Мы разберёмся, но пока то да сё – уже пора на лыжи вставать будет. А никто не встанет – трасса не готова. Сам понимаешь, чем пахнет. Начальник нам этого не простит. Включайся, а? Словом, делом и обязательно деньгами. Сочтёмся потом…

Что рассчитываться с ним будут долго и трудно, Павел понял сразу. Хотя это его не слишком заботило: есть вещи, которые нельзя купить, – например, гордость за страну. Кроме того, есть предложения, от которых невозможно отказаться.

Сразу по прилёте в Сочи обнаружилось, что дебет с кредитом не сходятся даже в самых лояльных и примитивных расчётах. Когда берёшься разгребать чужие завалы, почти сразу понимаешь, сколько в прайсе вымученных статей расходов и ненужных работ. Сумма украденного складывалась очень легко и выглядела шокирующе.

Платов знал: не только ему подкинули недострой. За одиннадцать месяцев в лучшем и за девять – в худшем случае к аналогичным недоделкам стали привлекать крупных бизнесменов с навыками работы в авральных условиях. Знал он и то, что в отношении Кожухина и Титова, прежде курировавших от государства эти олимпийские объекты, была инициирована проверка ФСБ и Следственного комитета в связи с «нецелевым использованием средств федерального бюджета». И хотя лично Платов не общался ни с одним, ни с другим, поспособствовать их «утоплению» ему довелось: весь расклад по хищениям Павлу Николаевичу пришлось доложить кураторам. Как минимум для того, чтобы в будущем «отбить» свои вложения. В итоге оба чиновника чудом избежали тюрьмы, но тёплые государевы места потеряли. Как думал Павел, навсегда: есть проступки, не имеющие срока давности.

Сейчас же получалось, что эти политические мертвецы оказались живее всех живых и жаждут Павловой крови.

Личные счёты? Вполне логично. Что Кожухин, сейчас выполняющий роль испорченного телефона для вице-премьера, что Титов, севший на распределение финансовых потоков, явно имели на него зуб. Но были ли у них такие ресурсы, чтобы столь лихо восстановить карьеры? А если были – почему они не всплыли раньше? Ждали, пока страсти после Олимпиады поутихнут? Или просто подгадывали подходящий момент?

Скоропостижное воскрешение обоих в серьёзных должностях никак не давало Павлу покоя. «Проверить бы, чем они занимались всё это время. Глядишь, расклад окажется проще, чем кажется», – немного отстранённо подумал Платов. Он уже дошёл до дома – нужно было переодеться. Там, куда он намеревался нанести визит, предпочитали мужчин в костюмах, хотя необязательно дорогих…

* * *

В АП – как называют администрацию президента все, кто понимает, кто и чем там занимается, – интерьер с непривычки удивляет старомодностью. Тяжёлая мебель советского стиля, вычурные люстры, ощущение остановившегося времени – будто бы аппарат ЦК КПСС никуда и не съезжал… Общего впечатления не меняет даже тот факт, что, если верить справочникам, здание, начинённое всем этим добром, отдаёт «строгим рационализмом» и даже несёт на себе отпечаток романского зодчества.

Другое дело работающие в АП люди – ничего «советского» в них давно не чувствовалось. Вальяжные «хозяева жизни» и функционеры старой закалки как-то незаметно сменились поджарыми мужчинами с цепким взглядом. Одного такого – своего приятеля Сергея Каменского – Павел и намеревался повидать. Он был тем, кто мог напрямую связаться с Начальником – а главное, сделать это максимально быстро…

Пройдя через металлоискатель на входе и пожав руку встречавшему его помощнику Каменского, Платов привычно шёл по коридорам, автоматически поворачивая в нужную сторону и периодически здороваясь со знакомыми чиновниками. Ещё чаще – с незнакомыми (в АП царило неписаное правило: если ты здесь, значит, уже «свой» по определению).

У самого кабинета возникло препятствие – вышедшая секретарша попросила подождать: у Сергея Дмитриевича внештатное онлайн-совещание. Обычная, типичная и будто запрограммированная внештатность. «Что ж, подождём…»

Когда Платова пригласили к Каменскому, тот был явно не в духе. Сдержанно кивнув старому приятелю, он подошёл к окну – в его движениях чувствовалось напряжение. Как опытный картёжник, Павел понял: сейчас игры не будет. Как бизнесмен, проект которого пытаются зарубить, предпочёл этого не понять.

Платов постарался как можно короче объяснить, что ему нужно, не нагружая ни экскурсами в прошлое, ни своими теориями заговора. Всё сводилось к тому, что «перебить» письмо от вице-премьера может только резолюция Начальника и, поскольку Начальник платовский проект уже заочно одобрил – вкупе с «Газпромом» и прочими, – вряд ли его мнение успело за несколько недель измениться…

Сергей слушал не перебивая, но в какой-то момент Павел понял, что он «где-то не здесь». Когда же Платов умолк, Каменский без всяких обиняков сказал:

– Паш, я бы и рад тебе помочь, но вот веришь – вообще не до тебя. Тут двух серьёзных чиновников завалили: одного в машине, второго снайпер у подъезда снял. До кучи – мента уложили. Случайно или специально – пока непонятно. Сейчас такая шумиха поднимется: «политическое убийство», «возвращение в 90-е», «передел собственности в верхах», «кровавый режим пожирает сам себя», – передразнил кого-то невидимого Каменский. – В общем, всем тут весело будет. Силовики на дыбы встанут. Твой вопрос ещё вчера мы бы решили, а сейчас не могу, прости… У тебя есть неделя до следующего кредитного комитета – к тому моменту всё немного стабилизируется, и мы по прямой линии… В общем, ты меня понял.

Платов был из быстро понимающих.

Обменявшись ещё парой реплик с Каменским, он покинул АП.

На часах было уже почти двенадцать. Курить хотелось мучительно, в машине он давно уже старался не дымить, но Павел торопился: ему хотелось бухнуться в удобное ложе авто ровно к полудню – как раз в это время по радио начинаются новости. Привычка есть привычка – айфон не заменит фоновую болтовню радиоведущего.

– С вами «Вестник ФМ», меня зовут Александра Панфилова, в эфире новости часа, – приятный и одновременно раздражающий речитатив нёсся, как скорый поезд. – Сегодня в Москве убиты помощник вице-премьера Илья Кожухин и заместитель главы кредитного департамента Центробанка Валерий Титов. Рядом с Титовым застрелен полицейский. По имеющейся сейчас информации, Кожухин убит неизвестным у своего дома в районе Котельнической набережной, а Титов и полицейский – примерно в то же время у входа в здание Центробанка. Все трое скончались на месте. Замглавы администрации президента Сергей Каменский уже выразил соболезнования семьям погибших, а также свою личную обеспокоенность в связи со сложившейся ситуацией. Особо Каменский подчеркнул, что, хотя нельзя исключать у этих преступлений возможных политических мотивов, на данный момент в работе у следствия иные версии. Теперь к другим новостям…»

Дальше Павел слушать не стал…

Он достал из кармана пиджака телефон – одиннадцать пропущенных вызовов, шестнадцать сообщений. Смахнув все уведомления с экрана смартфона, Платов пролистнул список контактов и быстро нашёл номер своего адвоката.

Глава 2

2017 год, Москва

Всем знакомым, ещё помнящим историю платовских олимпийских проектов и позвонившим ему, чтобы разузнать подробности последних событий, Павел отвечал сухо. Да, в курсе. Да, очень жаль. Нет, о назначениях Кожухина и Титова не знал – командировки одна за одной… Скрывать всё равно было нечего, и от этого даже становилось немного обидно. Никаких хитрых комбинаций, пикантных скандалов или теневых сделок. Так, короли да капуста…

На следующий день, добираясь до своего офиса, он изучил пару заметок в интернете и ещё раз прослушал радио, но ничего принципиально нового не узнал. Как и предсказывал Каменский, журналисты моментально заняли две позиции. Одни сгущали краски, проводя параллели с разборками 90-х и смакуя кровавые подробности, другие же под предлогом убийства приступили к критике власти. Последних, как, впрочем, и самого Павла, особенно заинтересовало, чем же покойные занимались в последние годы. Нарыли негусто: трастовый фонд, какие-то сделки с недвижимостью, бизнесы крайне «успешных» жён, инвестиции в агропром… Сверхдоходами тут не пахло. Да, назвать это скромной жизнью язык бы не повернулся, но всё как-то без размаха. Примечательным было разве что тактичное умалчивание корреспондентов о сроках последних назначений и их предпосылках.

Оказавшись в офисе, Павел быстро потерял нити мыслей о покойных. Дела и рутина накрыли с головой. Чтобы система работала, за ней нужно непременно следить – те же физики неоднократно подмечали, как влияет на результаты опытов наличие наблюдателя. И тут уже всё зависит от приоритетов: какие-то задачи можно делегировать, а что-то лучше проконтролировать или сделать лично. Опытный руководитель не только умеет не брать на себя лишнего, но и отличает одно от другого. Высший же пилотаж состоит в том, чтобы быть в курсе всего происходящего. Для этого мало просто трудиться по графику – нужно буквально жить своей работой, вникая в бесчисленные тонкости.

Совещания, общение с юротделом и застройщиками, подписание документов и бесконечные звонки оттеснили размышления о вчерашнем. И когда Рома Сабуров, руководитель департамента внешних коммуникаций, позвонил и попросил выделить ему вечерние полчаса, Платов согласился без всякой мысли о собственных проблемах.

Со стороны Роман Сабуров слабо напоминал человека, занимающегося пиаром крупной компании. В нём можно было заподозрить слесаря, механика, боксёра, но уж никак не специалиста по информационной политике. Низкий лоб, мясистые уши, какой-то агрессивный нахрап ноздрей – во всей его фигуре чувствовался отпечаток рубанка. Он и двигался с грацией железного дровосека, недавно получившего живое тело. И тем не менее это был тот случай, когда природа заложила хороший «софт» в неказистое «железо».

– Вы должны это увидеть, – сказал Сабуров, поворачивая ноутбук к Платову. – Тут со вчерашнего дня нечисть беснуется.

Павел Николаевич придвинулся поближе. На серо-белом фоне какого-то неизвестного то ли СМИ, то ли не пойми чего маячил крупный заголовок: «Сезон охоты: кто заказал двух высокопоставленных чиновников?» Павел поморщился: такие бесцветные заголовки никогда не предвещали чего-то содержательного. Привлекло внимание другое: фото одного из его заводов чуть ниже.

– Да, это наш объект, – сразу ответил на немой вопрос Роман. – Пишут, что в 2014-м вы скомпрометировали честных чиновников Титова и Кожухина, отжав себе олимпийские объекты, на которых здорово нажились. Вы, мол, всех купили, сдали трассу недоделанной, экологи на вас жаловались. Там дальше интереснее: авторы статьи почти напрямую обвиняют вас в убийстве Титова и Кожухина. Получается так: вы сейчас затеяли новый проект в Калининграде, Титов и Кожу-хин обнаружили в нём множество недочётов и стали прилагать усилия к тому, чтобы вам отказали в кредите. Напирали на неокупаемость, на ущерб государству и так далее… – Сабуров поскрёб щетину на лице. – Ну и конечно же, следует вывод, что сразу после отказа в кредите последовало заказное убийство.

– Хм… – Платов двинул мышку вниз, проматывая статью к концу. – А кем подписан этот опус?

– «Коллективное творчество». Автор не указан. Типичное интернет-медиа без роду и племени: ни контактов, ни юридического оформления, ничего. Чисто для размещения «компромата».

– Ясно. Ну хотя бы без моих фото, и то спасибо.

– Есть и с фото. Смотрите, – Сабуров щёлкнул мышкой, открывая новую вкладку. – Вот вы во всей красе. Содержание статьи примерно такое же. С некоторыми вариациями. А вот ещё сайт и тоже статья в той же стилистике. Пока мы отловили 58 подобных. В основном на ресурсах формата «сливной бачок»…

– Рома, погоди. Я всё это посмотрю попозже, спасибо… Мне другое непонятно, – Платов достал сигарету из деревянного ящика. – Когда они успели всё это написать?

– А это, Павел Николаевич, самое интересное: первая статья появилась вчера в 12:17. Мы проверили – об убийстве в новостях было в 12:00. Ну и примерно с 13:00 как рубильник дернули – статьи лавиной пошли. Ну то есть явно по чьему-то заказу работают. Все тексты примерно одного типа: «Бизнесмен Павел Платов идёт по головам. Все, кто мешает ему получать проекты, расплачиваются жизнью». Странно, что про убитого мента нет никакой версии. Без фантазии подошли.

– Скажи, Ром, как ты думаешь, чего стоит ждать?

– От наглости заказчика зависит, – чуть скривился Сабуров. – Ну и от его финансовых возможностей. Инфоповод жирный, за него легко уцепиться. Если есть – или будет – хороший бюджет, то проявят рвение и подключат настоящие СМИ, а не эту мелкую дрянь. Хотя и всякая мелкая дрянь продолжит каждый день набрасывать на вентилятор. Проблема тут в том, что остановить это почти невозможно… Судиться не с кем: у этих сайтов нет юрлиц и российской прописки. Да у них вообще нет никакой прописки. Вроде бы здравомыслящему человеку понятно, что написанное – чушь и бред. Но всё равно неприятно. Поставщики и партнёры начнут дергаться. Всё это нехорошо, Пал Николаич. Совсем нехорошо…

– Предположим, не все шарятся по помойкам и читают такую лажу… Я вот о таких сайтах раньше и не слышал особо. А в нормальной прессе ничего этого нет – я просматривал новости. Но ты прав: рано или поздно все увидят. А кто не увидит, тому покажут. Что мы тут можем сделать?

– Я подключу своих специалистов, если надо – привлеку со стороны. Будем всё же пробовать по суду блокировать, что сможем. В ближайшие дни нужно мониторить интернет… – когда Сабуров докладывал план действий, он уже был как будто «не здесь», витая в своём виртуальном пространстве. – Ну и не быстро всё. И ещё… – Сабуров немного помялся, прежде чем закончить. – Настраиваемся на то, что скоро будет наброс помощнее. Они пока на раскачку работают…

Всё-таки раньше с прессой было проще: выкупить весь тираж каких-нибудь «Ведомостей Москвы» в разы легче, чем сейчас выковырять из Сети даже самую мелкую заметку с крошечного ресурса. Даже против огромных денег интернет имеет иммунитет.

Попрощавшись с Сабуровым, Павел уже понял, что в ближайшее время придётся вновь общаться с адвокатом. С ним Платов работал последние двадцать лет, но до обвинений в убийстве, пусть пока их предъявляют только псевдожурналисты, дело ещё не доходило.

Впрочем, дозвонившийся ему вечером человек никого обвинять не торопился: очень вежливый мужской голос всего лишь пригласил явиться в Следственный комитет «поговорить». Завтра в 10 утра…

* * *

– Добрый день, Павел Николаевич. Меня зовут Панасенков Сергей Олегович, – представился носитель щита и двух звёздочек на золотых погонах. Генерал-лейтенант – неплохо, весьма неплохо… – Я пригласил вас сегодня, чтобы задать пару вопросов. Простая формальность. Пока…

«Пока» должно было, по-видимому, прозвучать значительно, но Платов сразу понял: ничего серьёзного на него нет. Впрочем, давить Панасенков и не собирался: команды не было, да и солидности не хватало. Молодость генерала бросалась в глаза, несмотря на раннюю седину и глубокие борозды на щеках и на лбу. Около сорока пяти – стремительно же он менял звёздочки…

Два типа мужчин после тридцати хорошо описал Чехов, рассказав о толстом тайном советнике и его тонком друге детства. Большинство к этому возрастному рубежу теряет юношескую живость и начинает укрупняться, покупая пиджаки на пару размеров больше. Те же, с кем этого не происходит, вызывают в народе некоторое недоверие: либо язвенник, либо «немужик», либо карьерист. Панасенков, с его худобой и нездоровым цветом лица, относился как раз к последним. Платов знал этот типаж.

Вопросы, на которые Платова попросили ответить, были довольно предсказуемыми. Давно ли он знает Кожухина и Титова? Встречался ли с ними за последний год? Был ли он в курсе их назначения на ключевые для его проекта посты? Где находился, когда поступило сообщение об их убийстве?

Павел отвечал спокойно и ровно.

Размеренный «протокольный» разговор прервал сам Панасенков:

– Хотел спросить, что вы об этом думаете, – сказал следователь, передавая Павлу кипу снимков. – Просмотрите. Это с места убийства Титова Валерия Григорьевича, 1959 года рождения. Там же убит и полицейский.

– Работал непрофессионал. Это я вам и без снимков скажу.

– Почему? – генерал не выказал удивления, но «протокольность» в его поведении сразу исчезла. – Какие доводы?

– Грязно слишком. Первый выстрел должен был убрать… – Платов еле удержался, чтобы не сказать «мента», – …полицейского. А уже второй предназначается объекту. Убийца же действовал наоборот. По ошибке или по неопытности.

– Допустим. Хотя при любом раскладе убийство нашего коллеги выглядит… лишним, – слово «коллега» в отношении сотрудника МВД в устах генерал-лейтенанта СКР Панасенкова звучало неестественно.

– Как раз наоборот. Скорее всего, он был частью заказа. Скажем, заказчик хотел, чтобы дело было ещё более громким. А самое главное – чтобы менты (тут уже Павел поправляться не стал) землю рыли в поисках исполнителя и заказчика… – Павел и сам не заметил, как дошёл до сути.

– Я думал об этом…

На лице следователя читалось, что до разговора с Платовым такие мысли ему в голову не приходили. Это было Панасенкову неприятно, поэтому он стал спешно «сворачивать» беседу:

– Знаете, Павел Николаевич, у меня к вам больше нет вопросов. Хотя, возможно, нам придётся ещё вас побеспокоить: мало ли, появятся новые вводные, выяснятся дополнительные обстоятельства… Если что, мои люди свяжутся с вами.

В его рукопожатии, когда они расставались, ощущалась рассеянность. Павлу показалось, что, озвучив своё алиби и вывалив рассуждения, он просто перестал существовать для этого человека: перспективы для развития карьеры старшего следователя в этом деле не просматривались.

Вообще встреча в СК оставила противоречивые чувства. Было стойкое ощущение какого-то тупого формализма: громкое дело, в котором для верности преступник даже оставил мёртвого полицейского, явно не планировали всерьёз расследовать. Панасенков никак не производил впечатления человека, способного раскрутить эту историю по полной программе. Странно как-то.

Визит в Следственный комитет поломал порядок рабочего дня: прибыв в офис, Платов некоторое время не мог решить, за что взяться в первую очередь. Стоило ему переступить порог кабинета, как он обнаружил, что нужен совершенно всем.

Следующие два дня Павел только и делал, что пытался расхлёбывать странным образом появлявшиеся то тут, то там трудности. На одном из заводов полностью встали поставки литий-ионных аккумуляторов, деньги за которые перевели ещё месяц назад. Дело против конкурента, откровенно укравшего разработку инженеров Павла, внезапно «потеряли» в суде. В офис одной из дочерних компаний пришло внеплановое уведомление о проверке. Где-то не прошла проплата, где-то прервали переговоры контрагенты, где-то заморозили банковский счёт… И таких проблем разом миллион. Всё это Павел решал, стоило ему включиться лично, но бессмысленная суета истощала. Смешно, но Платов, будь он от природы человеком неудачливым, уже был бы готов поверить в мистические неприятности. Но нет: по жизни ему чаще везло, чем наоборот. Да и не бывает такого, что вот всё работало, и вполне хорошо, и вдруг развалилось в один момент.

А информационные атаки продолжались: количество появлявшихся каждый день статей и статьюшек на сайтах-помойках удивляло Павла едва ли не больше всего остального. Платова прямо называли «олигархом-убийцей», привыкшим решать вопросы силой. По подсчётам Романа Сабурова, за несколько дней в медиаполе вышло более двухсот «разоблачений». И он был уверен, что этот наброс в ближайшее время не остановится.

Глава 3

2017 год, Москва

Полковник Следственного комитета Кашин Аркадий Игоревич появился в кабинете Платова неожиданно. Только что было пусто, а тут вдруг материализовался человек. Ключ от всех дверей у подобных людей всегда покоится где-то в нагрудном кармане.

Лет сорок пять плюс-минус. Довольно высокий, как и его шеф Панасенков. С густой щёткой волос и усами в форме велосипедного руля, Кашин напоминал белого офицера. В структуры вроде СКР такие приходят в основном потому, что больше нигде себя найти не могут.

– Павел Николаевич, добрый день, – начал Кашин, представившись и взяв из рук помощницы Платова кофе. – Сергей Олегович Панасенков осуществляет общее руководство следствием, координирует взаимодействие вовлечённых ведомств…

При воспоминании о Панасенкове Платов немного поморщился, но промолчал.

– Я же занимаюсь этой историей… предметно. Вы уже ответили на все вопросы, но я бы хотел поговорить с вами, как бы поточнее это выразить… неформально. То есть вне рамок официального следствия. Видите ли, мой визит в сегодняшнем его виде – это в каком-то смысле моя личная инициатива… И всё, что я вам скажу, должно остаться между нами. Если вы, конечно, согласитесь.

– Смотря что вы от меня хотите, – сказал Павел, наблюдая, как от чашки собеседника поднимается лёгкий дымок. – Я ценю, что вы захотели уделить мне время. Но я не до конца понимаю цели визита. Ваши коллеги вроде бы уже решили, что я объект не самый перспективный.

– Будь вы, как вы сказали, «перспективным», наша встреча вряд ли была бы возможна в таком формате.

Кашин отхлебнул кофе явно без удовольствия. Видно было, что он привык усваивать кофеин исключительно вместе с сигаретой.

– Я видел статьи о ваших, скажем так, непростых отношениях с убитыми. Много статей. И их явно больше, чем бывает в подобной ситуации… Да и выводы у авторов – точнее, автора – уж больно в лоб. Давайте договоримся так: я расскажу вам, почему я здесь, а вы решите, хотите ли вы продолжать разговор.

– Для заключения сделки мы с вами слишком мало знакомы, – сказал Платов, закуривая. Кашин тоже достал сигареты, пока хозяин кабинета выдвигал пепельницу ровно на середину стола. С первой же затяжкой кофе станет для гостя вкуснее. – Что вам нужно?

– Помощь, – просто ответил Кашин. – Видите ли, в этой истории сплошные белые пятна. И пояснить их можете, наверное, только вы.

Платов задумался. Разобраться в происходящем очень хотелось. Кроме того, не было желания, сил и времени тушить бесконечные большие и маленькие пожары, затыкать пальцами протечки, грозящие перерасти в потопы, ликвидировать последствия толчков – явных предвестников будущих серьёзных землетрясений. Нужно как можно быстрее найти источник многочисленных проблем, чтобы воронка неприятностей не разрослась до непомерных объёмов чёрной дыры, затягивающий в себя всё и вся. Полковник СК Аркадий Игоревич Кашин мог бы в этом помочь.

С другой стороны, где гарантия, что разговор тет-а-тет с новым следователем не часть навязанной Павлу игры? По классике: одна жертва – две разные по психотипу ищейки, действующие на контрасте. Но не как обычно рисуют в детективах с мягкой обложкой: «злой» и «добрый» следователи. Это против Платова бесполезно. Зато его вполне реально подловить на схеме «тупой следак-формалист против умного прямолинейного профи».

А Павлу сидевший напротив Кашин действительно нравился. Аркадий Игоревич не выглядел тем, кто держит фигу в кармане. Во всяком случае, чутьё говорило Платову именно это, и оснований не доверять интуиции не было. «То есть для отработки схемы всё подходило почти идеально», – говорили мозг и логика Платова.

Но вслух он сказал совсем другое.

– Давайте попробуем, – озвучил Павел принятое им буквально полсекунды назад решение.

Осторожность и рациональность проиграли тому, что сделало Павла Платова Павлом Платовым, – умению рисковать в самый неожиданный и с виду неподходящий момент в совокупности с почти никогда не подводившей его проницательностью.

– Так о чём вы хотите поговорить?

– Вы, думаю, знаете, что, когда речь идёт о заказном убийстве, шансы у следствия почти нулевые. Можно выйти на исполнителей, можно даже, если сильно повезёт, установить посредника. Однако найти реального заказчика… В таких историях всё идёт через третьи-четвёртые руки, связать концы с концами – миссия практически невыполнимая. Но… – Кашин помялся, стараясь подобрать нужное выражение, – когда идёт нормальное (полковник особенно выделил это слово) следствие, мы стараемся отработать все версии. Тем более когда убивают троих сразу, включая нашего коллегу…

– А сейчас, я так понимаю, следствие не нормальное, – уточнил Павел как бы сам себе, не ожидая, что полковник подтвердит этот тезис.

– У нас пока никаких зацепок. При этом в интернете нам «заказчика» открыто навязывают. Нагло и топорно. Моё начальство вас в этой роли уже отработало – чисто для порядка и в качестве реакции «на многочисленные публикации в прессе».

Кашин, скривив лицо, будто бы передразнил формулировку типового пресс-релиза Следственного комитета РФ. К таким проявлениям актёрства полковника Павел был не готов.

– Учитывая, что один из погибших из нашей системы, мы ещё какое-то время будем барахтаться и изображать рвение. Для того его и убивали в общем-то… Однако скоро меня завалят рутиной и образуется никому не интересный «висяк».

– С этим понятно… – прервал Павел. – Но вы, как я вижу, с таким раскладом не согласны?

– Вроде того, – неопределённо ответил следователь. – Мне почему-то кажется, что с вашей помощью мы многое сможем прояснить. История уж больно тёмная. Но кто-то зажёг прожектор, который светит в вашу сторону.

– Почему вы думаете, что именно я смогу навести вас на след? Может, я просто часть, пусть и заметная, какой-то другой игры… – поинтересовался Павел Николаевич больше для проформы. Ему был интересен ход мыслей полковника.

– Пресловутый прожектор освещает ваше имя. И он зажжён либо для нас, чтобы следствие максимально плотно занималось Павлом Николаевичем Платовым. Либо он светит персонально для вас – вам пытаются на что-то указать… В любом случае только с вашим участием можно разобраться в происходящем, – Аркадий Кашин тут же приступил к своим обязанностям. – Давайте вместе подумаем, кто по вам работает. Недоброжелатели? Бизнес-партнёры, с которыми конфликт? Конкуренты?

Платов задумался.

– Недоброжелатели… – протянул он, будто смакуя каждый слог. – Да как у всех, собственно. Тем же убитым не за что было меня любить, чего уж там… Некоторым подрядчикам, кое-кому из бывших партнёров тоже… Но всё это мелко, пожалуй.

– Попробуйте вспомнить, – чуть настойчивее сказал Кашин, – может, что-то связано с вашим текущим основным проектом?

– С калининградским заводом? – скептически усмехнулся Платов. – Я тоже сначала об этом подумал. Вы ведь в курсе про отменённый кредитный комитет?

Кашин кивнул, отодвигая чашку с чуть недопитым кофе в сторону.

– Нет, не то. Такие вопросы решаются иначе: подкупить, отжать, закрутить интригу… Убийство лишнее. Да и убивать двух человек, не самых последних в стране, ради одного решения… Вы же представляете, сколько на это нужно ресурсов и денег?

– Именно это меня и удивляет, – Кашину явно не сиделось на месте. Чувствовалось, что он из «шатунов», привыкших думать, расхаживая из угла в угол. – Немотивированность убийства. По крайней мере в концепцию бизнес-разборок ситуация не особо вписывается. Опять же, такие быстрые назначения… Возможно, я не прав, но мне кажется, дело тут всё же не в бизнесе.

– Тогда в чём?

– Подумайте, Павел Николаевич, – Кашин потёр переносицу, словно поправляя невидимые очки. – Попробуйте вспомнить: есть ли у вас враги? Кто-то, кто не пожалел бы ни времени, ни средств, чтобы организовать вам крупные неприятности?

– Очевидно, есть, но я пока не понимаю кто. Судя по всему, этот «кто-то» крайне целеустремлённый… Не припомню никого подобного. Но вы правы: об этом стоит подумать…

Платов почувствовал, что Кашин приехал не зря. Впервые за долгое время Павел осознал, что ситуация имеет какое-то потенциальное объяснение. Поэтому он и сказал, взглядом нашаривая бумагу и ручку:

– Давайте так: вы оставите мне свой номер, а я вам – свой. Будет лучше, если мы станем держать друг друга в курсе событий. По рукам?

Кашин кивнул, но телефон записывать не стал – сразу вбил его в контакты мобильника.

* * *

…Когда Платов вышел из офиса и сел в машину, то обнаружил, что из его размышлений исчезла конкретика. Мысли перескакивали с предмета на предмет, пока рука привычно тянулась за ремнём безопасности, а затем проверяла список входящих в телефоне. Курить уже не хотелось – надымили с полковником прилично; музыка тоже не помогала сосредоточиться. Поэтому Павел потянулся к бардачку, где рядом с документами лежала колода игральных карт. Старый надёжный способ медитации – наравне с перебиранием чёток.

Разделить колоду пополам, подровнять карты, врезать друг в друга. Снять небольшую стопку большим пальцем, уронить в ладонь, затем ещё одну, ещё…Тасуя карты с характерным звуком, напоминающим разом и шелест купюр, и треск радиоприёмника, Платов как бы настраивался на нужную волну, подсказанную разговором с Кашиным. Вольно или невольно следователь подтвердил догадку, мелькавшую у Павла и раньше: на настоящее явно влияли дела минувших дней. Насколько глубоко в прошлом нужно искать начало логической цепочки, пока было не ясно. Что-то, что сам Платов давно перелистнул и отложил в сторону, настойчиво хотело напомнить о себе. Вернее, кто-то – не считать же судьбой чужую злую волю…

Мелькали пёстрые рубашки. Раз-два-три, раз-два-три… Руки сами исполняли подобие вальса, кружа в танце короля, даму и валета треф. Комбинация выглядела перспективно. Недаром в один из летних дней много лет назад на неё возлагал надежды парень по имени Виталик…

Середина 1970-х годов, Киев

– Терц! – победоносно объявил Виталик и выложил на стол козырных короля, даму и валета. – Ну и «белла» в придачу.

– Не играет твой терц, – отрезал Паша Платов. – Терц от туза и туз сбоку. Я доплыл, партия!

Виталик обжёг Пашу взглядом:

– Ещё партию, за расчёт.

– Не-а, – Паша хрустко потянулся. – Еду к Корочам, они пригласили на вечер какого-то лауреата. Потешимся малость. Хочешь, поехали?

– Нет настроения, – Виталик пытался скрыть злость в голосе.

– Ну как знаешь, – Паша снял со стула кожаную куртку. – Зяма, запиши на Виталика пятнадцать штук. Поехал, ещё за Наташей заехать надо.

Зяма, держатель катрана, уважительно проводил Пашу до дверей, взглянул в глазок, отпер внушительные запоры:

– Заходите почаще, Павел Николаевич. Всегда рад!

Спускаясь по грязной лестнице, Паша в очередной раз задался вопросом, почему в последнее время он видит в глазах Виталика если не ненависть, то глубокую неприязнь.

Они дружили с детства, вместе росли, ещё в школе начали играть в деберц. Уравновешенный и спокойный Виталик даже чаще выигрывал у любившего рисковать Паши. Играли тогда, конечно, не на тысячи, а на копейки. Но уже в то время, вспоминал Паша, Виталик всегда тяжело переживал поражения и как-то очень неохотно расставался с проигранными деньгами. Хотя, Паша знал это точно, человеком он был не жадным и, если обращались, всегда выручал друзей деньгами.

«Вот оно!» – Паша поймал промелькнувшую мысль. Зависть! Не к тому, что Паша часто выигрывал (Виталик сам играл очень прилично), – а к тому, как Паша легко и бесшабашно платил, когда проигрывал, и спокойно, даже безразлично, получал выигрыш.

«Да, – думал Паша, – люди больше всего завидуют даже не богатству, славе и успеху. Больше всего вызывают зависть человеческие качества, которые ты в себе не можешь преодолеть».

Подъезжая к Наташиному дому, Паша всегда останавливал машину метрах в двухстах от парадной. По двум причинам. Во-первых, чтобы не столкнуться с извечным недругом – Наташиной мамой. А во-вторых, полюбоваться на то, как Наташа размашистыми шагами с развевающейся гривой светлых волос, красивая и лёгкая, подходила к машине. А затем влетала на сиденье рядом, обнимала его за плечи, бросив при этом «дрянной мальчишка», и целовала его в щёку.

Пытаясь извернуться и накрасить ресницы в зеркале заднего вида – своего у неё почему-то никогда не было, – сквозь заколки, торчащие во все стороны изо рта, Наташа процедила:

– Как сыграл?

– Выиграл. У Виталика.

– Много?

– Порядочно.

Наташа, закончив манипуляции, оценивающе посмотрела на себя в зеркало и задала сама себе вопрос:

– Зачем я это делаю?

– Что? – не понял Паша.

– Крашусь. Единственное, что может испортить мою красоту, – это макияж.

Паша рассмеялся. В этом была вся Наташа: небрежная в одежде, не любившая краситься, она всегда выглядела стильно, а нежная кожа лица смотрелась будто омытая утренней росой.

Однажды, собираясь на какую-то ресторанную тусовку, застёгивая молнию на юбке, она её сломала. Недолго думая, пристегнула юбку булавкой, и они отправились в ресторан. Извиваясь под громобойный рок-н-ролл Нила Седаки, Наташа не заметила, что булавка расстегнулась и юбка рухнула на пол. Зал ахнул.

«Хорошо, что она хотя бы не забыла надеть трусики», – отстранённо подумал Паша. А в следующую секунду, ничуть не смутившись, Наташа скомандовала:

– Паша, лови!

И ловко прыгнула ему на руки.

Зал стих. Оркестр смолк. Паша, стоя посреди танцплощадки с полуобнажённой дамой на руках, лихорадочно думал, куда двинуться. К столу – невозможно. Может, сразу в машину? Но в это время, безмятежно взмахнув рукой, Наташа весело провозгласила:

– Ну подайте же, наконец, девушке шампанского!

Зал грохнул. Мужчины встали и дружно зааплодировали.

Встречаться они начали ещё в школе. Платов-старший, убедившись наконец к десятому классу, что из Паши не получится ни физика, ни математика, ни даже продолжателя врачебной династии, но может вырасти приличный футболист, перевёл сына в школу, в которую тот хотел, – престижную «Смоленку». До революции там размещалось что-то вроде питерского института благородных девиц. Для Паши «Смоленка» имела массу преимуществ. Во-первых, рядом с домом и в ней учились многие Пашины друзья и подружки. Во-вторых, «Смоленка», как бы подхватив дух своей предшественницы, благоволила к гуманитариям, спорту, и в ней даже проводили уроки этикета, хороших манер и бальных танцев. А секрет был прост: директором школы была милейшая Зоя Васильевна, прекрасный педагог и жена руководителя Украинской ССР.

Никакие танцы Паша посещать не собирался. Но однажды из любопытства зашёл посмотреть, как вальсируют и на что похож менуэт в исполнении его одноклассников. Пары ещё не составились, и, решив не дожидаться начала занятия, Паша пошел к выходу из актового зала.

– Ну наконец-то! – приятный девичий голос остановил Пашу, и чья-то лёгкая рука коснулась его плеча.

Два огромных смеющихся голубых глаза пригвоздили оглянувшегося Пашу к месту, и, внезапно покраснев, он грубовато проронил:

– Что «наконец-то»?

Голубоглазое изваяние сделало книксен и представилось:

– Наталья.

– Павел, – ещё более смутившись, пробормотал Паша. – Но что «наконец-то»?

Девушка рассмеялась, обнажив ряд белоснежных зубов, и уже спокойно пояснила:

– Наконец-то пришёл человек нормального роста, а то приходилось танцевать с кавалерами, которые до плеч мне едва достают.

Любуясь новой знакомой и ещё больше смущаясь, Паша с жалостью вздохнул:

– Я не танцую.

– Будешь танцевать! – Лицо девушки стало серьёзным, а голос – повелительным. – Мало того что девушка сама приглашает к танцу, так он ещё и выпендривается!

Она крепко взяла его под локоть и повела в центр зала.

Звучали первые аккорды вальса-бостона.

– Положи правую руку мне на талию. Так. В левую возьми мою руку. Правильно, – и, приобняв Пашу левой рукой, она прижала его к себе. – Вот и вся наука.

Почувствовав прикосновение её груди, Паша окунулся в глаза Наташи и с грустью и нежностью подумал: «Пропал Пашка!»

– Но я не умею.

– Научишься.

Наташа ещё ближе прижалась к нему. «Труба», – подумал Паша и, ничего уже не замечая вокруг, кроме двух захлестнувших его голубых озёр, растворился в объятиях девушки.

Паша улыбнулся воспоминаниям. Сосредоточившись на дороге, он сбросил скорость и пытался вести машину аккуратнее. Они въезжали в Печерск, движение стало плотным и медленным. Он посмотрел на Наташу – она, задумавшись, смотрела в боковое стекло и вдруг тихо произнесла:

– Не играй больше с Виталиком, – и, повернувшись к нему, добавила: – Не знаю, за что, но он тебя в последнее время ненавидит.

– Я и сам это заметил, – сказал Паша и припарковался у большого сталинского дома с гербом Украины под самой крышей.

Квартира братьев Корочей находилась на втором этаже самого известного дома Киева. На его фасаде было столько мемориальных досок, что, казалось, здесь жили, размножались и умирали практически все республиканские знаменитости. Квартира была огромной, как и полагалось соратнику Ильича и бессменному председателю Президиума Верховного Совета Республики, несгибаемому коммунисту Демьяну Коротченко. В партийных кулуарах – Демьян Богатый.

Несколько лет назад верный ленинец почил, и квартира досталась его внукам Сталену и Никите. В просторечии – Стакан и Ника. Родители предпочитали жить в цековском доме, рядом на Печерске. Впрочем, предки постоянно находились за границей на дипломатической службе.

Вот так два невзрачных и не шибко умных братца влились в тусовку, предоставляя свои хоромы всей загульной компании для приятного отдохновения.

Дверь открыл младший, Никита. Тут же бросившись на шею Паше, как будто они расстались не вчера, а не виделись многие годы. Паша брезгливо отстранил пьяненького подростка.

– Сначала поздоровайся с дамой, неуч.

Склонившись, тот попытался поцеловать руку Наташи, но она, шлёпнув его по темечку, гордо проследовала в гостиную.

– Приветствую заслуженный коллектив бездельников, пьяниц и загульных, – Паша махнул рукой всем собравшимся.

– Заждались! – пробасил из дальнего угла уже изрядно выпивший Царевич. – Догоняй!

Усадив Наташу в кресло рядом с неопасной генеральской дочкой, Паша прямиком пошёл к ломберному столику, на котором громоздились бутылки со спиртным. Смешал для Наташи в равных долях водку с томатным соком, себе налил на три пальца коньяку и присел на подлокотник Наташиного кресла.

Выпив почти залпом коньяк, Паша догнался стаканом портвейна и почувствовал, как благостно разливается по телу тепло.

– Что-то ты резко стартанул, братец. Вся ночь впереди.

– Знаешь, Нат, не могу я трезвым смотреть на этот опостылевший сброд. С души воротит.

Паша окинул взглядом окутанную табачным дымом огромную гостиную. В противоположном углу пьяный Царевич безуспешно пытался укусить за грудь «ничью девушку» – красивую и до смешного глупую донскую казачку, племянницу «тиходонского небожителя». Рядом, как, впрочем, всегда, увивался Поручик – беспринципный подхалим, старательно выполняющий все прихоти и поручения Царевича.

Машка по прозвищу Переходящее Красное Знамя, затащив старшего Короча за рояль, склоняла побледневшего Стакана к сожительству.

Полусумасшедший Вовочка, какой-то родственник Хрущёва, смешивал напитки, уже который год маниакально пытаясь изобрести коктейль «Вдохновение».

Жора Ревуцкий, тихий пьяница, пригласивший на сегодняшний вечер молодого лауреата конкурса имени его деда – основоположника украинской симфонической музыки, прилежно набирался какой-то гремучей алкогольной смесью. Пара гостиничных проституток, неизвестно кем приглашённых, тихо ворковала в углу широченного дивана. Любимцы города Шура Мордан и Гурам Ардашели, всегда выпившие, но никогда не пьяные, огромные и толстые, протаскивали в дверь два ящика одновременно: с коньяком «Энисели» и прекрасным вином «Киндзмараули» – привет из солнечной Грузии. Какие-то ещё малоинтересные персонажи пили, хохотали, обнимались и валялись в отключке.

Были там и знакомые, с которыми Паша с удовольствием проводил время в других местах и при иных обстоятельствах. Симпатичные молодожёны Игорь и Марина, аспиранты-медики, так были увлечены друг другом, что, тихо беседуя, даже не замечали творящегося вокруг разгула.

Близкий Пашин товарищ Витя Браницкий, стоя у рояля, наигрывал Summertime из «Порги и Бесс». Услышав знакомые голоса, Паша повернулся и увидел своих югославских приятелей – братьев Боги и Бату и их сестру Баяну. Они тепло поздоровались, девушки чмокнулись, а Бата, указав на стол с напитками подбежавшему Нике, объявил:

– Все очень хочет выпить!

Чокнулись, и троица примостилась рядом с Пашей и Наташей.

Не успели Боги и Паша обсудить перспективы лучших баскетбольных команд Европы, Советского Союза и Югославии, как в середине залы материализовался, покачиваясь, Жорик Ревуцкий, подталкивая к роялю молодого паренька, почти мальчишку!

– Не уважаемые никем дамы и господа. Хочу представить на ваш неизысканный вкус талантливого пианиста, победителя конкурса исполнителей имени моего легендарного дедушки. Пианист Владимир Сук!

Вялые аплодисменты прозвучали как пощёчина музыканту. Смутившись и поправляя нелепую бабочку, он направился было к роялю, но тут из дальнего угла неожиданно пробулькал грохочущий смех Царевича:

– Хочу задать молодому дарованию вопрос: а как в связи с тобой называют твою мать?

– Не надо, Валерик, – захлёбываясь от хохота, пытался урезонить разошедшегося Царевича почти трезвый Поручик.

– Ну ладно, неважно, – успокаиваясь, буркнул Царевич. Видимо, всё-таки дошло, какую гадость он ляпнул. Но тут вопрос Царевича наконец дошёл до туповатой казачки, она ойкнула, прыснула и громко объявила:

– Сукина мать!

Кто-то хихикнул. Но потом в помещении наступила гробовая тишина.

По лицу мальчика покатились слёзы, и он, всхлипывая и вытирая рукавом мокрые щёки, попятился к двери.

Паша весь напрягся и стал приподниматься.

– Не смей, – Наташа мёртвой хваткой вцепилась в Пашину руку. – Он тебя посадит.

Пытаясь вырвать руку, Паша процедил:

– Но когда-нибудь надо расквасить это свиное рыло. Гнусный ублюдок.

Быстро сориентировавшись в ситуации, Баяна крепко обняла Пашу, а Бата и Боги загородили собой Пашу от Царевича.

– Нам только международного скандала не хватало, – попытался перевести всё в шутку Бата.

Паша как-то обмяк. Не говоря ни слова, налил себе полный стакан водки, одним махом выпил, не закусывая, и закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

– Так-то лучше, – пробасил наблюдавший всю эту сцену Гурам. – А теперь лучший грузинский коньяк будем пить. Нервы успокаивает!

Паша выпил с Гурамом и продолжал пить со всеми подряд: с Шурой, по очереди с Боги и Батой, а потом, наоборот, с Ба-той и Боги, с каким-то невесть откуда взявшимся военным.

Наташа, не вмешиваясь, следила за кондицией. Вдруг резко встала, обняла Пашу за плечи:

– Пойдём. Хотел напиться? – Паша тупо кивнул. – Ну вот и напился. Поехали домой.

Паша снова кивнул и на негнущихся ногах побрёл к лифту…

2017 год, Москва

Платов вздохнул, откладывая карты в сторону. С возрастом он всё лучше понимал, что время относительно. Что такое 30 или даже 40 лет для переживания, однажды затронувшего до глубины души? Ему не нужно было прикладывать усилия, чтобы вспомнить жест, каким Наташа просила сигарету. Или ухмылку Царевича, плохо закончившего, несмотря на все отцовские связи. Когда папа управляет целой республикой, легко потерять голову от вседозволенности.

Зачем делать карьеру, если можно кутить на родительские деньги, числясь в каком-нибудь НИИ? Смысл вкалывать инженером или тренером, когда сладкая жизнь гарантирована и так? И это люди, у которых были все возможности: неглупые, красивые, с лучшим образованием и связями… Большинство бездарно профукало всё полученное на старте, утопив перспективы на дне стакана. Всё-таки сложно не избаловать человека благами, если он на своей шкуре не прочувствовал тяжесть их добычи.

Но то Царевич; воспоминание о нём, хотя и нельзя было назвать приятным, относилось к разряду «плюнуть и растереть». Куда сложнее было с мыслями о Виталике.

Говорят, что друзья детства и юности – это та же семья, за тем исключением, что человек может её выбрать. Платов думал, что тут всё сложнее. Как ни крути, самая крепкая дружба завязывается либо в детстве, либо чуть позже, когда вы совсем молоды и жизнь вас ещё не пообломала. Крепче всего вы можете сдружиться на стадии «заготовок».

И вот в этом-то и кроется опасность: чем старше вы становитесь и чем более властный отпечаток на вас накладывают внешние обстоятельства, тем сильнее проступают различия. Однако к моменту, когда они станут очевидны, вы уже успеваете так привыкнуть друг к другу, что расставаться из-за них кажется диким.

Общаться же, игнорируя произошедшие изменения, тоже выходит с трудом. Отсюда ссоры, мелочные упрёки, невозможность быть до конца открытым…

В момент, когда кажется, что самое время прервать сложные и часто совсем ненужные отношения, особенно ясно понимаешь: друзей не выбирают – они сами находятся. Друг детства – это что-то вроде личного креста: посильно, но иной раз очень тяжело нести.

Виталик был в его жизни будто бы всегда: ровесники, чьи родители общались между собой, взрослели они рядом. При этом близостью с Виталиком, кроме Павла, вряд ли мог похвастаться кто-то ещё. Всегда как будто бы окружённый приятелями, он ни с кем особо не сходился. Окружающие даже немного сторонились его, чувствуя скрытую отчуждённость. Кроме всего прочего, он совершенно не умел проигрывать, с трудом признавая поражения.

За что бы Виталик ни брался, от игры в карты до смешивания коктейлей, он стремился достичь в этом самого высокого уровня со старанием, в котором было что-то натужное. Было ясно, что самому ему это не доставляет никакого удовольствия. Но неумение увлечь кого-то собственными интересами толкало его на то, что он стремился присвоить чужие, а присвоив, обойти всех конкурентов. За это его недолюбливали, и, если бы не Павел, возможно, быть носу Виталика пару раз сломанным. Причём сам Виталик, казалось, совершенно не отдавал себе отчёта, как выглядят со стороны его попытки самоутвердиться.

Природа отнюдь не обделила его: Виталик умел поддержать высокоинтеллектуальную беседу и, кроме того, неплохо рисовал. У него была твёрдая рука, хотя срисовывал он явно лучше, чем придумывал, а его шаржам недоставало как остроумия, так и всё той же наблюдательности, которую хорошему художнику даёт эмпатия.

Виталик явно был холодноват, и Павел, помнивший его совсем мальчишкой, иной раз чувствовал себя некомфортно под его взглядом. Смотрел Виталик как-то исподлобья и почти не моргая, будто пытаясь подавить собеседника. Наташа однажды сказала, что от его взгляда у неё болит голова, особенно когда он не в духе: «Чёрный глаз, ну или как там это называют». Платов, конечно, обернул всё в шутку, но и сам порой ловил себя на том, что после ухода Виталика испытывает облегчение.

Так и не став художником, свою жизнь он всё же связал с искусством, добившись довольно серьёзных успехов в качестве антиквара. Павел даже порой обращался к нему за советом или рекомендацией, хотя и сам довольно хорошо в этом разбирался: было приятно осознавать, что у друга, такого сложного и противоречивого, хорошая репутация среди профессионалов.

Виталик же, всегда трудно сходившийся с людьми, не стеснялся при случае подчёркивать особый статус Платова в своей жизни – тот даже был свидетелем на его свадьбе. Именно поэтому Павел с некоторым стыдом отметил, что при мысли о недоброжелателях ему на ум в первую очередь пришёл именно друг детства, причём абсолютно помимо воли.

Они давно не созванивались, но Платов интуитивно ощущал, что тот о нём помнит прекрасно. И кто знает, не поминает ли лихом.

Глава 4

2017 год, Москва

Поколению Платова довелось увидеть смену сразу нескольких эпох: оттепель, застой, перестройка, лихие 90-е, относительно спокойные «нулевые» – каждое десятилетие в России обрело какой-то исторический статус. Но если для нынешних тридцатилетних 90-е стали романтическим мифом и даже поводом для гордости, то у тех, кто строил в это время бизнес, впечатления остались двоякие. Точнее всего было бы сказать, что это было время возможностей. И неважно, о каких возможностях шла речь: разбогатеть за одну ночь или поймать пулю в подъезде.

В те времена автомобили у Платова были другими. Полный набор: от бронированных дверей до пуленепробиваемых стёкол, способных выдержать серию попаданий в упор. Да и подход охраны Павла к его перемещениям был иным: машины, маршруты, даты и места остановок тасовались как можно чаще, чтобы не дать наблюдателю возможности уловить в этом предсказуемость. По сути, Платов, как и многие люди его статуса, передвигался по городу в представительском бункере на колёсах, и это выглядело вполне естественно: лучше лишний раз посидеть в многотонной железной коробке, чем потом лежать в роскошном деревянном ящике.

Необходимость в подобных ухищрениях отпала сама собой, как только разборки переместились с улиц в кабинеты и суды. В последние годы Павел Николаевич уже легко мог позволить себе пешие прогулки по Москве, охраняемый от идиотов и дураков одним-двумя незримыми «провожатыми» и ангелом-хранителем. Да и его личный транспорт перестал напоминать танковый кортеж – скорее, машина стала очередным филиалом офиса. Удобные сиденья, небольшой телевизор, пепельница, выдвижной столик для документов, подставка под кофе – всё, что нужно для человека, привыкшего вникать в дела по пути.

Вся дорога от дома до офиса занимала не больше получаса. Этим утром Павел вышел как обычно – в восемь часов. День выдался неожиданно жарким для весны, поэтому он даже не надел пиджак. Тем не менее с собой его захватил, повесив в машине. Водитель Олег – он же по совместительству и охранник – включил кондиционер и спросил, не нужно ли радио: иной раз Павел любил послушать по утрам спортивные сводки или разговоры политологов. Но в этот раз отказался: собрался «зарыться» в бумаги. День снова обещал быть переполненным непонятно откуда берущимися проблемами…

Водить Павел Николаевич любил. Тем более это давалось ему легко: научился в юности моментально и за всю жизнь не попал ни в одну сколь бы то ни было серьёзную аварию, даже когда садился за руль выпившим (было – грешен!). Но личный водитель освобождал и руки, и голову, позволяя не задумываться о таких мелочах, как поворотники и трафик. Ну и сохранял жизнь в периоды, когда вопросам безопасности уделялось особое внимание. Потому сейчас Павел не смотрел по сторонам, занятый отчётом: мыслями он уже был в своём кабинете.

Что произошло дальше, Платов запомнил нечётко. Сначала на встречке появилась машина – так резко, что даже выдернула Павла Николаевича из мира цифр и счетов в реальность. Олег посигналил, что-то буркнув себе под нос. Впереди, в узком проулке, приветом из 80-х замаячил народный любимец «жигуль». В машине сидели двое, и если водитель был невзрачный, то пассажир даже издалека казался таким массивным, что того и гляди проломит плечами кузов. Не повезло ему с «жигулёнком», даже мощную спину наверняка не расправить… Павел невольно увлёкся этим персонажем.

Вот «жигуль» перестроился влево, вот поравнялся с ними, вот притормозил – Платов успел заметить, как со стороны пассажира стало открываться окно. В ту же секунду – ещё до того, как Павел Николаевич осознал, что оттуда высовывается чёрное дуло «калаша», – он ощутил волну какого-то, казалось бы, угасшего рефлекса. И вот уже голова будто сама ныряет вниз, а руки закрывают её от града осколков, норовящих впиться под кожу. Видимо, школа жизни вовремя предоставила Платову некоторые остаточные знания, воскрешаемые адреналином.

Стёкла действительно хрупнули, покрываясь мелкой сеточкой. Свинец забарабанил по дверцам почти с тем же звуком, с которым дождь попадает в жестяное ведро, только на порядки более громким. Вообще всё вокруг резко стало громким: бьющиеся стёкла, надрывистое рычание «калаша», корёжащийся под напором пуль корпус машины.

Всё это длилось несколько мгновений. Стрелявшему хватило одной очереди – Платов ждал, что за ней последует другая, но этого почему-то не произошло. Лишь за окном взвизгнули колёса и «жигуль» помчал дальше, Павлу показалось, что там, в салоне, даже играла какая-то музыка.

Сердце, будто почувствовав, что сейчас можно, застучало вдвое быстрее обычного. Платов засмеялся – надсадно, словно кашляя. Он был абсолютно цел. Ни одной царапины. Как и Олег, который, матерясь, уже связывался со своими по телефону…

Откуда-то появились люди, до этого сидевшие в кафе и ресторанах вдоль дороги. Кто-то снимал Платова на смартфон, кто-то предлагал воды, кто-то звонил в полицию…

Пиджак изрядно пострадал… Аккуратно работали – всё «по верхам». Совпадением тут и не пахло. Павел знал: хотели бы убить – убили.

– Алло, Аркадий Игоревич? Это Платов. Похоже, нам придётся увидеться раньше, чем мы планировали…

* * *

Есть вещи, привыкнуть к которым невозможно. Даже люди, пережившие 90-е и порой ностальгирующие по ним, признают, что автоматная очередь в сантиметрах от тебя – вещь как раз такая. Поэтому, пока Павел ждал полковника Кашина в ближайшем баре, он успел выпить почти графин воды со льдом.

– Приветствую, Павел Николаевич, – Кашин появился примерно минут через сорок, хмурый и сосредоточенный. – Вижу, что целы и пришли в себя. Опер вас уже опросил? Хорошо. Сейчас мне надо будет осмотреться, пообщаться с криминалистами. Чуть попозже ещё раз подробно пройдёмся по событиям сегодняшнего дня – уже с моим участием. Потом бумажки, формальности… Часа полтора у вас заберу. Да вы и сами, думаю, знаете, как у нас всё устроено…

– Знаю… – равнодушно согласился Платов.

– Запись с камер видеонаблюдения есть. Ещё не смотрел. Но номера конечно же были замазаны. «Лада»? «Жигули»?

– «Жигули». Без тонировки. Двое: водитель и стрелявший, – отчеканил Павел то, что до этого чуть более развёрнуто поведал оперу. А вот следующие слова предназначались персонально Кашину: – Задачи убивать меня не было. Чётко и совершенно намеренно стреляли рядом.

– Павел Николаевич, давайте вернёмся к концовке нашего предыдущего разговора, – полковник СКР сразу перешёл к тому, что, судя по всему, обдумывал по дороге на место происшествия. – Происходящее вокруг вас лишено логики. По крайней мере для стороннего наблюдателя. Мы имеем совершенно идиотские попытки привязать вас к убийствам Кожухина и Титова через СМИ-помойки, нарочитые совпадения, которые нам подсовывают…

«А ещё невесть откуда появившаяся чёрная дыра проблем, в которую затягивает мой бизнес», – мысленно добавил Платов.

– Теперь и покушение, которое, похоже, совсем не покушение, а «показательное выступление». Всё это вертится вокруг вас, и поэтому только вы можете найти объяснение происходящему.

– Вообще-то я надеюсь, что ответы даст следствие, – в голосе Павла невольно прорезалось раздражение. Кашин озвучивал разумные и оттого особенно неприятные вещи. – Уже говорил вам, Аркадий Игоревич, что пока не вижу, кто может быть заказчиком. Не скажу, что у меня была возможность сложившуюся ситуацию глубоко обдумать. Но я почти уверен, что это не по бизнесу. Нет, как вы говорите, в этом логики…

– Если не бизнес, значит, личное, – рубанул следователь, не дав Платову завершить мысль. – Скорее всего, этого человека, заказчика, вы хорошо знаете. Допустим, коммерческий мотив отбрасываем – остаётся личный интерес. Так что думайте, Пал Николаевич, вспоминайте. Ищите врага в своём прошлом – уж не знаю, в недавнем или далёком…

На том и закончили. Но не попрощались: как и обещал Кашин, «формальности» заняли пару часов. Платова попросили по возможности не покидать город, хотя и не настаивали на этом: «На ваше усмотрение». Понятно, что закладывается в такую формулировку. Темы «личного в прошлом» больше не касались – это не для протокола.

Измотанный всей этой волокитой, Павел вернулся домой. Свет поставленного на «беззвук» телефона (от многочисленных звонков друзей, знакомых и партнёров, обеспокоенных произошедшим, голова шла кругом, поэтому мобильный был лишён права голоса) больно полоснул по глазам. Но показавшееся на экране лицо со смеющимися глазами наполнило его сердце нежностью. Она всегда тонко чувствовала момент, когда день мог сделать лучше только её голос.

За всю жизнь человек, как правило, встречает очень мало тех, кого может искренне и безоглядно полюбить. Дожив до 60, Платов мог точно сказать, что любил двух женщин. Одну – Наташу – он встретил слишком рано. В полной мере оценить те отношения Павел смог много позже, когда понял, как мало мужчин способны назвать свою женщину ещё и лучшим другом. Наташа как никто умела сгладить острые углы, успокоить, найти простое решение в сложной ситуации – в общем-то, она имела идеальные данные для спутницы дипломата, кем в итоге и стала.

Была и другая любовь. Девушка с обманчиво-сладким именем, напоминавшим о диковинных растениях. Она будоражила его воображение и мысли. Молния, острый нож, роковая страсть – всё это было про ту историю. Которая, к сожалению, закончилась так же, как и с Наташей. Ничем.

Эти две любовные линии, чувства к двум удивительно разным женщинам парадоксально легко уживались в душе Платова. Каждая была по-своему ему дорога, со временем превратившись в эхо молодости.

Последующие многочисленные отношения уже не вызывали подобных эмоций. Будто он уже своё отлюбил. Да и по большому счёту его это устраивало. Может, поэтому все романы Платова прошли, как будто не задев его или задев по касательной.

Личная жизнь никогда не обладала для него какой-то особой ценностью. Говоря себе, что так принято, он несколько раз пытался строить семью, но эти попытки ни к чему хорошему не приводили. В итоге он осознал, что желания его избранниц не совпадали с тем, что он мог им дать.

Павел не умел жить на всём готовом – ему всегда нужно было бросать самому себе вызовы, преодолевать новые и новые барьеры. Его же женщины – в какой-то степени наивно, а в какой-то даже эгоистично – полагали, что стоит Платову стать ещё чуть богаче, и начнётся жизнь рантье, в которой он, отложив все заботы в сторону, полностью посвятит себя комфортной праздности. Но проходило время, денег становилось больше и больше, а Павел Николаевич не собирался сбавлять обороты. Начиналась ревность, мелочные склоки, а затем всё заканчивалось – либо он сам прекращал эту канитель, либо от него уходили.

И тем не менее встреча с девушкой, чьё лицо сейчас смотрело на него с дисплея мобильного, сразу выбилась из череды отношений последних нескольких десятилетий.

Увидев её впервые, он как-то сразу понял: она особенная!

Так началась третья глава в жизни его сердца – глава, как он сам думал, последняя и, может быть, самая важная…

– Ты как? Я тут включила российские новости, а там ты…

– Здравствуй, Мила. Со мной всё нормально. Ты ведь знаешь: становиться телезвездой я не планировал. Но какие-то ребята решили снять сериал. Это не первая моя роль, конечно, но пока самая известная…

Павла самого покоробило от шутливого тона, которым он говорил. Ему хотелось успокоить Милу, показать, что всё в порядке. Однако способ был выбран явно неправильный, судя по короткой, но заметной паузе по ту сторону.

– А отказаться от роли можно? Или хотя бы нанять каскадёра… – подхваченная шутка повисла в воздухе неоконченной: Мила подыгрывала с трудом. – Я хочу взять билет на ближайший рейс до Москвы. Или ты можешь прилететь ко мне в Лос-Анджелес – так было бы даже лучше. Здесь тебя никто не будет… доставать.

Платов усмехнулся этому «доставать».

– Мила, послушай: мне рекомендовали никуда не выезжать, пока начинается следствие. При всём желании твой приезд придётся отложить. Тут сейчас такая суматоха… К тому же дела никто не отменял… Всё нервно. Ты не обижайся…

…Отношения Павла и Милы развивались стремительно: оба не ожидали, что короткое знакомство почти сразу же пробудит большие чувства, противиться которым невозможно. Они быстро обвенчались, поняв, что не могут друг без друга. Но полноценной семьёй, несмотря на удивительную душевную близость, даже спустя год так и не стали – их жизни пока не были сплетены общим домом и бытом.

Радмила Драгович – американка с сербскими и русскими корнями – всё никак не могла оставить свой бизнес, требовавший частых перемещений по миру, и перебраться к мужу в Москву. Слишком много вопросов следовало решить до этого момента. Передать ли дела управляющим и руководить удалённо или вовсе продать компанию? Бросить карьеру или просто снизить активность? Перестать мотаться между родными для неё Лос-Анджелесом и Москвой или пытаться организовать жизнь на два города?

Платов же наконец-то ощущал в себе желание строить настоящую семью – поздновато он дозрел, конечно, но лучше уж так, чем никогда, – и вопрос совместного проживания поднимался в их разговорах всё чаще. Платов считал, что до конца этого года им обязательно нужно съехаться. Но обстоятельства последних дней несколько пошатнули его планы…

– Понимаю, что тебе не до меня… – она сразу отступила, будто заранее знала ответ и была готова к нему. Но прежде чем разговор смялся бы окончательно и в трубке повисла неловкая тишина, она вновь заговорила, стараясь – Павел отчетливо почувствовал это – казаться спокойной: – Нельзя обойти эти твои ограничения и всё же приехать ко мне?

Второй заход на уговоры заставил Платова улыбнуться. Мила всегда вела себя деликатно, но за этим ощущалась мягкая сила: не споря и не противореча, она плавно вела свою линию, склоняя собеседника к компромиссу. И он охотно бы поддался, будь обстоятельства другими…

– Прости. Могу только сказать, что это не по моей вине.

– Я тебя и не виню. Просто переживаю…Тебе небезопасно оставаться в Москве, неужели это не очевидно? Сегодня не попали, а завтра? – Мила уже не могла сдерживать эмоции.

– Хотели бы попасть – попали. Не думаю, что я такая мелкая мишень. Бегаю не слишком резво – артрит, колено…

– «…Сколиоз, рахит, больная печень и несносный характер. Валюсь, рассыпаюсь», – передразнила Мила. Она умела поддеть. А ещё страшно не любила, когда он всерьёз или в шутку упоминал свой возраст. – Тебя послушаешь – вот вроде бы умный же человек, а говоришь иногда такие глупости…

– Я тоже по тебе скучаю. И очень рад, что ты позвонила.

Встреча с Милой изменила его прежние логические построения, которыми Платов хотел огородиться от серьёзных чувств и необходимости перестраивать свой давно налаженный быт. Поначалу Павла смущала разница в возрасте: ей только-только исполнилось 30. Но эти сомнения Мила почти моментально развеяла. Они поженились едва ли не на втором свидании. Это со стороны, должно быть, выглядело скоропалительным решением, но то была та любовь, перед которой все логические расчёты рассыпались в труху…

Он и сам не заметил, в какой момент уснул: то ли они с Милой ещё болтали, то ли он всё-таки положил трубку, попрощавшись… Недавний шок дал о себе знать в причудливой форме, да и усталость последних дней, когда отдыхает тело, но не разум, перевела его в «спящий режим» без всяких предупреждений. Но покоя не было даже во сне.

Сначала ему снилось, что он сидит за игровым автоматом где-то в Бонне, раз за разом просовывая евро в узкую железную щель и поворачивая ручку. Вот наконец четыре пиковые дамы выстроились в ряд – зазвучала победная музыка! И тут автомат погас вместе со всем освещением в казино. Когда же свет включили, оказалось, что никто не хочет обналичить его выигрыш и нужно идти в какое-то здание рядом и заполнять докладную у полковника Кашина, почему-то одетого в старомодный френч.

Затем ему привиделся Киев – то есть во сне он знал, что это Киев, хотя почти все здания несли на себе неуловимый московский отпечаток. В этой части сна он ехал в гости к Виталику, причём тот сидел рядом с ним в машине таким, каким был в молодости. Наконец, когда они подъехали к одному из домов и поднялись по лестнице, дверь им открыл Царевич. В квартире что-то отмечали – не то свадьбу, не то день рождения, и вокруг Павла мелькали Сабуров, смутно знакомые коллеги его отца, лорд Спенсер… Наконец, он подошёл к столу с закусками и увидел Наташу – она сидела к нему спиной, в белом платье со сломанной молнией. Он зачем-то попробовал расстегнуть «собачку» до конца – и внезапно понял, что это не Наташа, а Мила. Мила попросила его потанцевать с ней. Но тут снова подошёл молодой Виталик и сказал, что неподалёку играют «Динамо» и «Спартак» и нужно успеть на игру, потому что они заявлены в основной состав. Павел чувствовал, что Виталик использует матч как повод разлучить его с Милой…

Платов снова сел в машину и обнаружил, что на заднем сиденье свернулась потрясающей красоты змея, принявшая форму ремня безопасности. Он задёргал ручку, пытаясь вырваться. Кто-то подошёл к окну – силуэт просматривался лишь краем глаза – и стал стучать снаружи по стеклу, мерно отбивая какой-то ритм. Дробно и чётко. Звук всё усиливался, перейдя в стук дождевых капель, затем практически в обстрел. Павел почувствовал, как салон медленно заполняет вода: вот она поднялась по щиколотку, вот прибыла ещё… Он судорожно задёргал дверь, и тут, когда вода уже поднялась почти до самой крыши, стекло словно само собой взорвалось, позволяя глотнуть свежего воздуха…

…Павел открыл глаза. Московская морось била по окнам косыми струями. Чуть скосив глаза, он понял, что на часах только шесть утра. Некстати захотелось пить.

Последующие несколько дней будто бы продолжали этот бессвязный сон. Павел тонул в суете – мутной и вязкой… Ещё одна встреча с Кашиным: опять те же вопросы от следователя и ни намека на ответы. Разгребание странных проблем и форс-мажоров по бизнесу, поток которых и не думал ослабевать, – всё словно разом поломалось и разладилось (или кто-то поломал и разладил?). Особенно неприятным было то, что кредитный комитет снова отложили – теперь уже на три недели. Увесистые отчёты Сабурова, вылавливавшего десятки заказных статей о покушении «на олигарха из 90-х и заказчика недавних убийств двух видных чиновников», которое изображалось как «кривая инсценировка для отвода глаз».

Павел чувствовал подбирающуюся усталость. Не от объёма навалившихся дел. А от иррациональности происходящего вокруг. Невозможность найти разумное объяснение событиям последних дней выводила его из себя.

Поэтому Платов ждал одного очень важного звонка, зная, что последующая за ним встреча многое прояснит…

Глава 5

2017 год, Подмосковье

– Слушаю, дружище! – Павел сразу узнал голос старого друга на том конце телефонного провода.

– Привет передовику капиталистического производства!

Уже много лет «передовик» Платов слышал эти слова вместо обычного «добрый день» или чего-то подобного. Годы идут, близкие люди не молодеют, но сложившиеся формы общения – с традиционными шутками и особыми словечками – остаются неизменными.

– Здорово, Тоша. Как сам?

– В порядке. Давно ты не посещал мой «зелёный уголок». Да и гость ко мне заехал. Жду тебя к ужину.

– Буду, Тоша…

Тоша – детское прозвище человека, чьё имя ещё лет десять назад гремело во всём мире. Ярчайшая биография: сначала громкая слава одного из главных «криминальных авторитетов России», а потом титул «крёстного отца русской мафии» за рубежом. Эти стереотипные этикетки, налепленные вкривь и вкось ленивыми журналистами ради жгучих заголовков, конечно же ничего не говорили о настоящем Тоше. Он был сложнее и интереснее того папье-маше из газетных вырезок, которое пресса и политики втюхали невзыскательной аудитории.

Несколько лет за ним гонялись все спецслужбы Америки и Европы. И вот арестовали. В Женеве. ФБР, Скотленд-Ярд, Сюрте Женераль, Швейцарская криминальная полиция торжествовали! Почти два года велось следствие. Ежедневные допросы, обращения во все страны, в которых хотя бы один день побывал подследственный. Были допрошены сотни свидетелей, подготовлено более 200 томов дела, к суду готовились тщательно, последовательно, профессионально.

В день начала суда в Женеву съехались сотни журналистов, криминалистов и просто любопытных. Естественно, зал Женевского кантонального суда был переполнен.

Сторону обвинения представляли генеральный прокурор кантона, его помощник и с полдюжины сотрудников прокуратуры. Возле подсудимого сидел молодой человек – адвокат, представляющий сторону защиты. За три дня процесса обвинение выступило 37 раз, было опрошено больше 40 свидетелей. Молодой адвокат вяло возражал прокурору, делал заметки в блокноте, пригласил лишь одного свидетеля защиты и на запросы судьи тихо отвечал: «Вопросов не имею».

Заключительная речь главного обвинителя продолжалась около полутора часов. Закончив свой страстный спич, он взглянул на коллег – и те, подняв большой палец, одобрительно закивали. Дело сделано!

Речь адвоката заняла минут 10–15. Он спокойно объяснил суду, что одна половина свидетелей вообще не могла ни в чём обвинять подсудимого, потому что нигде и никогда с ним не встречалась. А вторая половина просто нагло врала, подстрекаемая следствием, так как ни один эпизод преступлений, якобы совершённых подсудимым, ни по времени, ни по месту не совпадал с его местонахождением.

Суд удалился на совещание.

«Именем правосудия кантона Женевы признать гражданина России Гаврилова Анатолия Викторовича невиновным. И выплатить 500 тысяч франков за моральный ущерб. Вердикт окончательный и кассации не подлежит».

После оглашения вердикта в зале суда воцарилась мёртвая тишина, а затем такой взрыв эмоций, который словами описать невозможно.

Тошин «зелёный уголок» представлял из себя «укрепрайон» на несколько гектаров, обнесённый по периметру пятиметровой непреступной стеной и спрятавшийся в непроходимой чаще подмосковного леса. Он был разделён на три участка. Жилой – там размещались дом хозяина, гостевой дом и невероятной красоты парк, устроенный французским ландшафт-ником. Парк был с цветниками, оранжереями и множеством небольших прудов, над которыми приютились чайные домики и беседки, окружённые редкими породами деревьев и кустарников. Второй участок – спортивный: с теннисными кортами, закрытым и открытым бассейнами, классической русской баней у озера и множеством каких-то замысловатых тренажёров. Наконец, хозяйственный: с домом для охраны и прислуги, а также коровником, птичником, мини-фермами – молочной и мясной. И отрада хозяина – небольшой пивзавод.

Подъехав к воротам «зелёного уголка», Платов сказал Олегу несколько раз мигнуть фарами. Но ворота не открылись, а к машине подошёл коренастый охранник с автоматом на груди и попросил опустить шторку заднего окна машины.

– Извините, Павел Николаевич, должен лично убедиться, что в машине вы.

– Знаю, Андрюша, знаю, – Платов кивком поприветствовал охранника, и машина въехала в ворота усадьбы.

Навстречу выбравшемуся из машины Павлу, широко улыбаясь и поигрывая рельефными мышцами, вышел хозяин поместья. Крепко обнялись.

– Ну, ну, слон. Все рёбра сломаешь.

– Да ты и сам в хорошей форме, – Тоша, не переставая улыбаться, ощупал плечи и бицепсы Павла. – В любой драке постоять за себя сможешь!

– Хватит, мы с тобой своё отодрались. Теперь больше с головой дружить надо.

– Не скажи. В здоровом теле и голова лучше работает. Доказано жизнью, – Тоша приобнял друга за плечи и по шуршащей гравийной дорожке увлёк вглубь парка.

– Я тут пригласил одного нашего товарища помочь разобраться в твоих проблемах. Скажи: а почему ты не приехал, когда они только начались?

– Приберегал на крайний случай.

– По-моему, этот случай уже наступил.

– Пожалуй.

Они подошли к стеклянной беседке, и Тоша жестом пригласил Павла зайти. В интерьере обозначился очень пожилой, сухощавый и седовласый человек. Одет он был в кипенно-белую рубаху апаш, тёмно-синий элегантный шлафрок с атласными стёгаными отворотами и домашние лайковые туфли. Он уютно устроился в кресле-качалке и что-то с увлечением читал. В углу стоял сервированный лёгкими закусками и напитками передвижной бар. А низкий журнальный столик с несколькими удобными креслами вокруг завершали убранство помещения.

– Здравствуйте, Пётр Ливанович, – тепло поздоровался Павел с седовласым стариком. – Вот это сюрприз.

Пётр Ливанович Лордкипанидзе, легендарный человек-фантом, отложил книгу – Павел успел прочесть: Томас Мор, «Остров Утопия» (английское издание), – приветливо помахал рукой и указал Платову на стоящее рядом кресло.

– Здравствуй, Павел, присаживайся. Не так уж были неправы утописты, только островок этот, как оказалось, не для всех. Для избранных. Ну ладно, пофилософствуем мы на досуге. А нынче поговорим о делах насущных.

Старинный род князей Лордкипанидзе был в некотором смысле уникален. В нём были предводители дворянства, камергеры двора Его Величества, министры, революционеры (большевики и эсеры), академики, знаменитые артисты и режиссёры, герои соцтруда и даже премьер-министр.

После того как «ежовщина» выкосила большую часть мужчин славного рода, мать трёхлетнего Пето увезла мальчика на родину в Кутаиси. Там его воспитанием и обучением руководил патриарх рода, дедушка Мераб. А когда после войны одиннадцатилетнего Пето отправляли к родственникам в Тбилиси для дальнейшего образования, старый Мераб позвал внука, перекрестил и тихо произнёс:

– Ты ещё мал и многого не понимаешь. Вот тебе мой наказ: никогда не имей ничего общего с этой властью: это временщики, нам послал это испытание Господь за нашу гордыню. Ну, может, лет пятьдесят они ещё продержатся, а потом сожрут сами себя. У них нет корней. А даже дерево без корней жить не может. Ты умён и прозорлив, в тебе течёт кровь твоих славных предков. Реализуй свои таланты, но будь всегда в тени.

Пётр Ливанович Лордкипанидзе в точности исполнил завет старого князя. Он жил в Стране Советов, но своей обособленной жизнью. Обладая даром предвидения, в своём узком кругу он всегда предупреждал близких о приближающейся опасности. Все теневые дельцы готовы были платить любые деньги за его советы. Говорили, что он мог позвонить из другого конца страны кому-либо из них и сказать только несколько слов: «Приберись в доме, на днях к тебе приедут дорогие гости». Легенда гласит, что ещё в начале 80-х он сказал кому-то: «По-моему, дедушка ошибся года на четыре». Он был богат и жил своей мало кому известной жизнью.

Тоша, поколдовав у бара, поставил перед гостями коньячные бокалы с «Хеннесси», сыры и фрукты. Привычки друзей он знал лучше, чем привычки жены, с которой виделся довольно редко, но до безумия любил обеих дочерей. Себе налил полфужера домашней водки и присел на край кресла.

Зоркий – так называли за глаза Петра Ливановича, не любившего прозвищ и кличек, – взял бокал двумя руками, отдавая их тепло янтарной жидкости, поднёс его к лицу, вдыхая аромат напитка, и, наконец, сделал первый глоток, блаженно прикрыв глаза. Несколько секунд подержав коньяк во рту, он удовлетворённо кивнул и открыл глаза. Лицо его преобразилось: ещё мгновение назад оно было расслабленно-довольным, но вот уже на Павла смотрел суровый, сосредоточенный человек, насквозь пронизывающий его взглядом из-под полуопущенных век.

«Действительно Зоркий», – вздрогнул от неожиданности Павел, зная, что сейчас последует длинный и степенный монолог, который в итоге многое прояснит. Подход к главному вопросу будет издалека: Лордкипанидзе в силу немалого возраста уже не умел рассуждать в режиме «сейчас». Его «сейчас» могло охватывать пару-тройку лет, а «вчера» и «позавчера» – несколько десятилетий.

– Раздосадован и удручён, – Пётр Ливанович отставил бокал. – Раздосадован не потому, что произошли эти не поддающиеся здравому смыслу события, – такое время от времени случается. Но потому, что они, Павел, произошли именно с тобой. Этот разговор мог у нас произойти лет тридцать назад. Ты помнишь, конечно, что мне удалось вырвать всё, что было возможно вырвать, во время той бесстыжей приватизации. Всё, что не заграбастали тогда дочки, зятья, друзья, друзья друзей и просто подвернувшиеся параноику и алкоголику президенту, забрали мы с ребятами. Ну и с тобой, конечно. На всех наших предприятиях мы навели порядок, они стали приносить устойчивую прибыль. Тогда я раздал доли всем членам нашей команды, но у тебя к тому времени был уже свой налаженный бизнес, и ты от своей доли отказался в пользу Анатолия…

Воспоминания о тех днях карточками диафильма прокрутились в голове Платова. Плёнка ничуть не потускнела, сохранив яркость красок и точно передавая смысл далёких событий. Что-то теперь виделось даже чётче, чем выглядело в моменте, – накопленный жизненный опыт помог многое понять и переосмыслить.

– Я исподволь следил за твоими успехами, мне нравилась твоя деловая хватка, – продолжал Пётр Ливанович. – И тогда я решил приблизить тебя к себе. Передать помаленьку опыт, приобретённый ещё при большевиках в работе с подпольными цехами, познакомить и свести с очень серьёзными людьми, как у нас, так и в отвалившихся республиках. Ну и на Западе, конечно. А главное, огранить твой зарождающийся талант и уберечь от неизбежных в период делового роста ошибок. Но ты вдруг уехал в Будапешт строить какой-то магнитный завод, да ещё, мягко говоря, не с лучшим партнёром. В итоге поимел крупные неприятности. Но выкарабкался, чему я был удивлён и искренне рад.

Диафильм Платова исправно выдавал кадр за кадром. Некоторые из них видеть не хотелось…

– Потом ты вернулся. За несколько лет на ровном месте выстроил серьёзный и прибыльный бизнес. Мыслишь глобально, расширяешься, что очень важно, строишь новые заводы. Да и руководишь своим хозяйством достойно и по нашим понятиям – справедливо. И тут гром среди ясного неба…

На слове «гром» в глазах Зоркого сверкнули молнии. А может, Павлу это только показалось.

– Анатолий позвонил мне сразу после убийства чинуш. Опыт подсказал мне, что тебя насильно втягивают в какую-то грязную историю. Сначала думал, готовят рейдерский захват твоих активов. Но, вникнув и поговорив с несколькими людьми, я понял, что на твои производства никто не покушается. Деятельность у тебя специфическая, и всем понятно, что ждать серьёзные прибыли от неё может человек, который всё это создал и собрал преданную команду. Мы с Анатолием были в недоумении. Какой здравомыслящий человек будет делать гадости, зная тебя и тех, кто за тобой стоит?

Пётр Ливанович умолк, на несколько минут задумался, попросил Тошу позвать официанта и сварить кофе.

– Никакой официант здесь не нужен, – Тоша поднял трубку внутреннего телефона: – Сварить чашку кофе по-турецки, одну ложку сахара. Нести в турке, чтоб не остыл.

Сделав глоток коньяка, Пётр Ливанович отхлебнул из дымящейся чашки кофе, развернул сигару и долго её раскуривал.

– Ну а после этого нелепого покушения на тебя всё стало более или менее ясно… – голос Лордкипанидзе оставался всё таким же ровным. Однако Платов почувствовал, что сейчас прозвучит главное: – …Это личное.

Осмыслить сказанное Пётр Ливанович не дал, продолжив:

– Анатолий на следующий день отловил этих стрелков-недоумков. Ничего толком, как и предполагалось, мы от них не узнали. Заказчика не видели. Подогнали угнанный «жигуль», сунули в руки «калаш» (один из них вроде бывший десантник), показали место, где ты обычно проезжаешь на работу, и строго предупредили: не убивать и не ранить.

Павел перевёл взгляд на Тошу:

– И что ты с ними сделал?

– Да ничего. Ребята отшлёпали их по заднице и предупредили, что, если они ещё хоть раз в жизни возьмут в руки оружие (любое: холодное, горячее, да хоть игрушечный пистолет), их достанут из-под земли и тогда разберутся уже по-другому.

– Итак, Павел, – начал подытоживать Пётр Ливанович. – Кто-то сводит с тобой личные счёты. Ищи врага в своём прошлом.

Павел невольно улыбнулся.

– Ничего смешного я здесь не вижу, – Пётр Ливанович строго взглянул на Платова.

– Извините, просто вы почти слово в слово повторили фразу некоего следователя полковника Кашина.

– Ну, чтобы до этого додуматься, много ума не надо. Проблема в другом: ни мы, ни следствие этого человека вычислить не можем. Это человек из твоего прошлого, может быть, очень далёкого. Думай, Павел. Напряги память, пройдись по жизни год за годом. О безопасности не думай: люди Анатолия за тобой приглядят. Но вычислить негодяя сможешь только ты.

Пётр Ливанович пыхнул сигарой, выпустил несколько колец и пробил их тонкой струйкой дыма.

– Но кое в чём я тебе помогу. Недаром Толина братва кличет меня Зорким. Я знаю и не сержусь. Итак, Павел, слушай меня внимательно. В общих чертах я тебе опишу этого человека. Может, это поможет вспомнить что-то из прошлого. Человек этот несметно богат, но серьёзных связей с сильными мира не имеет. С криминалом никак не связан. В наших делах полный дилетант. Очень самолюбив и упорен в достижении результата. Обиду на тебя носит в душе, видимо, очень давно. Но к осуществлению мести приступил недавно. Уверен, что всё можно купить, поэтому пока делает ошибки. Но деньги могут сделать своё дело. Не исключаю, что есть какой-то советник или исполнитель поручений, но тоже не шибко профессионал, – Платов не уставал удивляться прозорливости Лордкипанидзе. – И последнее: постарайся вспомнить, была ли в твоей жизни хотя бы минутная встреча, искалечившая человеку жизнь. Пусть не по твоей вине. Ты об этом можешь и не подозревать, но это произошло. Всё. Павел, мы по своей линии будем копать, но я уверен, тебя догоняет твоё прошлое.

Пётр Ливанович откинулся на спинку кресла.

– Устал: возраст. Ну что, друзья, вы ещё поболтайте о делах ваших. А я пойду прилягу. Послушаю Вагнера. Анатолий, скажи, чтобы поставили «Нибелунгов».

Глава 6

Середина 1970-х годов, Киев – Остёр

Тяжёлое похмелье. Ад или чистилище? Паша осознал, что поиск нужного определения не поможет решить главной задачи: как в таком состоянии оторвать голову от подушки? Попробовал открыть левый глаз. Неудачно. Майское солнце стояло уже высоко и бритвой резануло прямо по зрачку. Задвигались мысли. Похмелиться, душ, кофе? Не пойдёт. Душ, кофе, похмелиться? Так выходило получше. До душа ещё надо дойти…

Полегчало. Но не сильно. Невесть почему в голове промелькнула картёжная присказка: «Нет масти – иди к Насте!» Баба Настя! В сознании забрезжил луч надежды. Единственная и неповторимая, понимающий друг и покровитель мающихся похмельных душ, баба Настя всегда приходит на помощь.

Путь к угловому отделу «Вино. Соки. Воды» придомового гастронома отнял последние силы. Паша опёрся о прилавок и, стараясь сохранить остатки сознания, громко выдохнул:

– Труба!

Баба Настя, ведя какой-то серьёзный подсчёт, сосредоточенно загибала пальцы левой руки. Буркнула, не отрываясь:

– Вижу. Заходи в подсобку. Справа за занавеской – початая портвейна. Прими полстакана, не больше. Сейчас приду.

И продолжила высчитывать, сколько лет ей осталось до пенсии с учётом трех «северных» и каких-то «ветеранских». Получив результат в виде своего 1978 пенсионного года, она сурово занялась мучеником.

– Ну?! Сколько вчера взял на грудь? Когда закончил? Можешь не отвечать! Я и так всё вижу! Прими ещё полстакана, остатки возьми с собой. И спать. Проспишься – буду выводить. А сейчас бесполезно – опять напьёшься.

– Не-е-е, – Паша замотал головой. – Мне ехать надо.

– Куда ехать? – вскрикнула похмельная спасительница из-за прилавка и возмущённо замахала руками. – Тебе б до квартиры добрести, герой нашёлся… Марш спать! А потом подумаем.

Мысль уехать из города пришла Паше Платову во время серьёзных пенсионных подсчётов бабы Насти, когда чуть подотпустило похмелье. В такт бабнастиному вычислительному монологу он ударил себя кулаком в колено: «Так больше нельзя!» Друзья-карты-водка – дорога в никуда. Срочно в Остёр! Вот там встанет всё на свои места. А дальше поглядим…

…Через пару часов Паша был гладко выбрит, одет в новые джинсы и белую футболку с изображением ковбоя Мальборо и надписью Don’t Let Me Down на спине. Раскиданные по плечам блестящие светлые волосы всегда были предметом восхищения даже самых надменных красоток. Он держал совет с бабой Настей, как в таком состоянии похмелья преодолеть 70 км. Обычно твёрдая и строгая, сейчас она по-бабски причитала:

– Куда ж я тебя отпущу такого, а? Да ты ж у меня ещё в пионерском галстуке томатный сок попивал. А вдруг, не дай Бог, случится что? Тьфу-тьфу-тьфу! – поплевала она через левое плечо. – Что родителям скажу, когда вернутся из этой заграницы?

Паша, опустив голову, крутил в руках ключи от машины.

– Баб Насть! Ну ты чего? Я думал, ты поймёшь. Останусь – ну конец мне. Месяц-другой, и уже не выпрыгну. Ты посмотри, кто валяется на скамейках во дворе. Витька Чарушников, сын академика. Про него все говорили «перспективный малый». Сашка Руденко. Отец вообще известный народный художник. И прочие дети профессуры и киевской интеллигенции. Все конченые. А ведь ты их тоже с детства знаешь.

Лицо бабы Насти посуровело.

– Может, ты и прав. Отложишь на завтра – не уедешь никогда. Тогда слушай и запоминай. Вот бутылка армянского коньяка. Для своего припрятала, ну да, раз такое дело, он и водки тяпнет. Когда сядешь за руль, выпей грамм 50–70. Подожди минут десять, пусть приживётся. Закусывай только яблоками. Как начнёт отпускать, повтори, но не части. Даст Бог, доедешь.

* * *

Паша взял ключи от отцовской «Волги» со спецномерами – такую вряд ли остановят, – сел в машину и нажал на газ.

В междуречье полноводной Десны и неглубокой речушки Остёрки приютилось редкое по красоте и благополучию местечко – Остёр. Своей уютной благовидностью городок обязан географическому положению: благодатный чернозём, в котором любая палка цветёт и плодоносит; мягкий климат без удушающей жары и суровых холодов; обилие пресной воды вперемежку с лесными массивами. А благополучие населения было результатом не добровольно-принудительного, а реального советского интернационала. Половина жителей – украинцы, вторая половина – евреи. Первые умело выращивали богатые урожаи, птицу и скот. Вторые по договорным ценам (в отличие от других колхозов, где рассчитывались трудоднями) скупали всю сельхозпродукцию своих соседей. И далее, не без пользы для себя, сдавали в местный райпотребсоюз, которым сами же и руководили. Жили зажиточно и дружно.

Живописное для глаза и благодатное для души место утопало в садах, сквозь которые едва просматривались, как с картинки из детских книжек, белые с красными крышами добротные домики высокого правобережья. Левый же берег Десны открывал дивной красоты песчаные пляжи, окружённые буйным лесом и заливными лугами. Именно здесь, среди лесных чащ, будто разбросанные небрежной рукой жемчужины на зелёном сукне ломберного стола, поблескивали маленькие озёра. Весной, во время разлива Десны, они становились частью реки. Но к середине июня каналы пересыхали, оставляя в озёрах чистейшую голубую воду с непременными лилиями. Торжественная реплика природы. Озерки.

Уже по дороге из Киева он вспомнил, что практически ничего не взял из вещей, но решил не возвращаться. Нет, баста, и так тошно.

Въехав во двор дачи и выйдя из машины, Паша, как зачарованный, оглядел участок, выбеленный лепестками поздно отцветающих яблоневых и вишнёвых деревьев. Вдохнув сладковатый аромат весеннего сада и присев на крыльцо, с радостью подумал: «Вырвался! А ведь вся эта красота могла утонуть в прокуренных городских гостиных».

В доме царил полумрак, было душновато, но затхлости заброшенного жилища не ощущалось. По дороге в свою комнату Паша распахивал все окна и ставни: в гостиной, столовой и спальнях. И дом начал наполняться привычной смесью загородных запахов и еле уловимого духа старинной мебели.

Бросив сумку в своей комнате, Паша разведал ситуацию в доме. Заглянул в холодильник – пустынная зима. Открыл бар в гостиной – обнаружилось несколько бутылок шампанского и полбутылки бренди. Есть ещё не хотелось, но об ужине нужно было подумать заранее.

«Пойду пройдусь по городу – может, застану кого-то из знакомых».

Паша накинул лёгкую куртку и направился к выходу.

– Камраде Паоло! – низкий смеющийся голос остановил Павла посреди гостиной. Взглянув в окно, он увидел улыбающегося велосипедиста в кепке и тёмных очках, закрывающих половину лица.

– Привет, – автоматически поприветствовал незнакомца Павел, перебирая в уме, кто это мог быть.

– Не узнал, богатая буду, – уже искренне смеясь, незнакомец сорвал очки и кепку, и перед Пашей предстало юное, удивительно красивое женское лицо.

– Лика! – Павел с восхищением и радостью подошёл к окну и поцеловал в щёку всё ещё улыбающуюся девушку.

– Ну, что ты встала у окна? Заходи.

Он отпер калитку, забрал у девушки велосипед. Едва он успел повернуться к ней лицом, как она обвила его руками и смачно поцеловала в губы.

Они практически выросли вместе. Дружили семьями. Ещё в середине 50-х Платов-старший купил неказистый дом в Остре, перестроив его в неброское, но удобное жилище в корбюзианском стиле. Гарик, отец Лики, как-то помогал ему в этом. С тех пор они подружились и каждое лето, когда Платовы приезжали на отдых в Остёр, много времени проводили вместе.

В последние годы Павел редко наведывался на дачу. И за два года, которые он не видел Лику, она превратилась из веснушчатого подростка в не просто красивую девушку, а в прекрасное создание, вобравшее в себя как очарование молодости, так и вполне зрелую женственность. Облегающий спортивный костюм подчёркивал сформировавшуюся фигуру с высокой упругой грудью, длинными ногами, несколько широковатыми бёдрами, лицо Лики лучилось каким-то лукавым очарованием. Большие карие глаза, ровный чуть вздёрнутый нос, красиво очерченные губы открывали жемчужную россыпь белоснежных зубов. И только две задорные ямочки на загорелых щеках напоминали, что она, в сущности, ещё ребёнок.

Паша прикидывал в уме: она лет на шесть младше его – значит, сейчас ей лет семнадцать. Но то, что Паша успел разглядеть, никак не походило на школьницу с заплетёнными косичками.

– Ты чего так уставился, будто никогда не видел?

– Такую – никогда, – вполне искренне сказал Платов. – Любуюсь.

– Ну, любуйся, – и Лика ещё раз, но только сильнее прежнего, прижалась к Павлу.

Простояв так несколько минут, Паша почувствовал, что в нём начало просыпаться мужское начало. Это неприятно поразило его, и, чтобы избавиться от наваждения, Павел немного отстранился и хрипло прошептал Лике на ухо:

– Что-то это не очень похоже на встречу друзей детства.

– Так и мы уже не дети, – хихикнула Лика. – Я во всяком случае.

Лика постаралась состряпать на лице серьёзное выражение, но получалось плохо: ямочки на щеках нет-нет, а выдавали её веселье. Паша расслабился и, рассмеявшись, взял девушку за руку и повёл в дом.

Удобно устроившись в креслах гостиной, они изучающе посмотрели друг на друга.

«Действительно хороша», – подумал Павел.

– Ну рассказывай, Гликерия: как развлекается молодёжь стольного города Остёр? – Павел достал из нагрудного кармана джинсовой куртки пачку «Мальборо» и закурил.

– Дай и мне, – Лика взяла сигарету из руки Павла, немного задержав её в своей.

– Ты что, куришь?

– Да нет, балуюсь иногда, когда нервничаю. А сейчас я нервничаю… – Лика неумело затянулась, слегка закашлялась и откинулась на спинку кресла. – Мало что могу поведать тебе, мой юный друг, о досуге нашей «слабо позолоченной молодёжи». Последнее время много занимаюсь: сам понимаешь, выпускные в школе, вступительные в институт… Так, иногда встречаюсь с подружками, пару раз заходила в клуб на танцы, но быстро уносила ноги от наших ухажёров. Не вдохновляют… – Лика бросила в пепельницу недокуренную сигарету.

– Ну насчёт института можешь не беспокоиться: Гарик или Платов-старший уж куда-нибудь тебя пристроят.

– Хочу сама. И не «куда-нибудь», а изучать иностранные языки, лучше сразу несколько.

Лика рубанула рукой воздух, как бы отметая любые разговоры на эту тему.

– А вот о тебе, красавчик, наслышана очень много.

– Надеюсь, хорошего.

– Не сказала бы…

– А откуда информация?

– Подруги рассказывают. О вашей компании весь Киев судачит.

– Лихих компаний нынче хоть пруд пруди.

– Не скромничай, Паша: такая наглая и безнаказанная, как ваша, наверное, единственная на всей Украине. Хотя и о тебе я наслушалась немало.

– И что же?

Лика сразу посуровела, на долю секунды словно став старше:

– А то, что ты стал много пить. Что, кроме карт и загулов, ничем больше не интересуешься, даже футболом. И как это всё выдерживает Наташа? – Лика с облегчением выдохнула, как будто освободившись от тяжёлого душевного груза.

– Она и не выдерживает – она участвует, и не без удовольствия, прямо скажем… Приятно, когда твоя девушка – твой хороший друг. Как-то у нас всё спокойно стало, без шекспировских страстей…

Лицо Лики просветлело.

– Но в общем ты права. Живу какой-то не своей жизнью. И вырваться из этого порочного круга непросто. Поэтому и приехал сюда. Может, получится? А, княжна?

Лика резко встала, села совсем рядом с Пашей, взяла его за руку. Нежно обняв опешившего Платова, она стала целовать его в лицо, шею, волосы, тихо шепча ему в ухо:

– Получится, обязательно получится.

Павел почувствовал, что теряет контроль над собой. Мысли перескакивали, как кадры фильма, склеенные из разных частей жизни. Наташа, целующая его в щёку. Маленькая Лика, играющая в песочнице, её отец Гарик, всегда приветливый и гостеприимный, почему-то свой последний матч за «Динамо» и…

Лика откинула с лица короткие волосы, взяла Пашину голову в обе руки и прижалась губами к его губам в неумелом поцелуе.

Все Пашины мысли мигом испарились. Он чувствовал только мягкие, ласкающие Ликины губы, её упругую грудь и гладкое манящее бедро. Когда Ликина рука медленно двинулась к низу его живота, Паша, уже ничего не соображая, откинулся на диван, увлекая за собой девушку.

Но Лика, как бы очнувшись, отстранилась, пригладила руками причёску и, поцеловав Пашу в лоб, тихо произнесла:

– Не сейчас и не здесь. Да и мои заждались тебя к ужину.

Всю недолгую дорогу к Ликиному дому Павел не мог прийти в себя. Ощущение было такое, что у него снесло крышу и никак не получалось поставить её на место. Шли молча. И, чтобы нарушить молчание, он поинтересовался:

– А как твои узнали, что я в городе?

– Да ты так гнал, что чуть не сбросил папину машину в кювет при въезде в город, – Лика рассмеялась и, как ни в чём не бывало, по-хозяйски взяла Пашу под руку.

Лена и Гарик, Ликины родители, радостно встретили гостя. Стали расспрашивать о его родителях – Паша отвечал что-то невпопад. А когда сели за стол, он с горечью почувствовал, что выпивать и закусывать с друзьями, с дочкой которых он только что чуть не переспал, просто невыносимо. Они выпили с Гариком по рюмке коньяку за встречу. Паша чем-то закусил и стал прощаться с радушными хозяевами, ссылаясь на усталость.

Лика проводила его до калитки и, привстав на цыпочки, хотя была с ним почти одного роста, целомудренно поцеловала в лоб.

– До свидания, любимый.

Это «любимый» совсем добило Павла, и он не разбирая дороги побрёл домой.

У себя в комнате он сбросил джинсы, майку и куртку прямо на пол и, не утруждая себя переодеваниями, бухнулся в кровать.

Спалось тревожно: будто бы что-то змеилось, кольцами опутывая его шею, а он не то что не пытается вырваться, а замер в оцепенении. Вот кольца сжимаются всё плотнее – несильно, даже приятно; вот перед его лицом возникла голова великолепной рептилии, гипнотизирующая янтарными глазами… Ближе, ближе… Паша уже готов был испугаться, но, ощутив через сон чьё-то прикосновение, смог наконец открыть глаза.

Прохладная Ликина рука гладила щёку Платова и слегка щекотала за ухом.

– Пора менять распорядок дня, Павел Николаич, – игриво растрепав его волосы, и без того за ночь разлетевшиеся по подушке, Лика слегка стукнула стряхивающего с себя сон Павла по темечку.

– Мы здесь в провинции к этому времени половину дел успеваем переделать.

– Я на отдыхе, – Паша натянул сползающую простыню на грудь, хотя где-то внизу она предательски приподнималась.

– Тем более вставай, радуйся прекрасному утру и всем прелестям деревенской жизни.

Говоря это, Лика собирала разбросанную по всей комнате Пашину одежду и складывала её на стоящий в углу стул.

Павел протёр глаза и, смахнув остатки сна, внимательно посмотрел на Лику. В свободной шёлковой майке и джинсовых шортах она выглядела потрясающе!

– Ты не пробовала носить лифчик? – Паша пытался отвести взгляд от Ликиных прелестей, досадуя, что подняться при ней с кровати и начать одеваться было бы сейчас весьма неудобно.

– Да, когда хожу в школу, а в свободное время не обременяю себя лишними предметами туалета. Ну, вставай, Павлуша, нам сегодня столько всего нужно сделать.

– Лично у меня на сегодня никаких планов нет.

– Будут. Вставай и приводи себя в порядок, – безудержный напор Лики словно имел вещественную плотность, снося всё вокруг.

– Ладно. Брось мои трусы, а то я не дотянусь. Мне нужно в душ.

– А ты иди так.

– Как «так», голым? Хочешь посмотреть на обнажённого мужчину?

– Угу.

– Ничего интересного ты не увидишь.

– Увижу, – Лика слегка покраснела и, отведя от Паши взгляд, сказала как бы в сторону: – Я ещё никогда не видела мужчину без одеж… – она запнулась, – без всего.

– Даю бесплатный совет: поезжай в Москву, сходи в Пушкинский музей – и там увидишь статую обнажённого красавца Давида.

– Да видела уже. Так он же статуя. Не возбуждает.

Если Лика в глубине души и смущалась от сказанного, то умело это скрывала.

– Тогда поезжай в Америку, зайди в мужской стрип-бар. Там точно возбудишься.

– А может, я хочу возбудиться, глядя на тебя?

– Бесстыдница, – Паша обмотал вокруг бёдер простыню и пошёл в душ.

Намыливая шампунем голову, он услышал, как открылась дверь в ванную, и сквозь застилающую глаза пену увидел беззастенчиво рассматривающую его Лику.

– Понравилось?

– Очень, – Лика повернулась к выходу и бросила через плечо: – А Давид бы тебе позавидовал.

Когда Паша, закутавшись в полотенце, вышел из ванной, Лики в комнате уже не было. Он быстро надел чистую майку, натянул джинсы и босиком прошлёпал в гостиную.

Лика, сидя в кресле-качалке Платова-старшего, делала вид, что с интересом читает «Вестник медицины» трёхлетней давности. Паша потянулся и как бы невзначай спросил:

– А где можно позавтракать в такое время?

– Завтрак в кухне на столе. Тоня уже час как принесла. Да и холодильник тебе забила: папа распорядился.

С этими словами она снова уткнулась в журнал, давая понять, что завтракать не планирует. Платов был ей за это благодарен: он по-прежнему не знал, как правильно отвечать на решительные действия девушки, которую помнил ещё ребёнком и которая изо всех сил пыталась доказать ему, что стала взрослой.

Едва Паша закончил завтракать, сделал глоток кофе и затянулся первой, самой сладкой затяжкой, как Лика снова напомнила о себе, появившись в дверях кухни. Опёршись о косяк, она без лишних пауз, будто продолжая прерванный разговор, объявила:

– …А дела у нас с тобой сегодня такие: папа разрешил мне поехать с тобой на ночную рыбалку. В Озерки. Так что надо собираться.

Паша поперхнулся кофе и, ошарашенно посмотрев на Лику, спросил:

– А Гарик понимает, чем может закончиться эта рыбалка?

– Не знаю, не спрашивала, – Лика повела плечом, будто этот вопрос слабо её интересовал. – Главное, что я понимаю. Хочу расстаться с девственностью не на твоём старом диване, а в красивом месте…

– Есть одна проблема, – Платов хмыкнул.

– Какая? – Лика скрестила руки на груди, словно защищаясь. Шёлковая майка, матово отблёскивая, отчётливо обрисовывала контуры её тела.

Паша сглотнул и всё-таки сказал, чувствуя, как неубедительно звучит его голос:

– Ты забыла спросить, хочу ли я лишать тебя девственности…

На мгновение огонёк безудержной дерзости в глазах Лики погас. Страх? Неуверенность? Или перегруппировка внутренних сил для новой атаки? Похоже, всё разом.

– Брось. Я тобой сегодня налюбовалась. Полюбуйся и ты, – потянув руки вверх, Лика одним движением сбросила с себя майку, обнажая молочно-белую грудь на фоне загорелой кожи. А затем, потянула за молнию на шортах: Павел готов был поклясться, что и там белья может не быть. Хотя кто об этом думает, когда перед ним оказывается голая девушка…

От неожиданности Пашу всего как током прошибло. Не в силах отвести глаз от Ликиного тела, совершенно безукоризненного, он только и смог прохрипеть что-то вроде:

– Иди домой, Лика. Нужно о многом подумать…

Лика быстро оделась. И уходя, почти спокойно посоветовала:

– Много думать вредно. Возьми плавки и полотенце. Остальное соберу я.

Уже у самой двери он не без удивления заметил, что девушка дрожит. Но Лика не позволила себе сорваться. Резко встряхнувшись и собравшись (откуда у этой девчонки столько сил?), она уверенно отчеканила:

– Думай, Спиноза, я об этой ночи пять лет мечтала.

«Любимый», «пять лет мечтала»… А ведь он и видел-то её только летом.

Подумать было над чем. Только он хотел избавиться от одной проблемы, как тут же – на, получи другую. Вечные метания между «хочу» и «правильно». Павел расхаживал по гостиной, стараясь привести мысли в порядок. Достал из серванта старую потёртую колоду карт и стал автоматически раскладывать их на столе по мастям и ранжиру. Он свято верил в тайный ход карт и надеялся, что они, как всегда, что-то подскажут.

Ну, во-первых, Наташа. Он никогда не изменял ей и был уверен, что она тоже. И, хотя Паша ничуть не соврал, когда сказал Лике, что прежних страстей между ними давно нет, он всерьёз и не думал о расставании. В этом-то, собственно, и заключалась проблема: их отношения замерли на какой-то странной стадии, когда всё уже вроде как было и ничего нового не предвидится. А ещё Паша знал, что один из товарищей Боги, югославский консул и просто красавец Милан, мягко говоря, неравнодушен к Наташе. И не будь его, Платова, рядом, она, возможно, ответила бы взаимностью…

Эта спасительная мысль подействовала на него успокаивающе. Никто не любит чувствовать себя виноватым. Вот и для Паши влюблённый консул из забавной нелепицы стал неким компромиссом с совестью.

Теперь Гарик и Лена. По возрасту Гарик занимал промежуточное положение между Павлом и Платовым-старшим. Так уж повелось, что все они были на «ты», а в последнее время Паша даже больше общался с Гариком, чем вечно занятый старший Платов. И если Лена по своей дворянской простоте могла воспринимать ночную вылазку дочери как забаву вместе выросших приятелей, то Гарик со своей еврейской проницательностью чётко понимал, чем может закончиться эта ночная рыбалка. Ну а раз понимает, значит, так хочет.

Лика – вот главная проблема. Несмотря на свою внешне довольно безалаберную жизнь, Павел считал себя человеком порядочным. Потому ему было важно разобраться, что сейчас он чувствует к ней. Проблема была в её настойчивости, мешающей смотреть на вещи трезво. Он вспомнил момент, когда увидел её на велосипеде: как она сняла кепку и очки, подставив лицо лучам солнца. Затем недавнее представление… Неужели всё-таки влюбился? Вот уже и о расставании с Наташей ненароком стал думать, чего раньше с ним никогда не случалось…

Паша смешал разложенную на четыре фриза[1] колоду и наугад вытащил две карты. Выпали дама треф и бубновый король. Значит, любовь. А кто может ей сопротивляться?

И главное – зачем?

Глава 7

Середина 1970-х годов, Остёр

Лика заехала за Пашей на старой «Победе», которую лет десять назад Платов-старший подарил Гарику, тогда ещё не председателю райпотребсоюза, а простому заготовителю.

Девушка беспрерывно сигналила и, когда Павел вышел, захватив старую ветровку, плавки и полотенце, облегчённо заулыбалась. Вся машина была завалена какими-то кульками, пакетами, пледами, а к багажнику на крыше была прикручена бечёвкой огромного размера коробка. «Семья инженера отправляется на летний отдых», – подумал Паша, а вслух заметил:

– Мы что, отправляемся жить в Озерки навсегда?

– Может быть, – Лика неопределённо развела руками и, подвинувшись, освободила водительское место для Павла.

С первых же минут в машине установилась гнетущая тишина. Паша чувствовал себя не мужчиной в предощущении обладания красивой девушкой, а статистом в какой-то низкопробной постановке. Видимо, то же самое ощущала и Лика. Чтобы как-то разрядить обстановку, Паша спросил:

– Мы на свадьбу едем или на похороны?

Лика, слегка задумавшись, ответила:

– И на то, и на другое. На нашу свадьбу и на похороны моего детства.

Оба громко расхохотались. Мрачная обстановка сразу разрядилась. Паша заехал на полянку лесосеки, обрамлявшей дорогу. Достал бутылку шампанского из корзинки на заднем сиденье, наполнил бокалы и, подхватив Лику на руки, торжественно произнёс:

– Не знаю, как насчёт свадьбы, но то, что я чувствую сейчас, по-моему, очень похоже на любовь…

Когда они подъехали к своему Озерку, уже смеркалось. Павел стал вытаскивать из машины бесконечные кульки и пакеты, а Лика аккуратно раскладывала их содержимое.

– Скажи, Лика, а что в этом бауле на крыше машины? Я всю дорогу гадал, но так и не понял.

– Я думала, в дороге тебя занимали более приятные мысли. А в коробке раскладной столик и стульчики.

– Это ещё зачем?

– Хочу накрыть стол как полагается.

– Ну, это уже похоже не на романтический пикник, а на торжественную церемонию сдачи объекта в эксплуатацию.

Лика прыснула, бросила в Пашу подвернувшуюся корягу и, всё ещё смеясь, крикнула:

– Гадкий мальчишка, иди лучше собери хворост для костра!

«Где-то я это уже слышал», – подумал Паша и пошёл вглубь леса собирать сухие ветки.

Вернувшись из леса с охапкой дров, Платов глянул на преобразившуюся полянку перед Озерком и недоумённо покачал головой.

Посреди поляны стоял накрытый белой скатертью стол, сервированный по всем правилам этикета на двух человек: с салфетками, приборами и хрустальными бокалами. На маленьких тарелочках были разложены разные деликатесы. И всё это великолепие венчала бутылка французского шампанского в ведёрке со льдом.

– А лёд-то откуда? – именно это серебряное ведёрко со льдом больше всего потрясло Платова.

– Из рефрижератора и специальной сумки-холодильника.

– Объясни мне популярно: где в вашей деревне можно достать французское шампанское? Я даже у Царевича за столом такого не видел.

– Так у Царевича отец всего лишь первый секретарь ЦК, а наш Гарик – председатель районного союза потребителей[2], – в небрежном Ликином «наш Гарик» была как дань моде, по которой «предков» все звали по имени, так и скрытая гордость. «Знай наших, – будто говорила она. – Не такие уж мы провинциалы».

– Круто! – Паша опять покачал головой. – Но, по-моему, это уже too much.

– И ничего не «слишком». Я об этом так долго мечтала, что решила взять дело в свои руки. Собственно – вот. Тебе ведь нравится?

– Так-то оно да, но я тут подумал… С такой волей к победе не хотелось бы встать на твоём пути.

– А зачем тебе стоять поперёк? Иди рядом. Ну, кажется, всё готово.

Павел открыл вино, разлил по бокалам, и оно радужно заискрилось в хрустале цветом надежды.

– За что выпьем, княжна?

– За то, чтобы все наши мечты сбывались.

Они чокнулись. Лика сделала маленький глоток, а потом выпила шампанское залпом, как водку.

Павел снова наполнил бокалы.

– А теперь, княжна, выпьем за то, чтобы ты всегда была рядом.

В любой другой ситуации он первый поморщился бы от напыщенности этой фразы. Но здесь, среди тихого стрекота цикад и плеска волн, она прозвучала так естественно, будто грядущая ночь и впрямь была задумана для любви.

Они выпили ещё, и Павел почувствовал, как раздражающая его декорация куда-то исчезает, а душа раскрывается навстречу потрясающей красоте окружающей природы и давно забытому чувству любовной неги.

Будто ощутив его состояние, Лика встала со своего стула и переместилась к нему на колени – чтобы почти тут же оказаться в мягкой траве, уже чуть влажной от вечерней сырости. И вскоре они лежали под открытым небом, прижавшись друг к другу так крепко, что не ощущали даже промозглого ветра со стороны озера…

…Лика положила голову ему на плечо и прошептала:

– Рядом и навсегда.

Её голос стал совсем другим. Только сейчас Платов понял, сколько тяжёлого напряжения было в ней с того момента, как они встретились вчера.

Паша подхватил девушку на руки – она действительно будто бы стала легче – и, целуя, понёс к Озерку. Так, обнявшись, они вошли в воду, всю усыпанную молодыми звёздами, – и будто попали в омут…

Разбудили Павла первые лучи раннего весеннего солнца. Ему показалось, что задремал он всего на несколько минут, и, скорее всего, так оно и было. Ликина голова покоилась на его плече, рука затекла, и он старался тихонько освободить её, не разбудив девушку. Но при первом же движении Лика открыла глаза, сладко потянулась и сквозь сон проворковала:

– Спасибо тебе, спасибо за всё. Я и не думала, что так бывает…

Она прижалась всем телом к Павлу и надолго замерла в сладостном оцепенении. Нежно перебирая её короткие кудри, Паша задумчиво прошептал:

– Такой безумный секс бывает только по большой любви.

Лика приоткрыла один глаз и внимательно посмотрела на Пашу.

– А ты так пробовал – ну, без любви?

– Нет. Но знаю это точно.

– Философ, – Лика рассмеялась, нежно шлёпнула Пашу по щеке и, откинув тонкий шерстяной плед, побежала к Озерку.

Наблюдая, как беззаботно она плещется нагая в воде, Павел с улыбкой подумал, что всё-таки она совсем ещё ребёнок, хотя и очень умный. Правда, эта мысль не задержалась надолго: превозмогая навалившуюся за ночь приятную тяжесть в теле, он встал и не спеша пошёл к озеру.

Они долго купались, дурачились и обливали друг друга водой. А когда, обессиленные и замёрзшие, вышли на берег, тут же рухнули на тёплый песок и, согревая друг друга, снова уснули, обнявшись.

Когда Паша проснулся, солнце стояло уже высоко. Лики рядом не было, и, обернувшись, он увидел, что она уже заканчивает укладывать в машину свидетельства их ночного пиршества.

Из багажника насмешкой над здравым смыслом торчали два спиннинга.

– Неплохо мы с тобой порыбачили, – заметил Паша, приближаясь.

– Клёва не было, – Лика озабоченно указала на большой плед. – Как от него избавиться, ума не приложу.

Паша подошёл ближе к пледу и с улыбкой пробормотал:

– Такие реликвии в старину молодожёны вывешивали на ворота.

– Мы с тобой не молодожёны, и это не реликвия.

– Не переживай, брось в машину. Я его спрячу в сарае, а в старости мы его будем доставать и умилённо вспоминать о нашей первой ночи.

Лика фыркнула, но плед всё-таки убрала в багажник.

Всё было упаковано и убрано. Паша сел за руль и вывел машину на дорогу к парому.

* * *

В пути до Пашиной дачи оба пытались представить, какая обстановка царит у Лики в доме. Праздник закончился, наступило время всё расставить по местам.

– Зайдём ко мне. Я только умоюсь, переоденусь, и поедем к твоим.

– Может, я поеду первой, приму удар на себя? Ты же знаешь: ни Гарик, ни мама не могут на меня долго сердиться, – Лика старалась выглядеть серьёзной, но получалось плохо. Паше казалось, что про себя она улыбается. – Если женщина в сложной ситуации берёт огонь на себя, тогда ей не нужен мужчина. Подожди, я мигом.

Бросив машину у ворот Ликиного дома, они через калитку вошли во двор. И первое, что увидели, – Гарика в одних трусах, моющего свою «Волгу». Паша никогда не обращал внимания, какой он большой и мускулистый. Увидев вошедших, Гарик так и застыл, держа в одной руке шланг, в другой – губку. Посмотрев на дочку глазами больного ребёнка, попятился к дому:

– Пойду что-нибудь накину.

– Успеешь, папа…

Финал этой сцены Паша ещё долгие годы вспоминал с улыбкой и восхищением.

Лика неожиданно вскинула голову и с радостной улыбкой громко позвала:

– Мама, мама, где ты?!

Испуганная Лена выскочила на крыльцо, и Лика, бросившись ей в объятия, смущённо опустив глаза, объявила:

– Павел сегодня сделал мне предложение и пришёл просить у вас моей руки.

– Какое предложение, какой руки? Ты же ещё школьница, – Лена, не выпуская Лику из объятий, недоумённо переводила взгляд с Павла на Гарика. – Что здесь происходит?

Зато Гарика было не узнать: его лицо расплылось в улыбке, и, широко раскинув руки, он обнял жену и дочь.

– Ты же знаешь, Леночка, любовь возраст не выбирает. И не завтра же к венцу. Гликерия сдаст экзамены, поступит в институт, тогда и свадьбу сыграем.

Наблюдая этот бурлеск, Паша пытался понять, что это: семейная заготовка под него или мгновенный Ликин экспромт? Скорее, второе, уж больно кислое лицо было у Гарика, когда они вошли. Да и честнейшая Лена не могла быть участницей столь сложной интриги.

– Ну, девочки, готовьте на стол, а мы с Пашей пойдём потолкуем на веранде. Только оденусь…

Когда Гарик с бутылкой водки и двумя тонкими стаканами вышел на веранду, Паша тихо закипал. Первая волна облегчения схлынула, оставив чувство, будто его провели вокруг пальца. Не Лика – такое и захочешь не сыграешь, – а «наш Гарик». Знал же, с самого начала всё знал – и никак не предупредил. И ведь не подумал, что в Киеве его ждёт Наташа. А вдруг Платов бы просто пожал Гликерии ручку, и адью?

Так что, остановив на лице товарища хмурый взгляд, Павел спросил:

– Ты вообще в своём уме? Зачем вся эта затея: рыбалка, Озерки? После стольких лет дружбы ты не мог прийти ко мне и просто объяснить: «Ну влюбилась девочка, они все в этом возрасте в кого-то влюбляются, давай вместе подумаем, как будем жить дальше»?

– Не мог, Паш. Ты себе это как представляешь: чтобы я пришёл тебе сватать свою дочь? Понимаю, это выглядит диковато. Но если б ты знал, что мы с Леной пережили за последние десять лет, ты бы не был так строг к нам.

– Десять лет? Она же тогда была совсем ребёнком.

– В том-то и дело: она влюбилась в тебя ещё тогда.

– Ага, семилетка влюбилась в долговязого подростка, который её ещё на горшок сажал.

– Да, приблизительно тогда мы с Леной заметили, что она всё время расспрашивает, когда вы приедете. За неделю не отходила от зеркала, примеряла все наряды, а когда вы приезжали, первая бежала встречать. Ты дарил ей шоколадку и больше не замечал. Она сильно обижалась, и мы успокаивали её, что, мол, когда она подрастёт, ты обязательно полюбишь её. Вы росли, ты стал приезжать с компаниями, с девушками, и тогда она запиралась в своей комнате и плакала. У нас с Леной сердце разрывалось… Но по-настоящему мы всполошились после того футбольного матча. Помнишь игру между местными и дачниками?

– Что-то такое припоминаю.

– Ну вот, для тебя это «что-то такое», а у нас, хотя прошло пять лет, до сих пор твои голы вспоминают. Ты тогда был на самом пике формы. Играл в дубле, но Дед Маслов тебя уже и в основу «Динамо» выпускал.

– Ты знаешь, Гарик, я не люблю вспоминать свое футбольное прошлое. Да и при чём здесь Лика?

– А при том, – Гарик залпом выпил полстакана водки и, не закусив, продолжил: – Мы к этому матчу целый месяц готовились…

Рассказ Гарика оживил в Пашиной памяти подробности той истории.

Лето. На стадионе собрался весь город. Матч между жителями Остра и владельцами дач. Принципиальное сражение для первых и развлечение для вторых. Паша – на тот момент почти профессионал на подступах к основе «Динамо» – уже в первом тайме забил местным три гола. Остёрские приуныли. Увидев это, Павел взял у судьи мегафон и на весь стадион объявил: «Я хоть и дачник, но вырос в вашем городе и второй тайм буду играть за местную команду». К концу игры он сравнял счёт. Весь стадион встал и аплодировал ему.

– …Когда прозвучал финальный свисток, – продолжал Гарик, – Лика подбежала к тебе с цветами, обняла и поцеловала. Ты приподнял её и расцеловал в обе щёки, – таких подробностей Паша уже не помнил. – Со стадиона тебя местные вынесли на руках. А твой третий гол в ворота дачников, метров с двадцати, обсуждают у нас в пивной по сей день…

– Ну и что, расцеловал ребёнка, ей тогда было лет десять-одиннадцать.

– Двенадцать. Ты через минуту забыл об этом, а она прибежала домой и объявила Лене: «Мама, он в меня влюбился». Лена серьёзно ей ответила: «Может быть, но у него уже есть девушка – Наташа. Как же быть с ней?» Ну, ты же знаешь Лику: она только ногами затопала: мол, забудешь ты эту рыжую. С этого дня спокойная жизнь для нас с Леной закончилась. Лика выписала все спортивные журналы. Вырезала любую заметку, где упоминали тебя. Стала ездить на игры в Киеве и даже на тренировки. Но чёрный день для нас наступил тогда, когда спартаковский костолом, как его, не помню…

– Агеев, – подсказал Паша.

– Да-да, Агеев разнёс вдребезги твоё колено. Лика была на трибуне, и, когда тебя выносили с поля на носилках, она к тебе через толпу побежала.

Память Платова нехотя распечатывала подробности тех событий, которые он старательно прятал от себя. Колено отозвалось тупой болью. Душа наполнилась тревогой: прошло много лет, а пережить, перестрадать ту историю до сих пор не получалось. Тяжёлая травма навсегда закрыла для Павла путь в большой спорт, разрушила его мечты и планы на будущее…

– У тебя был болевой шок, и ты, конечно, этого не помнишь. Ты был почти без сознания и только твердил: «Неужели это конец?»

Гарик не мог знать подробностей того, что случилось дальше после этой травмы. А то, что знал, в его пересказе звучало как-то мелко и неубедительно. Не понимал он и логику действий дочери: в глазах отца она выглядела просто одержимой. Но сам Павел гораздо позже по откровенным беседам с Ликой восстановил картину последовавших событий почти во всей полноте.

Травмированного Платова увезли со стадиона на операцию. Лика, соврав родителям, что останется у подруги, всю ночь просидела под окнами спортдиспансера. Наутро, убедившись, что в ближайшее время её не пустят к Павлу, собралась уходить, когда у дверей диспансера резко затормозила «Волга». Из неё выскочила Наташа, на ходу застёгивая кофту, и, чуть не сбив Лику, бегом бросилась в палату. Лика посмотрела ей вслед и, сжав зубы, процедила: «Даю тебе ещё три года».

С того момента девочку будто подменили. По словам Гарика, всегда радостная и весёлая, она в один день превратилась, что называется, в синий чулок.

Сразу после возвращения домой Лика отправилась в Чернигов и, ничего не говоря родителям, договорилась с преподавательницей тамошнего пединститута брать уроки английского языка. Затем, переговорив со знакомым филологом, выкатила отцу список книг, которые он должен был достать: Хемингуэй, Фицджеральд, Стейнбек, Сэлинджер, Маркес, Дос Пассос, Аксёнов, Вознесенский, Евтушенко, Платонов, Некрасов (но не тот), Булгаков и ещё два десятка. Гарик жаловался, что достать всё это было труднее, чем пару женских кожаных костюмов и с полдесятка мохеровых свитеров.

Лика всегда неплохо училась, но тут пошли сплошные пятёрки по всем предметам. Казалось бы, радуйся, да и только. Но родители понимали, что это какой-то надлом. Какой-то нездоровый фанатизм.

Ну а добила она их, когда однажды явилась домой без своих роскошных кос, подстриженная под мальчика. Лена хлопнулась в обморок. Гарик тоже не выдержал. Схватил её за плечи, начал трясти и кричать: «Ты уже сама сходишь с ума, ещё и нас с мамой хочешь свести в могилу. Читай уж что хочешь. Но зачем себя так уродовать?» Лика высвободилась, отошла в угол комнаты и, как будто ничего не произошло, спокойно ответила, что некогда ей утром и вечером по полчаса терять на вычёсывание и заплетание кос – и так времени ни на что не хватает…

– И протягивает мне листок, – продолжал рассказ Гарик. – Там какие-то девушки в купальниках в разных позах. Ты знаешь, Павел, у меня нервы что корабельные канаты, но тут я думал, с катушек сорвусь. Как закричал: «Что это ещё за гадость?» – «Никакая не гадость, – отвечает она. – Упражнения для правильного развития женского тела. Аэробика называется. У нас этого ещё нет, но девочки в Киеве как-то достают копии. Постарайся достать и мне, пожалуйста». Паша, я отходчивый. Сел на пол, посадил Лику рядом и уже по-доброму, по-отечески спросил: «Доченька, зачем тебе всё это?» Уткнувшись мне в плечо, она, как бы уговаривая и меня, и себя, раздумчиво сказала: «Папуль, у меня всего три года осталось, к семнадцати я должна быть красивее, умнее и во всём лучше этих киевских зазнаек. И вот ещё что, пап: бассейна у нас в городе нет, так что с завтрашнего дня я каждый день буду переплывать Десну. Подстрахуешь меня на лодке?»… В общем, постепенно мы с Леной втянулись в этот трёхлетний марафон. Ну а что из этого получилось, ты можешь теперь оценить сам…

– Недурно получилось, – Паша хотел сказать что-то ещё, но тут в дверях появилась Лена и жестом пригласила мужчин к столу.

Гарик встал, обнял жену. Глядя на них, Платов впервые осознал, какие они красивые и необыкновенные люди.

Глава 8

1914–1930 годы, Остёр

История жизни предков Пашиных друзей Лены и Гарика была действительно необыкновенна и нетипична даже для того сумбурного предвоенного и предреволюционного времени, когда великие князья, нацепив красные банты, вышагивали в антимонархических демонстрациях, а кузнец с Литейного завода, ещё вчера вступивший в какую-то прогрессивную партию, название которой он так и не смог выговорить, ковал из чугуна образ Спасителя, приговаривая: «Чтоб на века, чтоб вера не угасла».

И вот в самый канун первой империалистической на заднем пороге главного дома Остёрского поместья князей Еланских объявился довольно высокий человек, одетый в чёрный глухой сюртук с маленькой шапочкой на затылке.

Проходивший мимо слуга с удивлением оглядел необычного пришельца и поинтересовался:

– Чего угодно? И почему с заднего входа?

– А угодно мне быть принятым его высокопревосходительством, а с главного входа нам нельзя.

Лакей пожал плечами и буркнул:

– Доложу дворецкому, а там уж как енирал решит.

Прошло немало времени, пока мальчонка из прислуги поманил странного человека пальцем и, указав на длинный коридор, выпалил:

– Иди коридором, там увидишь дворецкого Осипа – он тебя к ениралу и проводит.

Генерал от инфантерии князь Сергей Аристархович Еланский разучивал на виолончели «Турецкий марш». Аккомпанировала ему на рояле миловидная молодая женщина. Первой увидев остановившегося на пороге необычного гостя, она опустила руки от клавиш, слегка кивнула незнакомцу и направилась к выходу из музыкального салона.

– Спасибо, Варенька. Продолжим позже.

Князь повернулся к визитёру и рукой пригласил пройти в салон:

– С кем имею честь?

Гость стушевался, как-то ссутулившись, откашлялся и с сильным южным акцентом представился, поклонившись:

– Глава еврейской общины Гродненского уезда Лейба Исаак Бен Шмуль Шапиро.

Сергей Аристархович от неожиданности происходящего немного растерялся и, чтобы скрыть растерянность, улыбнувшись, заметил:

– Да у тебя имён больше, чем у принца Ольденбургского.

– Это для представительства. А так я просто раввин Лей-ба Шапиро.

– Чем обязан? – голос генерала приобрёл свойственный ему командный регистр.

– Милостивейше прошу, ваше высокопревосходительство, приютить малую толику беженцев.

– А что же вам в Гродненском уезде не жилось? И почему именно у меня?

– В насиженном месте уж больно притеснять нас стали. И молодой барин пьяницей оказался, и его холопы, как напьются сивухи, давай дома наши крушить да баб наших гонять. Вот и снялись мы с насиженного места. А к вам подались, потому что наслышаны, что человек вы праведный, справедливый; хоть строгий, но своих в обиду не даёте. А кроме того, черта оседлости впритык у вашего поместья проходит – 70 вёрст от Киева и 80 до Чернигова.

– И сколько же вас, убогих?

– Девятнадцать мужеского пола, двадцать баб да семеро детей малых.

Генерал Еланский был человеком неудержимой храбрости, манёвры его полков в сражении под Плевной вошли во все штабные пособия. Но, как многие отважные люди, генерал был крайне сентиментален.

Раскуривая длинную трубку, князь Еланский в задумчивости расхаживал из угла в угол салона. Затем махнул рукой, дёрнул длинный шнур колокольчика. Вмиг в салоне появился дворецкий.

– Осип, пришли ко мне управляющего.

Управляющий Евсей явился незамедлительно и, склонив в поклоне голову, зычным басом оповестил:

– Слушаю приказания, вашество.

– А помнишь ли ты, Евсей, спорные земли наши с помещиком Барыкиным? У Деснянской затоки…

– Как не помнить, вашество. До сих пор так и стоят в запустении.

– Барыкин вот уже год как преставился, а молодой барин за границей и возвращаться, по-моему, не собирается. Там и постройки какие-то, припоминаю, имеются…

– Точно так-с, вашество.

– Пошли Сеньку показать место этим горемычным. Пусть поселяются.

Евсей оглядел просителя, радости при этом не испытав, но ничем и не выказав неудовольствия. Вместе с гостем он двинулся к выходу.

– Эй, как тебя? – генерал окликнул раввина. – Крестьяне у меня народ не злобивый, но суровый. Как примут иноверцев, не знаю. Шалить не будете – авось, приживётесь.

– Мы люди работящие, горя хлебнувшие, век не пожалеете, – раввин поклонился до пола.

Так на краю огромного Остёрского поместья князей Еланских поселилась маленькая еврейская община…

…А тут подоспела Великая Октябрьская. Хотя была она никакой не Великой и, как потом оказалось, даже не Октябрьской, а просто к осени 1917 года граф Львов и трусоватый Керенский чётко осознали, что править державой, да ещё во время мировой войны, – это вам не писать прокламации да выкрикивать с думской трибуны замшелые постулаты о демократии, равенстве и братстве. И пока адмирал Колчак и генерал Корнилов рвались в верховные правители, власть в стране упала в руки никому не известной партии социал-демократов, последние лет десять болтавшихся по разным столицам Европы. Недолго мудрствуя, большевики, так странновато назвало себя левое крыло этой партии, напоили вином из бадаевских погребов несколько сот морячков, которые перебили полтора десятка юнцов из юнкерского взвода защищавших Зимний дворец и, войдя в него, объявили себя российской властью, присовокупив красивое слово «советская». А так как боевые генералы, дворянство и купечество ни в какой советской власти обитать не собирались, разразилась братоубийственная Гражданская война, унёсшая за три года от голода, болезней и погибшими в боях почти половину населения некогда великой державы.

Все эти бурные события поначалу обходили стороной укрывшееся в черниговских лесах остёрское поместье Еланских. В марте 1918 года после мистической смерти генерала Корнилова под Екатеринодаром его адъютант, полковник Владимир Еланский, споров знаки отличия Добровольческой армии и водрузив на их место боевые ордена царской армии, прикрылся шинелью и отправился пешком к родному остёрскому дому, где его вот уже пятый год ждала невеста, графиня Варенька Самарина.

Через несколько месяцев, перейдя несколько фронтов, исхудавший и больной Владимир подошёл к воротам усадьбы. Света нигде не было видно, дом как будто вымер. И только внимательно приглядевшись, он увидел в окне одного флигеля трепещущий огонёк.

Дверь открыла Варенька. Всмотревшись в высокого бородатого мужчину в грязной солдатской шинели, она на пару шагов отступила в дом, а затем, распахнув руки и повиснув у жениха на шее, зашлась в безумном крике:

– Володенька, Володенька, живой!

И, если бы не подошедший Осип, оба рухнули бы на ступеньки крыльца.

Прошло больше недели. Когда поначалу метавшийся в горячечном бреду Владимир стал приходить в себя, к нему в комнату зашёл теперь редко встававший с кровати генерал. Присев на край постели больного, старый князь долго смотрел на измождённое лицо сына и, тяжело вздохнув, спросил:

– Как же ты, боевой офицер, кавалер Георгия, мог оставить армию, да ещё в трагический момент гибели командующего на поле брани? Бедный Лавр… – генерал перекрестился.

Владимир смотрел в потолок. И, с трудом выговаривая слова, ответил:

– Генерал Корнилов погиб не в бою. И именно его нелепая смерть – шальное ядро влетело в окно дома, где отдыхал генерал, – указала мне, что это не моя война. Ты знаешь, во время мировой я участвовал в самых горячих сражениях, брал с генералом Селивановым неприступный Перемышль, участвовал в Брусиловском прорыве. Кстати, Алексей Алексеевич даже не вступил в Добровольческую армию…

Владимир тяжело задышал: видимо, последние силы оставили его. Отвернувшись к стене, он затих.

Князь поднялся и, склонив седую голову, вышел из комнаты.

Только через несколько дней, когда Владимир смог подняться с постели и сделать несколько шагов по комнате, продолжился их прерванный разговор. Накинув халат, Владимир открыл дверь в бывшую Варину гостиную и замер на пороге. С ужасом и недоумением он увидел, во что превратилась некогда любовно и со вкусом обставленная комната. Сейчас она представляла собой тесный склад, заполненный разномастной мебелью из главного дома. Только теперь он до конца осознал, в каком положении оказалась его семья.

С трудом протиснувшись между сервантом и покосившимся платяным шкафом, Владимир увидел на стене портрет Вареньки, написанный часто гостившим в имении Еланских Валентином Серовым. Юная графиня Самарина смотрела на Владимира широко распахнутыми глазами, а на губах её играла беззаботная девичья улыбка. Род Самариных брал своё начало ещё от Рюриковичей и потому был особо почитаем в среде московского дворянства. Но рано потерявшая родителей Варенька воспитывалась у родственников по материнской линии – Трубецких. Познакомились они на балу в Английском клубе в первый же год, когда графиня стала выезжать в свет. Ей представил Владимира кузен Никита Трубецкой, однополчанин молодого поручика Еланского.

Распорядитель бала объявил мазурку. Владимир Еланский, поклонившись, спросил, никому ли не обещан танец.

– Нет. Мы только приехали, – покраснев, ответила графиня.

– Тогда соизволите составить мне пару?

Варенька, помедлив, кивнула, и они влились в поток танцующих. После смены партнёров, когда Варенька вернулась к Владимиру, он чётко осознал, что эту талию хотел бы обнимать до конца жизни.

– Почтеннейше прошу записать все оставшиеся танцы за мной.

– А разве так можно? Что скажут люди?

– Если очень хочется, то можно. А люди всегда о ком-то говорят. Для этого и существуют балы. Хотя о нас с вами, я уверен, никто ничего плохого сказать не посмеет.

Варенька снова покраснела и, взглянув на открытое, красивое лицо Владимира, положила руку ему на плечо. Зазвучал полонез.

Через полгода, когда лейб-гвардии Черниговский полк покидал московские квартиры и отправлялся на учения, князь Владимир сделал Вареньке Самариной предложение, которое было благосклонно принято и самой графиней, и её опекунами.

Условились, что по окончании манёвров Владимир возьмёт отпуск и они поедут в летнее имение Еланских получать благословение его родителей.

Молодые люди прибыли в остёрское имение в начале августа 1914 года. И, получив благословение князя Сергея Аристарховича и его супруги Гликерии, назначили свадьбу через месяц в петербургском дворце Еланских. А через неделю император Николай II объявил о вступлении России в войну и всеобщую мобилизацию. Генерал и поручик Еланские получили предписания явиться по месту службы.

Прощаясь с невестой, Владимир попросил Вареньку дождаться его возвращения здесь, в остёрском имении, что она с благодарностью приняла.

На следующий же день мужчины отправились на фронт.

Через год, в 1915-м, генерал Еланский по возрасту и состоянию здоровья был с почётом отправлен в отставку и вернулся домой. А ещё через полгода умерла его жена – княгиня Гликерия. Огромное имение осталось на попечении старого князя и Вареньки.

Стряхнув эти приятные и тяжёлые воспоминания, Владимир даже как-то взбодрился. Он жив, Варенька рядом, положение тяжёлое, но не трагическое. Настоящая трагедия – это братоубийственная война.

Протиснувшись наконец в коридор, Владимир направился к спальне отца.

Застал он его за странным занятием: князь спарывал генерал-полковничьи погоны с парадного мундира. И, управившись, сложил их поверх боевых наград в резную дубовую шкатулку.

– Ну вот, – прохрипел генерал. Видно было, что каждое движение даётся ему с трудом. – Регалии упрятаны. Ты свои ордена и погоны тоже уложи сюда. На пару у нас с тобой орденский набор – иной фельдмаршал может позавидовать.

– Зачем это, отец?

– Закопай в саду и место приметь. Потомкам покажешь: при любой власти пусть знают, что пять поколений князей Еланских кровь проливали за Россию-матушку. А многие и голову сложили на поле брани.

Он перекрестился, поцеловал орден Святого Георгия и передал шкатулку сыну.

Как будто обессилев, старый солдат прилёг на кровать, а Владимир присел рядом на кушетку.

– Расскажи, отец: как вам жилось все эти окаянные годы? Что сейчас происходит в поместье?

– Нет уже, Володенька, никакого поместья. Всё прахом пошло. Поначалу все эти страшные события обходили нас стороной. Козелец, что в двадцати верстах от нас на Черниговском тракте стоит, разграбили большевики и народ по миру пустили. Хороша власть народа! А нас как бы пока не замечали. Но недолго. Как-то поутру слышу конский топот, изрядный, не меньше эскадрона. Смотрю в окно: на шапках вместо кокард красные ленты. Ну, понял: пожаловали. Во двор въехал на гнедом коне командир – любо-дорого посмотреть. Выправка кавалеристская, в портупеях крест-накрест, конь под ним так и пляшет – горяч гнедой, но послушен. Лицо, смотрю, у поганца вроде знакомое. Понял: из бывших. Тот по всей форме представился: «Комдив Примаков, прибыл по распоряжению губернской чрезвычайной комиссии произвести обыск барского дома. Изъять драгоценные предметы, лошадей, скот и продуктовые припасы». Я его тогда и вспомнил: он у тебя при галицинском деле ещё в 1914-м не то унтером, не то прапорщиком служил и в штаб ко мне с донесениями прибывал. Он меня тоже узнал, но виду не подал. Хотя и разбойничать особо не стал. Всё ценное из главной усадьбы, конечно, забрали, скот и лошадей увели, зерно конфисковали. Но не всё: крестьянам на посев оставили, да и пару лошадей и коров с телятами. После этого мы в Варенькин флигель и перебрались. Кое-какую мебель из дома забрали. С тех пор теснимся здесь. Да и то сказать, осталось-то нас: я, Варенька и Осип с женой Дашей. Ну и вот ты, слава Господу, вернулся.

– Ну а что на фронтах происходит ты, конечно, отец, не знаешь?

– Почему это не знаю? Всю диспозицию юга Украины в голове держу.

– Откуда же сведения?

– Так управляющий наш бывший, Евсей, теперь ихними «советами» командует. Вот ещё чего понять не могу: что это за «советы» такие и с кем они всё советуются? Видимо, друг с другом. Да леший с ними. В общем, теперь Евсей у нас за главного. Но старого командира не забывает. Каждое утро Осипу передаёт сводку с фронтов и для меня иногда газетёнку черниговскую. Так что расстановку сил приблизительно представляю.

– И как ты оцениваешь положение нашей армии?

– Как сложное, но пока не безнадёжное. Тут ко мне приезжал черниговский помещик Черной, я его ещё по Балканскому походу помню. Он у меня в дивизии полком командовал. Картёжник и пьяница, но храбр. В 1916-м был ранен под Верденом и вышел в отставку. И что ты думаешь: собрал в Чернигове почти три тысячи сабель, почитай дивизию, присвоил себе звание генерала от кавалерии. Явился ко мне в бурке с газырями, в генеральской папахе. Советовался, не принять ли ему бой под Черниговом, куда движется дивизия Крыленко…

– И что ты посоветовал?

– Какой бой? У Крыленко почти десять тысяч бойцов. А с левого фланга махновцы кругом посты расставили. В тылу Пархоменко расквартировался. Так что и манёвра нет, и отступать некуда. «А делать тебе, Григорий, вот что следует, – сказал я ему. – Прорывайся с боями на юг к Петру Николаевичу Врангелю под крыло. Если я правильно мыслю, туда с Дона движется Антон Иванович Деникин. Глядишь, в Тавриде сильный форпост сложится. Отстоите Крым – может, и во всей кампании перелом наметится…» Ну вот, в фронтовых делах я тебя просветил. Теперь давай подумаем, как жить дальше будем.

– Не жить, а выживать, – с горечью заметил Владимир.

– Мы с тобой люди военные и в окопах мерзли и голодали. А вот женщин наших – Вареньку и Дарью – сберечь надо. Мне-то недолго осталось, сон страшный видел. Так что вся ответственность за них на тебя ляжет. А теперь слушай и сделай, как я скажу… В поместье в моём кабинете секретер помнишь?

– Конечно, батюшка.

– Под столешницей справа – потайной рычажок. Нажмёшь, задняя стенка секретера в сторону отъедет. Вообще-то тайник сделан для секретных документов: там лежат мои записки по фортификации и осадной обороне. При оказии Антону Ивановичу передашь – может, пригодятся при обороне Перекопа и Чонгарского ущелья. Но это ещё не скоро будет: года через два. Ну а матушка твоя, умница Гликерия, перед смертью все свои фамильные драгоценности в тайник сложила. Что решишь – Вареньке подаришь, ну а на остальное выживать будете.

– А как же красные секретер не взломали?

– Не знаю. Торопились, видимо. Похватали иконы в драгоценных окладах, шкатулки, табакерки Фаберже, столовое серебро – наверное, твой унтер всё-таки понимал, что нужно реквизировать. Побросали всё в мешки и зачем-то – понять не могу зачем – вытащили нашу огромную кровать с балдахином.

– Думаю, у бравого командира дама из благородных.

– Мне и в голову не пришло! Со свадьбой, Владимир, не затягивай. Как полностью поправишься, веди Вареньку под венец. И так пятый год в невестах ходит. Жалко девушку. Она мне за эти годы родной дочерью стала. Тебя очень любит… Береги её.

– О свадьбе мог и не говорить – сам не дождусь. А скажи, отец, кто нам сейчас продукты приносит? Всё вроде простое, но какой-то вкус необычный.

Генерал, сконфузившись, отвёл глаза в сторону и вдруг фальцетом воскликнул:

– Не знаю и знать не хочу. Не мужское это дело – в бабьи кастрюли заглядывать, – генерал как-то сник и уже еле слышным голосом прошептал: – Плохо мне, Володенька. Лягу. А ты иди к Вареньке, приласкай голубушку.

По дороге в Варину комнату Владимиру встретилась вечно спешащая куда-то жена Осипа, кухарка Дарья. Она поклонилась молодому князю и хотела уже прошмыгнуть в кухню, но Владимир остановил её вопросом:

– Скажи, Даша, а почему, когда я заговорил с отцом о нашем пропитании, он вдруг стушевался, занервничал и так мне ничего и не ответил?

Дарья, покраснев, молча смотрела в пол.

– Да говори уже всё как есть, хуже не будет.

Дарья тяжко вздохнула и, просительно взглянув на Владимира, прошептала:

– Только вы батюшке князю не скажите. Продукты рано утром стали появляться у нас на крыльце с полгода назад, когда стало совсем голодно. Вначале крестьяне приносили продукты, но после налёта басурманов и у них ничего не осталось. Бандиты не тронули только еврейскую слободу. Какой-то их главный комиссар, тоже иудей, запретил грабить еврейские поселения. С того времени Осип и стал находить на крыльце каждое утро какую-никакую еду. Выследил, откуда она берётся. Приносил её мальчик из еврейской слободы. Уж не серчайте, Владимир Сергеевич, иначе мы бы давно уже с голоду померли. Только генералу не рассказывайте. Может, он догадывается, но молчит и почти ничего не ест.

– Да что уж там. Всё потеряли, Россию потеряли… Какие уж тут предрассудки.

Владимир махнул рукой и пошёл в комнату к Вареньке.

На следующее утро флигель Еланских содрогнулся от нечеловеческого крика, доносившегося из спальни старого князя:

– А-а-а! Изверги, убийцы, изуверы! Императора с императрицей убили! Детей малых безвинных расстреляли! А-а-а…

Когда Владимир, Варя и Осип вбежали в спальню князя, он уже не кричал, а лежал на кушетке. Крупные старческие слёзы стекали в бакенбарды и делали его лицо по-детски трогательным. Варя подбежала к рыдающему, обняла и тоже зашлась в неудержимом плаче. Владимир и Осип попытались перенести генерала на кровать, но он неожиданно твёрдым голосом попросил:

– Оставьте меня.

И, отвернувшись к стене, затих.

К вечеру генерал-полковника, князя Сергея Аристарховича Еланского не стало.

По прошествии траура князь Владимир Еланский и графиня Варвара Самарина обвенчались в местной церкви Архангела Михаила. Отец Мефодий, венчавший ещё родителей Владимира, благословил новобрачных и пожелал хорошего потомства.

В 1930 году Владимир Еланский был арестован и через несколько месяцев расстрелян без объяснения причины. А ещё через три месяца Варенька родила девочку. Но сама родами скончалась. Кормить новорождённую было нечем, поэтому старик Осип на следующий день пошёл покрестить девочку – авось выживет, – дав ей имя старой княгини Гликерии. Но отец Мефодий был непреклонен – ткнул пальцем в святцы и заявил:

– По чину так по чину. Родилась в день святой Елены – будет зваться Еленой. Дочку назовёт Гликерия.

Выйдя из церкви, Осип прямиком направился к опустевшему флигелю. Оставив ребёнка в доме, пошёл в сад и откопал у столетнего дуба резную шкатулку. Забрал новорождённую и прямиком направился к Деснянской затоке – в еврейскую слободу. Бабы в деревне почти не рожали, и выкормить девочку могла только недавно родившая жена внука раввина Лейбы.

Осип остановился у входа в слободу. Попросил позвать раввина. Тот вышел навстречу и, увидев Осипа, пригласил в дом. Внимательно посмотрев на покрасневшего пришельца, раввин покачал седой головой:

– Ничего не говори, Осип: старый Лейба всё понимает. Это девочка или мальчик?

– Девочка.

– Ну и хорошо. У нашей Голды столько молока, что можно выкормить ещё пару детишек. А это что, её приданое?

– Да, старый князь просил сохранить его и сына военные награды, да ещё там драгоценности какие-то.

– Всё сохраню, а когда вырастет – отдам. А как зовут девочку?

– Елена.

– Нет у нас такого имени, ну а теперь будет.

Осип собрался уходить, но раввин остановил его:

– Помнишь, много лет назад я сказал его превосходительству, что он не пожалеет, что приютил горстку еврейских беженцев. Жизнь – она сложная. Но в любой религии прописано: если тебе сделали добро, добром ответить. За девочку не беспокойся – выходим.

Осип пошёл к выходу. И уже на пороге, обернувшись, спросил раввина:

– А как зовут твоего новорождённого внука?

– Имя ему Гершель. По-вашему – Гриша или Гарик.

Глава 9

2017 год, Подмосковье

Загородный клуб на Новой Риге, в котором из года в год собирались поиграть в карты товарищи Павла, был местом примечательным. Его нынешний владелец в своё время выкупил сотню гектаров далеко не самой лучшей земли с покосившимися коровниками и другими строениями бывшего совхоза – и за пять лет разбил на голых холмах усадьбу в эклектичном стиле, сочетавшем французские парки и староанглийские усадьбы. Вместо осушенного болота выкопали озеро, возвели пару ресторанов и гостиницу, разбили поля для гольфа. Усадьба, к удовольствию Павла, оставалась по-домашнему уютной и располагающей к отдыху. Это было место исключительно «для своих», где можно было расслабиться и отрешиться от городской суеты в узком кругу друзей, приятелей, близких и дальних знакомых.

Полторы недели после покушения для Павла прошли в тягомотной и тягучей, как советский ирис, волоките: опросы, вызовы в СКР, звонки знакомых и приятелей, взволнованных его судьбой, – он и сам не помнил, когда в последний раз от него требовалось столько раз повторять на все лады примерно одно и то же. Следователям – что стрелявших внятно описать не может, но, если увидит, скорее всего, опознает; товарищам – что жив, здоров и невредим.

Причины всеобщей обеспокоенности вызывали понимание. Засады, разборки, стрелки, нападения из-за угла, взорванные автомобили – всё это для многих людей из окружения Павла Николаевича было делами давно минувших дней, внезапно ожившими из небытия прошлого. Шутка ли: за короткий период Москву тряхануло от трёх покушений – двух «успешных» и одного подчеркнуто «неудачного». Кто, зачем, почему такие радикальные методы?

Платов был уверен, что если вдруг кто-то был не в курсе попыток связать его имя с недавним двойным убийством Кожухина и Титова, то теперь её не усмотрел бы только совсем бестолковый человек. Таких ни среди его партнёров по бизнесу, ни среди друзей и товарищей не водилось. Поэтому Павел заранее предвидел скорое осложнение в и без того пошедших вразнос делах.

В своё время Платову доводилось быть как наблюдателем, так и участником историй с пальбой «на поражение». В таких ситуациях всегда неприятно убеждаться в собственной бренности, даже если опасности удалось счастливо избежать. Вот и сейчас: умом Павел понимал, что, мол, «хотели бы хлопнуть – хлопнули», а раз нет, то и цели такой не ставилось. Но утешало это слабо.

Ну хорошо, в этот раз никто его убивать не собирается. Но кто даст гарантию, что завтра ветер не подует в другую сторону? И ладно бы ещё знать, за что тебя могут «приговорить», – тут появляется немалое пространство для манёвра. Когда же происходит что-то совсем мутное…

Оставалось только надеяться, что причина всех этих событий скоро проявится и установятся хоть какие-то «правила игры». Должна же в самом деле присутствовать логика в действиях платовских врагов? Павел по-прежнему не знал, чего от него хотят и за что «припугивают». Что превращало покушение в какой-то акт куража, будто кто-то просто решил поиздеваться, используя для издёвок любые средства.

Собственно, ещё и поэтому Платов ощущал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Не то чтобы он испугался за жизнь: и Тоша, и Пётр Ливанович, узнав о произошедшем, начнут отслеживать все процессы вокруг него ещё более пристрастно, – скорее, окончательно осознал, что контролировать происходящее и мало-мальски прогнозировать что-то у него нет возможности. Мало данных, слишком мало…

Последние полторы недели, в течение которых его раз за разом мыслями возвращали в крайне неприятную ситуацию, тоже сил не прибавили. Даже наоборот: ещё больше вымотали, поскольку к ранее посыпавшимся, как из рога изобилия, проволочкам в бизнесе добавилось напряжённое ожидание новых неприятностей, когда взгляд сканирует каждого встречного человека или едущую машину на предмет скрытой угрозы. «Давно такого не было, и вот опять, – мысленно усмехался Павел. – Вторая молодость, не иначе».

Поэтому довольно неожиданный пятничный звонок Виталика пришёлся как нельзя кстати.

В отличие от многих, звонить сразу после покушения Виталик не стал, выразив свою обеспокоенность письменно в мессенджере. То ли понимал, что приятного в телефонных расспросах мало, то ли не знал, как о таких вещах правильно говорить: сказывался недостаток близости между ними. Так или иначе, прошло шесть дней, прежде чем антиквар решился позвать старого друга на партию в деберц. Подумав, Павел согласился, хотя в то, что сможет развеяться и отвлечётся, особо не верил. Не с Виталиком – тот умел, скорее, нагрузить, даже если действовал с наилучшими намерениями. С другой стороны, возможно – Платов это допускал, – так он влиял только на него в силу какой-то хронической несостыковки их жизненных ритмов.

Так почему же Павел Николаевич согласился на встречу? Он и сам толком не понимал. Наверное, неосознанно надеялся на поддержку старого друга. Всё-таки какие бы кульбиты ни выписывали их отношения, они прошли вместе очень и очень многое…

День обещал быть хорошим: небо прояснилось после недавних затяжных ливней, духота спала. Платову нравилось приезжать в такую погоду: в дождь даже самая динамичная игра путается словно сама собой. Сейчас же можно было отпустить водителя и немного размять ноги – всё равно он приехал пораньше…

Захрустела гравийная дорожка. А затем кто-то по-свойски хлопнул Павла по плечу тяжёлой ладонью.

Платов обернулся.

– Привет, Артём. Не ожидал тебя здесь увидеть…

Артём, как и Платов, в своё время перебрался из родного Киева в Москву, хотя сделал это лет на десять позже. От родителей ему досталось неплохое наследство, которое он со вкусом тратил, будто получил по завещанию скатерть-самобранку. Итог оказался закономерным: почти все деньги Артём профукал, а на плаву держался за счёт старых связей. Искусствовед по образованию, по сути он был талантливым барахольщиком, способным достать любой раритет.

Давние приятели сели на открытой веранде, почти сразу заказав по стопке за встречу. Артём принадлежал к тому типу людей, степень опьянения которых легко определить по цвету кожи. Та у них, и без того с оттенком варёных раков, в течение всего застолья постепенно наливается бордовым, иногда покрываясь сеткой мелких сосудов. При этом пьют они крепко, отдавая предпочтение водке или даже самогону, лишь изредка снисходя до чего-то более тонкого. С возрастом такие, как правило, тяжелеют и приобретают грузность в движениях, хотя при случае могут удивлять прытью… Платова при взгляде на Артёма всякий раз поражало это несоответствие: вроде бы человек искусства, а так посмотришь – пропойца-колхозник. Как говорится, внешность обманчива…

Если Платов приехал в загородный клуб на встречу с Виталиком, то по какому случаю здесь болтался Артём, можно было только гадать. Впрочем, разъяснилось всё быстро: не прошло и нескольких минут, как старый киевский товарищ пригласил Павла присоединиться к тусовке, от которой сам ненадолго оторвался. Платова это не удивило: Артём принадлежал к числу тех, кто карнавалит везде, не особо нуждаясь в отдельных приглашениях и прочих формальностях. Узнав, что скоро приедет Виталик – с ним, как знал Павел, Артём поддерживал какие-то свои отношения, – он первым делом спросил:

– Так вы поиграть? А во что – преферанс?

– Да нет, в деберц.

– Если что, Паш, я тебе в долю упаду.

Это было вполне в духе Артёма: Павел, даже напрягшись, не смог бы вспомнить ситуацию, где тот сел бы за игорный стол, ставя на кон свои кровные. Чаще Артём либо в самом деле «падал в долю» кому-то, выставляясь эдаким живым талисманом на удачу, либо долго расписывал каждому своё желание поиграть, сетуя на невозможность это сделать ввиду внезапно наступившей (как всегда) материальной несостоятельности. Причём и в лучшие моменты до самой игры у Артёма так и не дойдёт, и примиряться он с этим будет в три этапа. Сначала озабоченно похлопает себя по пиджаку, сокрушаясь, что забыл наличку. Затем попросит в долг у кого-то, кто ещё готов верить в его способность вернуть деньги. А затем возможны варианты: либо останется смотреть за чужими партиями, либо уедет. Оно и к лучшему: Платов знал таких людей и понимал, что они почти никогда не выигрывают…

– А что это ты в долю Паше решил упасть, а не ко мне? Хотя… Он у нас везунчик, – Виталик вошёл на веранду, саркастически улыбаясь.

Обнялись. Оглянувшись на квёлого официанта, Виталик сделал знак, чтобы принесли коньяка и на третьего. Пока он закуривал, Павел Николаевич поймал себя на мысли, что своих ровесников мы видим всегда молодыми, но приходится признавать, что возраст мало кого украшает.

Тем интереснее было то, что Виталик с годами приобрёл если не лоск, то внешнее благородство. Тонкий и высокий, он хотя и высох как чернослив, отчего всю его кожу расчертили мелкие линии, но сумел сохранить прежнюю фигуру и осанку. Даже глаза выцвели до красивого голубого оттенка. Только взгляд за тонкой оправой очков оставался прежним – тяжёлым и саркастичным. И бликующие стёкла это никак не исправляли.

– Что нового, Виталь? Как жизнь, как домашние?.. – Павел подождал, пока Виталик затянется, и тоже достал сигареты.

– Да всё по-старому, – неопределённо пожал плечами Виталик. – Сын вот в Лондоне ноет, хочет на пару дней сбежать в Москву. Всё как обычно… А у тебя что? Я писал тебе после тех… новостей, но ты так и не ответил…

– Всё в порядке: случайные какие-то отморозки… – проговорил Павел, давая понять, что желал бы закрыть тему. – Весеннее обострение, не иначе.

– Ты поаккуратнее. Есть люди, которые будут за тебя переживать, – Виталик посмотрел куда-то сквозь Платова, отчего ему стало неуютно.

Немного поговорили ни о чём.

Принесли коньяк, и Павел, придирчиво посмотрев его на свет и кивнув официанту, впервые за последние несколько дней выпил. Не слишком много, чтобы не потерять тонус, но «в охотку».

Он подметил, что сегодня Виталик будто бы искрит энергией. С тем же Артёмом они так бойко перекидывали друг другу наэлектризованный мячик подколов, что Платов лишь диву давался внезапно прорезавшейся у старого друга общительности и весёлости. Судя по всему, дела у него шли неплохо – не в пример платовским. Правда, на взгляд Павла Николаевича, с виду безобидные фразочки Виталика, сколь бы старательно он ни обёртывал их в цветастые фантики благодушия, сегодня звучали излишне резко.

– …Ну что, Артемий, присоединишься к игре? Или макроэкономическая обстановка и стагнация в реальном секторе загнали твой бюджет в ситуацию острого дефицита? В общем-то, как обычно… Ты у нас вечный банкрот, прямо как Руанда. Что ж, могу поправить твоё финансовое состояние, если надо. Знаю-знаю, тебе всегда надо… Так не стесняйся – бери, пока добрый человек даёт. Потом сочтёмся по старой дружбе… – Виталик колюче рассмеялся.

Артём стушевался, вымученно улыбаясь. То, что он не отдаёт долги, не являлось секретом, но говорить об этом вслух было не принято. Артём – при всех недостатках и особенностях – был «свой». Плохой или хороший, но из ближнего круга, в который однажды вошёл и удивительным образом закрепился. Платов «унаследовал» его от разгульного киевского прошлого, но не пытался встроить в свою новую жизнь, когда после затяжной лондонской «командировки» снова осел в российской столице. Однако Артём сделал всё сам, влившись в московскую компанию легко и непринуждённо, будто всегда в ней и был. Сейчас, наверное, полгорода с ним знакомо. И все многочисленные компании принимали этого безобидного пройдоху таким, какой он есть, прощая глупости и мелкие грешки.

Виталик будто бы и не заметил, что заступил за незримую черту. Он просто-таки источал уверенность и вальяжное самодовольство.

– Ладно уж, гулять так гулять: прощаю тебе прежние задолженности. И даже готов открыть новую кредитную линию – вернёшь борзыми щенками… Или отработаешь как-нибудь… – Платов поморщился от этой неказистой саркастичности.

Сейчас Павел Николаевич изучающе смотрел на товарища. С каких это пор Виталик начал вот так разбрасываться деньгами, прощая долги? Нет, он всегда был человеком достаточно успешным, неплохо зарабатывая на антикварных сделках. Да что неплохо – иной посчитал бы его состоятельным: хороший дом за городом, сын в Лондоне, прочие атрибуты достатка. Меж тем Виталик, сколько помнил его Платов, был предельно аккуратен в расходах: попросту деньгами не сорил, не кутил, в игры по-крупному не ввязывался. Не потому, что не мог себе позволить. А потому, что не умел себе позволить. Таким уж уродился.

Настроение у Павла стремительно портилось. И ведь заранее знал, что Виталик не тот человек, с которым надо поправлять моральный дух…

Обсудили размер ставок. По мнению Павла, планку задрали высоковато для дружеской игры, которая задумывалась в качестве развлекательной. Но противостоять разбитному напору Виталика не было сил – они покидали Платова вместе с настроением.

– Ты же у нас в игре признанный профессионал, – пояснил Виталик, – а значит, для тебя хорошая ставка – это и не риск никакой. Скорее знак уважения… тебе с моей стороны, – снова одинокий смех.

Вроде ничего такого Виталик не сказал, однако красноречивым свидетельством тому, что разговор развивается явно как-то не так, служило затянувшееся молчание Артёма: обычно его не заткнуть, а тут неловкая тишина.

Справедливости ради, назвав Платова профессионалом, Виталик не соврал. Карты Павел Николаевич знал практически с детства. Сначала наблюдал за взрослыми: в компании его родителей детей редко отсаживали за отдельный стол, – потом пробовал играть сам; а поднаторев годам к 15–16, начал обыгрывать домашних и знакомых. Когда же прошла ещё пара лет, Платов обнаружил, что его умения позволяют ему участвовать и в играх посерьёзнее, чем он и стал пользоваться, постепенно нарабатывая нужные навыки. Карты приносили деньги – сначала хорошие, потом большие. В итоге игра стала для него работой. В полном смысле этого слова. Ей он посвятил немало лет…

Павел и не заметил, как Артём в какой-то момент словно растворился в пространстве. Вроде только что был здесь – и вот уже его нет совсем. «И правильно сделал, – подумал Павел. – Хорошего вечера сегодня не получится точно».

А ещё промелькнула мысль, что неплохо было бы проучить Виталика. Что-то он уж больно наглый сегодня. И энергию высасывает больше обычного. Но мысль была нелепой, Платов осознавал это отчётливо. Не в той он сегодня форме, не в том настроении, чтобы кого-то чему-то учить.

На пути к профессионализму прежде всего игрок приобретал умение шестым чувством определять, когда стоит вступать игру, а когда случается тот самый «не твой день». И этим тайным для большинства знанием Павел Николаевич овладел в совершенстве. Сейчас опыт подсказывал: ничего путного не выйдет.

Виталик достал колоду, предложив особо не мудрить и играть здесь, пока погода «располагает».

* * *

…Они играли уже больше полутора часов, когда Павел окончательно понял: игру нужно побыстрее сворачивать. И не потому, что карта не шла и он несколько раз подряд проиграл. Платов не мог толком сосредоточиться: в голове, будто в улье, роились, мешая своим жужжанием, десятки бессвязных образов. «Жигуль», чиновники – убитые и живые, следователи, британские банкиры и американские инвесторы… Прошлое и настоящее. Лика, Мила, Наташа… Слишком много всего разом.

Пытаясь остановить этот вихрь, Платов выпил больше, чем дозволяют карты. Итог предсказуем: ум потерял остроту, подступала усталость – видимо, сказалось пережитое за последнее время. Виталик же в спиртном себе совсем не отказывал: закидывался виски. Алкоголь придавал ему решительности и дерзости в игре, а язык делал более развязанным.

Павел, наверное, давно бы поддался усталости, если бы не вспышки раздражения, которые провоцировал Виталик. Его действия и слова били будто электрошоком. Пока Павел удерживал эмоции в себе, меж тем чувствуя, что долго это не продлится.

Виталик в равной степени не умел как проигрывать, так и выигрывать.

На протяжении всех полутора часов игры он практически каждый свой успех отмечал с преувеличенной радостью, в которой звучали нотки снисходительности. Виталик словно вёл принципиальную схватку с заклятым противником, оказавшимся неожиданно гораздо слабее, чем ожидалось и помнилось. И чем больше не получалось у Павла, тем большее удовольствие испытывал его партнёр. Причём не пытался этого скрывать. А даже напротив – всячески подчёркивал.

Павел не шёл на поводу. Виталик давил сильнее.

В какой-то момент он не просто стал намеренно говорить под руку, чтобы сбить игру и навязать свой темп, но делал всё, чтобы своими подколами довести Платова до бешенства. По крайней мере, так это выглядело.

– Ну что ты, Паш, всю фортуну истратил? Ну это несерьёзно, смотри-ка, что тут у нас…

И в прежние времена эта манера Виталика накаляла атмосферу будь здоров. Тут же у Павла возникло стойкое понимание, что его пригласили не столько поиграть, сколько покуражиться. Виталик же игнорировал сгустившееся напряжение:

– Терц! – победоносно объявил он и выложил на стол козырных короля, даму и валета. – Ну и «белла» в придачу…

«Это уже было», – подумал Платов, заглянув в свои карты. И правда, терц…

– Партия снова твоя… Доволен?

– Более чем, – Виталик оскалился в улыбке. Ну в самом деле, в чём причина такой радости? Не от выигранной же солидной суммы… – Знаешь, Артёма придётся расстроить: не такой уж ты уникальный везунчик. Хотя тебе вообще грех жаловаться: прихлопнуть хотели, и то не смогли…

– Ждал, чтобы прихлопнули, что ли? – последние слова Виталика ожгли Платова какой-то непонятной скрытой злобой.

– Бред не неси! Там тебя, слава Богу, удача не обошла. А сегодня она уже со мной. Ну не злись, не злись. Вижу, проигрывать ты так и не научился. Непривычно же, да? С почином. Не всё же тебе одному: деньги там, бабы… – Взгляд Виталика, до этого мутный от выпитого, на последнем слове стал давящим. – Или ты хотел, чтобы я тебя тут развлекал в поддавки?

– Поостынь! – Павел Николаевич был взведён до предела. – Ты перебрал. И с алкоголем, и со словами.

– А, ну да, простите. Всё время забываю, что Павел Платов – дело особое и к нему особый подход нужен. На него человеческие законы не распространяются. Пули – и то отскакивают…

Что Виталик говорил дальше, Павел уже не слушал. Когда говорят о красной пелене перед глазами, имеют в виду явно нечто именно такое. И хотя не дрался он давно, свой порыв сдержать не смог. Да и не хотел.

Резко встав из-за стола, Платов быстрым и точным ударом врезал Виталику в его аристократический нос.

Тот кулем повалился навзничь. А Платов тем временем развернулся и пошёл к выходу, по дороге фиксируя испуганные лица персонала, не решающегося даже посмотреть на него.

Глава 10

2017 год, Москва

Когда Платов, всегда тонко чувствующий окружающую обстановку, договорился о встрече с Каменским у памятника героям Плевны, он уже примерно понимал, что услышит от чиновника администрации президента. Да уж и куда яснее: прежде безотказный телефон стал дозваниваться до нужных людей реже, поставки подвисали всё больше, а прежние радушные партнёры улыбались как-то натужно. Пазл из этого складывался нехороший, хотя внешне всё оставалось пристойным: кроме вопроса с кредитом, все остальные дела продолжали пусть со скрипом, но двигаться. Хотя именно это ощущение – будто толкаешь несмазанную тяжёлую дверь, когда прежде все двери распахивались перед тобой настежь, – сильно раздражало. Будь Павел чуть сильнее склонен к меланхолии – его бы уже давно этой дверью придавило. Но, по счастью, ему пока вполне хватало воли преодолевать трудности. Только характер, пожалуй, совсем испортился вместе со сном: заснуть получалось не всегда, и это сильно отдавало по утрам в виски, заставляя мучиться от головной боли без всякого похмелья.

Потерять сон было из-за чего. И Виталик со своими закидонами и непонятной агрессией находился далеко не в первом списке проблем, лишавших Платова покоя. О нём Павлу Николаевичу в общем-то некогда было вспоминать, учитывая количество свалившихся трудностей.

Не до дружеских разборок, когда кредитный комитет отодвигается всё дальше и дальше за горизонт. И если в самом начале затяжку можно было объяснить шумихой после убийств чиновников, а также покушения на Платова, то по прошествии месяца эта причина работать перестала. Забыть о проекте не могли, но клинч, в который это дело вошло, никак не хотел устраняться. И когда Павел, приехавший к часовне Шервуда чуть заранее, изучал барельеф с героическим гренадером, его посетило чувство, что ответы Каменского могут ему не понравиться.

А день был совершенно замечательный: в небе, лишённом облаков, белым кругляшом висело раскалённое солнце, прогревавшее кирпичные бока домов. Недавно ожившие велосипедисты пересекали улицы, размечая их неровными мокрыми пунктирами, высаженный по периметру сквера «зелёный экран» радовал глаз, и даже слезшая с памятника краска не смотрелась удручающе.

– Любуешься нашим героическим прошлым? – появившийся Сергей Каменский щурился, но очки в отличие от Павла не надевал. Подумав, Платов снял их тоже: не всегда комфортно, когда не видишь взгляда человека. И почти сразу об этом пожалел: свет показался ему слишком ярким. – Прости, немного опоздал: пришлось задержаться по одному вопросу… Но к делу: я правильно понимаю, тебя интересует судьба кредита?

– Да, вернее, его отсутствие, – шутка вышла невесёлой, и Павел сам поморщился от её звучания. – В прошлый раз речь шла о паре недель, но сейчас идёт уже второй месяц, и мне нужно понимать, на что я могу рассчитывать.

– В данный момент, Паш, пока не время делать резкие движения. Хочешь дружеский совет? Подожди ещё немного.

– Я бы и рад, вопрос – сколько? Строительство идёт, его так просто не остановишь.

– Знаю, Паш, но пойми и ты: обстоятельства изменились, – Каменский сделал паузу, будто отмеряя по миллиграммам ту дозу информации, которую до Павла следовало донести. – Прежде это был вопрос нескольких дней, а сейчас всё усложнилось.

– Что ты имеешь в виду?

– А ты будто не знаешь… Покушение на тебя – дело, конечно, неприятное. Хорошо, что всё обошлось… Но ладно бы только оно. О тебе пишут, Паш. Много пишут. Скажем прямо, это никому не нравится, учитывая, что именно ходит по рукам…

– Но ведь это смешно, – только и смог сказать Павел. – Неужели кто-то читает эту лажу? Это даже не пресса.

– Не пресса, – Каменский сочувствующе кивнул. – Но папки кому надо заносят. Ты извини, Паш, но, если запросишь кредит сейчас, вряд ли решение будет в твою пользу. Прикрой тылы, посмотри, что там и как, а после видно будет…

Попрощались скомканно. Всю дорогу до офиса Павел чувствовал себя уже порядком пожёванным, но всё-таки сама встреча, оставив неприятный осадок, многое прояснила. Получалось следующее: все недомолвки, провисания и отмены последних недель больше не казались происками сверхъестественных сил или проверкой фортуны на прочность. Кто-то явно решил сделать всё возможное, чтобы проект, только на план которого извели пару небольших подлесков, не был запущен. И тут неизбежно вставал вопрос: ради чего?

Без госкредита на деньги от Барни и Чейз Манхэттен банка рассчитывать не приходилось; всё, что Павел уже мог вложить из своих личных средств, было вложено в проект изначально. Платов понимал, что у него остаются два варианта: попытаться либо найти соинвестора, либо сбыть завод с рук, выйдя в ноль или в небольшой минус.

Первый план был почти утопией: если даже предположить, что у кого-то есть требуемая сумма, нужно ещё его согласие вести дела с Платовым, который, как он сам сейчас понимал, постепенно становился для окружающих почти токсичной фигурой. Вариант же с продажей он отбрасывал сразу. Да, недострой грозил повиснуть на его шее мёртвым грузом, еженедельно выкачивающим тонны денег. Но репутацией, как бы её ни пытались очернить, Павел дорожил больше. Отказаться от обязательств и сдаться под грузом обстоятельств значило своими руками поставить крест на своей надёжности, а Платов всегда доводил начатое до конца. Поэтому всё, что ему оставалось, следуя совету Каменского, – «прикрыть тылы». И именно этим он планировал заняться незамедлительно.

– Вызови мне, пожалуйста, Сабурова, – попросил он Лену, едва перешагнув порог приёмной. – И попроси его подготовить отчёт о последних публикациях, связанных со мной и с компанией.

В кабинете начальника Роман Сабуров появился в таком виде, что Платов сначала его не узнал. Про таких обычно говорят «запаршивел»: всё лицо Ромы заросло неровной сероватой щетиной, пробивавшейся кустиками даже вблизи глаз. Павел неодобрительно покачал головой.

– Вот, Пал Николаич, – сказал Сабуров, выкладывая перед Платовым кипу свежеотпечатанных листов, – как вы и просили. Все статьи о вас я скринить и перепечатывать не стал, отобрал самые типовые. Всё равно почти везде одно и то же, только источники множатся: сейчас их приблизительно четыреста пятьдесят штук, но там и бесконечность не предел… Всякие «криминалы. ру», «фактограф. нет», «досье. ком»…

Платов взял со стола стопку. На первой же странице его поприветствовал красочный заголовок «Сколько стоит отмазать международного преступника?». Павел бегло пробежался по тексту: в своём опусе неизвестный автор, сгущая краски, повествовал о Платове, который не только дружил с криминальными воротилами из списков Интерпола, но и сам не брезговал всякими сомнительными финансовыми аферами.

– Там дальше совсем липовые статьи, скандалы, интриги и всё в том же духе. Риторика немного поменялась, но всё как с теми чиновниками: вы – воплощение зла, легализовавшийся криминальный авторитет, развязывающий войну с государством, а весь ваш бизнес – способ отмыть кровавые деньги… Ну и эту тему дальше мусолят, приводят новые «доказательства» и разоблачают вас, так сказать, по всем фронтам. Это всё, конечно, выгребная яма, но…

– …но в папки пришить можно и кому надо занести – тоже… – закончил мысль Павел. – Это я уже понял. Ты говорил, что вы будете блокировать всю эту хрень. Что-то пошло не так?

– Не то чтобы не так… – Сабуров отвёл глаза, будто его уличили в том, что он вынес колбасу с производства. – Просто их слишком много. Банально ресурсов не хватает весь этот спам нон-стопом удалять. Если немного углубляться в тему, то представьте себе, что все эти помойки, которые публикуют статьи о кровавом бизнесмене из девяностых, привязаны к нескольким сеткам. И там безостановочно накидывают лопатой дерьмо. Тот, кто это заказал, вышел на руководителей таких сеток…

– Ты сказал «сеток»? Сколько их? – уточнил Павел, выловив в потоке рассуждений неизвестно откуда взявшееся множественное число.

– Да, в нашем случае удалось выявить пять. Все украинские. Как по учебнику работают: левые сайты, паблики, соцсети, боты. Это ведь прибыльный бизнес: сначала у одного берут деньги за то, чтобы негатив разместить, а потом у того, против которого размещали, выбивают ещё большие деньги за то, чтобы это всё убрать. Причём иногда даже заказчик не нужен: вот сидят пиарщики и думают, как бы купонов состричь, а потом стряпают серию статей на какого-нибудь бизнесмена, который на слуху, чтобы он сам пришёл просить о блокировке. Не наш случай, правда.

Всегда, когда от Ромы требовалось говорить дольше пяти минут, с ним происходила метаморфоза: пускаясь в длинные пояснения, он как будто сначала сам себя подгонял, отчего периодически начинал злиться и разъяснять каждую мелочь. Зачастую так общаются с детьми-школьниками, за которых проще сделать математику, чем толково разъяснить её, – по той простой причине, что папа ещё помнит, как извлечь дискриминант, но не особо помнит, что это такое. Сабуров, увлекаясь, автоматически уходил во всевозможные тонкости «кухни», щедро пересыпая их экранами, хостами, проводниками и серверами прокси, чем ещё больше путал слушателя. Вот и сейчас, затеяв краткий курс по принципам очернения репутации, Рома явно пропускал логические операции, казавшиеся ему несущественными.

– Почему ты так уверен, что нас заказали? И почему исполнители именно с Украины? – скорее для проформы спросил Павел, спуская Сабурова на землю. Сам он, конечно, в случайности не слишком верил, но под таким углом ситуация определённо играла новыми красками, и Платов пытался понять, какими именно.

– Почерк типичный, – развёл руками Сабуров. – В первую волну ещё пытались изображать журналистику: вроде как подумайте сами, кому выгодно стрелять в чиновников, – а теперь вас просто притягивают за уши ко всем перестрелкам 90-х. Что касается Украины… Именно там локализованы почти все эти компроматные сетки. Исторически сложилось, что украинские пиарщики мощнее наших. Они на таких вещах собаку съели: скандалы, интриги, расследования… Любой каприз, как говорится… Ну и второе – дотянуться нам до них посложнее будет.

Платов задумался. Киев, который он помнил, всегда славился практически неисчерпаемым запасом творческих сил. То ли мягкий климат делал людей острыми на ум и язык, то ли внесли свою лепту вековые межнациональные браки, порождавшие южную бойкость креатива, в которой «малороссам» равных не было. Присущее этому народу желание показать себя и свои таланты с завидным упорством толкало их на сцену и на трибуну. Под рампами они успешно осваивались благодаря юмору – простому и хорошо понятному всем, от чопорного Питера до сибирской глубинки. Недаром многие успешные кавээнщики, ставшие популярными в 90-е, на поверку оказываются уроженцами левого и правого берегов Днепра.

В политике же украинцы, привыкшие иметь дело с евреями и турками, часто берут от первых деловую смекалку, а от вторых – некоторую преувеличенную театральность, порой доходящую до обидных обвинений в популизме. На поверку это всё тёмная сторона той же украинской демонстративности, делающая невыносимым прозябание на задворках истории. И Павел допускал, что рано или поздно даже страной поставят управлять человека-артиста – а что, в истории уже бывали прецеденты. Рональд Рейган или вот Джимми Моралес недавно… Как говорится, если кухарка может управлять государством, то чем актёр хуже? Лишь бы не цирковой – клоунады за последние годы уже наелись…

Так или иначе, слова Сабурова о креативном потенциале украинских пиарщиков Платова не удивили. Сетки, серверы, все эти сайты – глубоко вникать в это Павел не хотел, да и нужды особой не было. Всё, что его интересовало, – как заткнуть наконец болтунов из Незалежной.

– Скажи мне, я ведь правильно понимаю: решить это по закону мы не сможем? – поинтересовался Платов, уже предчувствуя положительный ответ.

– Да, – без обиняков кивнул Сабуров. – Тут ведь какая штука: «прописка» всех этих сайтов под наше законодательство не подпадает. Да и «зеркала» везде – ну, это когда все данные с одной страницы в случае блокировки уходят на другую, – пояснил он, заметив, как бровь Павла ползёт вверх. – Проще говоря, это гидра: рубишь одну голову – сразу вырастают две. Да и чтобы все эти сайты блокирнуть, нужно сразу исков триста подать и все выиграть, а потом ещё дождаться исполнения решения суда… А на кого подавать в суд? Выходных данных всякие «компроматы. нет» не публикуют… В общем, всё это долго, муторно, дорого, да и будет как с Барброй Стрейзанд. Она так хотела фото своего дома убрать, а в итоге добилась того, что только об этом и писали. «Эффектом Стрейзанд» теперь это и называется.

– Ну, тут уже переживать поздно: все, кто хотел, уже о «доне Платове» прочитали… – усмехнулся Павел. – Но я тебя понял: шумихи будет много. Не вариант. Есть ещё предложения?

Рома пожевал губами, будто не решаясь озвучить то, что само вертелось на языке: ему явно было неудобно.

– В принципе, есть… Как я уже сказал, мы можем попробовать выйти на владельцев сеток и перекупить их, скажем так. Все имеющиеся материалы назад мы уже не засунем, конечно, но что-то подчистят, некоторые уберут, а потом накачают инфополе какими-нибудь позитивными новостями о вас. Там по желанию можно придумать сценарий. Я примерно подсчитал даже, сколько это могло бы стоить. Так, чисто для себя…

– Говори уже прямо. Сколько?

– Примерно триста – четыреста тысяч, – Рома запустил пятерню в волосы, пытаясь скрыть неловкость. – Не рублей и не гривен, конечно…

– Да я уж понял. А не многовато будет?

– Может, ещё и маловато. Но тут ведь как: никто не даст гарантий, что не появятся новые «помойки» или…

– …или эти ушлые ребятки не будут просить на пропитание каждый божий день, угрожая воротить всё взад, – закончил Павел.

– Всё так. Ну и не факт, что мы их вообще сможем перекупить: учитывая, как ребята работают, думаю, им могли заплатить за то, чтобы мы не смогли всё перебить деньгами.

– Итак, судиться бессмысленно, подкупать тоже… – проговорил Павел, беседуя больше с собой, чем с Сабуровым. – Что же нам тогда остаётся?

Он уже думал над этим вопросом раньше. Кто бы ни стоял за всей этой историей, пока он делал всё достаточно грамотно, раз за разом нанося удары по репутации Платова. Пока удары были хотя и чувствительными, но не фатальными, однако ждать, чтобы «доброжелатель» набрался сил для более мощной атаки, Павел не собирался. Сейчас, когда два варианта решения проблемы отпали, сам собой нарисовался третий…

– Пал Николаич, а у вас же есть связи на Украине? – внезапно спросил Сабуров, будто вспомнив что-то важное. – Вы же сами из Киева. Может, мы людей оттуда подключим? Этим умникам хвост бы как-нибудь прищемить… Может, кто-то из местных ментов или других каких силовиков? – Сабуров то засовывал, то высовывал руки из карманов жестом курильщика, не решающегося курить при своём руководителе.

А Платов между тем понимал: хвост прищемить можно. Только вот подключать нужно совершенно других людей.

– Скажи, Ром, а можно найти этих украинских умельцев? Или хотя бы их как-то локализовать, а то фраза «они на Украине» – это слишком уж масштабная задача.

– Ну… Теоретически можно, но это займёт некоторое время. Я бы советовал всё-таки рассмотреть вариант с денежным решением. Временно, чтобы хотя бы темп накапливания негатива сбить…

– Нет, – отрезал Павел. – Только этого нам не хватало. Перебьются. С террористами, Рома, не договариваются. Себе же потом боком выйдет.

Сабуров скривился, всем своим видом показывая, что воля, конечно, ваша, но лучше бы поступить по-другому. Вслух, однако, он только пообещал предоставить новую информацию, как только она появится, и, распрощавшись, ушёл к себе, уже раздавая какие-то указания по телефону.

Итак, расклад постепенно прояснялся. Платов откинулся на стуле, достал сигареты.

Будь он точно уверен, что всё это заказуха конкурентов – возможно, следовало бы поступить по закону. Судиться наверняка пришлось бы долго, но вряд ли после такого кто-либо в ближайшие годы решился бы на него наезжать в информационном пространстве. А уж после столь яркого «обнародования» его связей с криминалом… Интересно, если, по мнению авторов, Павел Платов может купить всех и получить любой тендер, зачем ему вообще строить в Калининграде какой-то там завод? Несерьёзно как-то.

В данном конкретном случае задействовать механизмы государства было решительно невозможно. Нынешние события наводили на мысли скорее о вендетте, а не о грязной конкуренции, ведь вся риторика «левых» сайтов была направлена против него лично. Раз так, политес разводить бессмысленно и бесполезно – нужны эффективные и, что особенно важно, максимально быстрые методы.

Информация Сабурова об Украине выглядела перспективно. Во-первых, это было хоть что-то: пока платовский «доброжелатель» никак себя не выдал, что-либо предпринимать было затруднительно. Теперь же есть наводка. Во-вторых, само по себе место располагало к тому, чтобы поднять прежние связи – и дружеские, и деловые. Многие, кого Павел знал по Киеву и Украине, всё ещё пребывали в добром здравии и не утратили авторитета, а кое-кто даже его заметно нарастил.

Силовики, которых предлагал Роман, были, конечно, не в счёт: больно уж муторно, и эффективность сомнительная. Да и для себя Павел уже решил, что если все так настаивают, что нынешняя ситуация корнями уходит в платовское прошлое, то и разбираться с ней следует «по старинке».

В общем, раз СМИ-помойки прочно связывают Павла Николаевича Платова с криминалом, не будем их разочаровывать.

План дальнейших действий более-менее выстроился. Чем скорее Сабуров поймёт, где хоть примерно находятся «центры управления» сетками, распространяющими негатив, тем быстрее можно будет, фигурально выражаясь, заслать туда… людей, умеющих решать проблемы нестандартными методами. Главное – дать им внятную зацепку.

К слову, о зацепках: не мешало позвонить Кашину. Со следователем Павел Николаевич не общался около двух недель, и сейчас его занимал вопрос: сдвинулось ли что-то в расследовании убийств чиновников и покушении на него?

Платов взял со стола телефон и, полистав ленту контактов, нажал на вызов.

Ответил Аркадий Кашин почти сразу, но разговор не получился: сплошные полутона и недосказанности. Хотя и нельзя сказать, что беседа была бессодержательной: то, что следователь считал важным донести Платову, он донёс.

Встретиться лично полковник возможности не имел: по его словам, последние два дня он находился в командировке в Петербурге, куда его отправили «на неопределённый срок».

– Понимаете, Павел Николаич, – официальный тон Кашина звучал непривычно. – В данный момент дело, о котором мы говорили раньше, находится в неактивной фазе. Следствие не располагает новыми фактами, а проверка уже имеющихся сопряжена с… некоторыми трудностями и препятствиями. Да и вообще, как вы, наверное, знаете, такие дела не двигаются быстро…

«Намёк понятен, – отстранённо подумал Павел. – Всё застопорилось».

– Кроме того, – продолжал Кашин, будто надиктовывая рапорт, – помимо этого дела, мне за последнее время поручили ещё несколько, что, как вы видите, связано с разъездами. Потому прошу вас не удивляться, если я не всегда буду доступен. Или если наше общение будет не таким плотным, как предполагалось ранее…

«А по-русски это так: меня заваливают работой, чтобы это дело я не трогал, – перевёл для себя Павел. – Закрыть его просто так не могут, но и расследовать желанием не горят, поэтому пытаются слить по-тихому. Расследование вроде как идёт, а куда и с какой скоростью – никого не волнует».

– …поэтому, – заключил Кашин, – я сообщу вам, как только будут какие-то новые вводные. А пока рекомендую вам…

– …немного подождать и прикрыть тылы? – сыронизировал Павел, припоминая последние заветы Каменского.

– Почти. Я вижу, что вокруг вашего имени сейчас стало ещё больше шумихи. Это, конечно, не в сфере моей компетенции… Но рекомендую не выступать ни с какими опровержениями и официальными заявлениями.

– Я похож на идиота? – искренне изумился Павел.

– Не похожи. Но многие на вашем месте и не такое предпринимают… Знаете, потоки негатива – это серьёзное испытание, выносить такое непросто. Особенно когда начинают таскать по ведомствам всякие распечатки…

«Опа! И о папках следователь тоже знает. От дела его вроде как отодвинули, но легко отказываться от него полковник явно не собирается и хватку не ослабляет».

– Надеюсь, вы и дальше будете сохранять благоразумие, и нам будет… проще стоять на страже закона, – последние слова Кашин, как показалось Платову, произнёс с некоторым саркастическим оттенком.

– Спасибо на добром слове, Аркадий Игоревич…

Глава 11

2017 год, Москва – Винница

– Олег, ты какое мороженое хочешь – в стаканчике или с палочкой? – Платов кивнул на стеклянную витрину немолодой мороженщицы в синей шапочке и фартуке. – Тут есть очень неплохой пломбир, хотя, конечно, не тот, что был раньше…

– Это правда, – подтвердила продавщица. – Каждый день об этом слышу. ГОСТов нормальных нет, везде пальмовое масло это…

– И даже здесь? – с улыбкой уточнил Павел, доставая из кармана деньги. – В этом безобидном крем-брюле?

– Тут – нет, конечно. У нас всё самое натуральное, – с профессиональной улыбкой женщина начала сдвигать стекло в сторону, вытаскивая стаканчик в хрусткой пластмассе. – А вам что, молодой человек?

– Эскимо, пожалуйста. С орешками.

Платов хмыкнул, наблюдая, как Олег с радостью ребёнка берёт в руки мороженое: он так и лучился жизнерадостностью. Да и что бы не радоваться: день солнечный, дураки с «плётками» не бегают…

В московском Музее-заповеднике «Коломенское», где Павел ненадолго пересёкся с партнёром (если и тратить воскресное утро на работу, то лучше хотя бы трудиться на воздухе), обычная история парков: мамочки с колясками, невесты с длинными шлейфами, бегуны в модной спортивной форме… Олег периодически дёргался, стоило кому-то пробежать слишком близко, но это напряжение никому постороннему заметно не было. Так, колючий и оценивающий взгляд из-под шапки светлых волос и лёгкое перемещение тела полубоком к Павлу.

Погоды стояли прекрасные, и ходить по пружинящей, не слишком ровно остриженной траве было в удовольствие. Впервые за долгое время душевное состояние отвечало тому, что творилось в окружающем мире. За последние две недели дела не просто сдвинулись с мёртвой точки, но и проявили намёк на что-то позитивное. Во многом это была заслуга Сабурова.

…Когда стало понятно, что для успешного неюридического урегулирования ситуации с потоками негатива нужно сначала отыскать источники вбросов, Роман развернул бурную деятельность:

– Есть идея, как узнать, откуда сетки, Пал Николаич, – сказал он на второй день после своего доклада по Украине. – Нужно обязательно через посредников – нам светиться ни к чему – выйти на разные пиаровские компании, которые профилируются на говн… на распространении лажи. Посредники сделают запросы: мол, хотим заказать накат на одного человека – типа конкурент, крупный бизнесмен, и хочется, чтобы его… и в хвост, и в гриву на всех возможных площадках, от «компроматов. нет» до «криминалу. да». Ну и дальше они будут щупать пиарщиков: «А кто исполнитель?», «А мы слышали, что на Украине работают лучшие…», «А правда, что если работать через хохлов, то юридически не докопаться…» Ну и так далее. Конечно, нам прямо так говн…

– Да говори ты как есть, – Платова уже откровенно раздражали бестолковые попытки Сабурова подбирать приличные слова.

– …говноделов нам легко не сольют, но круг поисков сузят. Мы же уже точно знаем, что это Украина.

Платов и раньше понимал, что в Москве и Питере много специалистов подобного профиля, но сталкиваться с ними до этого ему не приходилось. Ещё больше Платов удивился, когда через несколько дней Рома, отчитываясь о промежуточных результатах, сказал, что посредников пришлось снарядить в Екатеринбург.

– Понимаете, Пал Николаич, там местные региональные олигархи постоянно между собой грызутся: раньше накаты практиковали, а сейчас всё больше по судам бегают и пиар-технологов задействуют. Корпоративные войны, постоянные разборки в информационной плоскости… Прокачались екатеринбуржцы в этом деле на славу. Может, даже лучше, чем в Москве.

– Ну, посмотрим, что нароют. А вот ты бы хоть брился иногда, что ли. Для общего дела.

– Виноват, Пал Николаич, – почти по-армейски отрапортовал Сабуров. – Исправлюсь.

В последнее время Сабуров зарастал всё сильнее и сильнее, потому что себе он придумал особенную задачу – «деловые переговоры со столичными пиарщиками», которые часто сопровождались тонкой русской наукой «Как правильно бухать с нужными людьми».

Рома, как это нередко водится у гуманитариев, пил в основном «немужское», резко контрастируя в компаниях, где предпочитали напитки покрепче. Но чего у него было не отнять, так это ясности мысли: внешне хмелея, он тем не менее исправно вёл «линию партии» в нужную сторону.

– А вы работаете с украинскими сетками? – словно невзначай спрашивал он коллегу. – Знаю про них, но не сталкивался. А сложно с ними, если не секрет?

Сабуров молодец: не стал действовать по принципу «я не я», а честно признавался коллегам, что любопытствует для себя:

– С этими сайтами, которые моего шефа каждый день обливают, я скоро чокнусь, – жаловался он очередному знакомому пиарщику, влив в него предварительно изрядную дозу алкоголя. – И заблокировать нельзя, и игнорировать не получается. Шеф орёт! Мощно же они вкатили – я думал, ну неделю, ну две, а они до сих пор набрасывают каждый день… Знать бы, откуда калымят, даже просто посмотреть – блин, интересно же. Всё равно меня уволят…

С ним соглашались: задачка и правда была «со звёздочкой». Всегда избегавший публичности, Павел Николаевич Платов в среде пиарщиков обрёл статус «персоны номер один»: таких массированных атак за последние лет пять – семь никто не мог припомнить. И тут уже помочь Сабурову в «корпоративной среде» стало чем-то вроде разминки для ума: а ну как новые технологии тестируют? Любопытно…

Дней через шесть тактика Сабурова дала первые плоды: удалось примерно локализовать три точки. Одесса, Харьков, Винница – там располагались конторы, управляющие развитыми сетками и часто работающие с российскими заказчиками. Ещё называли Киев – многие москвичи делали запросы на негатив через украинскую столицу.

Посредники, нанятые Ромой, были уверены, что смысла искать исполнителей в Киеве нет никакого: местные деньги, конечно, возьмут, но, как и москвичи, отдадут работу подрядчикам из провинции, не забыв удержать «свой процент» (в реальности присвоят не меньше половины). Харьков отпал как-то сам собой: люди «в теме» упоминали его очень редко. Методом исключения Сабуров оставил два города – Одессу и Винницу. Оставалось выяснить поточнее. Для этого в конце концов привлекли айтишников – реализовывать затёртую подростками угрозу «я тебя по айпи вычислю».

– Есть! – без лишних прелюдий сказал Сабуров, ещё через пять дней влетев в кабинет Павла. – Нашли! Винница. Примерно 85 процентов.

– Поздравляю. А почему не сто?

– Ну всегда есть вероятность, что мы что-то неправильно интерпретировали. Либо что наш держатель сеток настолько умён, что подстраховался, и Винница – только прикрытие. Но тогда мы совсем уходим в паранойю. Предлагаю отработать сначала эту версию, ну а там – война план покажет.

Доводы были убедительными, осталось понять одно: к кому можно обратиться с таким… тонким вопросом? Перебирая в голове старые украинские контакты, Платов в какой-то момент вспомнил Белку…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фриз (сленг, жарг.) – часть карточной колоды.

Вернуться

2

Потребсоюз (Потребкооперация) – Внеправительственная организация в СССР, имеющая полномочия прямых закупок и реализации сельхозпродукции, товаров народного потребления и изделий народных промыслов.

Вернуться