# Нефрит

Сергей Баунт

Современная Россия на западе, за Уральским хребтом, уже почти забыла девяностые. А здесь, на севере Забайкалья, в глухой золотоносной тайге, до сих пор основным методом решения проблем бизнеса является убийство. В этот раз убит глава клана, контролирующего добычу и сбыт нефрита. Чудом оставшемуся в живых племяннику главы клана, чтобы сохранить «бизнес», приходится отбиваться от атак китайской мафии и от приезжих бандитов из Москвы.

Картинка – Шедеврум, обложка – Метранпаж.

Дядька сейчас умрет, это я понял сразу. Не может жить человек, у которого в животе застряли несколько пуль. Он смотрел на меня и не видел. О чем он сейчас думает? Наверное, уже ни о чем. Глаза дядьки, еще две минуты назад дикие и плачущие, превращались в мутные стеклышки. Душа прощается с телом, сказала бы бабушка, если бы увидела это. Но если душа все-таки есть и загробный мир существует, то дядьке я не завидую. Гореть ему на кострах и крутиться на шипящей сковородке под радостное улюлюканье чертей. Потому что, перед тем как самому словить в живот очередь из Калашникова, он тоже многих спровадил на тот свет. Самое страшное, совсем не все они этого заслуживали.

К черту, за дядькой я потом вернусь, какой бы не был, не мне судить, но он заслужил, чтобы быть похороненным как положено. Он был настоящим главой Семьи. Сейчас надо самому выбираться, а то буду валяться рядом, пока наши кости не растащат звери.

Я, все еще лежа, осторожно приподнял голову и огляделся. Кусты на той стороне ручья больше не шевелились. Ушел, не ушел? Или сидит, выжидает, держа палец на спусковом крючке? И главное – заметил ли он меня? Если заметил, то мне хана. Китаезы, они терпеливые – будет ждать до последнего.

Ничего нет – я так упорно разглядывал место, откуда прилетела очередь, оборвавшая жизнь самого опасного в этих краях человека, что глаза заслезились. Извиваясь, словно гусеница, я задом стал отползать от бугорка, за который упал, как только услышал треск очереди. Хоть я и не воевал, но жизнь за последние два года так меня натренировала, что действовал я, наверное, не хуже какого-нибудь спецназовца. Я развернулся и, не обращая внимания на содранные ногти, пополз от берега к спасительному лесу. Лишь добравшись до первых деревьев, заполз за них и наконец разрешил себе встать. «Куда ты? – Притормозил я себя, сгорая от непреодолимого желания немедленно рвануть в чащу. – Осмотрись».

Затихшая после грохота выстрелов, тайга уже опять ожила. Где-то затрещал дятел, барабанной дробью показывая всем, что жизнь продолжается. Горный ручей продолжал весело бурлить, не обращая внимания на скрючившееся на берегу тело.

Природа лишь на миг замолкла, глянула на глупые игры людей и снова зажила своей жизнью. Чужого, не лесного звука я так и не уловил. «Значит, ушел. Не будет он столько времени сидеть и ждать. Но все равно надо линять. Дядьку забирать вернусь с родней. Сейчас лучше не рисковать».

Через час я выбрался на тропу вдоль берега Витима и пошел быстрее. Еще несколько часов, и я доберусь до нашей базы в безымянном ключе. Оттуда свяжусь с братом, и будем решать, что делать. Если хунхузы пошли на то, чтобы убить самого Росомаху, значит, началась война, а в таком случае один я ничего не сделаю.

Шагая по мягкой влажной тропе, я время от времени останавливался и прислушивался – не прорежутся ли через мерный шум реки какие-нибудь посторонние звуки. Постепенно, по мере того, как все больше километров отделяли меня от трупа на берегу, я успокоился и невольно начал вспоминать, как я во все это впутался.


Началось все, я думаю, не с меня и не с дядьки, и вообще не с людей в нашем поселке и даже стране. Началось все с одного Генерального секретаря, меченного дьявольской меткой во всю голову. Это после его броских лозунгов о перестройке и о свободе и началась вся та вакханалия в нашей стране, которая привела бывшего известного на весь район охотника-промысловика Афанасия Ивановича Гурулева на эту скользкую, запутанную дорожку, приведшую его в конце концов сюда, на берег Мурикана, навстречу очереди Калашникова. Ну, а я оказался здесь, рядом с ним, уже по совсем другой, мелкой, но зато извечной для человечества причине – мне срочно нужны были деньги. Да, теперь, во времена разгула капитализма, мой родной дядя Афанасий Гурулев был человеком богатым, и даже очень богатым. Это, конечно, по меркам здешним, меркам далекого таежного района, а не по меркам Москвы или Петербурга.

Сразу после того, как разрешили все, Афанасий Гурулев перестал сдавать государству пушнину. Теперь все добытые им соболя, белки, горностаи стали уходить прямо в город, неизвестно откуда вдруг появившимся скупщикам. Сначала они приезжали на жигулях, быстро, по-тихому скупали товар и исчезали, стараясь не привлекать к себе внимания. Но времена изменились, сейчас перекупщики приезжали уже не на «Нивах», а на огромных черных джипах, громко, не обращая никакого внимания на местную власть, обделывали свои дела, а потом гуляли по нескольку дней в появившихся, как грибы, ресторанах и кафе. Перекупщики шкурок теперь ничуть не уступали перекупщикам золота, извечного основного товара, идущего из недр тайги.

Со временем изменился и товар, который они брали охотнее. Конечно, никто не отказывался от соболей, но теперь также дорого ценилась струя – мускусная железа кабарги, маленького клыкастого оленя; медвежья желчь и, по заказу, медвежьи шкуры для украшения загородных домов новых русских буржуинов. Гурулев оперативно реагировал на изменение спроса и переходил на добычу зверей, которых раньше добывал только попутно.

А потом пришел его величество Нефрит и сразу перебил по соотношению цена – вложенные средства и усилия пушную охоту. Белый и зеленый камень во множестве валялся по берегам горных рек – бери и вывози тоннами – а платили за него не хуже, чем за золото. Китай был готов скупить все, что вывезли из тайги. Если за золото Гурулев не брался, не лежала у него душа к тяжелому, грязному труду старателя, то нефрит, с его легкостью добычи и окупаемостью, сразу захватил предприимчивого охотника. Ну а то, что на его промысловом участке как раз и находились места с богатыми залежами полудрагоценного камня, стало еще одним подспорьем в выстраиваемой им деловой пирамиде.

В свое дело охотник брал только своих – в основном родню, благо родственников у Гурулевых в районе было достаточно. Но даже из своих Афанасий Иванович брал не всех, и дело было не только в умении ходить по тайге и навыках охотника. В таежном поселке все были и охотниками, и рыболовами, дело было в том, что все его доходное дело было абсолютно незаконным, а значит, вокруг него вертелась куча людей с криминальными пристрастиями. Всем хотелось откусить кусок от этого жирного пирога. Поэтому отстаивать свое право хозяйничать в тайге нередко приходилось с помощью оружия. И люди дядьке нужны были соответствующие, те, кто не побоится применить оружие против других людей.

Я, конечно, слышал про темные дела дядьки, но меня они не касались, и я, если честно, не очень верил в перестрелки в тайге и в подвешенных за ноги мертвецов на границах особо богатых участков как предупреждение о том, чьи это владения. Считал, что это сам дядька и братья рассказывают страшилки, чтобы отпугнуть других любителей наживы. Меня, уехавшего в Москву сразу после школы, больше интересовали клубы и прочие столичные развлечения. И лишь когда сам оказался в этом семейном бизнесе, я понял, что не все рассказы были страшилками, многие истории оказались правдой.

Сейчас, шагая по лесу и размышляя обо всем, что произошло со мной за последнее время, я так и не смог определить грань, после которой я превратился из недоучившегося студента и завсегдатая московских клубов в самого настоящего, по меркам обычных людей, бандита. Хотя по меркам дядьки мы были просто мужики, родственники, защищавшие семейное дело. Дело, которое, по правде сказать, давало благополучие большинству из нашей большой родни. Зато я очень хорошо помнил, как получилось так, что я вместо тусовок Москвы оказался в родной тайге, одетый вместо вещей от Армани в энцефалитку и сапоги. А вместо «яблочного» мобильника в кармане у меня похрипывала рация. И дополнял этот вид карабин «Сайга», ремень которого натер уже мне мозоль на плече.


Москва в любое время была главным криминальным городом страны, что бы там ни говорили обыватели и как бы ни претендовали на это звание другие города типа Ростова. Конечно, криминала крупного, серьезного, а не того – «…гоп-стоп, мы подошли из-за угла…» По этой категории столица какой-нибудь отдаленной республики типа Улан-Удэ легко обходила Первопрестольную. Ну и понятно, что Москва была скопищем аферистов, для которых провинциальный паренек с толстой пачкой денег в кармане был самой аппетитной добычей. Такой шкворчащий на сковороде сочный стейк, мимо которого невозможно пройти.

Не прошло и пары месяцев моей веселой жизни в столице, как я попал в оборот. Хотя сам себя считал прекрасным психологом, которого невозможно развести, – подобную уверенность мне давало то, что я действительно легко высчитывал мелких прохиндеев, пытавшихся впарить мне какой-нибудь ненужный товар, – против настоящих мошенников я оказался тем, кем и был на самом деле, – простодушным провинциальным мальчишкой.

Как это и положено человеку, щедро угощавшему окружающих выпивкой и травкой, а иногда и «коксом», я вскоре оказался окружен целой оравой «друзей», а просто знакомых у меня было уже пол-Москвы. Большинство из так называемых друзей были такими же шалопаями, как и я, но уже промотавшими выделенный далекими родителями, кусок. Им хватало только выпивки и развлечений. Но среди этих появилась и пара-тройка «серьезных» друзей, занятых каким-то настоящим бизнесом. Они постоянно говорили о больших деньгах, которыми они крутят, будоража мою душу желанием стать одним из этих воротил. Кстати, деньги у них действительно были, иногда они расплачивались за всех, светя перед моими глазами толстой пачкой баксов или красных «пятерок». Теперь я понимаю, что так они просто обрабатывали меня, вряд ли серьезный делец стал бы таскать с собой пачки наличных, когда обычная карточка решала те же вопросы. Но, как говорится, все мы сильны задним умом.

Через какое-то время один из этих друзей предложил мне войти в бизнес, его слова о том, что можно прогулять любые деньги, если не вкладывать их в дело, упали на благодатную почву. Хотя благодаря родительским деньгам я стал студентом известного московского вуза, но в душе я мечтал непременно стать бизнесменом, так же как, наверное, мои родители мечтали стать космонавтами. При этом Женя, так звали моего московского «друга», предложил не какое-нибудь экзотическое дело, которое в один миг озолотит меня, нет, он предложил войти в нормальный торговый бизнес по продаже «чистых» продуктов. То есть натуральных, произведенных без всякой химии. Это был тренд в настоящее время, зажравшаяся Москва объелась «Макдональдсами» и «Бургерами» и требовала теперь здоровой экологически чистой пищи. Я как настоящий бизнесмен, согласился на это далеко не сразу; сначала полазал в интернете, изучил опыт известных уже в мире подобных фирм, а также фирм, появившихся у нас. Женя дал мне все документы по фирме, в которую он предлагал вложить деньги. Дело было действительно выгодным и почти беспроигрышным. Я просчитал, как казалось, все риски, абсолютно не принимая во внимание главный риск – то, что меня банально разводят.

Каким-то образом я выклянчил у родителей миллион, но, как оказалось, этого было мало, для вхождения в дело не хватало еще как минимум полутора. Я обзвонил всю родню и наскреб еще триста тысяч, это было все, на что я был способен. Тогда Женя чисто по-дружески пообещал помочь и обещание выполнил – он свел меня еще с одним своим другом, человеком по имени Николай, который мог ссудить мне недостающую сумму. При этом под минимальный процент. Уже одно это должно было насторожить меня – совершенно незнакомый человек без всяких залогов дает мне деньги, и гораздо дешевле, чем в банке. Но молодость и вовремя сказанное слово новых друзей затуманили мне мозги. Дальше же все пошло, как в плохой мелодраме второго канала, – денег оказалось мало, надо срочно было еще. Женя занял уже сам, но под мои гарантии – и вот через месяц я попал уже на три лимона. Друг Женя срочно уехал, что-то случилось в семье дома, и перед кредиторами предстал я один. Времени мне дали неделю, как оказалось, никто не собирался ждать, когда мое дело заработает и я смогу расплатиться.

Я уже начал смутно понимать, что дело оказалось не совсем чистым, но всю глубину пропасти я тогда еще не осознал. За неделю я, конечно, денег не нашел и решил, что на ближайшем рандеву буду просить еще отсрочку, и на больший срок. И лишь на этой встрече у меня открылись глаза – никакой это не бизнес, меня банально развели. В этот раз встреча состоялась не в кафе, как было до этого. Меня просто встретили на выходе из моей съемной квартиры и пригласили в черный «Гелендваген». То, что мой бизнес кончился, подсознательно я понял сразу, как только увидел тех, кто ожидал меня в машине, однако мой мозг никак не хотел признавать очевидное. Поэтому я сразу заговорил об отсрочке и так же сразу получил исчерпывающий ответ:

– Заткнись и слушай!

На моих глазах Николай из преуспевающего бизнесмена превратился в обычного бандита. Изменилась не только его речь, мне показалось, что и выглядеть он стал совсем по-другому. Те же двое, что присутствовали в машине кроме него – короткостриженые накачанные молодцы со свиными гладкими рожами и складками на затылке, – сразу напомнили мне фильмы о девяностых годах. Классические выбиватели долгов.

Мне быстро объяснили, как теперь обстоят дела, – в связи с тем, что я не отдал долг вовремя, он вырос, и теперь я должен уже не три, а четыре миллиона. На мои робкие попытки сослаться на договоренности с Женей последовал примечательный ответ:

– Кто такой Женя? – Николай жестко смотрел на меня: – Ты не приплетай сюда никого, занимал ты, значит, и отдавать тебе. Звони своим в свою тьмутаракань – пусть срочно переводят тебе деньги. Иначе я переведу тебя к ним, но уже по частям. И напомни им, после трехдневного срока с каждым просроченным днем долг будет расти.

Потом он повернулся к своим шестеркам и приказал:

– Выкиньте его отсюда!

Короткие толстые пальцы больно сжали мне шею, и через мгновение я оказался на асфальте. Николай выглянул в открытое окно и предупредил:

– Через три дня мы к тебе подъедем. И не вздумай сбежать, сделаешь только хуже.

Потом стекло поползло вверх, и машина, мягко шурша шинами, скрылась за поворотом.


Вот так моя легкая веселая жизнь закончилась, началась проза жизни, и надо было срочно искать выход, то есть искать деньги. Мысль все-таки сбежать я по здравом размышлении отбросил. Вряд ли, новые друзья оставили меня без наблюдения, не зря ведь Николай предупреждал. В конце концов после долгих размышлений я решился и позвонил дядьке – только он мог сразу достать такие деньги, и я не сомневался, он мне их даст. Дядька всегда относился ко мне по-особому, считал самым умным из нашей семьи. Его собственные дети, мои двоюродные братья – Валерка и Борис – едва смогли закончить школу. Дядька всегда ругался, что его тупицам одна дорога – в тайгу, по его стопам. Так и получилось, сейчас Валерка больше времени проводил в тайге и в разъездах, чем дома, правда, тогда я еще не догадывался, чем он на самом деле там занимается. Борис же вообще выпал из жизни.

То, что я не обратился к родственнику сразу, было вызвано как раз тем, что он считал меня лучшим из всех родных. Мне было стыдно. Выпив с отцом, дядька всегда напоминал, чтобы тот не выпускал меня в тайгу, а отправил учиться в город – должен же и в нашей родове кто-то выбиться в люди. Вот я и выбился. Показал себя полным идиотом и представлял себе, какое разочарование испытает дядя Афанасий, узнав о моих проблемах.

Однако, к моему удивлению, дядька ничего не сказал по поводу моей глупости, он лишь задал несколько вопросов, все по делу, предупредил, чтобы я ничего сам не предпринимал, и сказал, что в течение трех дней деньги у меня будут.

– Жди. Деньги привезет мой человек. Слушай его во всем и выполняй все, что он скажет.

Я горячо поблагодарил дядьку и с легким сердцем упал на кровать. Меня наконец отпустило – как в детстве, кто-то решит мои дела за меня. На радостях я чуть не подался в бар, но все-таки смог удержаться.

***

На третий день я с утра был сам не свой – два дня уже прошли, а никакого человека от дядьки не было, я знал, что он слов на ветер не бросает, но вдруг что-то пошло не так. Все-таки от моего дома до Москвы шесть тысяч километров. Хотя самолет из Улан-Удэ летает каждый день, и плюс проходящие рейсы, но вдруг…

Под вечер, когда я уже хотел снова звонить дядьке, заиграл мой айфон. Я схватил его и уставился на экран, там светился незнакомый номер. После всего случившегося со мной за последнее время я стал бояться незнакомых номеров. Я уже хотел отложить телефон, но тут до меня дошло, что номер был из моего домашнего региона. Может, от дядьки! Я быстро нажал ответ и приложил девайс к уху.

– Лешка, какого хрена трубку не берешь?

Я узнал голос, шумно выдохнул и радостно заорал:

– Здорово, братишка! Ты от отца?

Звонил двоюродный брат, Валерка, старший сын дяди Афанасия.

– Заткнись и внимательно слушай!

Я осекся, в голосе брата не было никакой радости, это было неожиданно, мы всегда были по-братски дружны. Он был старше меня на несколько лет, но мы всегда были рады видеть друг друга.

– Слушаю.

– Сейчас одевайся и выходи. Пройдешься по улице до магазина, только не до ближайшего, а пройди примерно с квартал. Зайдешь, обязательно что-нибудь купи. Потом возвращайся.

– Что за хрень? Зачем?

– Не разговаривай, иди. Придешь, я с тобой свяжусь.

По голосу брата я понял, что лучше не спорить, все равно он ничего объяснять не станет. Знал я эту гурулевскую жилку.

Я выполнил все в точности – дошел до дальней «Пятерочки» на углу квартала, купил хлеб и молоко и, по-прежнему недоумевая такому странному приказанию, вернулся к своему дому. Когда я вышел из лифта и начал рыться в кармане в поисках ключа, сверху с лестницы знакомый голос тихо приказал:

– Зайдешь, не закрывай дверь. И не оборачивайся, идиот.

Едва я вошел, дверь снова раскрылась, и в квартиру ввалился Валерка. Он быстро закрыл дверь на все замки и лишь потом повернулся ко мне. В этот раз на его лице играла широченная улыбка, он опустил на пол глухо стукнувшую большую сумку, раскинул руки и обхватил меня своими лапищами.

– Ну здорово, москвичара! Прожигаешь жизнь?

– Отпусти, кабан! Раздавишь на хрен, – взмолился я, чувствуя, как затрещали мои косточки. Валерка оттолкнул меня, но поймал за куртку и, придерживая, весело спросил:

– Ну че, допрыгался? Взяли тебя москвичи в оборот?

Я был до жути рад видеть прежнего брата, всегда грубовато-веселого и непременно подкалывающего меня, но его шутливый вопрос сразу напомнил мне причину нашей встречи. Улыбка сползла с моего лица.

– Да развели меня по полной, как ребенка.

Признать это мне было совсем не легко, я ведь всегда мнил себя знатоком человеческих душ, а, как оказалось, на самом деле ни хрена не понимал. Если бы на месте Валерки был кто-то другой из нашей родни, не такой близкий, я ни за что бы так быстро не признался. Ну а перед братом, с которым провели все детство, ломать комедию не стоило. Несмотря на свою показную грубую простоту – первое впечатление от него было, что он все вопросы решает с помощью силы, – мозги у него были, и соображал он быстро. Хотя он специально всегда старался произвести впечатление именно деревенского увальня, и те, кто знал его не так долго, как я, почти всегда покупались на это.

– Ни хрена, братишка, не ссы. Выкрутимся.

– Ты привез деньги? – обрадовался я.

– Ты че, чокнулся? Откуда у нас такие деньжищи? – Он довольно захохотал. – Да если бы и были, не московским хлыщам же их отдавать. Не для того мы в тайге горбатимся, чтобы москвичары тут икру жрали.

– Валерка, что ты задумал?

Я не на шутку встревожился. Если он не привез деньги, тогда проблема совсем не решена, и завтра…

– Братишка, ты не шути. Дело серьезное. Надо заплатить, я потом все отработаю. Отдам дядьке все до копейки.

Это высказывание опять вызвало у него взрыв хохота.

– Ты! Заработаешь, отдашь? Ну, насмешил! Ты хоть один день в своей жизни работал?

Я обиделся.

– А то ты не видел?

– Да не, не дома. За деньги хоть раз работал, знаешь, как они зарабатываются? Эх, Колька, Колька… А я ведь говорил дяде Тимофею, что не надо тебя в Москву отпускать. Сначала надо было с нами в тайге пообтереться, потом ехать. Тогда бы ты этих хорьков на километр бы чуял. Это батя тоже не хотел, чтобы ты в наши дела влазил, мол, будет у нас в родне ученый. Дождались… Ладно, еще раз говорю, забей на все и делай, как я сказал. Выкрутимся и этим козлам нос прижмем.

Однако моя тревога не унималась. Особенно это высказывание, что нос прижмем. Не хотят же они устраивать разборки с москвичами на их территории? Я страдальчески посмотрел на брата.

– Только не говори мне, что ты хочешь договариваться с моими кредиторами?

Этот вопрос опять развеселил Валерку.

– А почему бы и нет? Ты же знаешь, как я умею убеждать.

– Да уж. Помню. Чуть что, сразу по морде.

Надо сказать, несмотря на присутствие мозгов, а может быть, именно по этой причине, брат никогда не был пацифистом и частенько пользовался своим преимуществом в силе. Этим его природа тоже не обидела – он всегда был самым здоровым и самым сильным в классе. Так что в восьмом он уже без всякой опаски схватывался с парнями из одиннадцатого класса. Я помнил, как в девятом он хвастался, что впервые избил взрослого пьяного мужика возле магазина. Тому не хватало на бутылку, он приставал к женщине и пытался отобрать у нее кошелек. Правда, как потом оказалось, это была его жена.

– Валерка, я прошу тебя, не вздумай тут устаивать разборки в нашем духе. Тут Москва. У всех и всегда есть крыша. И никаким крутым ребятам из тайги здесь разгуляться не дадут.

– Да ладно. Не переживай ты так. Я здесь, значит, все решится нормально. Пойдем лучше чаю попьем, надо время потянуть немного.

Мы направились в кухню, но тут затренькал домофон. Я тревожно глянул на брата, ко мне никто не должен был прийти. После того как меня поставили на счетчик, я прекратил все контакты и никому не отвечал. Не до развлечений.

– Ответь, – кивнул тот.

Как только из динамика раздался голос, брат, не дослушав, приказал:

– Открывай! Это к тебе.

При этом он загадочно ухмыльнулся и добавил:

– Денежки твои приехали.

Ну наконец-то! Я быстро провернул замки и впустил нового гостя. К моему удивлению, парень, показавшийся в дверях, оказался москвичом. За те несколько месяцев, что я провел в Первопрестольной, я уже почти безошибочно научился определять местных. Может и тоже «понаехавших», но явно не в первом поколении. Не знаю даже как, но явно не по одежке – обычно местные обращали внимание на то, как они одеты, гораздо меньше, чем приезжие. Наверное, по всему сразу – внешний вид, поведение, уверенность.

Валерка в момент стал серьезным.

– Видел?

Гость кивнул.

– Да, старый «Рено Логан».

– Все верно. Они тебя заметили?

– Конечно. Я нарочно рюкзак светанул.

Я удивленно слушал этот непонятный разговор – о чем это они? Парень сбросил с плеча наброшенный одной лямкой рюкзак и протянул брату. Тот толкнул меня – забирай. Я очнулся и подхватил рюкзак, он оказался ощутимо увесистым.

– Ладно, спасибо, браток! Сочтемся. Тебе пора. Пусть думают – курьер принес и свалил.

Гость согласно кивнул, пожал протянутую Валеркой руку и через секунду исчез. На меня он так и не обратил никакого внимания.

– Что это было?

Я требовательно смотрел на брата.

– Деньги тебе принесли. – На его широком деревенском лице опять заиграла хитрая улыбка. – Иди, пересчитывай.

– Я не о том.

То, что в рюкзаке деньги, я понял давно.

– Я про то, о чем вы тут говорили. Кто что видел? Кто там, в «Логане»?

– Не забивай голову, – махнул рукой Валерка. – Пошли на кухню, а то никак до чайника не дойдем.

Он по-хозяйски начал проверять шкафчики над стойкой, а мне показал на рюкзак и на стол. Я понял. Дернул молнию и высыпал содержимое прямо на кухонный стол. То, что я увидел, ввело меня в состояние ступора – вместо пачек с деньгами на столе кучкой лежали пачки нарезанной бумаги. «Куклы». Очнулся я от веселого хохота Валерки. Тот вытирал слезы и свозь смех бормотал:

– Ну и рожа у тебя, Шарапов… Посмотри на себя в зеркало, как будто игрушку в Новый год отобрали.

Я действительно был готов броситься на брата с кулаками – он с самого начала смеялся надо мной и никаких денег отдавать не собирался. Сбывались мои самые худшие предположения, брат решил разобраться с московскими по-своему, так, как в тайге.

– Все! Я звоню дядьке. Ты сам не понимаешь, что ты задумал. Это Москва! Здесь так нельзя, сейчас не девяностые.

Я выдернул айфон и демонстративно стал перебирать звонки, выбирая номер дядьки. Брат усмехнулся.

– Позвони, позвони… Посмотрим, что он тебе скажет.

– А что такое?

– Ты или дурак, или представляешься. Я что, по-твоему, отсебятину творю? Батя такого в жизнь не простит. Ты прекрасно знаешь. Ну, хочешь нарваться, звони. Хотя, может, на тебя он орать и не будет, ты же семейный любимчик. Ну, а мне точно выдаст.

– Значит, это план дядьки?

Я понял, что Валерка говорит правду, все действительно так. Конечно, дядька не отправил бы сына, дав ему просто карт-бланш на любые действия. Я присел на край табурета и уставился в пол – что теперь будет? Как Валерка намеревается впарить Николаю пачки резаной бумаги вместо денег? Это, может быть, и получится, но, а что потом? Валерка уедет, а мне здесь жить?

– Братишка, они ведь не простят. Мне же здесь жить нельзя будет.

– Ну вот! Наконец до тебя дошло! Поедем домой, некоторое время придется в тайге пожить.

– Нет!!!

Я вскочил.

– Не поеду!

Я действительно не представлял себе жизни там, в родной тайге. Этот суматошный город мгновенно заколдовал меня. Никакой другой жизни я не хотел.

– Все, Валерка, уезжай. Я сам разберусь. Договорюсь еще на отсрочку, а там придумаю что-нибудь. И бумагу свою забирай.

Я начал быстро сгребать пачки обратно в рюкзак. Брат резко вырвал его из моих рук и отбросил в сторону. Улыбка стерлась.

– Кончай психовать! Садись.

Он силой усадил меня на стул, сам присел рядом.

– Братишка. – Он положил руку мне на плечо. – Ты пойми, что жизни теперь тебе здесь не будет. Отдашь ты деньги или не отдашь. Просто они почуяли, что ты дойная корова, и найдут способ снова начать выкачивать из тебя бабки. Ты раскинь мозгами, и сам все поймешь.

Он налил себе чаю, достал из пачки печенье и с аппетитом захрустел; брат явно не заморачивался о том, что будет завтра. Нервы у него, похоже, были из стали. Или он просто не понимал, что может произойти. Валерка поймал мой взгляд, улыбнулся – мол, все в порядке, – прожевал очередное печенье и предложил:

– Ты давай позвони своим кредиторам. Назначь встречу на завтра. Предложи, чтобы пришли сюда в квартиру.

На мой испуганный взгляд он опять успокаивающе улыбнулся и продолжил:

– Они считают тебя лохом, пусть так и продолжают считать. Скажешь, что боишься тащить такую сумму по городу. Они клюнут, не сомневайся. А тут уже я с ними поговорю.

– Братишка, Николай если придет, то придет не один. С ним как минимум два мордоворота.

– Успокойся, я знаю. Но это мои дела. Твое дело позвонить и назначить встречу. Скажем, часов в двенадцать. Они знают, что ты любишь поспать.


Всю ночь я крутился с боку на бок, тревожные мысли не давали уснуть. Я то думал о том, что хочет сделать Валерка – свой план он мне так и не рассказал, – то думал об отъезде из Москвы и скучной, серой жизни в таежной глуши. Нет, этого я не допущу – не хочу, чтобы моя молодость сгинула в серых буднях. Знал бы я тогда, насколько я далек от понимания происходящего. А про серые будни с высоты сегодняшнего дня так вообще смешно.


Я остановился и, успокоив дыхание, опять вслушался в шум леса. Нет, человеческой нитки в общем полотне звуков так и не появилось, только шум ветерка, раскачивающего деревья вверху, да голоса лесных обитателей. Ну и, конечно, гул от реки, но он уже шел фоном, и я его почти не замечал. Пора было перекусить, я спустился к воде, сбросил надоевший карабин и аккуратно прислонил его к дереву. Оружие надо беречь, уже были случаи, когда спасало только оно. Я усмехнулся, вспоминая меня тогдашнего – как я переживал, что меня задавят серые будни и я с тоски сдохну. Так я представлял свою будущую жизнь после возвращения из Москвы. Да, сдохнуть здесь можно запросто, но совсем не от скуки. Как, например, сегодня. Интересно, почему стрелок не стал охотиться на меня? Неужели не заметил? Или, может, все так и задумывалось – мишенью был только дядька? Удивляться не приходилось, Росомаха тут многим насолил до краев. Наоборот, удивительно, что он оставался до сих пор жив.

Я достал из пятнистого рюкзачка завернутый в вощеную бумагу кусок сала и пару сухарей. НЗ, который я всегда носил с собой. Там же лежала шоколадка, «Сникерс», но его я оставил, пусть еще полежит, до зимовья шагать и шагать. Присел на камень у самой воды, нарезал сало мелкими ломтиками и стал есть. Да, жизнь меня здорово изменила – тогда, в Москве, после того, что натворил Валерка, я три дня есть не мог, а сейчас, после совсем недавней смерти родного человека, жую как ни в чем не бывало.


Я сделал все так, как велел Валерка. Позвонил и назначил встречу на половину первого. Сказал все так, как он просил, весело и непринужденно. Как сказал брат, пусть они думают, что ты радуешься избавлению от долгов. Хотя на самом деле на душе у меня было муторно, я не представлял, что будет, когда Николай увидит то, что я ему подсовываю вместо денег. Вчера братишка выдал мне инструкцию, что говорить и что делать, когда появятся москвичи. Что он сам будет делать, он мне рассказывать отказался. Сказал только, что присмотрит за всеми, чтобы все прошло гладко.

– Не вздумай сказать про то, что я здесь, в квартире. Пусть они думают, что ты один. Они обо мне ничего не знают, пусть так и будет.


Они появились раньше назначенного срока, домофон затренькал в начале двенадцатого. Сказать, что я испугался, значит ничего не сказать. Когда я услышал в динамике голос Николая, у меня просто скрутило живот, и, вместо того чтобы отвечать, я хотел рвануть в туалет. Однако Валерка схватил меня за плечо и, сделав зверское лицо, тихо приказал:

– Отвечай! Пусть заходят. И говори нормальным голосом.

После того как я все-таки сумел это сделать, он хлопнул меня по плечу и участливо сказал:

– Колька, кончай ссать. Вспомни, ведь ты же тоже Гурулев. И не забудь, пока я здесь, ни один волос с тебя не упадет.

Потом быстро прошел в комнату и затих.

За дверью хлопнул лифт, через полминуты – не знаю, что они тянули, зачем стояли на площадке, – запел звонок, и я на подгибающихся ногах шагнул к двери. Первым, оттолкнув меня, в квартиру вошел тот самый мордоворот, что в прошлый раз выбросил меня из машины. Тут, представ во весь рост, он оказался совсем невысоким, значительно ниже меня, но зато шире почти наполовину. Настоящий квадратный шкаф. Я невольно усмехнулся, опять вспомнив сериалы про девяностые. Следом вошел Николай, третьего охранника не было, наверное, остался в машине или на площадке.

– Привет, тезка!

Николай был сама радость, как будто встретил давнего хорошего друга, словно не он всего лишь пару дней назад смотрел на меня как на червя. Я хорошо запомнил его обещание отправить меня к родным по частям.

– Привет, Николай, – сглотнув, хрипло ответил я.

– Ты что такой? – участливо спросил гость. – Пил, что ли, вчера?

Я усердно закивал головой.

– Да, малость загулял.

– Эх, молодость, молодость…. Не бережете вы свое здоровье.

Вошедший первым охранник уже прошел на кухню, осмотрел все там и молча направился в спальню. Я замер. Однако «шкаф» в комнате не задержался, а прошел дальше, к ванной. Заглянул туда и повернулся к Николаю.

– Чисто.

«Блин, куда делся Валерка? Не кинул же он меня?» – мелькнула у меня дикая мысль. Но я тут же отбросил еее. Совсем чокнулся, такую ерунду про брата думаю, да и куда он может деться из квартиры на восьмом этаже. Мои мысли явно показывали мое состояние, хотя Валерка вроде и успокоил меня, что он все контролирует, но, оставшись наедине с бандитами, я снова занервничал.

Сразу после доклада охранника Николай перестал изображать радость от встречи со мной и сухо предложил:

– Давай, тезка, займемся делами. Где бабки?

Я так долго ждал этого вопроса, что когда услышал его, то не сразу понял.

– Эй, ты что? Очнись. Деньги где, я спрашиваю.

– Там, в рюкзаке, – махнул я в сторону кухни.

– Пошли, считать будем.

Николай первым прошел на кухню, на ходу подхватил лежавший на стуле рюкзак и опустил его на стол.

– Ого, – радостно заметил он. – Вес чувствуется. Сотнями, что ли, насобирал?

Он сам засмеялся своей шутке, потом развалился на диванчике у стола и показал на рюкзак:

– Вываливай!

Мордоворот тоже подтянулся к столу. На его лице впервые появилось какое-то чувство, что-то похожее на интерес. Вот и наступил момент истины, я взял рюкзак и обреченно дернул молнию. На стол посыпались пачки «денег». В комнате на секунду повисло тягостное молчание. Но уже через мгновение все взорвалось. Николай вскочил и, не отводя взгляда от кучи бумаги, грязно выругался. Я смотрел на него и поэтому не видел, что произошло сзади. А там кто-то коротко мявкнул, словно подавился, и что-то глухо шлепнулось на пол. Мою ногу задело, я на нервах отпрыгнул в сторону. На полу вниз лицом растянулся квадратный охранник, это его упавшая короткопалая рука ударила меня по ноге. За ним в боксерской стойке – полубоком, правая рука у подбородка – стоял Валерка. На его огромном кулаке поблескивал широкий кастет. Похоже, этой штукой он и приложил мордоворота по затылку.

Что ж, момент был выбран что надо – и Николай, и «шкаф» уставились на сыпавшиеся из рюкзака пачки и не заметили бесшумно шагнувшего из-за двери Валерку. Мне вдруг все стало безразлично, наверное, я в конце концов перегорел. Я безучастно смотрел, как брат в два прыжка догнал бросившегося из кухни Николая и с маху врезал ему в ухо. Тот тоже свалился, такой удар – сто двадцать килограмм живого веса, плюс кастет – и дикого кабана свалил бы с копыт.


– Ну, что, очнулся?

Валерка бесцеремонно похлопал Николая по щекам.

– Давай, не придуривайся. Я же вижу, как веки дрожат.

Тот действительно открыл глаза и прошептал:

– Ты кто?

– Я его братишка, – почти ласково ответил Валера, показывая на меня пальцем. – А вы, идиоты, наехали на него. Думали, за парня встать некому? Да у него родни миллион.

– Это ты идиот! – голос Николая вдруг окреп. Похоже, он полностью пришел в себя. – Ты что, думаешь, тут ваша сраная деревня? Ты теперь просто в жопе! Тебе родственнички здесь ничем не помогут. Молись, чтобы живым остаться.

– Эх ты… – сожалеюще протянул Валерка. – Не было, похоже, у тебя братьев. Не понимаешь.

Потом коротко, без замаха ткнул кулаком в губы москвича. Тот дернулся, рот окрасился кровью.

– Это тебе тоже зачтется, – наконец прохрипел он. Однако в голосе Николая уже не было той уверенности, что вначале.

– Неправильно сказал.

И Валерка повторил удар. Николай ойкнул, отвернул голову и начал сплевывать кровь. Теперь он молчал.

– Ну вот, быстро учишься.

Валерка поднялся и приказал:

– Давай, братан, собирайся. Нам пора.

– Я готов.

Я еще вчера понял, что уезжать все равно придется, однако до того самого момента, когда Валерка свалил на пол охранника, я все еще надеялся на чудо. Что ситуация как-то рассосется, и я буду продолжать учиться и жить в Москве. Не рассосалось. Поэтому, пока Валерка связывал, а потом перетаскивал обоих гостей к стене, я быстро скидал вещи в рюкзачок. Взял по минимуму. Засунул ноутбук в сумку, документы во внутренний карман куртки. Я действительно был готов.

Брат тоже накинул куртку и принес свою сумку.

– Ну что, Колька, кончать их будем? – как-то очень буднично спросил он.

У меня от этого вопроса мурашки поползли по спине. Тем более когда я увидел, что Валерка достал из сумки нож. Я хорошо знал этот нож, финка со сточенным от многолетней правки лезвием; рукоятка из рога изюбря потемнела от времени. Это был любимый охотничий нож брата, когда-то еще в школе он выменял его у интернатского паренька-эвенка. На моих глазах этим ножом был освежеван не один зверь, разделана куча рыбы. Нож действительно был стоящий, и Валерка мастерски им владел.

– Ты что, совсем с ума сошел?! В тюрягу захотел?

Я бросился к брату, пытаясь остановить его. В том, что он задумал плохое, я уже не сомневался, слишком хорошо я помню этот взгляд. Глаза у него так темнели и начинали блестеть перед дракой, что в школе, что потом где-нибудь в ресторане. Таким же взгляд становился, когда надо было добить подранка на охоте. Брат легко оттолкнул меня и показал на стул – сиди, не дергайся.

Похоже, Николай тоже понял, что сейчас что-то произойдет. Он попытался отползти, но за ним была стена, и он только вжался в нее.

– Ты прекрати это, не сходи с ума. Забирай деньги, у меня в бумажнике тысяч сто, и уходи. Я обещаю, что я про все забуду. Долг списан.

Голос у него стал просящим и совсем не грозным.

– Парень, ты с огнем играешь.

Это прохрипел охранник, оказывается, он тоже очнулся. Его голос говорил о том, что крепыш еще не напуган, не то что его шеф.

– Парень, вас ведь найдут обоих, хоть в России, хоть за границей, и тогда ты кровавыми слезами умоешься.

– Замолчи, дурак! – завизжал Николай. – Не слушайте его, забирайте все и уходите спокойно. Я уже все забыл.

В кармане у Валерки заиграл телефон, это на время разрядило обстановку. Он быстро выхватил трубку и ответил. Потом выслушал, что ему говорил собеседник, и ответил еще раз.

– Хорошо. Постоим в подъезде. Мы спустимся минут через пять, будь готов.

Он убрал телефон и повернулся ко мне:

– Сейчас я закончу и уходим. Проверь еще раз, ничего стоящего не оставил?

Потом он достал из сумки скотч и ловко заклеил рот дергавшимся пленникам, сначала Николаю, потом охраннику.

– Ну все, прощайте. Сейчас мы уйдем, но вы запоминайте, что я скажу. Особенно ты!

Он пнул Николая.

– Теперь вы наши должники. И Колька когда-то обязательно вернется за деньгами. Потому что это деньги семьи. Отдадите с процентами, сколько к тому времени накапает.

Я слушал и не понимал, серьезно брат говорит или нет. А тот продолжал:

– Но чтобы вы не забывали про долг, я оставлю вам метку, да родные и просили меня что-нибудь вам отрезать.

Среагировать я не успел. Валерка схватил Николая за ухо и одним движением отсек его. Нож, похоже, был заточен как бритва, все произошло за одно мгновение. Николай выпучил глаза и задергался всем телом, разбрызгивая кругом капли крови.

Валерка бросил кусок уха на пол и повернулся к смотревшему на него дикими глазами, охраннику. Теперь тот тоже попытался отползти, но только уперся в дергающегося Николая. Брат не стал повторять предыдущую операцию, он просто прижал руку мордоворота к полу и воткнул лезвие в ладонь.

– На память.

Потом вскочил, вытер нож кухонным полотенцем, воткнул в старые ножны и бросил в сумку.

– Пошли!

Я, совершенно ошалевший, как сомнамбула, двинулся за ним.

Последнее приключение ждало нас во дворе. Спустившись, мы несколько минут стояли в подъезде и вышли лишь после очередного звонка на мобильник. На улице, метрах в двадцати от нашего подъезда что-то происходило: через детскую площадку бежал и на всю улицу матерился мужик; перепрыгивая через скамейки и песочницы, от него удирал пацан лет десяти. Я обернулся и понял, в чем дело – знакомый черный «Гелендваген» красовался пробоиной на переднем ветровом стекле. Оно не высыпалось, но трещины от пробоины расползлись по всему стеклу. На тупом капоте лежал булыжник, натворивший все это.

Валерка дернул меня за рукав.

– Не смотри туда. Надо свалить, пока он гоняется за пацаном. Чтобы не заметил, что мы ушли.

Я понял, о чем были звонки перед выходом, значит, все это натворил какой-то Валеркин подельник, чтобы отвлечь внимание шофера-охранника, сидевшего в машине.

Быстрым шагом мы прошли за угол дома, Валерка уверенно направился к машине с надписью «Такси».

– Садись!

Он показал на заднюю дверь, сам же нырнул на переднее сиденье. Таксист, словно только и ждал, когда мы усядемся, рванул с места.

– Не гони. Езжай как положено. – Голос у Валерки был совершенно спокойным, словно это не он несколько минут назад отрезал ухо человеку. – Не хватало нам еще, чтобы менты остановили.

Таксист действительно ждал нас – я, с удивлением узнал в нем того самого парня, что принес рюкзак с «деньгами». Он, как и в прошлый раз, не обратил никакого внимания на меня, Валерке же протянул и пожал руку.

– Перекусим по дороге в мотеле? Или купить чего-нибудь с собой?

Брат на секунду задумался.

– Нет. Уезжаем из Москвы. Пожрем где-нибудь по дороге. До Питера далеко.

Так я понял, что мы поехали в Санкт-Петербург. А еще через день мы спустились по трапу самолета, но уже в Чите. А вечером того же дня мы вышли из Валеркиного «Лендровера» у дома дядьки, в забытом богом таежном поселке. Центре золотоносного, нефритового, пушного и прочая и прочая района. Я понял, что моя жизнь кончилась, еще не успев начаться. Буду, как отец, дядька и прочая родня, горбатиться здесь, пока не загнусь. Прощай, яркая кипящая жизнь столицы, жизнь, полная приключений и возможностей.

Так закончилась одна страница моей жизни, и началась другая. И, как оказалось, приключений здесь на мою долю выпадает столько, что даже московское кипение блекнет перед местными буднями. Обычными буднями обычного добытчика нефрита.

***

Я перекусил, остаток сала завернул обратно в бумагу и положил в рюкзак. Пора двигать дальше, время идет, а еще никто не знает, что Росомахи больше нет. Я шагал, а мысли о прошлом по-прежнему не оставляли меня. Правда, о дядьке я уже начал думать в прошедшем времени. Эх, дядька, дядька, странный ты был человек. Для своих, особенно для родни, ты готов был отдать все, не пожалел бы, наверное, даже жизнь. Семья для тебя была священной коровой. Благополучием семьи ты оправдывал все, даже чужие смерти. Но что хорошо для каждого члена этой семьи, ты понимал по-своему. Ты тянул всю родню в сытое и богатое будущее, не считаясь с желаниями самих родственников. Вся моя жизнь до возвращения в тайгу была определена пожеланиями дядьки, сначала он захотел, чтобы я выучился в столичном престижном вузе и там же поднялся наверх, когда же это, по моей глупости, не получилось, он опять все переиграл.

И я вернулся домой, чтобы стать его ближайшим помощником и учеником. А для того, чтобы теперь отрезать мне путь назад, Валерка и натворил все это – отрезанное ухо, раненный охранник и прочее. Все это было лишним, он явно смог бы меня увезти из Москвы просто так, без всей этой кровавой греческой трагедии. Лишь через годы я понял, что это был концерт для меня, чтобы я никогда уже не пробовал вернуться в столицу. Эти враги были сделаны врагами только из-за меня, и придумал все это наш главный кукловод Афанасий Иванович Гурулев.


Я немного отошел от реки и поднялся на небольшой взлобок. Надо было оглядеться, осторожность никогда не помешает, а в свете последних событий это теперь просто обязательно. Раз уж решились убить Росомаху, то, скорей всего, будут и всю семью давить до конца.

Лагерь отсюда не видно, он спрятан в распадке метрах в ста от реки, выше по течению горного безымянного ручья. Чтобы не могли разглядеть с вертолета. Но отсюда можно было разглядеть отворот к базе от тропы, идущей вдоль Витима. Я застыл, вглядываясь в подлесок, и тут же понял, что и здесь дело плохо. Ветерок, временами начинавший дуть вдоль реки, принес запах беды. На меня пахнуло гарью. Это была именно гарь, вонючий спутник остывающего пожара, а не тот приятный запах дыма, которым наносит от костра. Я невольно присел и тихо сполз с голой вершины. Конечно, запах пожарища ветерок мог принести и не от лагеря, тайга постоянно горит, но я даже не стал пытаться себя обмануть, в душе сразу возникла уверенность, что вместо базы я увижу только угли.

По-хорошему, надо было сразу уходить, ведь на базе могли оставить и засаду. Если все это творят китайцы, то засада даже обязательна, они все делают тщательно, не то что наши бандюки. Но я не мог уйти, не убедившись, что лагерь разгромлен, – сомнения потом просто изгрызли бы меня. Сделав хороший крюк, я обошел распадок и забрался на сопку, выше базы, там, наверху, была лысая проплешина, и оттуда, если знать, куда смотреть, что-то можно было разглядеть.


Все оказалось так, как я и думал, – в оптику прицела «Сайги» сквозь лапник сосен и лиственниц проглядывали почерневшие остовы изб. Я долго – наверное, с полчаса – разглядывал лагерь и окрестности, но ни разу не заметил ничего живого. Чуть шевелились только ветки, движимые ветерком, курился редкий дымок над прогоревшим жильем, да играл на перекате ручей, из которого мы брали воду. Больше тянуть нельзя, надо идти туда, может, найду какой-нибудь след, указывающий на виновников всего случившегося. Время неумолимо поджимало – уже прошло почти полдня со времени смерти дядьки, я еще не связался ни с кем из родни, они не знают, что произошло здесь, а я не знаю, что творится там, в жилухе.

Все еще настороже, я спустился с сопки и остановился за кустом, на границе между лесом и нашей базой. Здесь запах горелого остывающего дерева был очень сильным, но пахло не только углями. Паленый запах горевших шкур и продуктов вызывал тошноту. Я еще раз оглянулся, отодвинул ветку и решительно шагнул вперед – хватит уже осматриваться, никого здесь нет.

Но это оказалось не так, совсем недалеко от того места, где я стоял, лежал человек. А подойдя ближе, я разглядел, что он не один. Оба трупа лежали за обгоревшим остовом бани, поэтому я и не разглядел их сверху. Лучше бы я не спускался сюда, подумал я, отворачиваясь от ужасной картины. Обоих мужиков перед смертью пытали, лица были распухшими так, что глаз не видно. У обоих разорваны рты и выбиты зубы. На обнаженных по пояс телах следы порезов и огромные ожоги, похоже, жгли факелом. Людей не добивали, нет следов ни от пули, ни от ножа, похоже, после того, как они потеряли сознание, их просто бросили умирать.

С большим трудом – слишком обезображено было лицо – я узнал одного из мертвых. Это был наш рабочий, из местных, но не из родни. Для всяких грязных работ, не связанных с добычей и перевозкой нефрита, дядька специально нанимал таких – опустившихся алкашей, не имевших ни родни, ни знакомых. Этого все звали Аркашкой. Не фамилии, ни отчества. Не знаю даже, настоящее ли это имя или просто кличка. Возраста он тоже был неопределенного, может, тридцать, а может, пятьдесят – водка давно состарила его. Бедный Аркашка, подумал я, от него-то что хотели узнать? Он, кроме бани и кухни, не знал не о чем.

Я присел и вгляделся во второго мертвеца. Этот явно был не наш. Хотя лицо превратилось в сплошной распухший синяк, можно было разобрать, что у него монголоидные черты лица. Бурят или орочон? С нами работали несколько человек из бурят и из эвенков. Этих дядька брал только по расчету: бурятов – потому, что в районе главная крыша была ментовская, а вся милиция была насквозь бурятской – что поделаешь, национальная республика; эвенков же, по-местному, по-простому – орочонов, брал потому, что эти знали тайгу как свою ладонь и могли провести караван с грузом через любой перевал.

Черные жесткие волосы тоже ни о чем не говорили, что у бурят, что у эвенков были такие же. Я перевернул труп – на спине тоже следы пыток, но здесь я увидел кое-что, что давало хоть какую-то зацепку: во всю спину – его не смогли скрыть даже ожоги – был вытатуирован разноцветный дракон. Блин! Неужели китаеза?! Даже если так – я ведь ставил китайцев на первое место в списке подозреваемых, – то кто и за что пытал его? Свои, что ли? Все совсем запуталось. Если же напали не хунхузы, то тогда откуда взялся этот китаец? На нашей базе? Блин! Был бы жив дядька, тот бы явно разобрался, он обо всех местных заморочках был в курсе.

Я встал, похоже, больше здесь мне ничего не узнать. Надо проверить схрон с товаром и уходить. После увиденного на базе я стал всерьез беспокоиться об остальной родне, ведь большинство из них работало на Росомаху. Тут в тайге, конечно, еще не дошло до нравов девяностых, когда убивали всю семью вместе с детьми, но кто знает. В деле крутились такие бабки, что можно было ожидать всякое, тем более если появились какие-то новенькие бандиты. И конечно, я переживал за Сашку. Хотя и в совсем другом ключе, чем о родне.


Сашка – Александра Владимировна Филипова – это было то, что примирило меня и с потерей Москвы, и с жизнью в тайге. Как попала такая красавица в наше забытое богом захолустье, об этом ведал только сам тот, кто забыл наш край сразу после того, как его создал, ну и еще министерство здравоохранения нашей республики. Саша была медсестрой, присланной вышеупомянутым министерством в нашу районную больницу. Не знаю, что такое они пообещали ей, чтобы она сразу после медучилища отправилась к нам в тайгу. У нее не было тут ни родных, ни знакомых, так что появление еее здесь нельзя объяснить даже этим. Да и деньги тут платили ненамного большие, чем в любом другом районе ближе к цивилизации. Сама же она говорила, что просто хотела посмотреть тайгу, поскольку родилась и выросла в одном из степных районов Забайкальского края. Мне, конечно, в такое не верилось – на что тут смотреть? Тайга она и есть тайга: лесной океан и горы, целая страна гор. Это если летишь к нам на самолете – летишь, летишь часами, а леса и горы внизу все не кончаются. Ну и еще реки, это да – таких прозрачных, таких красивых рек я не видел нигде. Чуть выезжаешь за Байкал, все – прозрачная вода исчезает, в реках дальше на запад, уже никогда не разглядеть дна.

Это красиво, но не настолько же, чтобы поменять город с его удобствами и развлечениями на деревенскую жизнь. Поскольку райцентр хоть и тщился показать себя чуть ли не городом – как же, все районное начальство собрано здесь, вся районная власть, – на самом деле недалеко ушел от обычной деревни.

Познакомились мы совершенно случайно. И его величество случай здорово помог мне, так считал я, а остальные, в том числе даже дядька, считали, что я чудом ушел от смерти. И выговаривали мне за тот раз столько, что чуть плешь не проели.

В нашем краю, краю потомственных старателей, ссыльнопоселенцев, каторжан, от которых произошла местная гопота, и современных приезжих, прибывших в надежде оторвать длинный рубль, очень легко получить звездюлей прямо на улице. И при этом за так, просто не понравилось лицо. За бо́льшую провинность, как, например, не отданный вовремя карточный долг, легко можно было получить нож в живот. Нравы у населения были простые, и разборки никогда не переносились на законную основу. Даже за украденный мотоцикл или корову приходили разбираться к подозреваемому сами, никогда не привязывая к этому делу слуг порядка.

Эта вот простота нравов и позволила мне произвести самое выгодное впечатление на Сашку. Она и в самом деле была очень красивой девушкой, сразу выделявшейся из любой толпы. Мне до сих пор непонятно, как еее пропустили рекруты модельных агентств. Понятно, что до столичных городов далеко, но в республиканской столице тоже есть подобные заведения. В нашем поселке, когда она шла по улице, все мужики, любого возраста, невольно поворачивали за ней голову.

Местные переростки, закончившие школу, но нигде не работавшие великовозрастные лоботрясы собирались почему-то возле центрального универмага. Там была небольшая заасфальтированная площадь и крытая кирпичная остановка автобуса. Там, на остановке и вокруг нее, и терлась эта полукриминальная тусовка, то редея, когда тюрьма или армия выдергивали из постоянного состава свой контингент, то снова пополняясь очередными бездельниками. Водочный дух и сладковатый запах анаши не выветривались из-под крыши остановки. Иногда, после очередного заезда городского дилера, на асфальте валялись шприцы с остатками крови. Полиция, словно по графику, раза два в месяц делала налет на это осиное гнездо, выхватывала пару-тройку особо пьяных или обкуренных и отправляла на сутки в обезьянник, однако это никак не меняло дела. Гопота неистребима.

Вечером даже здоровые мужики, если они в здравом уме, старались не проходить мимо этого злачного места. Перепившаяся молодь легко могла пустить в ход нож или новомодное для деревни оружие – бейсбольную биту.

Прошлой весной, в начале мая, все и произошло. Саша, как она потом рассказала, ничего не знала об опасном пятачке и вечером, обнаружив, что в холодильнике совсем пусто, побежала в магазин, надо было что-нибудь купить на ужин. К еее несчастью и к моему счастью, прямой путь от медицинского общежития до универмага лежал именно через эту злополучную остановку.

Понятно, что такую красивую девушку местные отморозки не оставили без внимания.

Тем вечером меня вызвал дядька, надо было срочно решать какие-то дела. Ехать мне надо было как раз через площадь с отморозками. Я проезжал мимо и не видел, что там происходило сначала, уловил только, что двое парней тащат девушку на остановку. Я знал это место, знал местный контингент и не остановился бы, если бы увидел, что все происходит по взаимному согласию – девушки в этой отмороженной тусовке тоже были. Но в этот раз я сразу понял, что девчонку волокут силой, она отбивалась и кричала.

Я тормознул, распахнул дверцу и заорал, чтобы остановить молодых балбесов. Наверное, если бы эти идиоты были трезвыми, мой крик подействовал бы. Большинство из них знало, что я племянник Росомахи и нахожусь почти наверху в нашей иерархии родни. Если что, мстить за меня приедут десятки серьезных людей. Но алкоголь напрочь лишил их чувства самосохранения, тем более что стая таких же отморозков, выглянувших из остановки на мой крик, тоже оказалась пьяной, и все просто посылали меня подальше. В этот момент я почувствовал, что лезу в опасное дело, но остановиться я уже не мог. Тогда я еще не разглядел, какую девушку тащат парни, и личных мотивов у меня не было, но злость от наглых выпадов пацанья и азарт от предстоящей драки опьянили и меня. Я выдернул из бардачка бронзовый кастет – братец Валерка приучил меня пользоваться этой штукой, он и подарил мне его – и выскочил из машины.

Один из парней, в джинсовой куртке с обрезанными рукавами и почему-то бритый наголо, отпустил девушку и шагнул ко мне. Свет вечерней зари блеснул на лезвии выкидного ножа, «выкидухи», любимого ножа подобных особей. Наверное, в другое время вид ножа и толпы, угрожающе ощерившейся за спиной бритоголового, остановил бы меня, но в это время я уже разглядел жертву. И как у Гоголя – пропал козак. Теперь ничто не смогло бы меня остановить.

С первым противником, как мне сначала показалось, самым опасным – из-за ножа, – я справился на удивление быстро. Пока он матерился и крутил в воздухе своим «пером», я, не раздумывая, с ходу приложил его кастетом в лоб. Парень рухнул, словно дерево, с шумом и грохотом. Второй сначала оторопел, он, как и я, никак не ожидал, что я так быстро разберусь с бритоголовым. Но через несколько секунд он очнулся и, подзуживаемый пьяными криками зрителей, оттолкнул девушку, еее схватили и поволокли в темноту остановки. Кто-то из толпы быстро передал освободившемуся недорослю биту – вот теперь я понял, что влип: противник был недосягаем для моего кастета, а сам же он мог лупить меня в свое удовольствие; его дружки, почувствовав, что перевес теперь на их стороне, заулюлюкали и стали обступать меня со всех сторон. В машине у меня лежал травматический пистолет – легальный, законно купленный в магазине, но теперь я уже не смог бы до него добраться.

Драться я любил с детства – была такая черта во всех Гурулевых, – конечно, не так, как мои двоюродные братья, те просто нюхом чуяли, где сегодня можно будет помахать кулаками, и никогда не упускали случая наставить кому-то синяков и самим получить. Общей для всех поселковых ребят школой драк были битвы района на район. «Больничные» дрались с «Парковыми», потом объединялись и дрались с «Центровскими» или с ребятами из дальних Тальцов. Как в настоящей политике, союзы возникали и распадались.

В драке я чувствовал себя как рыба в воде – казалось, тело само знало что делать. Была у всех нас и еще одна очень нужная в этом деле черта – мы не теряли головы в пылу битвы. Но у меня это было до определенного предела, до хорошего болевого шока или когда я сильно разозлюсь. Тогда все – я полностью терял контроль над собой. Брат Валерка, который как-то раз довел меня до такого состояния, после драки задумчиво сказал:

– Тебе драться нельзя. Ты когда-нибудь кого-нибудь убьешь. И даже не заметишь.

Наверное, он был прав. Во время приступа, когда я начинал психовать, я не замечал ни ран, ни крови, ни боли. Длилось, правда, это недолго, потом приходилось расплачиваться полным упадком сил.

Вот и в этот раз, когда бита попала мне в плечо и резкая боль пронзила все тело, я озверел. Я рывком прорвался ближе к парню, теперь ему не было места для замаха. Первым же ударом я выбил ему зуб, и, несмотря на то что он бросил биту и остановился, я продолжал молотить его, не выбирая куда. Он сначала сложился пополам, а потом упал. Я еще успел пнуть его пару раз, пока остальная стая набиралась смелости. Но через секунду я был погребен под кучей тел, все – даже девчонки рвались ударить меня.

Мне наверняка что-нибудь бы сломали, если не хуже, но звезды в тот день были на моей стороне. Дядька, словно что-то почувствовал, отправил Валерку и Борьку встретить меня. Так что, когда я услышал выстрелы и очнулся, надо мной стоял матерившийся старший брат, а Борька в это время молотил битой по спинам убегавших малолеток. Они прибыли вовремя, я уже почти отключался – приступ ярости миновал, и сил сопротивляться почти не осталось.

В общем, и дядька, и вся остальная родня были правы – обкуренные и обпившиеся молодчики могли запросто меня изуродовать, а то и того хуже. При этом даже не желая того. Я думаю, все равно кто-то из них узнал меня и знал, что расплата будет очень тяжелой. Кстати, братья, как оказалось, на следующий вечер взяли еще родственников, друзей и на трех машинах съездили опять к остановке. Там они поучили жизни всех, кого смогли поймать.

Так я и познакомился со своей любовью. Для нее я до сих пор герой-спаситель, и поэтому я считаю ту драку счастливым моментом для меня, несмотря на то что с тех пор у меня ветвистый шрам на лбу. Я закрываю его волосами.


После встречи с Сашкой я перестал считать мою сегодняшнюю жизнь временной уступкой – до этого я считал, что задержусь здесь только на пару лет, срублю деньжат и опять в столицу. Москвичи к тому времени наверняка забудут, кто я такой, если уже не забыли. Однако эта зеленоглазая красавица, к моему удивлению, совсем не рвалась в большой город. Сначала я злился, не представляя, как это можно жить здесь и не хотеть вырваться в большой свет. Но постепенно смирился, Саша умела примирить со многим, такой золотой характер должен был достаться какой-нибудь золушке, но никак не первой красавице. Я при первом же взгляде на нее еще тогда, после драки, сразу возвел еее на трон. Такая девушка должна быть королевой, но никак не выносить судна за больными стариками. Она же всем своим поведением – простота общения и добрая заботливая улыбка, никакой королевской исключительности, – постоянно разрушала придуманный мной образ.

Сашка очаровала не только меня, мои родители тоже были без ума от нее. Даже вечно всем недовольный отец. Мать приняла еее сразу, с самого первого дня, когда я привел еее к нам, чтобы познакомиться, а через пару дней сдался и отец – вечером я случайно подслушал, как он хвалил матери мою подругу.


Весь нефрит исчез! На тропе, ведущей к замаскированной яме с товаром, все было как обычно, никаких следов, что здесь побывали грабители. Но как только я миновал разросшиеся кусты ольхи, полностью скрывавшие наш секретный склад, то не выдержал и от души выругался. Яму вычистили досуха, ни одного, даже самого маленького камешка не оставили. Так в один день мы остались без головы – к дядьке уже, наверное, подобрались мыши, – и нашему благосостоянию нанесен серьезнейший урон. Этот склад был не единственным, ямы были еще и там, где непосредственно собирали нефрит, но этот был самым крупным. Отсюда мы сплавляли товар в жилуху для отправки к перекупам, в город.

Я прошел по следам. К яме подъехали со стороны тайги, а не так, как подходили мы, со стороны реки. Мы отправляли камень лодками, так и проще, и следов меньше. Те же, кто ограбил нас, о секретности не заботились – понятно, что им это незачем, больше сюда они не явятся, – от ямы в лес уходили взрытые следы гусениц вездехода. Судя по следу – ГАЗ-71 или переделанная БМПэшка. Самая ходовая техника сейчас. Таких в поселке куча, у самых разных организаций и у частников, так что по технике что-нибудь пробить будет трудно. Хотя и возможно, вернее, раньше было возможно. У дядьки и в милиции было все схвачено. Но дело в том, что нет больше дядьки.

Да, обезглавили нас конкретно – я вздохнул и поднялся с колен. Больше тут делать было нечего, надо идти в поселок. Загадки со странным мертвым китайцем и с принадлежностью техники, буду решать уже дома. Да и с дядькой надо уже определяться, мертвец в тайге долго не пролежит, это как-никак мясо. Для зверей все равно, что это сам Росомаха, растаскают, как какого-нибудь мертвого зайца.

Я вышел обратно на берег Витима, оглянулся – нет, река спокойно несла свои темные воды, никакого присутствия человека. Можно идти не боясь, не могут же знать нападавшие, что я здесь. Раз засады на базе не было, тем более никто не будет ждать меня на тропе, сколько их, этих троп в тайге? Людей не хватит. Раз наших лодок нет, путь мне предстоял кружной и долгий. Я поправил Сайгу за плечами и, больше не раздумывая, шагнул на тропу.


***


Шел я уже семь часов. Вернее, шесть, один раз я сделал длинный перекур для обеда и отдыха. Обед, правда, вышел жидковатый – ленок, которого я поймал по дороге в устье небольшого ключа, хлебцы из НЗ и кружка чая. Ленка я насадил на срезанный прут и обжарил на небольшом костерке, не чистя и не потроша. Рыба приготовилась быстро, как и чай, который я заварил прямо в кружке. Еда тоже заняла несколько минут, остальное время я отвел на отдых, потому что сегодня еще шагать и шагать, и ноги мне нужны отдохнувшие.

Времени на обдумывание сложившейся ситуации у меня теперь было в избытке. Весь день – гоняй и гоняй мысли. Однако это ничего не дало, слишком мало было исходных данных. Я ведь не Шерлок Холмс, чтобы по одному следу сразу определить виновного.

Солнце уже готовилось скрыться за сопками, когда я вышел к устью очередной реки, впадавшей в Витим. Тарама – это был уже не ключ, не ручей – метров двенадцать быстрой холодной воды – вроде немного, но глубоко, по камням не перескачешь. Я выругался, но деваться некуда, надо плыть, мне обязательно надо перебраться на тот берег. Еще немного, и я должен выйти к старой метеостанции, там тоже были наши люди. И главное – там была рация, я смогу что-нибудь узнать и сам сообщить новости.

С одеждой было просто, я сложил все в рюкзак и, хорошенько раскрутив, перебросил его на другую сторону. Хуже с карабином, бросать оружие я не рискнул, еще повредишь что-нибудь, крутись потом с одним ножом. Среди застрявшего в прибрежных кустах плавника я нашел старое, побелевшее от дождя и солнца корневище. Корягу принесло весенним половодьем откуда-то сверху. Бросил еее в воду – нормально, плывет. Привязал ремнем «Сайгу» сверху на корягу и, толкая «плавсредство» перед собой, побрел в ледяную воду.

Матерясь и поскальзываясь на камнях, я выскочил из воды на другом берегу. Горные реки и сейчас, в жарком июне, гнали воду из таявших в верховьях ледников, поэтому даже короткое пребывание в такой воде удовольствия не приносило. Я дрожал, кожа посинела и покрылась пупырышками. Как назло, солнце окончательно ушло за гору и сейчас золотило только верхушки лиственниц на противоположном берегу. Я положил винтовку на землю и, как был босиком, помчался по тропе, пробежал метров пятнадцать вниз, в таком же темпе вернулся обратно. Еще раз двадцать присел и почувствовал, что немного согрелся. Обтерся футболкой и стал одеваться. В это время мой слух уловил какой-то отголосок, оттенок шума, которого не должно быть в дикой природе. Я застыл и прислушался – так и есть: теперь я явно расслышал булькающий звук мотора, уходящий в воду. Где-то шла моторка, и шла она вниз по течению, туда, куда шел и я. Раньше бы я обрадовался, попутная лодка, подвезли бы меня, сколько смогли. Но теперь, после убийства дядьки и разгромленной базы, все изменилось, и на лодке вполне могли быть враги. Я усмехнулся – дожил, блин, в родной тайге у меня теперь появились враги. Как на войне. Однако шутки шутками, а на трупы на сегодня я уже нагляделся достаточно, надо быть осторожным. Схватил остатки одежды, карабин и подался вглубь кустов, дальше от берега.

В оптику «Сайги» я разглядел моторку, на сердце сразу стало спокойнее – я узнал ее. Длинная тяжелая деревянная лодка, черная от недавней пропитки битумом – такая в здешних местах была одна. Медленно, но верно дюраль и пластик победили дерево. Хотя по берегам у деревень еще доживали свой век немало дощатых лодок, на настоящее дело, в дальний путь на них уже не ходили. Тяжелые и неуклюжие посудины, моторы под ними съедали столько горючего, что можно было разориться.

Хозяин этой лодки – я его знал уже давно – был человеком, что называется, не совсем обычным. Хотя большинство людей выражались гораздо проще и прямо говорили, что он чокнутый. Что при его судьбе, в общем-то, неудивительно. Когда-то очень давно, в конце шестидесятых годов прошлого века молодой геолог Алексей Селин, сейчас Леха-Поп, работал на горном прииске. Все было нормально: жена, двое детей – две девочки-близняшки – и «устроенный» быт советского горного прииска. Однако в один момент все перевернулось – он был на штольне в ночную, когда на приисковый поселок сошла лавина. Когда откопали их балок, все были уже мертвы, и дети, и жена. Вот после этого Леха и ударился в религию. Но не в обычное христианство или какую-нибудь секту – их, наверное, и не было тогда в нашем районе – нет, Алексей выдумал какую-то свою. Он ушел с работы, поселился на берегу Витима, в брошенном поселке сплавщиков, и несмотря на увещевания участкового, который изредка навещал его, больше он на работу никогда не устраивался. Жил он с тайги, охотился, рыбачил, и постепенно все привыкли, что где-то там, у черта на куличках живет человек, у которого всегда можно остановиться в путешествии по Витиму. А в годы перестройки и после о нем и совсем забыли.

Я узнал его уже совсем старым, мы с Росомахой пару раз ночевали у него в избушке. Дядька и рассказал мне его историю. На первый взгляд Леха совсем не производил впечатления религиозного отшельника: грузный, высокий старик с седыми длинными волосами, которые он собирал пучком на затылке. Он не отказался выпить с нами, но когда, выпив, он заговорил, дядька подмигнул мне и покрутил пальцем у виска. Да, действительно, Леха начал проповедовать такую абсолютно непонятную тему, что я постарался скорей заснуть. Во всем остальном это был обычный мужик, нелюдимый, но таких много.

Поэтому я обрадовался, когда узнал лодку – Леха-то уж точно не откажется подвезти меня, тем более попутно. Еще не натянув джинсы, я попрыгал к берегу и начал размахивать курткой. Кричать было бесполезно – лодочный мотор рядом глушил для него все другие звуки, но вот увидеть меня он должен был обязательно. Так и случилось – я заметил, что лодка стала забирать с фарватера к моему берегу. Правда, Леха сидел до сих пор как истукан, даже не махнул в ответ – ну тут уже ничего не поделаешь, человек со странностями. Поняв, что он заметил меня, я присел на валежину, надо было обуться. Завязал шнурок на втором берце, поднял голову и автоматически, без участия мозга, свалился за колоду. Эта невольная реакция спасла меня – картечь ударила по кустам над моей головой.

Что за..! Леха все-таки окончательно сошел с ума! Кто это с ним? Эти мысли вихрем проносились в моей голове, пока я, пятясь ужом – второй раз за этот день, – отползал вглубь леса таща за ремень «Сайгу». Мотор взревел и перешел на малые обороты, лодка подходила к берегу. Ну, суки! Я начал злиться. Лежа, перехватил карабин, убрал предохранитель и передернул затвор, патрон ушел в патронник. Резко приподнялся на колено, примерно поймал в прицел сидевшего на первой банке и нажал спуск. Произошло то, чего я не ожидал, вернее, не хотел – мужик выронил из рук ружье и вслед за ним завалился в темную воду Витима. Леха словно ждал этого, он тотчас дал газу и заложил крутой вираж, уводя лодку дальше от берега. Он ни на секунду не задумался, чтобы помочь своему пассажиру, тело которого тоже потащило на глубину.

Я вскочил и заорал:

– Леха! Дядя Леша! Это я, Колька Гурулёв!

У меня еще тешилась слабенькая надежда, что меня перепутали с кем-то. Но ответ Лехи развеял эту надежду и добавил очередную загадку. Он на секунду сбросил газ и крикнул:

– Прости, Коля! Прости старого! Не сам я. Я не хотел!

Больше он ничего не сказал, опять добавил газ и, больше не оборачиваясь, погнал лодку прочь от меня.

Черт! Вот дела! Значит, меня он узнал, и стрелял его пассажир именно по мне. Я проследил за телом, все еще иногда показывающимся из воды. Попробовать догнать? Может, узнаю стрелявшего, что-то прояснится? Нет, не успею, труп за это время утащило порядочно, только если прибьет к берегу…

Как ни странно, я ничего не чувствовал от того, что только что убил человека. Может быть потому, что все произошло как в кино или в компьютерной игре – я выстрелил, далекий человек упал и исчез. Я не видел рядом ни раны, ни крови, ни агонии. Одно я понял точно: никакого удовольствия убийство мне не доставило, как это бывало в игрушке, когда с радостью крошишь электронных врагов. Вот и на моей совести появился труп, усмехнулся я, совсем становлюсь похожим на дядьку.

Что же это происходит? Неужели война? Похоже на то. Дядьку убили, охотятся на меня, базу разгромили… Блин, что же происходит сейчас дома, в поселке. Конечно, я не думаю, что сейчас будут убийства и в жилухе, не те времена, не девяностые, менты стали совсем другие – махом ОМОН с города пригонят.

Прошлая война пришлась на мое детство, тогда наехавшие бандиты с двух городов – Улан-Удэ и Читы – делили сферы влияния по скупке золота. Нелегальных старателей убивали в тайге целыми бригадами, жгли бутары и инструмент. До сих белеют косточки неизвестных старателей, их тогда, в девяностые, много приехало из стремительно обнищавшей страны. Тогда да, убивали и на улице, и дома жгли по ночам. Я помню, как в школе передавали шепотом страшные подробности очередной резни. Но тогда милиция была другая, появлялись только для того чтобы зафиксировать преступление. Если сейчас опять такое, то нам конец. Без дядьки мы будем как котята слепые. Все-таки все в нашем бизнесе было замкнуто на него.

Мне как воздух нужна была связь, я задыхался без информации. Я уже пожалел, что не стал тщательно обыскивать разграбленную базу, там у нас был спутниковый телефон. Может быть, грабители не нашли его, сейчас бы уже все знал. Понятно, что это была призрачная надежда, если телефон и не забрали, он наверняка сгорел вместе с избами.

Ничего нового придумать я не смог, поэтому опять двинулся по тропе, надеясь, что ночью доберусь до метеостанции на речке Булишма. Там жила семья – они были не местные, появились на этой станции года три назад, до этого, по их рассказам, работали где-то на Дальнем Востоке. Метеостанцию закрыли, и им предложили работу здесь, в нашей глуши. Обоим оставалось немного до пенсии, и они согласились, надо доработать, чтобы был северный стаж. Дети, сын и дочка, как они рассказывали, уже устроены и живут в Москве. Росомаха прикормил их, доплачивал им еще одну зарплату, и за это мы пользовались метеостанцией. Она была у нас как малая перевалочная база.

Однако теперь, после всего случившегося за сегодняшний день, я начал бояться того, что могу увидеть на станции. Хватит трупов на сегодня. Поэтому, когда я сначала услышал веселый треск дизелька, что давал свет для нужд метеостанции, а чуть позже увидел через расступившиеся деревья свет в окошке жилой избы, я обрадовался. Хоть здесь все нормально. Сил у меня прибавилось, и последние триста метров я пролетел одним махом. Метров за сто меня учуял старый пес Байкал и глухо, по-старчески залаял. Ничего не говорило о том, чтобы тут что-то изменилось с последнего моего посещения.

Я бы все-таки поосторожничал, посидел в кустах, подождал, присмотрелся, но тут на крыльцо вышел хозяин – Федор Иванович. Все, я в том числе, звали его просто Иваныч. Он снял очки и всмотрелся в лес. Я стоял за деревом, и в наступавших сумерках меня он не разглядел.

– Кого ты там почуял, Байкалка? – обратился он к псу, потом вытащил пачку сигарет и закурил. От всего его поведения так и несло безмятежностью, здесь явно ничего не знали про сегодняшние кровавые события. Я решился и вышел на тропу, пес зашелся в лае.

Иваныч склонил голову набок, вглядываясь в меня.

– Коля, ты?

– Я, Иваныч, я.

Он повернулся в сторону двери и крикнул:

– Лена, ставь чайник! У нас гости.

Потом спустился с крыльца.

– Ты заходи. Мы сегодня баньку топили, наверное, еще теплая. Пойду пару полешек подброшу, в момент нагреется. Ты сначала в баньку или есть будешь?

– Нет, Иваныч, первым делом дай мне поговорить с жилухой. Кстати, у тебя никаких особых новостей нет? Из поселка ничего не передавали?

Хотя есть я хотел как волк, весь день на легком перекусе, а путь отмахал вон какой, но узнать, что творится в поселке, я хотел еще больше.

– Нет. Все как обычно.

Мне показалось, что в голосе Иваныча проскользнула какая-то заминка, я переспросил:

– Точно ничего не было? Ничего необычного?

– Нет! Что там может быть необычное?

На этот раз голос прозвучал твердо, и я успокоился. Значит, Иваныч еще ничего не знает. Неизвестно, как поведет он себя, узнав, что Росомахи больше нет.

– Ладно, Иваныч. Давай, готовь рацию. Я брошу вещи, подойду.

– Хорошо. Там ваша избушка готова, Лена убралась. Иди, располагайся, я аппаратурой займусь.

Что-то в его голосе мне опять не понравилось, но я отмахнулся – всех уже подозреваю. Хотя будешь тут подозрительным, особенно после происшествия с Лехой. Избушка, в которой останавливались наши люди, когда бывали здесь, стояла на отшибе, почти в лесу. Ее построили по приказу дядьки, он и место выбрал. Теперь я понимал его: в случае чего можно было сразу из дверей скользнуть в лес. В избушке все было по-спартански, как обычно в лесу: две самодельные деревянные кровати, стол посредине. Из веяний прогресса – электрический чайник Тефаль. Я бросил рюкзак на одну из кроватей, повесил «Сайгу» на гвоздь у дверей. Сполоснул обветренное лицо под рукомойником и пошел в большую избу метеостанции. Она была построена еще при советской власти, добротно и с размахом. В одной половине находились приборы, шкафы с журналами, рация; в другой жили Иваныч и Лена. Жена у Иваныча была тихой, худенькой женщиной. Она редко выходила, когда на станции появлялись чужие. Как объяснял Иваныч, она привыкла к одиночеству, почти всю жизнь в поле, на метеостанциях. Я ее видел, наверное, всего раза три. Вот и в этот раз она мелькнула в окне на их половине, но к нам так и не вышла.

Хозяин встретил меня на пороге.

– Коля, прости меня, но не могу запустить аппаратуру. Чё-то там отказало. И разобраться не могу. Вроде вчера связывался, передавал данные, все было в порядке. Иди сам посмотри.

Что за черт! Я едва удержался, чтобы не выругаться. Что это происходит?! Как будто специально.

– Ну-ка покажи. – Я шагнул к рации, стоявшей на столе у окна. Сработала глупая надежда, что вдруг я увижу какой-нибудь отпавший проводок.

– Вон, смотри. Видишь, включаю. Питание пошло, а основной блок не работает. Что-то перегорело в схеме. Что ты хочешь, рация древняя – «Алмаз». Таких уже давным-давно не выпускают, а мы все работаем.

Мне хотелось разбить эту чертову железяку, столько надежд было с ней связано. Думал, дойду до метеостанции, и все прояснится. А тут…

– Блин! Как не вовремя!

Я в сердцах стукнул по косяку двери.

– Что с тобой, Коля? Какие-то важные новости должны быть? – участливо спросил Иваныч.

– Да. Очень важные. Ну что теперь говорить. Я беру нашу лодку, попру дальше. Сейчас поем и поеду.

– Да, ты что?! Ночь на дворе! Ты как поплывешь, часа два, три будет темно. Не дай бог на плывун попадешь или на лоб притопленный. Сам же знаешь, вода высокая, все камни притопило. Днем-то бурун видно, а ночью… Нарвешься на такой лоб, и все, конец лодке или мотору.

Я задумался, вообще-то Иваныч прав, хоть летняя ночь и короткая, но все равно пару часов будет темно. Тем более я здорово вымотался сегодня и могу заснуть на моторе. Словно подслушав мои мысли, Иваныч предложил:

– Ты не дергайся сейчас, поешь, сходи в баньку, уже нагрелась, поди. Поспи нормально, в постели, а утром, если не передумаешь, в дорогу.

Это было резонно, и я согласился. Решил, что долго спать не буду, как только рассвет, так и рвану.

– Хорошо. Сейчас помоюсь и приду ужинать, сваргань что-нибудь, проголодался сегодня.

– Конечно, конечно. Сейчас сделаем. Лена в момент разогреет все.

Он собрался уходить, и неожиданно спросил:

– А ты откуда сегодня? Далеко шел?

То, как он застыл, ожидая ответа, опять встревожило меня. Иваныч никогда не интересовался нашими делами, демонстративно не лез к нам. Дескать, у вас свои дела, у меня свои. Денежки вы мне платите, чтобы содержал избу, лодки обихаживал и заправлял. Остальное не мое дело.

Я уже собрался было что-нибудь соврать, но он не стал ждать ответа, а шагнул за двери. Вопрос из вежливости, понял я, и от сердца у меня опять отлегло. Ужин был плотный: хозяева выставили все, чем были богаты, – мясо, рыба, пирожки с мясом и с картошкой, варенье из разных ягод. Все знали, что Иваныч был любитель поесть. Так что хоть в этом мне сегодня повезло, и я отвел душу за весь голодный день. Иваныч никогда не отказывался лишний раз перекусить, он тоже присел со мной, выпил и поел. Выпил я и стопку самогона на кедровых орешках, но, когда Иваныч предложил еще, сразу отказался. Не такой завтра день, чтобы быть с похмелья.

Елена Сергеевна вышла к нам два раза, принесла сначала разогретые на масле пирожки и коротко поздоровалась, во второй раз забрала грязные тарелки. Оба раза она почему-то прятала от меня глаза, словно боялась встретиться со мной взглядом.

Как только поели, я сразу ушел спать. Перед тем как лечь, достал из рюкзачка бесполезный здесь мобильник. Безотказная кнопочная «Нокиа» служила мне будильником. Выставил время на три часа и улегся. Надо спать. Но, несмотря на усталость, сон не шел. Встряска, которую получил я за этот день, взбудоражила нервы, и мысли, одна тревожнее другой, косяком налетели на меня. В избушке, прогретой за день щедрым июньским солнцем, было душно. Безуспешно поворочавшись с полчаса, я решил выйти на улицу, освежиться. Посидел в трусах на крылечке, потом решил справить нужду и отошел к лесу. В этот момент открылись двери большой избы, мне не хотелось, чтобы меня увидели в таком виде, и я замер за кустами.

В темноте, из-за кустов, я не видел, что там происходит, но по звукам – дизель Иваныч на ночь отключил, и в ночной тишине слышно было отлично – я разобрал, что кто-то пошел от избушек вниз, к берегу. Судя по шагам, это явно был сам Иваныч. Похоже, тоже не спится, подумал я, и уже хотел идти обратно в избушку, но что-то заставило меня остановиться. Мне показалось, что я услышал, как забренчало что-то металлическое. Что это он там делает? Все мои потухшие было подозрения опять зажглись. Я, осторожно ступая босыми ногами, медленно двинулся на звук. Похоже, Иваныч возился возле лодочного сарая. Как только я вышел на открытое место, я убедился, что это действительно так – у сарая мелькал огонек фонарика.

Я бы подкрался к сараю совсем близко – Иваныч был занят, а я босиком ступал совсем неслышно, но неожиданно сзади раздался голос:

– Федя! Он все видит! Он не спит!

От неожиданности я шарахнулся в сторону. Оказывается, на крыльце стояла Елена Сергеевна, похоже, она вышла вместе с мужем и видела все мои маневры.


– Давай, Иваныч, колись! Лучше по-хорошему.

Я сам не ожидал от себя, что умею разговаривать с людьми таким тоном. Мы сидели в большой избе, в рабочей половине. На столе горела керосиновая лампа, отбрасывая тревожные блики на стены и на лица хозяев. Я сидел за столом, передо мной на столе лежал карабин, Иваныч и Елена Сергеевна сидели на табуретах у стены. Женщина тихо плакала. Иваныч, в момент постаревший и сгорбившийся, смотрел в пол и все время крутил сцепленными ладонями.

– Говори, блин!

Я стукнул по столу.

– Ты знаешь Росомаху, он за добро добром, за зло злом…

– Я тебе давно говорила, не лезь ты в эти дела, – сквозь слезы выговорила женщина. – Хватило бы нам зарплаты.

– Да ты-то хоть молчи! Сама видела, обложили они меня, только уезжать осталось, а дочке квартиру выплачивать. Забыла, что ли?

Елена Сергеевна опустила голову и зарыдала. При этом старалась плакать тише, чтобы не привлекать внимания. Иваныч хотел встать, но я угрожающе приподнял «Сайгу».

– Хватит! Выяснять отношения будете потом. Говори, зачем ты хотел меня задержать?

Если они хотели меня разжалобить, то им это удалось, но я не показал вида. Надо добиться правды. Только что я поймал Иваныча на очень интересном деле, он что-то творил с мотором нашей лодки.

– Коля. – Он наконец поднял глаза на меня. – Прости, взял грех на душу. Не хотел, заставили.

– Значит, не оправдываешься. Мотор повредил?

– Чё оправдываться, ты сам все видел. Нет, не успел, ты вовремя подошел.

– Значит, и рацию ты?

Он покаянно кивнул.

– Я.

Я сразу ухватился за открывающуюся возможность.

– Наладить сможешь?

Он отрицательно закрутил головой.

– Все же на скоряк делал, не ожидал, что ты так быстро появишься. Выдернул какую-то плату с потрохами. Теперь сам не разберусь, куда что.

– Молодец, – саркастически похвалил я. – Ну, а теперь самое главное – кто все это заказал? И почему?

– Коля, я сам не знаю, что творится. Поверь мне. Вчера, совсем рано утром, только рассвело, здесь были китайцы. На двух лодках пришли. С ними двое наших, русских. Они все расспрашивали про вас, про Афанасия Ивановича и про тебя, Коля. Давно ли вы прошли вверх, на какой лодке. Потом они вернулись, но не все. Уже на одной лодке. Злые, опять спрашивали про тебя.

– Только про меня?

– Да, в этот раз почему-то только про тебя, Коля. Хотели человека оставить, как я понял, тебя караулить. Но потом решили, что ты не сможешь дойти сюда сегодня, и снялись. Сказали, утром опять приедут. Вот на всякий случай и «посоветовали», если ты появишься, чтобы придержать тебя.

– И ты сразу продался? – вырвалось у меня.

– Нет, Коля, что ты! Я и не думал, мало ли чё прикажут китаезы. Раз своего человека здесь не оставили, думал, предупрежу тебя, и всё. Если что, скажу, что не было.

– Так почему, блин!

– После этого по рации на меня вышел брат ваш двоюродный. Сынок Афанасия Ивановича, старший который, Валера. Он приказал тебя, если появлюсь, обязательно задержать. Обязательно. До утра. И связь тебе не давать, чтобы никто не знал, что ты здесь. Вот ему я отказать не мог, себе дороже. Не знаю, что Валеру с китайцами связало, но раз оба приказали одно и то же, значит, что-то есть. Мое дело маленькое, приказали надо выполнять.

Я сидел как оглушенный. Валерка с китайцами! Да он терпеть их не мог! Что происходит? Правильно говорит Иваныч, что-то есть, если запретил связь мне давать. Блин! Надо валить отсюда, хунхузы меня точно не пожалеют. Значит, это они дядьку…

Мысли, словно вихрь снежинок, крутились в моей голове. Впору держать голову руками, а то тоже кругом пойдет. Вот и информация появилась, но, однако, яснее ничего не стало. Эх, Валерка, Валерка… Да ну на хрен! Я даже выругался про себя – какую ерунду я думаю. Нет, Валерка ничего подобного сотворить не может! Ему я верил как себе. Значит, он просто узнал что-то.

– Все, все так и было.

Скороговоркой подтвердила Елена Сергеевна. Она вытерла слезы и высказала то, что я и сам думал.

– Уходить вам надо. Прямо сейчас, не ждать рассвета. Когда китайцы появятся, мы скажем, что вы нас заставили.

– Да, Коля, – поддержал Иваныч жену. – Уходи. Тебе надо Афанасия Ивановича предупредить. Чует мое сердце, большая игра началась.

***

Я загнал лодку в протоку и спрятал под нависшими кустами. Теперь с реки меня было не заметить, разве что кто-то пойдет совсем рядом, в нескольких метрах. Хорошо, что мне попалось такое место, я чувствовал, что, если сейчас не посплю, стану совсем вареным. В голове звенело, сказывалась и усталость, и отсутствие сна. Я закрепил нос и корму лодки, чтобы не вывернуло течением из-под кустов, и, не мешкая, растянулся на брезенте, на дне лодки. В этот раз не успел я закрыть глаза, как провалился в сон.

Проснулся я от нового звука. Приподнял голову, точно – в мерный шум реки вплетался, пока еще слабый, далекий гул лодочного мотора. Лодка шла по Витиму, и с протоки я не мог разглядеть, кто это. Но после всего, что мне рассказал Иваныч, я решил, что это китайцы. Хотя вполне возможно, что это какие-то рыбаки-браконьеры ходили проверять сети в устьях ручьев. На всякий случай лучше предполагать худшее.

Я глянул на часы – пять двадцать – нормально, поспал больше трех часов, для молодого здорового организма вполне достаточно. Я чувствовал себя отдохнувшим и готовым действовать. Надо поесть и делать то, что задумал, – пора выбираться в жилуху, похоже, пока не окажусь в поселке, не смогу разобраться во всем, что происходит. Только в этот раз я пойду не вниз по течению, к большим деревням, в этот раз я поплыву вверх, там есть старое эвенкийское поселение. Вот с него и буду выбираться в цивилизацию. Думаю, с этой стороны меня никто не ждет – тут и путь длинней, и выбираться труднее. Аэропорта там нет, вертолет бывает, только если выборы и к эвенкам везут урну. Ничего, теперь за деньги все можно, найду какой-нибудь транспорт. Я похлопал по куртке, все нормально – плотная пачка денег, завернутая в целлофановый пакет, лежала во внутреннем кармане.

Кроме того, там у меня есть еще кое-что, и, надеюсь, это мне поможет.

Я зачерпнул воды ладонями из-за борта и сполоснул лицо. Вытер рукавом и потянулся, солнце светило так радостно, птицы так весело щебетали, что я поверил – у меня сегодня все получится. Попил кофе из термоса, что забрал на метеостанции, съел два холодных пирога с печенью косули – спасибо все-таки Елене Сергеевне, готовила она вкусно – и, отталкиваясь веслом, медленно вывел лодку из-под кустов. Завел мотор и на малых оборотах пошел к устью протоки. Как только открылась ширь Витима, я газанул и, с ходу набрав скорость, погнал лодку вверх по течению. Обратно тому направлению, что прошел вчера пешком.

Идти вверх получалось не так быстро, как хотелось. Если бы я шел по течению, то прошел бы за это время расстояние в два раза больше. Витим, хоть и не такой быстрый, как впадающие в него реки и ручьи, летящие с гор, но течение все равно не сравнить со степенными равнинными реками.

Лишь один раз мне повстречались следы человека – на берегу горел костер, на камнях лежала вытащенная наполовину синяя старая «казанка», но самих людей видно не было. Может, спали, может, ушли в лес. Я отвел лодку под другой берег и пролетел мимо, не надо мне сегодня никаких встреч. Вчерашних хватило. Останавливался я только один раз – пообедал и переключил мотор на другой бак.

К Далинде я подошел уже под вечер. Чтобы не рисковать, прошел мимо деревни, поднялся с километр и приткнулся к берегу на небольшой каменной косе. Тут подождал, когда начало смеркаться, и потом на веслах спустился обратно к деревне. Далинда встретила меня разнобойным лаем собак и стрекотанием генераторов – централизованное электроснабжение, от дизеля, выключали в десять часов, у администрации, как всегда, не было средств на топливо. Поэтому желавшие посмотреть телевизор – у многих над крышами торчали спутниковые тарелки – заводили свои электростанции.

Я вытащил лодку на песок, накинул рюкзак, «Сайгу» повесил на плечо вниз стволом. Я знал, что здесь встретить человека с ружьем так же обычно, как и с удочкой или с сетями. Ружье здесь было как хозяйственный инвентарь – необходимо для жизни. Охота и рыбалка составляли основу жизни местного населения. Деревня была совсем небольшой – дворов пятьдесят, и из них треть брошенных. Хозяева уехали или умерли. Я тут был всего один раз, и то зимой, но все равно сразу сориентировался, всего две улицы – блудить негде. Нужный мне дом находился на другом краю деревни, там, где избы начинали прятаться в лес. За все время, что я шел, на улице мне не встретился ни один человек. Никто не проявил интереса, на кого это лают все собаки деревни. Собак здесь, похоже, было гораздо больше, чем людей. Лишь в одном дворе за покосившимся забором какой-то пьяный обматерил своего пса, что не дает спать. Мертвое, сонное царство. Думаю, подобный образ жизни здесь вели и при царе, и при советской власти.

Мне пришлось долго стучать по калитке и кричать, вызывая хозяев, – во двор сам зайти я побоялся, слишком злобный был лай у двух псов, кидавшихся на ограду и показывавших мне оскаленные морды в прорезь калитки. Наконец стукнула дверь, и с крыльца донесся заспанный женский голос:

– Кого надо?

– Мне Михаила. Номоконов же здесь живет?

– Здесь. Только спит он.

– А вы разбудите. Скажите, Коля из Подгорного. Срочно надо.

– Я попробую, – неохотно согласилась женщина. – Но не обещаю, что он встанет. Вчера весь день пил.

Это было плохо. Мишка мне нужен был как воздух, все мои планы были построены в расчете на его помощь. В том, что он поможет, я не сомневался, но это если он в своем уме, то, что он может быть пьяным, я упустил. Мишка был хоть и молод, но пил, как настоящий эвенк. Часто и до полной отключки, а пока мог шевелиться, был еще и вредным, и драчливым. В общем, при таком раскладе судьба опять поставит мне палки в колеса.

Интересно, кто эта подруга? Мишка жил один, и чтобы он женился, я ничего не слышал. Опять мне пришлось ждать, я хотел было уже сам зайти в калитку – может, припугну собак и пройду, – но, взглянув на заходившихся лаем псов, передумал.

Наконец стукнула дверь, и пьяный, хриплый со сна голос позвал:

– Коля. Гурулёв. Ты там, что ли?

– Да я это, я!

– Сейчас собак придержу, заходи. Если, бутылка есть, конечно.

Он пьяно хохотнул своей шутке, крыльцо заскрипело, и раздались маты. Мишка разгонял собак. Я вздохнул, с пьяным Номоконовым иметь дела мне не хотелось, но деваться некуда, он у меня один здесь близкий знакомый. К тому же должник.


Мы сидели за столом, я, Мишка и его подруга Люба, на вид гораздо старше Мишки. Но тут в деревне, я думаю, выбор небольшой, так что не до жиру. На столе стояла только что открытая бутылка какой-то непонятной водки, я думаю, что-то самодельное, как здесь называют, самокат. Водку купили на мои деньги, Люба за десять минут сбегала к кому-то и вернулась уже с этой бутылкой. Мишка просил купить сразу две, но я наотрез отказался давать деньги на вторую.

– Как только сделаем дело, сразу дам хоть на ящик. Пей, пока белочка не придет.


С Мишкой Номоконовым судьба свела нас в детстве. Первый раз мы встретились в драке, в которой оба оказались с разбитыми носами. Я до сих пор помню, как маленький чернявый пацан, размазывая кровавые сопли, раз за разом кидается на меня. Я тоже уже почти обессилел, и, вытирая такие же сопли, вяло отбиваюсь от него.

Драка сначала была массовой – в сентябре мы, местные поселковые, всегда ходили учить жизни новый интернатский заезд, – но, как обычно, развалилась на схватки один на один. Когда мне достался невысокий худенький метис, я думал, быстро уделаю его – все-таки гурулёвская порода дала мне хороший рост и силу. Но драться пришлось до полного изнеможения, пацан, даже сбитый с ног и прижатый к земле, никак не сдавался. Растащили нас уже после того, как все закончилось и все жали друг другу руки. Так бы и остались мы знакомы только по разбитым носам, но этой же осенью случай опять свел нас.

Было начало ноября, время, когда мороз уже сковал молодым тонким льдом озера и реки на медленных заводях, но снег их еще не покрыл. Зимы в наших краях малоснежные, так что белой земля становится только в декабре. В это время развлечение – показывая свою удаль, покататься по скользкому новенькому льду в двух шагах от парящей полыньи. Вот там мы и встретились случайно вновь. Оба – и он, и я – сбежали с уроков и вместо скучных занятий решили побегать, покататься по льду. Речка Подгорка протекала почти по самому поселку, так что идти до нее от наших школ было всего минут десять. Когда я пришел, Мишка был уже там – он разбегался и катился на новеньких, выданных в интернате, ботинках метров двадцать, почти до самого переката, где вода еще вовсю текла.

Это было лучшее место для катания, я нашел его в прошлое воскресенье, но тогда тут была куча ребят и нормально, от души, покататься не удалось. Я не ожидал, что сейчас, когда уроки в разгаре, кто-то займет мое место. Но уходить было поздно, урок уже все равно начался, и я, демонстративно не обращая внимания на интернатского эвенка, тоже начал кататься. Хотя мы делали вид, что совершенно не замечаем друг друга, на самом деле мы невольно начали необъявленное соревнование – кто ближе подкатится к свободной воде. Бравируя, мы останавливались все ближе и ближе…

Понятно, что все не могло закончиться иначе – в конце концов Мишка подкатился так близко, что лед подломился, и он нырнул в ледяную воду. То, что он провалился первым, хотя был гораздо легче меня, говорило только об одном – он победил, поскольку ближе подкатиться было уже невозможно. Когда он вынырнул и заорал, у меня сработал рефлекс, и я кинулся к нему, совершенно не думая, что я сейчас тоже провалюсь. Так и случилось, как только я оказался рядом и протянул ему руку, лед затрещал, и я завалился прямо на него.

К счастью, там оказалось неглубоко, так что утонуть мы не могли. Кое-как, ломая лед, мы добрались до берега и вылезли на сушу. Мороз был градусов десять, для местных это совсем ничего, но мы были насквозь мокрые и, конечно, стали замерзать.

– Надо бежать в тепло, – стуча зубами, выговорил я.

– Я в интернат не пойду, – ответил парнишка с таким же зубовным перестуком. – Воспитка убьет. С уроков сбежал, и еще это.

В поселке все знали, что в интернате детей бьют, но относились к этому спокойно – ничего, бывает, мы своих тоже бьем… Не мог же я бросить его у проруби.

– Тогда побежали ко мне. Спрячемся у нас в бане, там и высохнем.

Деваться ему было некуда, не замерзать же здесь, и он согласился. Вот так случайно мы и познакомились. Хотя мы не стали друзьями не разлей вода, но какое-то светлое чувство совместно пережитой беды осталось во мне навсегда. Драки так и продолжались и, как я знаю, продолжаются до сих пор, и мы с Мишкой по-прежнему были по разные стороны, но теперь по молчаливому согласию никогда не вставали друг против друга, и если случай вдруг сводил в драке, только кивали и расходились. Почему-то он до сих пор считал себя моим должником, как будто я его спас, хотя на самом деле тонули мы оба. Не знаю, мы никогда не обсуждали тот случай, может, из-за того, что я не раздумывая кинулся его спасать, или потому, что отвел к себе. Я же после того случая считал себя в какой-то мере ответственным за него, и после того, как он бросил школу и пошел охотиться, я даже попросил дядьку, чтобы он посодействовал и Мишке выделили богатый участок. В общем, все это неважно, главное – я точно знал, что любую мою просьбу он выполнит.

Пить мне не надо было, но и отказываться было нельзя, обижу. Водка так прочно вошла в быт этих людей, что теперь она была встроена во все их обряды и верования, еще сохранившиеся после стольких лет сначала христианизации, потом атеизма, а сейчас веры в золотого тельца. Теперь водкой скрепляли договоры, приносили в дар своим лесным и речным духам, и прочая, и прочая. Так что отказаться нельзя было никак – радость встречи обязательно должна быть обмыта священным напитком.

Я с сожалением видел, что Мишка понемногу спивается – мы одних лет, а у него сейчас тряслись руки, как у алкаша с солидным стажем. Я же после московской ночи в клубе, когда друзья привозили меня домой чуть теплого, на следующий день принимал ванну, ел и опять был здоров, как будто и не пил. Эвенки вообще были слабы против зеленого змия, и действовал он на них по-своему – не веселье, не песня, а драка и агрессия обязательно были спутниками пьянки.

Мишка, хоть и был невысоким и худеньким, словно подросток, в драку кидался с пол-оборота. И то, что соперник мог быть на две головы выше и тяжелее его в два раза, никогда его остановить не могло. Этакая горячая северная кровь, но это, конечно, если он был в подпитии. Трезвый он был добрый, скромный парень, который всегда старается поменьше быть на виду.

После того, как мы все выпили – Люба хватанула так же, как и мужики, почти полстакана – и посидели, Мишка прямо на глазах стал оживать. Морщины у него разгладились, глаза заблестели – алкоголь делал свое дело. Вместе со здоровьем к хозяину, похоже, вернулось осознание окружающей обстановки, и он смутился.

– Ты это, Люба, хоть бы закуску какую приготовила. Гость все-таки.

Той водка тоже пошла на пользу, она раскраснелась и ожила.

– Сейчас, сейчас, Мишенька. Сейчас приготовлю что-нибудь. В летнике печь разожгу, а то в избе потом не продохнешь от жары.

Она вскочила и понеслась на улицу. Был самый лучший момент, чтобы поговорить о деле, – мы одни, водка еще не свернула Мишку на другой бок, он как раз начал соображать.

– Слушай, Миша, я ведь к тебе не просто так, я по делу.

– Во, а я как раз хотел спросить, каким это ветром тебя занесло.

– Да нехорошим, очень нехорошим ветром.

Я помолчал, не зная, с чего начать, потом решился. С Мишкой можно было говорить прямо, он прекрасно знал, чем занимается наша семья, – да и большинство людей, в районе, наверное, знали, но помалкивали. И он даже знал дядьку, как раз прошлой зимой мы с ним заезжали сюда. Дядька присматривал места для расширения дела и искал новые пути вывоза камня.

– Плохо дело, Мишка. Росомаху убили.

– Да ты что!

Мишка даже вскочил.

– Да не поверю! Он же бессмертный.

Потом, похоже, по моему виду понял, что это правда, сел и трезвым голосом добавил:

– Сочувствую. Мощный был человек. Рассказывай – как, где, кто и чем я могу помочь.

– Сейчас, Миша. Соображу, с чего начать…

Рассказал я ему почти все, утаил только про роль Валерки, так как тут никакой уверенности не было и надо было еще самому разобраться, ну и еще некоторые детали. Не стал, конечно, говорить, что я убил человека. Ни к чему на человека лишние тайны навешивать, и так много наговорил. Потом объяснил, что мне надо от него. Закончил я как раз вовремя – в сенцах загремело, и появилась Люба. В руках у нее дымилась сковорода.

Выслушав меня, Мишка молча взял бутылку и разлил остатки по стаканам. Потом взял стакан.

– Ну, давай, помянем дядю твоего.

Люба не стала спрашивать, за кого это мы тут пьем, пока она возилась с едой, ей, похоже, опять стала плохо, и она едва дождалась, когда в руке появится стакан. Мы выпили.

– Ты прав, – наконец заговорил приятель. – С водкой надо подождать. Сначала решим твои дела, потом выпьем.

Эти слова меня приятно удивили, все-таки я боялся, что водка сегодня победит, и все пойдет прахом. Ведь как я ни надеялся на Мишку, я сам видел, что творит водка с людьми, заставляя их не то что забыть про дела, заставляя забыть вообще про саму жизнь. Даже про детей и про родителей. Молодец Мишка, не сдался змию, надо все-таки определять его к нам в бизнес, нельзя больше отпускать его от себя – скатится к черту.

– Ты давай закусывай. Мне чего-то не лезет.

Он пододвинул ко мне сковородку с большими кусками жареной рыбы. Это пришлось очень кстати, обедал я уже черт знает когда. Лучше бы, конечно, мяса, но тут не ресторан, ешь что дали.

– Смотри, – продолжил Мишка. – На дворе ночь, но это ничего. Если, говоришь, бабки есть, то договориться можно и сейчас. Тебе срочно или все-таки до утра дотерпишь?

Я подумал.

– Если бы от кого-нибудь позвонить, узнать кое-что. Тогда уже будет видно. Утром или сейчас. Как мне помнится, тут же у вас вроде стационарные телефоны работают?

– Да, работали вроде. Есть у людей.

– Миша, да ты что?!

Это очнулась засыпавшая Любка.

– У меня ведь есть телефон. Ты забыл, что ли?

Мишка удивленно раскрыл глаза.

– Да? Не помню. А я, наверное, и не знал. Куда мне звонить.

– Есть, есть. Матери еще до перестройки поставили, она же директор школы была.

– Мать помню, а про телефон нет.

Вот блин! Чертыхнулся я, знал бы, уже давно бы позвонил, дома у родителей, да и большинства родственников постарше тоже были телефоны. Я сам, правда, уже сто лет не пользовался стационарным аппаратом. Привык к мобильнику.

– Пойдем прямо сейчас, – засобирался я. – Позвоню, тогда все и будет ясно. Далеко до тебя, Люба?

– Рядом, – ответил вместо нее Мишка. – Ты чё? Тут все рядом, деревня три двора. Раньше, видишь, и школа была начальная, а сейчас…

Он махнул рукой и тоже поднялся.

– Пошли, Люба.


– Ну и что будем делать? Похоже, твои дела совсем дрянь…

Я думал так же. То, что я сейчас услышал от родной матери, оглушило меня. Родня откуда-то уже знала, что дядю Афанасия убили. И что главный подозреваемый – я! Кто принес такую весть, она не знала, ей это сказал отец, когда вернулся от родни. Они, конечно, в это не верят, но сегодня у дома дядьки полдня стоял милицейский уазик. Отец хотел туда сходить, но она не пустила, завтра сама сходит к ним, узнает, что происходит. Под конец она тихо спросила:

– Сынок, ты ведь этого не делал?

Вот черт, что происходит? Каким образом стало известно о смерти Росомахи? Там были только я и убийцы. Я еще никому не говорил, что дядька убит, только вот сейчас Мишке. Значит, те, кто убил, и рассказали. Но зачем?! Когда ликвидируют конкурента, то не трубят об этом на весь мир, все делается тихо. И главное – что за глупая идея выставить меня убийцей? Да в это никто в поселке не поверит! Я был дядькин любимчик, это все знают. Значит, это не война? А что тогда? И кто тогда разгромил базу и пытался убить меня? В общем, яснее ничего не стало.

– Можно я еще позвоню?

Мишка махнул рукой – конечно! Как только мы пришли, он услал Любу куда-то, понимал, что мне надо поговорить одному. Он и сам порывался уйти, но я остановил, пусть видит, как я ему доверяю.

Я набрал номер приемного покоя, может, Сашка сейчас на дежурстве, я очень хотел услышать ее. Мне опять повезло, дежурная медсестра позвала Сашу, и через несколько минут в трубке зазвучал родной голос. Как только она поняла, кто звонит, она заплакала.

– Коленька, это правда, что говорят в поселке? Что твоего дядю убили?

Она на секунду замялась, всхлипнула и продолжила:

– И что ты имеешь к этому отношение?

Я кое-как успокоил ее. Я почувствовал, что она мне верит. Правда, она опять заплакала, когда я сказал, что не могу рассказывать, что произошло. Однако она тоже не знала, откуда появилась эта новость, кто рассказал о том, что Афанасия Гурулёва убили.

– Не знаю, милый. Просто все говорят, и всё. Тем более в больнице все про нас с тобой знают, и мне каждый про это норовит напомнить. Коля, я не знаю, что там произошло, но я знаю, что ты бы этого не сделал. Ты никогда человека не убьешь. Я жду тебя. Когда ты приедешь?

Я вздохнул, уже убил, правда, кого, не знаю до сих пор.

– Точно не знаю, милая. Но очень скоро. Жди, мы скоро увидимся. Все будет хорошо.

В это время ее позвали в палату. Она уже начала прощаться, но вдруг закричала в трубку:

– Коля! Я дура! Я самая большая дура в мире! Я забыла главное! Мне звонил твой двоюродный брат Валера. Он сказал, что не может с тобой связаться, но, если ты будешь звонить, ты обязательно позвонишь мне. Он сказал, чтобы ты ни в коем случае…

В трубке вдруг щелкнуло, потом затрещало, и связь прервалась.

– Саша, Саша! Что он сказал?

Все было бесполезно, телефон умер. В трубке только трещало, не было даже никаких гудков. Я несколько раз вешал и снимал трубку, но результат был тот же – постоянный треск, словно где-то рвали простыню. Мишка сходил и позвал Любу, та взяла трубку и сразу сказала:

– Опять. Так часто бывает, раз и треск. Так у всех в деревне. Говорят линия старая, где-то замыкает. Надо подождать несколько часов, он должен опять заработать.

– Всё, Миша! К черту, я еду. Пойдем договариваться. Пока я там не появлюсь, так и будут всякую ерунду придумывать. Я сам расскажу все, что случилось.

Решение пришло само собой. Чем дольше я здесь, тем больше могут про меня рассказывать те, кто все это задумал. Хотя может, я сам себе мозги забиваю, может, никакой задумки и нет. А это всё так, как всегда после непонятного преступления, – все придумывают свои версии. Я ведь был рядом с дядькой, а раз я жив, а он мертв, значит, я главный подозреваемый.

***

Я спрятал в карман пачку, от которой сейчас отсчитал несколько купюр пожилому чумазому мужику со странным именем Феофил, хотя Мишка звал его Федя. Тот, получив плату, радостно заулыбался:

– Если чё, если понадоблюсь, завсегда зовите. Хорошему человеку всегда рад помочь.

Я понимал, что готов он помочь не просто хорошему человеку, а хорошему человеку, готовому заплатить ему пятьдесят тысяч за пять часов дороги. Этому меня учил дядька – если нужный человек, сразу прикорми его деньгами. Ничего, что дорого, ты потом еще заработаешь, зато у тебя в нужную минуту будет нужный человек. Человек со своим вездеходом, человек нужный, и в следующий раз я уже смогу договориться с ним без участия Мишки. Мало ли что, вдруг того не будет в деревне.

Вездеход обдал меня солярочным дымом, газанул, развернулся на месте и, лязгая гусеницами, пополз обратно в тайгу. Хозяин машины, он же водитель, напоследок помахал мне рукой в открытое окно, и машина исчезла среди деревьев. Через какое-то время пропало и тарахтенье дизеля, лишь иногда еще прорывалось металлическое лязганье гусениц на особо глубоких рытвинах.

Я стоял на обочине трассы, связывающей райцентр со столицей республики. Дорога с обеих сторон от меня карабкалась в гору, там же, где стоял я, белел новенькими, недавно отремонтированными перилами небольшой мост. Здесь вся дорога такая, с горы на гору, а между ними речка или ручей и мост. Отсюда до Подгорного оставалось километров семьдесят – полтора часа на машине. От Далинды, где Мишка посадил меня на вездеход, напрямую до трассы было даже меньше, километров пятьдесят, но это были такие километры! Недаром ехали мы целых пять часов. Вся задница болела от тряски на жестком сидении тягача.

Я спустился к ручью, сполоснул лицо и поднялся обратно к дороге. Все, теперь оставалось ждать – или попутку, может, даже окажется кто-нибудь знакомый, теперь, когда цены стали диктоваться рынком, добраться на своей машине до города стало дешевле, чем на самолете. Поэтому машины встречались здесь не так уж редко. Ну, а если не будет попутки – возможно и такое – то под вечер, часов в пять, шесть появится маршрутка Подгорное – Улан-Удэ. Она ходила каждый день, и при любой загрузке водитель не откажется заработать пару тысяч неучтенных рублей. «Сайгу» я оставил у Мишки, остался только нож, но и тот в рюкзаке. Так что теперь выгляжу, с рюкзачком и в таежном камуфляже, как обычный рыбак, добирающийся до заветных мест на попутках, здесь таких хватает – не у всех же есть свои машины.

Ждал я совсем недолго, по местным меркам, конечно – японский подержанный грузовичок с теплым кунгом остановился передо мной в половине десятого. То есть я проторчал всего пару часов, это было просто подарком – я-то уже настраивался сидеть весь день, до маршрутки. Машина была городская, везла продукты в частный магазинчик. Я его знал, он находился очень удобно, на самом въезде в поселок. Так сказать, магазинчик последнего шанса – если что-то забыл, отправляясь в дорогу или отдохнуть в ближайший лесок, всегда можно было остановиться у этого магазина. Я даже знал его хозяйку и, если что, смог бы поддержать разговор. Но водитель, к счастью, оказался неразговорчивым, мне тем более было не до болтовни. Он лишь буркнул приветствие, спросил, куда мне надо, потом кивнул, приглашая садиться. Когда уже отъехали, он спросил, смогу ли я показать, где находится магазин, получив утвердительный ответ, он опять кивнул и всю дорогу больше уже не открывал рта.

Я знал, где примерно появится мобильная связь, и заранее достал свою неубиваемую «Нокию». Километров за десять до того, как обычно на экране появлялись первые палочки сигнала, я уже начал нетерпеливо заглядывать в телефон. Мне во что бы то ни стало хотелось узнать, о чем же это хотел предупредить меня Валерка, что я ни в коем случае не должен делать. Однако позвонить я так и не успел, и, это изменило мою жизнь навсегда. Дозвонись я до Валерки раньше, не произошло бы многих событий, перевернувших мою жизнь. Первый раз телефон забренькал, сообщая о пропущенных смс и звонках, когда я уже сидел в другой машине.


Мы спустились с очередной горы, переехали очередной мост и въехали на длинный затяжной подъем. Тайга с обеих сторон постепенно отвоевывала у людей отданное когда-то, кусты ольхи забили кюветы и норовили выползти на проезжую часть. Мы поднимались на самую высокую точку этой дороги, перевал Карихта, дальше еще пара гор и спуск в долину к Подгорному. Обычно на самой вершине и начинала работать связь, там всегда останавливались, и начинались звонки. Люди так быстро привыкли к мобильникам, что вынужденные несколько часов без звонков и интернета приносили ощущение какой-то потери. Поэтому, дорвавшись до связи, все лихорадочно хватались за ожившие телефоны. Я помню, в Москве у меня был такой же рефлекс – не дай бог выйти из дома, забыв телефон, словно мне вот-вот должны были сообщить самую важную весть, а я без связи.

Я знал, что на самой вершине, там, где дорога обрывалась, уступая место голубизне неба, стоит беседка, построенная еще при советской власти. Достижением же нынешней был туалет, построенный метрах в пятнадцати, в глубине леса. И еще обязательной данью современной борьбе за экологию там же, посреди небольшой площадки для стоянки машин, стоял огромный контейнер под мусор, давно забитый до отказа. Но главной достопримечательностью, конечно, для приезжих, был бурхан, оборудованный руками местной общины. Разноцветные, в основном синие ленточки украшали окрестные деревья. Там же стоял и сам бурхан, к подножию которого проезжавшие бросали мелкие монетки. На удачу в пути.

Сейчас ниже этого бурхана, стояла легковая машина, я глянул на нее, мимоходом удивился, зачем машину поставили на спуске, а не на площадке, и снова уставился в телефон, ожидая, когда появятся заветные палочки. Машина наконец дотащилась до вершины, водитель сбросил газ и начал выворачивать на площадку, видимо, решил не нарушать традиции, остановиться на бурхане. Как только мы остановились, со стороны водителя открылась дверь, оказывается, там кто-то подошел. Водитель наклонился, и они о чем-то заговорили, но в это время на телефоне прорезалась первая палочка, и мне было не до чужих разговоров. Я уже начал искать номер Валерки, когда с моей стороны тоже открылась дверь, я глянул наружу и забыл про телефон – мне в живот смотрел ствол пистолета.

– Молчи, – тихо предупредил меня мужик с водянистыми бесцветными глазами и,= так же тихо приказал: – Вылазь и пошли.

Я подчинился. Он забрал у меня из руки мобильник, потом прихватил мой рюкзак и, пропустив меня вперед, повел к той самой машине, что стояла на самом спуске. Я шел, а мозг лихорадочно искал выход, но тут был явный мат. Они переигрывали меня по всем параметрам. Пистолет у моей поясницы, который я чувствовал, хотя он и не прикасался ко мне, решал все. Если я побегу или просто дернусь, ему надо всего лишь нажать на курок, а я совсем не Брюс Ли, чтобы с ходу прыгнуть на три метра в сторону.

Мы подошли к черной ничем не примечательной девятке с заляпанными грязью номерами, дверь пассажирского салона сразу раскрылась – там кто-то сидел, – и мужик подтолкнул меня к ней. Я плюхнулся на низкое сиденье, поднял голову и кивнул, приветствуя сидевшего рядом.

– Здорово, Копченый.

Тот боязливо, как мне показалось, отодвинулся к самой дверце и торопливо ответил:

– Здравствуй, Николай.

В руках у него был здоровенный черный бинокль. Лишь потом я догадался, что это именно он опознал меня. Поэтому и стояли так необычно, чтобы можно было разглядеть медленно поднимавшуюся машину.

– Ты тут какими судьбами? – мрачно спросил я.

– Да я… – начал тот, но ответить не успел. Мужик, который привел меня, сел на пассажирское сиденье спереди и, обернувшись к нам, предупредил:

– Не разговаривай с ним. Не дай бог услышу, что что-то ему рассказываешь.

Копченый мгновенно замолчал и демонстративно отвернулся к окну, словно его вдруг очень заинтересовал пейзаж за стеклом. В это время появился водитель, он уселся за руль и весело посмотрел на меня:

– Ну что, попалась птичка?

– Что там водила?

Оборвал его мужик с пустыми глазами.

– Да все нормально, – так же весело ответил тот. – Навесил ему лапши на уши, что мы друзья, специально приехали встретить друга. Поверил.

– Хорошо, – равнодушно констатировал второй и приказал: – Поехали!

– А он? – Водитель кивнул в мою сторону. – Вдруг задергается, может, связать?

– Не задергается.

Он поднял с колен «Макаров» и покрутил в воздухе.

– Если что, пришью сразу, и все. Ты сам слышал, нам платят и за живого, и за мертвого.

Водителя я тоже не знал. Их обоих, и водителя, и мужика с рыбьими глазами, я не то что не знал, я ни разу не встречал в поселке. Уж этого, с глазами, я бы точно запомнил. Значит, бандиты приезжие. Час от часу не легче – откуда эти-то взялись? Он сказал, им платят за меня, получается, наняли специально? Черт с ним, что специально за мной, вторая часть фразы была гораздо важнее – что платят и за живого, и за мертвого. Так что лучше мне сидеть тихо – мне больше нравится, чтобы меня доставили к нанимателю живого.

Затренькал телефон в кармане у мужика на первом сиденье, я сразу узнал звук своей «Нокии». Мужик вытащил мобильник, глянул на экран и отключил. Разобрал и вытащил батарею, потом сунул все обратно в карман. После этого взялся за мой рюкзак, расстегнул молнию и раскрыл его.

– На дорогу смотри. И под гору сильно не гони, здесь дороги не городские. А то знаю я тебя, гонщика.

Предупредил он водителя, пытавшегося заглянуть в рюкзак, и вытащил оттуда ножны с моим ножом. И нож, и ножны были у меня уже очень давно, на четырнадцать лет мне подарил их дядя Афанасий. Мать долго причитала, что ножи не подарок, но я тогда здорово обрадовался. Нож был настоящий охотничий, орочонский, дядька заказывал их у кого-то в эвенкийском поселке. Отвозил туда поковки для ножа – их делал местный кузнец на базе золотодобывающего прииска, – а все остальное, обточку клинка, насадку ручки и ножны, делал какой-то орочонский умелец. Бандит выдернул клинок из ножен, потрогал пальцем сточенное лезвие, одобрительно хмыкнул и повернулся ко мне:

– Твой?

Ответить я не успел. Водитель, несмотря на предупреждение, все-таки разогнался, похоже, он действительно любил полихачить. Но рыбоглазый правильно говорил про дороги, две выбоины размером с банный таз возникли сразу за поворотом, и водила резко вывернул. Однако уйти он смог только от одной ямы, вторая попала под правое переднее колесо, и машину бросило к кювету. Копченого кинуло на меня, и у меня под рукой вдруг оказался бинокль. Я бездумно схватил его. Почувствовав холодную тяжесть в руке, я, так же не раздумывая, размахнулся и врезал окуляром в висок самого опасного в этой компании. Бандит с рыбьими глазами как-то сдавленно пискнул и уронил голову на грудь. Удар был так силен, что окуляр разорвал кожу и проломил кость на виске. Я отпустил застрявший бинокль и выхватил из руки бандита свой нож. Этот рывок дал мне замах, и я, возвращаясь обратно на сиденье, не глядя ткнул ножом своего соседа, Копченого. Тот дико заверещал, открыл дверь и вывалился на дорогу.

Водитель тоже заорал и, постоянно оглядываясь на меня, пытался справиться с управлением. Как ни испугался он меня, или, может быть, как раз поэтому, он так и не выпустил из рук руль. Мы неслись вниз по длинному горному спуску, и ударить по тормозам он не решился. Мне же терять было нечего, мысль о том, что меня можно доставить и мертвым, так и вертелась в моей голове. Кроме того, как только я начал все крушить, включилась мое психованное «я». Мне стало на все наплевать. Я перегнулся через спинку сиденья, схватил водителя за волосы и полоснул ножом по горлу. Машина взревела и на полном ходу вылетела с дороги. Последнее, что я помню, – деревья вдруг прыгнули нам навстречу, и мир погас.


Похоже, в отключке я пробыл совсем недолго, когда очнулся, машина еще качалась. Я лежал на потолке, а надо мной нависли сиденья, с минуту я соображал, где я, почему весь мир качается и почему надо мной автомобильные сиденья. Потом в голове у меня щелкнуло, и я все вспомнил. Надо выбираться отсюда! Легко сказать. Меня всего перекрутило, ноги были вверху, а рядом лежал нож. Как только я попробовал выпрямиться, машина начала угрожающе крениться, я затих, но она все равно заваливалась. Похоже, одного моего движения и не хватало, чтобы она нашла устойчивое положение. Теперь я оказался вниз головой, но зато машина не качалась, и я смог начать выкарабкиваться из салона.

Каким-то образом я сумел перевернуться и открыть дверцу над головой. Все это время я старательно не смотрел на то, что лежало на водительской половине. Я высунул голову наверх и огляделся, машина лежала на боку среди обломанных лиственниц. Мы вылетели на такой скорости, что нас не смогли удержать деревья по пятнадцать сантиметров в обхвате. Доверху, до обрыва, где проходила дорога, появилась десятиметровая просека. Я спустился обратно в машину и, теперь уже осознанно, осмотрелся. Сразу подобрал нож, достал свой рюкзак и начал обыскивать мертвого бандита с пассажирского сиденья. Он теперь лежал на водителе, и его невозможно было передвинуть. Я хотел найти свой мобильник и пистолет, но это оказалось невозможно. Тела обоих бандитов спрессовались, их заклинило. Телефон я все-таки добыл, выдернув из-под тела полу куртки, а пистолет, похоже, улетел вниз и был сейчас где-то там под водителем. Повозившись немного и только перепачкавшись в крови, я бросил это дело, выкинул сначала рюкзачок, потом вылез сам.

Надо быстрей сваливать отсюда, пока кто-нибудь еще не появился. Из-под капота на землю тонкой струйкой бежал бензин, это навело меня на мысль. Я достал из нагрудного кармана спички в специальном, для тайги, пластиковом контейнере – хорошо, эти не стали меня обыскивать, – оторвал с растущей рядом березки бахрому бересты и поджег. Дождался, когда она разгорелась, и бросил на землю под капот. Земля сразу вспыхнула, огонь весело побежал по струйке бензина вверх, и через несколько секунд из моторного отсека вырвалось пламя. Испугавшись, что жигуленок взорвется, я быстро заковылял прочь от машины. Только сейчас я почувствовал, что с правой ногой что-то не так, в колене здорово болело, похоже, во время аварии ее вывернуло или придавило. Во всяком случае, когда я задрал штанину, никакой крови я не обнаружил. Черт с ним, сплюнул я, идти можно, и ладно, потом разберусь.

Хватаясь за деревья, я поднялся к дороге и прислушался – машин не слышно. Тогда я вышел на трассу и выругался – Копченого на дороге не было. Значит, он живой, и теперь уже, скорее всего, обо мне все знают, наверняка у него есть телефон. На всякий случай я решил дойти до того места, где он выпрыгнул из машины, это должно быть не так уж и далеко. Так и оказалось – я не прошел и ста метров, когда увидел на дороге темную лужицу. Подошел ближе и убедился, что не ошибся, – на земле поблескивала кровь. Крови было слишком много, с учетом того, что основная часть впиталась, пока я возился, выбираясь из машины, здесь было разлито никак не меньше полулитра. «Куда же это я ему попал? – словно речь шла о звере на охоте, совершенно без всяких сожалений подумал я. – Да и хрен с ним! Он получил за дело». Главное, при такой потере крови Копченый не сможет далеко уйти, наверняка он где-то поблизости, скорей всего без сознания. Я присмотрелся – пятна крови вели к кювету с другой стороны дороги, не с той, куда вылетели мы. Вспомнив, я машинально оглянулся – над лесом поднимался клуб черного дыма. Машина разгорелась всерьез, надо прятаться, любой проезжающий обязательно остановится, и тогда тут появятся полиция. Хотя, может быть, для моей жизни это и лучше – пока все, кто встретил меня, желали моей смерти – может, останусь в живых, но закроют меня явно надолго. Мне никогда не доказать, что убил двоих, а потом поджег машину я в порядке самозащиты.

Как только зашел в лес, кровь исчезла, наверное, Копченый зажал рану, но теперь мне это было ни к чему, свежие вспаханные следы были четко видны. А через несколько минут я заметил, что впереди, метрах в двадцати, между деревьев что-то чернеет. Я не сомневался, что там увижу.

Да, это был Копченый. Но сказать он мне уже ничего не мог, а я все-таки надеялся вытянуть из него, кто это устроил охоту за мной и как сам Копченый попал в эту шайку. Он повис вниз лицом на завалившейся погнившей лиственнице и не шевелился. Мох и листья таежного ландыша под деревом все были залиты кровью. Я перевернул тело и вздрогнул, на миг показалось, что раскрытые, подернутые уже пленкой глаза глядели прямо на меня. Нет, они уже ничего не видели, такие же глаза были у дядьки, там, на таежном ключе. Не прошло и трех дней с убийства Росомахи, но мне казалось, что это было уже давным-давно. Столько событий вместили эти два дня. Рана оказалась действительно серьезной, словно я специально целился, – нож вошел между ребрами, почти в области сердца. Понятно, почему столько крови, непонятно, как он сразу не помер там, еще и прошел столько. Наверное, в сердце все-таки не попал. Я закрыл мертвому глаза, как-то не по себе было от этого мертвого взгляда и, торопясь, начал обыскивать труп. Мне показалось, что где-то гудит машина. Через несколько секунд стало ясно, что я не ошибся, со стороны Подгорного поднимался автомобиль.

В карманах Копченого не оказалось ничего заслуживающего внимания, кроме, пожалуй, трех новеньких пятитысячных купюр, таких денег у него быть не должно. Во всяком случае, у того Копченого, которого знал я. Это был давно нигде не работавший пьяница и наркоман, пытавшийся все время делать вид, что он деловой человек и работает с братвой. Но такое впечатление он мог произвести только на пьющих с ним старшеклассников. Серьезные люди с ним дел иметь не могли, он был врун и бездельник. Я даже не мог вспомнить его фамилию, Копченый и Копченый. Помню, что он учился классов на пять старше меня и жил в поселке где-то под самой горой, но ни как зовут, ни фамилию так и не вспомнил. Похоже, его взяли только за тем, чтобы опознать меня.

Я забрал у мертвого Копченого еще мобильник, вдруг там высветятся какие-нибудь интересные контакты, мятую пачку сигарет и зажигалку я бросил на труп, пусть покурит по пути в ад. Засовывая телефон в карман, я побежал вниз по склону, машина гудела уже совсем близко. На ходу нога болеть перестала, наверное, расходился, поэтому я прибавил скорости. Мне надо было уйти как можно дальше от места аварии. Хотя теперь я сомневался, что Копченый перед смертью успел кому-нибудь позвонить, не до того ему было, но, если сюда приедет полиция, они наверняка будут осматривать место происшествия. Думаю, тогда они и найдут Копченого, поэтому в это время мне надо находиться как можно дальше отсюда.

Я шел почти час, пересек пару лесных дорог, идущих параллельно трассе, но по ним не пошел. По дорогам можно передвигаться на машинах, и там проедут сразу, как только начнется поиск. Мне надо было выйти к реке, я знал, что, двигаясь прежним курсом, я обязательно упрусь в нее, а там, на берегу, уже определюсь, куда мне подаваться дальше. До реки оставалось совсем немного, я уже узнавал эти места, когда-то в детстве я походил с удочкой по обоим берегам Подгорки, прежде чем отец и дядька стали брать меня на настоящую рыбалку.

Выходить на сам берег я не стал, мне не нужны были встречи с какими-нибудь случайными рыбаками. Поэтому я нашел небольшую сухую полянку, скрытую от реки. Я специально прошелся до берега и убедился, что поляну с прибрежной тропы не видно. Сбросил рюкзак и присел прямо на траву. Все! Теперь я не тронусь отсюда, пока не стемнеет или пока я не придумаю что-нибудь интересней. Пока я шел, торопясь и выглядывая дорогу, мне некогда было как следует обдумать сложившееся положение. Я боялся отвлекаться. Теперь же времени у меня было полно, и я начал перебирать события этого утра. Все это время я держался на нервах, был постоянно напряжен, как струна, здесь же я наконец позволил себе расслабиться.

И тут меня накрыло. Меня трясло и морозило, словно я резко заболел, тошнота подкатывала к горлу, и мне пришлось отползти в сторону, чтобы вывалить под дерево все съеденное вчера. До меня наконец впервые по-настоящему дошло, что случилось со мной сегодня. Я был на волосок от смерти, сейчас вспоминая, как деревья полетели на меня, я явно почувствовал, что кожу на затылке собрало морозом. И тут же предо мной встала картина еще страшнее этой – хруст кости и противный писк умирающего рыбоглазого бандита, потом хруст горла водителя и кровь, потоком хлынувшая мне на руки. Я вскочил и, не думая про возможность попасться кому-нибудь на глаза, побежал к берегу. Там забрел в воду прямо в берцах и начал ожесточенно мыть руки. Я зачерпывал со дна мелкий песок и тер ладони, словно хотел содрать кожу. Потом начал плескать воду в лицо, стараясь унять лихорадочное горение щек и лба.

Я стонал и матерился, пока холодная вода немного не остудила меня. Шатаясь, я добрел до поляны и без сил рухнул прямо на траву, и тут непонятный, словно наркотический сон навалился на меня. Ему невозможно было сопротивляться. Уже засыпая, я нащупал рюкзак и сунул его под голову.

***

Проснулся я резко, словно меня кто-то толкнул. Сел и непонимающе огляделся, мозг был еще в плену сна. Лишь через пару секунд я сообразил, где я, и сразу события сегодняшнего дня снова встали передо мной. Я испугался, что меня сейчас опять накроет истерика, но, к моему удивлению, картины, встававшие перед глазами, уже не вызывали никакого шока. Похоже, мозг прошел через какую-то ломку, получив такой психический удар, не выдержавшие нервы перегорели, и остались только те, что были крепче. Организм включил защитный механизм – заставил мозг заснуть. Этот сон не дал моей нервной системе выгореть полностью. Словно включил какого-то другого Кольку Гурулёва. Я вдруг отчетливо понял, что, если понадобится, я могу сделать все это снова. Мысли были четкими и ясными, а организм требовательно просил пищи. Словно не я это несколько часов назад блевал в кустах, не в силах удержать съеденное.

Я всегда считал себя не таким, как мои братья, да и остальные мужики в нашей родне. Мне всегда казалось, что я более ранимый и глубже других переживающий любые коллизии жизни. Но вот сейчас я воочию убедился, что абсолютно такой же и так же, как Валерка, смогу отрезать ухо кому-нибудь. Ничуть при этом не морщась. Это всерьез напугало меня, я не хотел становиться вторым дядей Афанасием, для которого жизнь человека значила не больше, чем жизнь какого-нибудь лося. Однако, подумав, я успокоился – эти убийства, как и то, первое, на Витиме, не доставили мне никакого удовольствия, и, если бы была возможность, я бы обошелся без них. Я усмехнулся, – похоже, серийным маньяком я все-таки не буду.

После того как я ожил и снова смог нормально соображать, я первым делом решил дозвониться наконец до Валерки. Благо телефон я все-таки прихватил. Но судьба словно смеялась надо мной – когда я достал из кармана Нокию, я обнаружил, что мобильник мертвый, батареи в нем не было. Я сразу вспомнил, что бандит вытащил аккумулятор, когда телефон вдруг ожил, хотя я это видел своими глазами, когда забирал телефон, даже не вспомнил. Просто схватил и сунул себе в карман, батарея так и осталась в сгоревшей машине. Интересно, что сейчас там творится возле нее? Знают ли, что там был я? Вообще, если машина сгорела дотла, убийство могут и не обнаружить. Но это если трупы обгорели сильно. Потом, когда найдут Копченого, всё все равно всплывет, но это дало бы мне время. Однако те, кто послали встречать меня, вряд ли купятся на случайную аварию, они-то землю носом рыть будут. Знать бы еще, кто это.

Я достал телефон Копченого – обшарпанный «Самсунг» с трещиной во весь экран – включил и прошелся по номерам. Их у него было совсем немного, по сравнению с моим, забитым номерами под завязку. При этом, как я и ожидал, все номера были по кличкам и сокращениям, так что я никого не узнал. Звонить наугад сейчас я побоялся, потом будет еще время, когда буду вычислять всех причастных к охоте на меня. Уже сейчас я не сомневался, что я отомщу и за дядьку, и за разграбленную базу, и, конечно, за себя. Главное, добраться до дома и собрать своих, родня будет не в себе, когда узнает про все это. Но тут я вспомнил про то, что говорила мне мать, – неужели родственники поверят такой ерунде? Блин, надо обязательно связаться с Валеркой или на крайний случай с Борисом. Он хоть и паршивая овца в нашей семье, но дядька все время старался втащить его в семейный бизнес, так что он все равно что-нибудь знает. Ну и в случае чего, если придется что-то решать, теперь его голос, голос прямого наследника, тоже многого стоит. Блин, надо было запоминать номера, запоздало подумал я, а то и телефон есть рабочий, а позвонить не могу. По номеру я помнил только два телефона, и те свои, один – МТС, один – Мегафон.

День я так и проторчал без настоящей еды. В рюкзаке я нашел свой НЗ – шоколадку и, откусывая по маленькому кусочку, жевал ее в течение нескольких минут. Наверное, столько же времени организм и помнил о том, что я ел ее. Голод был таким зверским, что я всерьез подумывал пойти в поселок прямо сейчас. Похоже, организм после пережитого стресса требовал восстановить потраченные ресурсы. Подгорное было совсем рядом, до меня временами уже доносился шум машин. Если идти напрямую, через кладбище, я буду дома за полчаса, но я вспоминал все то, что произошло сегодня утром, и вся охота идти сразу пропадала. Вместе с голодом и вынужденным бездельем у меня росла злость на тех, кто организовал все это. Найду – придушу своими руками.

Только сейчас, во время вынужденного бесцельного времяпрепровождения, я впервые серьезно задумался о том, кто будет теперь вместо дядьки. Он хоть и смеялся иногда, что пора ему уходить на покой, силы уже не те, серьезно о своем преемнике никогда не говорил. Ну а мы тем более. Я лежал, глядел на кусок голубого неба между вершинами деревьев и перебирал в памяти, кого можно было бы «посадить на царство» так, чтобы семья продолжала жить по-старому, ничего не почувствовав. Но сколько я ни думал, настоящего преемника я не видел. Мой отец вообще старался даже случайно не касаться дел, связанных с бизнесом семьи. Он считал все это дело насквозь криминальным и прямо говорил об этом. Но, конечно, только дома. На людях мы все были одной семьей, и не дай бог кому-нибудь задеть кого-то из нашей родни, неприятности ему обеспечены. Так и отец, внутри семьи отказывавшийся от всяких дел с нефритом, дал бы по морде каждому, кто назвал нашу семью бандой.

Как ни странно, в личных отношениях между дядькой и отцом никаких трений не было, когда-то они вместе ездили на рыбалку и на охоту, сейчас, когда отец сильно сдал – он был старше матери на десять лет, – они встречались только за бутылочкой самогонки. Обычно они никогда не обсуждали семейный бизнес, но, если вдруг случайно касались и отец начинал горячиться, предлагая бросить все это, дядька лишь посмеивался и переводил разговор на другое. Я думаю, во многом здесь была замешана моя мать. Она была родной сестрой Росомахи, и характер у нее был ничуть не мягче, а в некоторых случаях и тверже, чем у брата. Она даже сохранила свою фамилию, когда сошлась с отцом, несмотря на то что отец, по рассказам, очень хотел, чтобы она взяла его – Брагин. Я усмехнулся, вот, наверное, мама смогла бы заменить Росомаху, у нее был не только твердый характер, но и трезвый ум. А уж преданности семье у нее хватало на десятерых. Но в нашей семье царил суровый патриархат, никто даже обсуждать не станет кандидатуру женщины.

Остальные мужики нашей семьи – дальние дядья, троюродные и четвероюродные братья, зятья и прочая седьмая вода, – на мой взгляд, тоже годились только в исполнители. Была в нашей родове такая черточка – ради намеченной цели они готовы были горы свернуть, но надо было, чтобы эту цель кто-то наметил, кто-то принял решение. Я вспомнил даже тех родственников, которых дядька пристроил во власть. У нас было несколько человек таких – двое в милиции, один в администрации района и двое в администрации поселения. Нет, никто не тянул на место старшего нашей семьи.

Оставались только Валерка и Борис, вообще в нормальном бизнесе фирма переходит по наследству детям, но наш «бизнес» был очень специфическим. Я думаю, если государство перевело бы добычу нефрита частниками в нормальный формат, нашей «фирмы» и не возникло бы. Но теперь она есть, и сейчас появилась проблема наследства. Для управления нашим делом нужна была не только деловая хватка, но и умение выживать в криминальном мире скупщиков, рэкетиров, «крышевателей» и другой подобной швали, как всегда, кишевшей вокруг дела, фонтанировавшего деньгами.

Валерка шел первым претендентом, он был не только старшим – ему скоро должно было стукнуть двадцать пять, – но и наиболее вовлеченным в дело по сравнению с Борисом. Отец первым начал привлекать его, сначала возил с собой на переговоры, на встречи с перекупщиками и прочими нужными людьми. Но через какое-то время оставил это дело и стал брать его только на практические дела, где нужны были сила, ловкость, и умение произвести впечатление на собеседника совсем не умными речами. Как говорил сам Валерка, я терпеть не могу все эти переговоры, мне всегда хочется положить всех этих «боссов» мордой в пол и отходить битой по почкам. В таких «переговорах» он действительно был мастак, я не забуду, как он провел встречу с моими кредиторами в Москве. При этом его отличала бесшабашность и полное отсутствие страха перед противниками. Хотя среди них попадались действительно опасные типы. Такой он был и на охоте – что говорить, если своего первого медведя он убил, когда ему было семнадцать, лишь на год позже, чем его отец. Дядька убил первого в шестнадцать.

Управлять империей Росомахи без умения договариваться никак не получится. Мы находимся не в вакууме, и, если со всеми решать все дела силой, можно настроить против себя всех, а это может привести к войне. Ну и самый худший вариант – безрассудный Валерка может нарваться на такую «крышу», против которой не потянет вся наша семья. Зато никто не мог лучше него организовать перевозку товара и передачу его заказчику. Охрана перекупщиков сразу чуяла в Валерке замаскированного волка и, по родству душ, уважала его. Так, что на организованные им караваны ни разу не пробовали наезжать. Отсюда вывод – если и ставить Валерку во главе дела, рядом с ним надо ставить человека, который будет работать мозгами и языком, мускулы уже есть.

Я подумал про Бориса и задумался – младший сын дяди Афанасия был белой вороной в нашей семье. Уж на что я считал себя непохожим на остальных Гурулёвых, Борька отличался еще больше. Во-первых, он отличался внешне: все Гурулёвы, те, кто были кровными родственниками, были черноволосыми и черноглазыми, с явной примесью азиатской крови. Большинство были высокими, хотя тут отступления бывали чаще, например, дядя Афанасий сам был не очень высоким, зато Валерка вымахал под потолок. Так вот Борька был светлым, почти блондином – так что шутка про частое отсутствие дядьки, смолоду ставшего охотником-промысловиком, набила всем оскомину. На самом деле у него было что-то с пигментацией, настоящим альбиносом он не был, но, как говорится, к этому стремился. Он был невысоким, в дядьку; здоровьем не отличался, в детстве, я помню, он постоянно болел; да и ничем не отличался, был каким-то невзрачным, незапоминающимся, словно стертым. Не спасали даже глаза, они были темные и живые, как у остальной родни, но он постоянно прятал взгляд, так что увидеть их можно было редко.

Как я помню, Борька с самого детства сторонился нас, остальных детей. Он не участвовал в коллективных играх, не бегал с нами купаться или гонять на великах. Он постоянно играл в одиночестве. Когда он стал подрастать, дядька стал таскать его на охоту и на рыбалку, но он и тут ничем не увлекся. Можно сказать, он был самым ярким представителем нового вида детей, как только появились компьютеры, игровые консоли, а позже смартфоны, он стал их самым преданным поклонником. По его просьбе у дядьки первым в поселке появилась антенна спутникового интернета. Поначалу это было удовольствие не из дешевых, но что не сделаешь для любимого сына.

С тех пор он почти не выходил из своей комнаты. Похоже, он даже ел прямо возле компьютера и, если бы его не силой не гнали в школу, вообще бы не отходил от монитора. Он и сейчас остался таким, а ведь парню скоро двадцать два. Дядька, хоть старался не показывать этого, любил младшего сына. По-моему, даже больше, чем Валерку, и Борис беззастенчиво пользовался этим. После школы дядька определил его в университет в Иркутске, заплатив всем, кому только возможно. Ему сняли шикарную квартиру, купили новый ноутбук, такой навороченный, что Валерка шутил, что такой компьютер есть только у Билла Гейтса и у нашего Борьки. Однако все это было зря – Борис три или четыре дня посидел на парах, а потом залип возле своего ноутбука и больше так и не появился в аудиториях. Через пару месяцев дядька отправил за ним Валерку, и тот вернул брата в родной дом. Я, думаю, если бы Валерка натворил такое, его бы изгрызли, а Борьке хоть бы что, ну не хочет учиться, и ладно, он и так такой умный.

По-моему, самым главным его качеством была скрытность, у него невозможно было узнать, что он думает о чем-либо. Он всегда увиливал от ответа. Я диву давался – как это человек в его возрасте не имеет своего взгляда на какие-то проблемы. Инфантильность его меня поражала.

При этом он действительно был умный, этого у него не отнимешь. Не просто хитрый, нет, он мог придумать такой неожиданный ход, чтобы не ходить в школу, что мы с Валеркой только разевали рты. Иногда мы могли уговорить его, чтобы он придумал что-нибудь и для нас, и он соглашался, но всегда мы за это должны были заплатить.

И еще у него была одна черта, которая роднила меня с ним, он тоже был психованный. Даже хуже, чем я. Если у него перекрывало, то он точно мог убить. Мы с Валеркой как-то пару раз вытаскивали его на мужское развлечение – массовые драки с другими районами, но после того, как он чуть не забил доской насмерть пацана из парковских, мы больше его с собой не брали. К счастью, психовать ему приходилось редко, и дядька, и тетя Тамара ублажали его как могли. Он был любимчик.

Сейчас, я знал, он вел кое-какие дела для дядьки, те, где требовалось копаться в интернете, но этим и ограничивалась вся его деятельность в семейном бизнесе. Он вообще не интересовался этим. Похоже, главной его мечтой было остаться наедине с компьютером. Так что Бориса в деле управления семьей можно было списать сразу.

Я вздохнул, ну что же ты, дядька, хоть бы завещание оставил, что ли…

***

Я не стал ждать, когда станет совсем темно, летом это происходит слишком поздно. Лишь только сумерки сгустили тени в кустах, я вышел на берег, немного спустился и по мелкому перекату перебрел на другой берег. Через десять минут я уже видел первые дома Подгорного. Часы показывали четверть одиннадцатого, скоро должна была наступить долгожданная ночь, хоть и короткая, но по-настоящему темная. Я знал, что здесь, на окраине поселка, я мог спокойно идти и сейчас, здешняя жизнь почти ничем не отличалась от жизни в глухой деревне, и большинство местных жителей уже легли спать. Неспящая молодежь и гуляки сейчас находились в центре, там, где открыты двери нескольких кафе.

В этот раз все обошлось без приключений, пару раз мне попадались люди, но оба раза – одиночки, которые не обратили на меня никакого внимания. Так что минут через сорок я стоял на другой стороне улицы, почти напротив родного дома. Как я и ожидал, света в окнах не было – родители тоже легли спать. Меня никто не ждал. Я постоял несколько минут, держа возле уха мобильник, спрятав лицо под капюшоном и изредка поддакивая воображаемому собеседнику. Изображал разговор, чтобы соседи не заподозрили чего, увидев торчащего столбом человека у себя перед домом.

Все вроде было спокойно, но паранойя, заразившая меня после сегодняшних событий, все-таки сработала, и через центральную калитку я не пошел. Я вернулся к переулку, делившему наш ряд домов, прошел через него на улицу, на которую выходил задний двор нашего дома, и там перепрыгнул через забор. Калитка была и здесь, но тут, чтобы открыть ее, надо было кого-то вызывать, с улицы она не открывалась. Когда я приземлился, нога, про которую я уже забыл, опять дала себя знать, боль была хоть и не острой, но вполне ощутимой. Похоже, все-таки ушиб, подумал я, и начал осторожно пробираться вдоль ограды к внутренней калитке, ведущей из хозяйственного двора к дому. В это время с опозданием залился тревожным лаем наш пес Рыжий, и загремела его цепь. Я подошел к калитке и шикнул на Рыжего, лай в тот же момент сменился на радостное повизгивание.

Не успел я еще подойти к дому, как над крыльцом загорелся фонарь, и дверь резко открылась. Кутаясь в шаль, на крыльце стояла мать.

– Я знала, что ты придешь, – спокойным голосом сказала она и быстро выключила свет. Потом пояснила: – Не надо чтобы тебя видели. Пойдем в дом.

Это вместо радостных приветствий и объятий, как поступила бы любая другая мать, но я не в обиде, мама у меня кремень. Когда мы вошли в сенцы, открылась дверь дома, и на пороге появился отец.

– Не выходи, – предупредила его мать. – Мы уже заходим.

Она все-таки обняла и поцеловала меня, но только когда мы были уже дома.

– Что ты встречаешь его, будто он год дома не был, – проворчал отец и, кряхтя, присел к столу. – Он неделю только в лесу и побыл.

Сам он лишь пожал мне руку и стукнул по плечу – с возвращеньем.

– Ты, мать, давай сооруди на стол, видишь, парень голодный, аж с лица спал.

– Да вижу я, – спокойно ответила она. – Сейчас все будет.

Есть я действительно хотел зверски, а сейчас, почувствовав себя дома и в безопасности, организм срочно потребовал пищи, недвусмысленно подавая сигналы бурчаньем в животе. Я не выдержал, взял из хлебницы кусок хлеба и, посыпав солью, откусил большой кусок.

– Ты не хватай куски, сейчас нормально поешь. Ты лучше садись. – Отец показал на стул рядом с собой. – И давай рассказывай, что там у вас с Афанасием произошло?

– Отец! – прикрикнула от холодильника мать. – Не трогай его пока. Дело серьезное, поест, все расскажет обстоятельно.