Анатолий Матвиенко
Штабс-ротмистр

Пролог

Чёрные лаковые штиблеты утопали в мокром песке, устилавшем Ярославский полигон Лейб-гвардии Его Императорского Величества Преображенского полка. Корнет Виктор Сергеевич Тышкевич шагал впереди, внимательно оглядываясь по сторонам.

Он был не один. Вольноопределяющийся Прохор Нилович Искров с револьвером в руке шёл правее, приотстав от первого номера.

Оба вышли на испытание, облачённые в строгие длиннополые сюртуки, чёрные жилетки и узкие брюки. На белоснежных сорочках чернели галстуки, отчего мужчины более напоминали статских чиновников, нежели военных на полосе препятствий.

Над песком стелился дым, неприятный. Так пахнет, когда горит мусор.

За ними двигался голем, запоздало и нечётко выполнявший команды. Порой «испуганно» дёргавшийся в сторону. Словом, суетился также бестолково, как ведут себя охраняемые особо важные персоны, трясущиеся от страха за собственную особо важную шкурку.

Он хромал, получив «ранение» в ногу. Спасибо, что не ныл. Плетения, придавшие мешку песка человекоподобную форму и заставившие его тащиться за охранниками, не предусматривали жалобы на жизнь.

– Я на три четверти пуст, – сообщил вполголоса Тышкевич. В его словах звенело напряжение.

Младший напарник кивнул.

Устроители испытаний додумались до каверзы: большую часть пути троицу атаковали обычными пулями, не заряженными магической Энергией. Искров, чувствовавший колебания тонкого мира гораздо острее старшего в паре, ничем не мог помочь. Тышкевич был вынужден ставить и держать здоровенный сигнальный купол – на три десятка саженей во все стороны, чтоб защитные плетения успели испарить прилетающий свинец. Чрезвычайно затратно! Собственные запасы кристалла давно бы иссякли, корнет подпитывался из Сосудов с Энергией, но с собой мог взять только штатное их количество – шесть. И уже распечатал последний.

– На четырнадцать часов… Да!

Тышкевич благодаря подсказке товарища вовремя засёк пуск ледяной стрелы. Поэтому не пришлось всю её испарять, а достаточно было штурхнуть в бок. Исполинская сосулька врезалась в стену дома, пробив в кирпичной кладке очередную брешь.

Офицер не успел даже подумать, насколько это кощунственно. Вода – основа жизни, святая жидкость. Согласно заповедям Господним, Синод предписывает употреблять магию воды исключительно во благо. Но враги, злоумышляющие нападение, вряд ли будут церемониться и способны на любую низость, поэтому устроители испытаний рассудили верно, ударив льдом.

А ещё они дали паре охранников послабление на несколько минут, чуть-чуть снизив натиск.

Теперь пули прилетали редко. Благодаря чутью напарника, угадывающего закладки по микроскопическим возмущениям в тонком мире, корнет принялся маневрировать, заранее уводя охраняемый мешок из зоны поражения. Троица пряталась за остовами зданий, перевёрнутыми авто и трамвайными вагонами, лавировала между стволами по-весеннему голых деревьев. Правда, вряд ли те и в мае зазеленеют, многократно опалённые огненными плетениями или замороженные магией воды.

Так дошли до последнего рубежа, где стояли люди. Настоящие, а не големы и не фантомы из заряженных Энергией амулетов.

– Вот же ж… – выругался вольноопределяющийся. – Ваше благородие! Чуете? Класс шестой у каждого, не ниже. Если рубанут…

Он не договорил. И так яснее ясного: согласованной атаки полудюжины Одарённых не выдержать. Конечно, им совсем не обязательно лупить по испытуемым в полную силу. Да и лечебные обереги наготове, удержат в теле жизнь, пока останки подопытного не попадут на стол к целителю.

Но об испытаниях говорили всякое. В том числе и об ушедших с полигона вперёд ногами, когда попытки реанимации чуть запоздали. Или нечего было реанимировать, если претендента на повышение разорвало на куски.

– Советуешь повернуть назад? Шалишь. Не для того я годами жилы рвал, – глубоко вздохнув, Тышкевич лихо закрутил кончик уса вверх и гаркнул, надеясь произвести должное впечатление на наблюдающих: – За Князя-Государя! За Отечество! Вперёд! – обернувшись к голему, он добавил без всякой патетики: – Яшка, обалдуй, это и тебя касается.

Конечно, «вперёд» не означало нестись на противников, сломя голову. Корнет выбрал путь, чтоб ближайший Одарённый перекрывал обзор остальным.

Первый из них поднял руки вверх. Между пальцами что-то мелькнуло, собираясь в небольшой смерчик, вроде тех, что кружат пыль на сельских дорогах. Но этот не был безобиден. В нём вращались не частички мусора, а невероятно уплотнённый воздух, каждая его линза представляла собой кружок с острейшими краями. Свистнет над плечами – и не почувствуешь, пока твоя голова не упадёт на землю, изумлённо взирая снизу на стоящее тело с перерубленной начисто шеей.

Его обломал Искров, пальнув из револьвера и влив в пулю толику Энергии из амулета в момент выстрела. Рой смертоносных дисков смазался и ушёл в пространство, а Одарённый кивнул и отступил на шаг.

Второй плюнул сразу двумя мощными фаерболами. Тышкевич погасил несущийся к нему. Но другой полностью спалил амулетную защиту Искрова. У парня вспыхнул пиджак. Огневик наставил палец на вольноопределяющегося и повелительно указал отойти в сторону – для тебя прохождение полигона закончено.

Третий. Рой ледяных стрелок, дополнительно напитанных энергией. Врезаясь в защиту Тышкевича, они взрывались как гранаты. И тянули, тянули Энергию.

Четвёртый. Земля под тающей песчаной жижей, до того момента твёрдая, вдруг размякла и позволила провалиться по щиколотку. Тышкевич метнул в Одарённого молнию, разрядив один из последних амулетов с атакующим плетением, чем выиграл секунду или две. Хватило, чтоб вытянуть голема на каменную дорожку рядом с возникшим болотом.

Все четыре стихии пройдены. Охранник важных персон обязан владеть каждой, в меру сил, конечно, и защитными, и атакующими плетениями, не угадать, с какой нападёт враг. Но что дальше?

Пятый оказался менталистом, ударившим плетением ужаса. Бесконечного, парализующего, вынуждающего упасть, свернуться в комочек и просить о смерти, лишь бы исчез этот леденящий душу страх…

Бороться с ним тяжелее, чем со стихиями во всех предыдущих.

Противостоять этому корнет мог только крепостью сознания. Хуже всего, что голем забился в конвульсиях, изображая панику. Не найдя иного выхода, Виктор Сергеевич перехватил осыпающееся песком тело поперёк условного тулова и потащил на себе вперёд – за пределы зоны действия плетения.

Вышли. Отдышался. Вытер потные руки в песке о шёлковую подкладку пиджака – не до салфеток. Сердце стучало как бешеное, мозг-то понимал, что ужас – не настоящий, наведённый, но сердцу не прикажешь. Плетение воздействует на глубинные страхи, атавистические, пришедшие из глубины тысячелетий, когда предки охотились на саблезубых пещерных тварей и каждый раз должны были превозмочь себя, чтоб ступить под мрачные пещерные своды. Даже если попытка завершалась победой, два-три охотника вполне могли остаться там навсегда.

Шестой и последний не навевал никакого страха. Просто одинокая фигура, в тонком мире не излучающая ни-че-го. Кристалл его не просматривался, словно перед Тышкевичем стоял ординар.

Потом Одарённый снял ментальную защиту, и словно полыхнул в ночи костёр. Уровень десятый… Или одиннадцатый?

Понимая, что ему не светит ничего хорошего, корнет распушил усы и гордо двинулся вперёд. Если не пройдёт этот рубеж – экзамен провален. Но честь не уронил. Отступится – проще уйти со службы.

В следующий момент Яшка, будто осознав опасность песочными мозгами, резко рванул влево, насколько позволяла «раненая» нога. Одарённый метнул в него копьё.

Оно было безбожно-ледяным. И одновременно окружённым ореолом пламени такой температуры, что потекла бы сталь. Наконечник – твёрже алмаза, состоящий из бесконечно уплотнённого воздуха. В одном плетении – соединение трёх стихий, невероятный уровень контроля…

Даже в начале пути, с полностью заряженными Сосудами и амулетами, Тышкевич вряд ли выдержал бы его удар. Разве что попытался увести копьё в сторону.

А сейчас прыгнул, подставляя под него грудь…

Защита, сожравшая остатки Энергии и из опустевших Сосудов, и из личного кристалла, лопнула словно шарик, прожжённый папиросой. Копьё пробило грудь насквозь, причинив жесточайшую, непереносимую боль.

Скорее всего, никакой целительский амулет не восполнит такой ущерб организму.

И всего лишь ради «спасения жизни» мешка с песком!

Последняя мысль в угасающем сознании: я – убит… За что?!

1

Небоскрёб канцелярии Абердинского уездного собрания с умыслом возвели на окраине города. В центре, прорезанном рекой Ди, сохранилась преимущественно старая трёх- и четырёхэтажная застройка. Выше черепичных крыш взлетали к небу лишь шпили храмов, помнивших времена Шотландского королевства. И флаги над городом развевались исключительно шотландские – белый косой крест на синем фоне. Имперский чёрно-жёлтый, поднятый над уездным собранием, скромно шелестел на ветру где-то сбоку. На крыше сорокового этажа, где начинался флагшток, сырой ветер Британских островов трепал двуцветное полотнище непрерывно.

Внизу ветер тоже чувствовался. Моросил весенний дождь. В Шотландии он всегда холодный.

Приват-доцент Императорского Абердинского университета Джил О'Нил, покинув ландо с поднятым верхом, раскрыл зонтик и торопливо зашагал к колоннам главного входа канцелярии. Внутри, сдав пальто и берет в гардероб, придирчиво осмотрел себя в зеркале. Тёмный пиджак и галстук в тон белой сорочке сидели идеально, чего не сказать о несколько помятых клетчатых брюках, чёрно-красной расцветкой напоминавших традиционный шотландский килт. Пригладил короткую бородку с первыми нитками седины. Глянул на часы. До назначенного времени встречи оставалось минут пятнадцать.

Его друг школьных лет Вильям О'Коннор за годы, пролетевшие после выпускного звонка, достиг большего. Получил чин титулярного советника и должность столоначальника в городской управе. Встречались редко, О'Коннор, которого уже не ловко было звать просто Биллом, в последний раз обронил, что намерен перебраться в Эдинбург. Там продолжить карьеру в канцелярии губернского собрания, что обеспечит рост до коллежского асессора, равнозначного есаулу в казачьих войсках и дающего право на потомственное дворянство.

Впрочем, принадлежность к дворянскому сословию он получил с рождения, как и Одарённость. Достиг класса четвёртого в магии, не ниже. Чего, к сожалению, был лишён О'Нил, зубами прогрызающий препятствия там, где перед родовитым одноклассником сами собой распахивались открытые двери.

Это была дружба, основанная на превосходстве одного и подчинении второго, снедаемого тайной завистью. Но произошло чрезвычайное. По возникшему щекотливому делу приват-доцент не мог найти никого, к кому бы обратиться.

Приёмной со строгим секрётарём титулярному советнику не полагалось. О'Нил вежливо постучал в дубовую дверь в конце коридора на самой верхотуре.

– Позволите войти, сэр?

– Конечно, Джил! И отставь всякие «сэр», иначе начну тебя звать «мистер приват».

Чиновник споро поднялся из-за стола и двинул навстречу, обнажив в улыбке крупные желтоватые зубы. Одарённости хватило, чтоб поддерживать седую шевелюру густой, цвет лица – здоровым, а вот поменять зубы не вышло. Или, может, нацеливаясь однажды занять выборную должность, он намеренно оставил недостаток внешности, бросающийся в глаза, чтоб ординары знали: депутат губернской думы – такой же, как они, не идеальный, а свою Одарённость тратит на пользу обчеству, не на косметику. Кроме брюк, советник носил ещё и жилетку цветов а-ля килт, подыгрывая национал-патриотам.

Вместе с тем, корешки большинства книг, щедро украшавших шкафы, были на русском языке. На стене висел цветной постер с изображением Торжка, увенчанный двуглавым орлом. Этим О'Коннор ясно давал понять, какой власти служит. Портрет императора напротив входа – необходимый по статусу атрибут, но картина российской столицы красовалась здесь как бы в дополнение, исключительно по желанию владельца помещения.

– Редко меня посещаешь, мой друг, – ворковал тот, возвышаясь над тщедушным гостем на полголовы. – Причём, исключительно в этой высотной стекляшке. Не хочешь как в старые добрые времена – проглотить в баре по кружке-другой бархатного эля, спеть любимую шотландскую Scots Wha Hae?

– Споём. Но всё же начну с дела. Оно неотложное и… деликатное.

Учёный выразительно осмотрелся по сторонам, примолкнув.

– Не беспокойся. Моё Дарование не позволяет заглушить подслушивающие плетения и тайные закладки, но я их почувствовал бы. Сегодня чисто.

Советник подчеркнул слово «сегодня». Значит, бдительность нужна.

– Открылся новый переход в параллельный мир! – немедленно бухнул О'Нил.

– В Тартар?! – цветущий вид лица чиновника немедленно сменился на бледность. – Немедля звони казакам!

– Другой. И оттуда проник человек. Поляк. Да, Вильям. Не демон. Не ящер. Такой же, как мы с тобой, обычный. И тоже ставил опыты. В Краковском университете. Дело случая, наши воздействия на мировой эфир совпали.

– У них тоже есть Польша и Краков? – О'Коннор, ещё минуту назад намеревавшийся предложить присесть и выпить чаю, совсем забыл о правилах приличия, настолько шокировало известие. Если бы его принёс не простак, хорошо знакомый с детства, чиновник решил бы, что разыгрывается глупая мистификация. – А Шотландия существует?

– Представь – да. Как часть королевства Великобритании и Северной Ирландии. Но имеет свой парламент. Даже килты там иногда носят – по праздникам, когда устраивают шествия и играют на волынках. К сожалению, мой польский гость мало слышал об их Шотландии.

– Где он?

– Сидит в лаборатории. Она у меня обширная, ассистент в отпуске, второй отпросился по болезни матушки. Никто не знает. Вильям! Если я сообщу университетскому начальству, пана Гжегожа Бженчишчикевича[1] немедленно заберут, штатная профессура всё присвоит, меня, бедного приват-доцента, отпихнут в сторону…

– Скорее всего, пришлого перехватят казаки. Чего же ты хочешь?

О'Нил приблизился вплотную и заглянул в глаза школьному товарищу снизу вверх.

– Пятьдесят тысяч рублей. На исследования и тайное содержание пана Гжегожа. Их мир похож на наш и в то же время отличается в корне! Там нет магии, Одарённых тоже нет. Я сам поверить не мог, пока не сводил его втайне к университетской рентгеновской установке. Просто шок – у поляка нет кристалла! Вообще! Только мягкие ткани. Они всего добились одной лишь техникой!

Здесь, в привычной реальности, зародыш кристалла хранил под лобовой костью даже самый распоследний ординар. Как иначе управлять амулетами?

– И столица мира у них – не Торжок? – предположил О'Коннор.

– Трудно поверить, но – нет! Вообще не сложилось мирового государства. Россия громадная, седьмая часть суши, в то же время едва заселена – меньше двух процентов мирового населения. А наша бывшая заокеанская колония, Соединённые Штаты Америки, находится в зените величия!

– Чёрт подери… Мой друг, ты хотя бы отдалённо представляешь важность своего открытия?

– Понимаю, – ответил приват-доцент. В его голосе не прозвучало ни единого звоночка торжества. Скорее – тревога от свалившейся заботы. Покатые плечи опустились совсем. – Наш мир получит огромный ресурс, гегемония русских падёт, Шотландия снова станет свободной… Не верится… Но какой ценой! Реки крови… Даже вообразить боюсь.

– Скорее русские спрячут в подвал твоего Гжегожа Бже… Бжези…

– Бженчишчикевича. Сам не сразу выговорил.

– Его. В общем, спрячут и выпотрошат все его знания. Значит, мы первые должны его укрыть.

Титулярный советник вернулся за свой стол, достал лист бумаги и ручку. Потом отодвинул от себя, решив не доверять написанному план дальнейших действий.

– Джил! Они счастливы, что овладели техниками, не требующими Дарований?

– Не сказал бы, Вильям. У них прокатились две мировых войны. Население всего-то восемь миллиардов.

– Луну освоили?

– Летали много раз. Удачно, не так, как наши. Намереваются отправиться на Марс. Их техника работает независимо от расстояния до Источника. Им вообще не нужен Источник.

– Всё на бензине?

– А также на ядерной энергии, – презрев отсутствие приглашения, Джил опустился в кресло. – Не спрашивай, что это такое. Пан Бженчишчикевич – тоже учёный, но не всезнайка. К тому же я у него не спросил.

Чиновник надолго задумался. Потеребил ручку-самописку. Зачем-то открыл и снова закрыл ящик стола. Наконец, решился.

– Для такого дела и пятьдесят, и сто тысяч – не проблема. Твоего поляка спрячем от русских. Будем работать, чтоб доступ к тому миру и его техническим секретам открылся вполне. И только нам.

Приват-доцент, вроде бы получивший то, ради чего шёл в высокое здание, сгорбился и опустил голову. Сейчас он ничуть не напоминал человека, способного изменить историю.

– Би-илли… Я боялся и надеялся одновременно, что ты не послушаешь и отдашь поляка русским. Тогда всё бы закончилось, не начавшись. Но… Мы же только что спланировали государственное преступление. Против самих основ Всемирной Российской Империи! Кошмар…

– Смеёшься? Называешь это планированием? Всего лишь первая прикидка. Добро пожаловать в революцию, дорогой Джил.

Ноздри уездного чиновника хищно раздулись. Открытие дурачка-одноклассника сулило невероятные перспективы, рядом с которыми карьера в губернской думе выглядела просто несерьёзно.

х х х

Прошло три месяца.

Если бы Гжегож Бженчишчикевич, тёртый жизнью немолодой человек, помнивший времена Войцеха Ярузельского и разгоны демонстраций «Солидарности», увидел одно из главных зданий Торжка, то ощутил бы оторопь. Словно ожил главный ужас, коим родители пугали с самого детства. Через весь фасад золотом на летнем солнце сияли три огромных литеры – К.Г.Б. Правда, означали они совсем иное: «Князь-Государь и Бояре», верховная власть всепланетной империи. Здесь, в исполинском небоскрёбе, находилась управляющая десница К.Г.Б. – Главная Канцелярия Его Императорского Величества.

Граф Виктор Сергеевич Тышкевич, получивший по результатам испытаний под Ярославлем чин штабс-ротмистра, естественно, ничего не знал об известной поляку версии КГБ СССР, как и о самом его пришествии в этот мир. Офицер уверенным шагом ступил в боковой служебный подъезд, где приложил руку к мраморной плите. Тёмный и, казалось бы, совершенно непрозрачный камень вдруг вспыхнул изнутри зелёным, подтверждая право офицера войти внутрь. Тот был в цивильном, но оба казака на проходной щёлкнули каблуками и вытянулись. На визитёров попроще детектор реагировал иначе.

Даже без магического устройства любой бы догадался: парень не прост. И точно не из ординаров. Высокий рост, благородное, но без изнеженной смазливости лицо, ухоженные усы, всё это говорило о достойном происхождении.

Прямые ноги, а не искривлённые как у наездников, свидетельствовали, что он не проводит время в седле. Тем не менее, в память о славной русской коннице звания в Девятом Отделении, где служил штабс-ротмистр, сохранялись кавалерийские. Хоть и странно смотрелись конники, способные оседлать лишь стул в канцелярском кабинете.

Знакомой дорожкой Виктор прошествовал до лифтов, затем поднялся на сорок седьмой этаж. Пока кабина ползла вверх с неизбежными заминками из-за входящих и выходящих людей, он бегло просмотрел заголовки газеты, листки которой занимали пеналы по стенкам. Как и ожидалось, больше всего писали о крушении корабля «Луна-3». Несмотря на присутствие трёх опытных пилотов на борту, обладающих Дарованием самого высокого класса – одиннадцатого или даже двенадцатого, на расстоянии трёхсот пятидесяти тысяч вёрст от Земли они не удержали контроль. Энергия, накопленная в Сосудах, начала рваться наружу, и это было последнее, о чём мастера успели сообщить связистам. Дальнейшее – очевидно. Корабль разнесло на куски, часть упала на Луну, остальные фрагменты уплыли в космическое пространство.

Стало быть, естественный спутник Земли находится за пределами сферы, где надёжно работают технологии, основанные на энергии Святого Православного Источника в Торжке. Неужто правы ординары, ратующие за немагический прогресс?

Лифт остановился.

На этаже – новый детектор и куда более серьёзная стража. Раздвижные двери, усиленные щедрым количеством плетений, наверно, выдержали бы удар осколками «Луны-3». Миновав этот кордон, Виктор преодолел последнюю линию обороны в виде строгой секретарши и вошёл, наконец, в генеральский кабинет.

В общем-то, странно было размещать в главном здании Его Императорского Величества Главной Канцелярии верхушки коллегий и отделений, тогда как сами ведомства разбросаны по всему Торжку – от Тверского конца до Кувшинного. Поэтому служившие в столице чины класса третьего и выше имели по два кабинета – здесь и ближе к подчинённым, кроме трудившихся «денно и нощно» в небоскрёбе при Государе, Совете Великих Князей и при Боярской Думе.

О том, что в ближайшее время сюда придётся наведаться, офицер знал из письма родного дядюшки, брата покойного отца. Когда целители ухитрились вернуть жизнь в пробитое ледяным копьём тело, а его несостоявшийся убийца гвардии полковник Вихирев похвалил за самоотверженность да вручил эполеты штабс-ротмистра К.Г.Б., Тышкевич получил и засургученный конверт.

«Дорогой племянник! – писал родственник. Он выводил буквы пером и не доверял новомодным пишмашинкам, украшая текст забавными «фамильными» завитушками у букв «ять» и «фита». – Надеюсь, ты изрядно постарался и выдержал испытание, а я, стало быть, могу хлопотать со временем о новом твоём назначении. Хватит охранять провинциальных губернаторов в российской глубинке. Есть дело важнее. Одарённый прорицатель из окружения Князя-Государя почуял необычайно странное колебание тонкого мира. Он уверен, что нашу хранимую Богом империю ждут потрясения. Замолвлю словечко, чтоб ты оказался в гуще событий».

Мирослав Стефанович Тышкевич, возглавлявший Третье (охранное) Отделение Его Императорского Величества Главной Канцелярии, княжеский титул имел, как и боярский чин, но без приставки «Великий», полагающейся только главам двенадцати Великих Домов. Те, происходящие исключительно из коронных земель России, не только избирали Императора из своих рядов после смерти или отречения предшествующего, но и вообще влияли на политику Отечества, а также связанного с ним остального мира. Бояре, третья ветка власти, подобных полномочий не имели. Всего в Боярской Думе насчитывалось двести с чем-то мест, половина отдана иноземцам, то есть одарённой знати из-за пределов коронных земель. Этим жестом, когда оформлялась в нынешнем виде империя, новопринятым было дано понять: вы тоже получили кресла у высшего кормила власти.

– Проходи, племянник. Садись. Вымахал… Настоящий кавалергард!

Генерал Тышкевич усадил парня за невысокий столик, секретарше велел нести сюда самовар, заодно – вазочку с вареньем, пряниками и бубликами.

– Спасибо, дядя. Неловко, право.

– Неловко гусарские рейтузы через голову надевать. Предложил бы водочки шкалик, но сегодня ещё заседание при начальнике Главной Канцелярии…

– Что же, Мирослав Стефанович, запах не удалите? У вас же Дарование – не чета моему.

– Одарение-то есть, его не пропьёшь… Но водочку я уважаю. То плетенье, что против похмелья, водочку разлагает прямо в утробе. Убивает её. Она ж не виновата! – генерал коротко хохотнул. – Сейчас тебе новую безделицу представлю.

Секретарша принесла самовар с необычайной скоростью. Наверно, успела только воду налить. Конечно, он был холодный.

Тышкевич-старший уселся за тем же столиком и растопырил пальцы вокруг медных боков. В самоваре немедленно забурлила вода, как и в пристроенном сверху заварном чайничке. Умеющий наблюдать явления тонкого мира заметил бы, что пальцы окутались розоватым туманом, из которого к меди протянулись мириады тонких блестящих жилок.

– Вы ведь и человека сдюжите закипятить, – заметил штабс-ротмистр.

– Конечно! Это ж боевое плетение. Можно часового снять. Стоит себе с винтовкой. Вдруг хлоп – упал. Кровь вскипела, сосуды лопнули.

– Дядя, мы полтораста лет ни с кем не воюем!

– Что не означает возможности войны прямо завтра. Крепим боевую готовность. Моё плетение видел?

– Отчасти. Не присматривался внимательно.

– Не прибедняйся. Знаю эту сторону твоего Дарования – видеть магию, – Тышкевич наполнил стакан из холодного графина и поставил перед офицером. – Жги!

Тот сосредоточился. Поднял руки. Потом опустил.

– Не могу.

– Зря! – генеральский перст нырнул в стакан. – Тёплая! Можешь. Ведь правильно нити сплёл. Только потренируйся чуток.

– Хорошо, дядя. Вы меня только для того и зазывали – научить заменять собой угли в самоваре?

– Новые знания не помешают. Тебе. А некоторым – даже очень мешают. Бери варенье.

Он сам принялся ухаживать за племянником.

– То, что с детства в вас не люблю. Вы даже во сне – Третье Отделение. Говорите сплошь загадками.

Генерал самодовольно ухнул – лесному филину подобно.

– Знаешь же. Зря не стоит болтать даже то, что несекретное. Я сейчас тебе кое-что тайное поведаю. Слышал, небось, про новомодный американский П.И.П.?

– А должен был?

– Значит, плохо тебя учили. Перед отплытием в североамериканские губернии обязан их газетки почитать. Чтоб в курсе быть. П.И.П. – это их главная новость. Хоть, конечно, сейчас наверняка про «Луну-3» зубоскалят. Нас проклинают, знают же, что один из погибших – из Святоангельской губернии. Как, кстати, сами её зовут?

– Лос-Анджелесская, дядя. У них много чего по-своему. Ново-Йорк называют Нью-Йорком. Техас – Тиксасом. Мехико – Мексико. Всё не как у людей.

– Да. Теперь про их П.И.П., прости Господи. По-ихнему полностью называется Политехнический институт проблем… Как его? Да вот, русское название есть, официальное утверждённое, кроме английского: Политехнический институт замещения дорогостоящих атрибутов.

– Дурацкое и заумное. Ни о чём.

– А теперь коротко – начальными буквами!

– ПИЗД… – ахнув, он не договорил бранное слово до конца. – Фу! Мерзость какая. Глумление над русскими. Как такое возможно?

Генерал отхлебнул свежезаваренного чаю.

– В Ново-Йоркское отделение Императорской регистрационной палаты негодники носили бумаги на двух языках. На государственном русском и туземном английском. А вот в палате сидят такие же туземцы. Поняли, в чём подвох, поржали и шлёпнули печать с двуглавым орлом. П.И.П., мать их в дупло…

– Неуважение. Хамство. Но не более того. Регистрацию отменить, разгильдяев из палаты – на дыбу. Морально. Дядя, почему Третье Отделение заинтересовалось?

– Потому что из этого, так сказать, института повалил поток такого, что впору слать в Ново-Йорк казачий корпус. Увы, Великие Князья и слышать не желают. Мол, североамериканские губернии в Россию добровольно подались, любая экзекуция настроит их супротив Государя. Туземная знать даже 1863 годом нас попрекает. Великие Князья велели действовать тонко. Но решительно. Вот, изволь сам полюбопытствовать.

Прогулявшись к столу, генерал прихватил кожаную папку с вытесненным двуглавым орлом и подал её молодому человеку. Внутри оказались только газетные вырезки на английском, вызвавшие у Виктора усмешку. Дядя обещал «тайное». Что же за тайны такие, когда о них любой в газетах прочтёт?

Оказывается, П.И.П. успел запатентовать в Ново-Йоркской губернской управе десяток забавных изобретений. В том числе – хитроумный приборчик, именуемый транзистором, сделанный безо всякой магии из обычных минералов – кремния или германия. Причём информация устарела недели на три, судя по датам в последней газете. Столько времени понадобилось, чтоб они попали в Торжок?

– Через связистов с Дарованием я узнал новость: говорят, что уже и аппарат демонстрируют, что сделан из таких транзисторов. Поверишь ли, телеграфический агрегат передаёт сообщения безо всяких проводов! А ещё обещают телефонический аппарат, тоже без проводов. И без магии.

– Пока не вижу повода к тревоге, дядя, – штабс-ротмистр подогрел ладонями чай в чашке, не прикасаясь к её стенкам, и допил последние глотки. – Часть нашего дворянства, владеющего Дарованием, изменит специализацию. Распустят Восьмое Отделение связи. В конце концов, все эти наследственные способности к какому-то виду магии – всего лишь традиции. Каждый может переучиться.

– Разочаровываешь меня. Чтоб сказал твой отец, земля ему пухом, если бы знал, что его отпрыск мыслит столь мелко, а я, твой наставник и опекун, не научил?

– Так учите! Да, мне уже двадцать пять. Но Дарование и прочие достоинства совершенствуется до гробовой доски.

Начальник Третьего Отделения встал и неторопливо протопал к окну, обращённому к центру мегаполиса. Туда, где столбом ослепительно-белого пламени бил в небо Святой Православный Источник. Строго говоря, сам он оставался невидимым для обычного глаза. Сияли частички мельчайшей пыли, разогретые в нём до немыслимого жара, более, чем в Геенне Огненной.

На многие вёрсты вокруг городские кварталы отдавали серостью промышленного пейзажа. Там наполнялись, хранились и перевозились Сосуды, содержащие Энергию, пустые возвращались обратно. Патриарх Феофан возмущался, что сердце веры и православия превращено за последнюю сотню лет в обычную мануфактуру, только исполинского размера. Разумеется, Великие Князья и Государь хранили непреклонность: на продаже православной Энергии держались и экспорт в дальние губернии, и экономика коронных земель, также немалых – почти пятая часть суши, да и самой церкви.

Виктор стал рядом с дядюшкой, старясь прикрыть глаза от яркого бело-голубого света Источника, жалящего даже через чёрный светофильтр окна, а ночью видного за добрую сотню вёрст.

– Вот скажи, сколько стоит корец Энергии отсюда?

– Нисколько. Дарована Господом. Но затраты на заполнение Сосудов да их перевозку велики.

– Хорошо. Тот же корец, полученный из земляного масла?

Ещё один экзамен, понял штабс-ротмистр.

– Опять же. Масло даровано Господом и имеется в достаточности ниже по Волге и на Кавказе. Затратно откачивать из недр, добывать из него светлые фракции. Зато перевозить можно в любой бочке. Оттого масло вытеснило уголь на пароходах.

– Почему же оно не вытеснило православную Энергию?

– В Академии нам внушали о трёх основах: количество Энергии, мощь, точность. Без запаса Энергии ты – ничто, ординар. Мощь показывает, сколько Энергии можешь выплеснуть за секунду. А точность – как верно она приложена. Земляное масло и его светлый продукт, без сомнения, легко отдают прорву энергии. Но – тупую, разлетающуюся в стороны. Как, например, прочитать твоё плетение разогрева самовара? Лишь владея тонкой Энергией Источника. Оттого на пароходах плывёт смена обладающих Дарованием. Хотя бы класса второго. Чтоб направляли сгорание земляного масла.

– А ещё направляли сгорание бензина, – уточнил старший Тышкевич. – Так ординары именуют светлую фракцию. Теперь представь. Этот самый их дьявольский транзистор научится сам регулировать подачу бензина. Да что бензина – топлива в ракету, с которой не справились трое наших у Луны. Скажешь, чепуха, подумаешь, ещё одна группа с Дарованием сменит работу? Увы, мон шер. Так ординары все профессии заместят. А потом возьмутся за военное дело. Мы с Источником никому не будем нужны. Как и вся Российская империя остальному миру. Даже нашим коронным окраинам.

Кровь отхлынула от щёк. Наверно, это и есть предсказанное придворным прорицателем, о чём князь упоминал в мартовском письме. Виктор Сергеевич обернулся к дяде.

– Беда и вправду столь велика?

– Пока она не настигла нас. Но тучи собираются.

– Что же я могу предпринять? Всего лишь штабс-ротмистр К.Г.Б. в охране Ново-Йоркского вице-губернатора. Девятое Отделение. Скоро отплываю. К вам, дядюшка, в Третье никак не переведусь. Запрещена государева служба под началом у родственника.

– Зря хвостом крутишь. Дело важное.

– У меня же подготовка иная! Не специальная. Себя не жалеть. Грудь подставлять, дабы уберечь охраняемого. Того же песочного голема, будь он неладен.

Генерал положил тяжёлую длань на плечо племянника.

– Вот тебя поэтому и не заподозрят. Видел филёров Третьего Отделения? Серые мыши. Ты же – красавец-мужчина, фигурой в отца, лицом в матушку. Слишком приметный. Тебе инструкции подготовлены. Как себя вести. Что затевать. К кому обращаться в Ново-Йорке, ежели припечёт. Из охранников невелик рост в карьере, какое бы Дарование у тебя не обнаружилось бы. Я тебе предлагаю шанс.

Через неделю после этого разговора Виктор Сергеевич, стоя на корме отплывающей из Рижского порта скоростной паровой яхты и разглядывая чаек, в очередной раз тасовал в памяти фрагменты генеральских реплик.

Конечно, империя примет меры для сохранения статус-кво. Дядя всего лишь подсуетил возможность отличиться, отправив племянника в свите вице-губернатора к главному центру событий. А уж там как Бог даст.

У Мирослава Стефановича нюх на такие вещи. Он вообще почти никогда не ошибался.

Это совсем ещё юный Виктор усвоил с детства, когда его в лицее травили братья Потоцкие, на два года старше. Их выходки и попытка отца убедить Потоцкого-старшего урезонить своих отпрысков вылились в долгую свару. Потом, наконец, в дуэль, во время которой отец погиб. Магнат Потоцкий из боярского рода взял амулет чудовищной силы, простому графу такой не по карману. Матушка не пережила горя.

Мирослав Стефанович успел вмешаться, не дав сгинуть всей родственной ветке Тышкевичей. Испросил содействия одного из Великих князей, тот повелел остановить ссору. Сироту Виктора дядюшка, тогда ещё только восходящий к вершине власти в охранке, взял с собой и определил в Киевское высшее военное училище, оттуда – в Академию при К.Г.Б. Как выпускник, молодой человек уже к первому офицерскому званию корнета удостоился присоединить эти три заветные буквы, означавшие военную службу в отделениях Главной Канцелярии Его Императорского Величества. Казаки, штурмовики, флотские и прочий люд в погонах подобной чести не имели.

Пока учился да готовился тянуть офицерскую лямку, все попытки Потоцких прибрать к рукам графский замок Тышкевичей в Логойске и обширные имения вокруг уездного города разбились о тайное, но прочное покровительство офицеров «трёшки».

Тяжело пережив уход отца и матушки, Тышкевич буквально жилы рвал. Мечта о мести усилила желание быть первым, накопить сил, вернуться в Минскую губернию в расцвете могущества и найти повод разрушить мир, установленный более десяти лет назад рукой Великого Князя, а затем поломать жизнь Потоцким или даже отнять её.

Мечта… растаяла. Ненавистные магнаты гибли один за другим. С виду – случайно. Или на дуэлях, внешне никак не связанных между собой. Болели да умирали внезапно. Почерк Третьего Отделения, чьё вмешательство в ход событий не всплыло на поверхность. Остался лишь один из двух недорослей, третировавших юного графа в лицейские годы, тот съехал и не показывался на Минщине.

Мирослав Стефанович беспокоился лишь об одном: находясь на опасной службе, Виктор не обзавёлся семьёй, не произвёл наследников. Сгинет – с ним окончательно исчезнет ветвь Тышкевичей его брата.

Но ни русскую барышню, ни польскую паненку, с которой хотелось бы идти под венец, штабс-ротмистр не встретил. И в Америку плыл, не оставив за спиной никого, кроме дядюшки, чьё имя враги империи порой даже вслух боялись произносить.

[1] Имя Grzegorz Brzęczyszczykiewicz взято из фильма Jak rozpętałem drugą wojnę światową.

2

– Пшепрашам… Езус Мария… Я больше ничего не вспомню, пан! Смилуйтесь ради Христа!

Гжегож Бженчишчикевич, измождённый мужчина лет шестидесяти на вид, едва удержался, чтоб не сползти с кресла на пол. Пот катился градом, пропитав не только бельё, но и ткань жилетки. Поляка не истязали физически, не загоняли иголки под ногти и не жгли электротоком. Но лучше бы избили, чем выворачивали душу наизнанку в полуподвальной пыточной Нью-Йорка.

Профессор Линк приоткрыл малый карманный Сосуд красного цвета и прижал к нему руку. Выглядел он свежо, ничуть не утомляясь от копания в мозгах своей жертвы.

Если бы вывезенный с Британских островов пан Гжегож обладал способностью видеть тонкий мир и созерцал себя со стороны, то заметил бы, как ото лба Линка, точнее – от таящегося в нём кристалла, брызнули разноцветные нити и опутали голову подопытного плотным коконом, причудливо сплелись, а в точках их пересечения вспыхнули и мигом погасли крошечные огоньки, скрепив плетение. Готовое, оно принялось сжиматься, проникнув под кожу, а потом и в большие полушария, в другие части мозга, вскрывая самые потаённые закоулки памяти.

В Шотландии Бженчишчикевич охотно принялся рассказывать всё, что знал о физике пространства-времени на той Земле. Но теоретическая наука сейчас мало занимала его новых друзей. Им требовались технологии.

Ещё в Абердине приват-доцент О'Нил показал газеты со свежими новостями, и прочитанное было для поляка ужасно. В этой реальности ненавистный ему «Русский мир» заполонил планету. Конечно, Торжок не стремился к контролю всего и вся. Каждая губерния сохранила автономию, выборную из местных Думу, право на туземный язык, наряду с обязательным государственным – русским. А также свою церковь, конечно же – под неусыпным оком Русской Православной.

Но при каждом губернаторе из местных непременно находился вице-губернатор, назначаемый российским Государём. Именно он, вице, имел в безраздельном подчинении казачьи части, готовые задушить крамолу, коль такая возникнет.

Исторически и за малым исключением мир лёг под ноги русских добровольно, когда стали открываться порталы в Тартар, и оттуда полезли демонические твари. Оказалось, только российские мастера, обладающие Дарованием и питающиеся Энергией от Святого Источника, были способны сразить демонов да закрыть ворота в преисподнюю. Прошло больше двухсот лет. При всей кажущейся отсталости местной техники – она ещё не вышла из эпохи пара, магические технологии рванули ввысь. Здесь нет ни телевидения, ни радиосвязи. Для ординаров, то есть рождённых без Одарённости, к услугам лишь проводной телеграф, в больших городах – телефон. В то же время в небо взмывают ракеты, на орбите Земли кружат станции наблюдения – сидящие в них мастера зорко следят за поверхностью, ожидая новых прорывов из жуткого параллельного мира. А такие прорывы случаются, хоть и не часто.

При этом каждый старт в космос, даже ближайший, растрачивает море Энергии. Какой-нибудь Парижской губернии хватило бы на год. Но Святой Источник даёт её безостановочно. И дело охраны мира от тварей – вопрос престижа русских. Основа легитимности их империи.

Потом русские начали делиться Энергией и знаниями. По всей Земле разъехались обученные ими целители, учителя и связисты. Не было мировых войн, население перевалило за двадцать миллиардов! В том числе миллиард в российских коронных землях, включая шведские, финляндские и польские губернии, их присоедини ещё до переноса столицы из Петербурга в Торжок.

Золотой век? Ничуть не бывало, потому что тошно на душе. От несправедливости. Отчего Господь именно русским дал источник Энергии, пышно именуемый Святым Православным Источником? В родной реальности поляка тоже справедливости нет. Сотне с чем-то миллионов человек принадлежит седьмая часть суши и сорок процентов разведанных полезных ископаемых планеты, точнее, не миллионам россиян, а корпорациям вроде «Газпрома». Бог благоволит русским в любой из вселенных. За что?!

Там они не смогли в полной мере использовать Божью милость. Здесь же удалось.

Цена – отсталость в немагических технологиях. То есть доступных каждому. А не только владеющим Дарованием.

Есть оно и у выходцев из других народов. Встречается не менее часто, чем у русских. Хоть один на сотню или две сотни человек в какой-то мере способен управлять Энергией без помощи амулетов или оберегов. С амулетом – каждый. Увы, многие Одарённые – приверженцы российской власти. Черпая Силу Святого Источника, возвышаются над земляками, пользуются преимуществами.

Приятно и очень удобно ощущать себя элитой, привилегированным одним процентом человечества.

Но таковы не все. Титулярный советник Вильям О'Коннор, выслушав историю пана Гжегожа, долго качал головой. Потом обнял его голову руками и пристально уставился – глаза в глаза.

Университетская лаборатория, где попаданец прятался как партизан Армии Людовой от карателей, подёрнулась дымкой и исчезла. Вдруг резко и отчётливо, как в 5D-кинотеатре, он почувствовал себя в детстве – впервые севшим на ровар, велосипед по-польски, как погнал, не слушая доносившиеся крики старшего брата, влетел в кусты, получив ветками по лицу, и упал, не научившись ещё держать равновесие. Потом увиденное перекрыла волна боли, перед глазами почернело.

Когда она схлынула, напротив него возвышался всё тот же титулярный советник. Несомненно, О'Коннор имел Дарование и только что беззастенчиво его применил, ввинтившись пану в мозги.

– Что ты видел?

– Детство… Велосипед… Ох, курва, больно-то как!

Говорили они по-русски. О'Коннор, как и любой государственный служащий, владел языком империи по обязанности, Бженчишчикевич изучал его в школе, в Польской Народной Республике русский входил в число главных предметов программы.

– Сожалею, мистер Бжеж… Бжин… Сожалею, пан. Я – не слишком опытный менталист. Но очевидно, что ваша память исправно хранит всё услышанное и увиденное. К нашему несчастью, в Абердине и вообще в Шотландии нет мастера нужного уровня, а англичанам мы доверяем ещё меньше, чем русским. Но у меня есть родня за океаном. Там помогут вспомнить каждое слово, прочитанное в школьном учебнике физики или химии. Восстановим ваш университетский курс. Джил! Оформишь годовой отпуск ради поездки в североамериканские губернии?

– Без содержания…

По унылому лицу бывшего одноклассника титулярный советник понял: тот хорошо помнит про свою просьбу о пятидесяти тысячах целковых и туманные обещания получить много больше благодаря пану попаданцу. Пока же не поимел ничего, кроме хлопот и тревоги. Приват-доцент был существом робким и приходил в ужас от мысли, что запустил процесс, рубящий под корень саму основу существования Российской империи. Если каждое государство получит ударные вертолёты с ракетами воздух-земля на подвеске, способными распылить в труху любого злыдня из Тартара, зачем эти охранные казачьи дивизии, содержавшиеся за счёт «туземцев»?

Эти казачьи части, где, наверно, каждый десятый с Дарованием военного толка, встревали и в конфликты вне коронных земель, разрешая их и принуждая к спокойствию. Россия – всемирный жандарм. Пусть не жестокий и не вмешивающийся без крайней нужды, но всё равно – жандарм.

– Я обеспечу тебе содержание. Не хуже университетского.

– Вильям… Но как мы провезём пана Гжегожа? Детекторы…

– Да, обычным пассажирским классом он на судно не попадёт. На теле его нет печати регистрационной палаты.

– Сделать абердинскую?

– Не выйдет. У нас там заседают такие поклонники Его Императорского Величества… Словно не шотландцы. Думаю, надо организовать рейс дирижабля.

Поляк, с трудом разбиравший английскую речь, вздрогнул при слове zeppelin.

– Пшепрашам… Я и на авиалайнерах боялся летать, панове. А на надувном пузыре… Можно ли меня вернуть домой, в Краков?

– Боюсь, это маловероятно, – осторожно заметил приват-доцент. – Вы пришли к нам благодаря редкостному стечению обстоятельств, совпали два наших эксперимента. Граница между мирами гораздо прочнее, чем у нас с Тартаром. Преодолеть её воздействием лишь с нашей стороны… Видимо – да, но только при другом уровне развития теории пространства-времени.

Поляк растерянно моргнул.

– Есть две хорошие новости, пан Гжегож, – утешил чиновник. – В нашем распоряжении есть магия, и далеко не все, обладающие Дарованием, сочувствуют российскому режиму. Она даёт дополнительный шанс. Коль закрыли порталы в Тартар, значит, физика переходов кому-то из Одарённых доступна. И вторая. Краков существует и здесь, центр Польского генерал-губернаторства и Краковской губернии. Не скажу, насколько он похож на ваш, но центр его – это замок Вавель на берегу Вислы. Я там бывал.

– Так! Вавель! Сердце Полонии!

Он даже вскочил в возбуждении.

– И ваших силах дать толчок к тому, чтоб Краковское и Варшавское генерал-губернаторства откололись от русских.

– А шотландцы – и от русских, и от англичан, – кивнул титулярный советник. – Полагаю, мы договорились вполне. О дате вылета извещу позже. Разрешите откланяться.

Он был корректен и вежлив, этот О'Коннор, чего не сказать о профессоре Линке. Янки смахивал скорее на бандита из романов о Диком Западе лет сорока, только одетого прилично, чисто выбритого, с худым и очень злым лицом. Всё больше закапываясь в глубины памяти подопытного, Линк действовал с напором и грубостью доктора Менгеле. Гжегож проклял день и час, когда согласился на ковыряние в мозгах.

Джил старался отворачиваться или вообще исчезать из подвала, где проводились экзекуции. Оставаясь наедине с Гжегожем, обещал, что скоро всё закончится. Родственники О'Коннора намерены в ближайшие дни решить вопрос с магической печатью. Поляк сойдёт за умершего американца того же возраста, чью смерть скроют от регистраторов. По крайней мере, так Гжегожа будут воспринимать детекторы на всех пропускных пунктах. Зато сможет беспрепятственно выходить в город и путешествовать, если захочет, по планете.

Неделя сменялась неделей, но ничего не менялось, профессор с остервенением продолжал охотиться за информацией в мозгах подопечного, шотландец кормил посулами, что вопрос с легализацией закроется вот-вот.

На беду попаданца, он получил не современное образование – с узкой специализацией и проверкой знаний с тестированием, сводившимся к выбору правильных ответов из предложенных, а консервативное советского образца. Коммунисты готовили людей для светлого будущего, где каждый должен был уметь разбираться во всём. Например, ремонтировать авто в гараже или электропроводку в доме, специалистов по обслуживанию вечно недоставало. Выпускник школы знал физику, математику, химию, биологию лучше, чем в наши дни – окончивший первый курс бакалавриата соответственно физического, математического, химического или биологического университета. Конечно, в реальной жизни основная масса этой информации не востребовалась и забывалась, но прочно сидела в глубинах головного мозга. И сейчас извлекалась. С кровью и мясом, по крайней мере, таковы были ощущения.

Шотландец первым рассказал, как выкачанные знания попадут в оборот. Мистер Маккенна, кузен О'Коннора, успел зарегистрировать Политехнический институт каких-то там современных проблем, присвоив ему по-американски короткое название PIP, и уже запатентовал массу изобретений, почёрпнутых из школьных учебников. Те, к слову, отпечатанные всего в нескольких экземплярах, хранились тут же, в подвале института. Линк, вытащив из памяти жертвы очередную страничку учебника, немедленно составлял плетение. Изображённое со странички проявлялось на бумаге.

К концу июля пан Бже, как его величали американцы, окончательно пал духом. В измученную голову лезли самые мрачные мысли, что, выжав его досуха, местные Одарённые просто вышвырнут беднягу на улицу как ненужную вещь. Или ликвидируют, чтоб знания не расходились по иным каналам.

Но в одночасье всё переменилось. Джил, человек довольно-таки робкого нрава, с ужасом сообщил, что скоро прибывает русская яхта, доставившая в Нью-Йорк нового вице-губернатора, с ним – целая свита, едва ли не половина её – Одарённые. Наверняка это результат ажиотажа, поднявшегося вокруг института.

Вопрос с регистрацией на имя покойника решился моментально. Пан Бже превратился в мистера Ковальски, что любопытно, тоже польского происхождения.

И больше не пришлось летать.

Линк, проводивший его и Джила на Центральный вокзал Нью-Йорка, был на редкость предупредителен. Извинялся за «некоторую» брутальность методов. Желал всяческих успехов, а главное – спрятаться получше. Похоже, он сам не знал, до какой станции куплены билеты, а в голову шотландцу не полез.

– Как же я его ненавижу… Хуже, чем русских!

За месяцы заточения, сначала в Абердине, потом в Нью-Йорке, поляк исхудал. Пальцы рук сотрясал мелкий тремор. О'Нил, устроившийся на подушках напротив, выглядел на его фоне как образец благополучия. Словно родственник, везущий неизлечимо больного члена семьи полюбоваться перед смертью красотами Большого Каньона.

– Не переживайте, мистер Ковальски. На месте нас ждут прекрасный целитель, уютное жильё, относительная свобода и отдых. Больше никаких мозгокопаний! Не все американцы такие как Линк.

– И не все русские такие как… Хотя… Местные русские мне не сделали пока ничего. Ни плохого, ни хорошего. Вот только Польшу захватили двести пятьдесят лет тому.

– В этом мире, как и в вашем, надо выбрать правильную сторону, – философски заметил шотландец. – Я всегда был на стороне законной власти. У нас говорили: пусть лучше русские и Торжок, чем англичане и Лондон. Но вот, рискнул пойти поперёк течения. И вас увлёк. Но пути назад нет, так пройдём его до конца. У меня есть отличный шотландский виски. Отметим начало пути?

х х х

Княжна Анастасия Львова выделялась на борту среди пассажиров яхты своей загадочностью, типичной для Одарённых-связистов. Конечно, выходя из транса, позволяющего ей устанавливать контакт с любыми коллегами в любой точке Земли, на её низкой орбите и даже около Луны, она возвращалась в обычный мир. Но словно какая-то её часть оставалась в медитации, в каком-то отрешённо-полупогруженном состоянии.

В глазах застыла печаль. Глубокое разочарование. В восемнадцать или двадцать так бывает, когда барышня узнаёт о неверности любимого. Здесь же произошло нечто иное. Возможно, узнанное во время службы поразило девичью душу, расстроив иллюзии молодости, а то вовсе сгубив веру в человечество.

Она была несчастна. Как и все девушки Восьмого (связного) Отделения.

Связистов боялись.

Через их сознание проходила бездна информации. Порой – совершенно конфиденциальной и даже постыдной. Не исключено, Львова впитала нечто убийственное в отношении каждого высокородного в каютах быстроходного судна. Соответственно – знала истинную цену этим людям.

Вытащить из неё эти сведения невозможно. При посвящении в связисты проводится ритуал. Лучшие мастера Троицкой Лавры Торжка накладывают столь заковыристое плетение, запрещающее выдавать сведения кому-либо, кроме адресата, что при попытке взломать произойдёт катастрофа – душу владеющего Дарованием разорвёт на куски изнутри. Даже всемогущее Третье Отделение да сама Троицкая Лавра не в состоянии преодолеть плетение, оно – как мина, не позволяющая снять себя с боевого взвода.

Львова несла предписанные четырёхчасовые вахты без скидки на великокняжеское происхождение: получив звание корнета К.Г.Б., служила на общих началах. А когда появлялась на палубе или в салоне, немедленно становилась объектом внимания офицеров. А также яблоком раздора между ними.

Один инцидент произошёл в первые же сутки после отплытия, когда яхта миновала Рижский залив и вонзилась форштевнем с серые волны Балтийского моря. Штабс-ротмистр Тышкевич, с одобрения вице-губернатора Горчакова организовавший охрану его персоны и супруги так, как это полагается сделать на североамериканской земле, шёл впереди и зорко смотрел, будто за комингсом каждого люка притаился наёмный убийца. На полшага сзади следовал Искров, теперь уже корнет К.Г.Б., пусть недворянского происхождения, но настоящий самородок, распознающий враждебные плетения по мельчайшим их признакам. Далее – сама охраняемая пара и два прапорщика в арьергарде.

У входа в салон моряк из числа команды с поклоном отворил дверь. А вот внутри всё сложилось не очень.

Командир отряда спецназа штурм-ротмистр Буранов стоял спиной ко входу и с надрывом горланил «Марш бессмертных». За полтора столетия практически без войн в боевых столкновениях участвовали только «кувалда спецназа», штурмовые роты, да императорские казаки. Иногда личная гвардия Великих Князей. Русская Императорская армия сократилась до парадных частей – в отсутствие противника. Флот усох до береговой охраны и нескольких быстроходных крейсеров, выходивших в море разве что на борьбу с пиратами. Потому штурмовики выглядели героями. Они истребляли шайки бандитов, освобождали похищенных ради выкупа, пресекали схватки между княжескими и боярскими домами, если те шли не по правилам. Соответственно, подчёркивали разность между «настоящими» вояками и парадными. В том числе – своим особо расхристанным видом. Мол, штурмовые роты для боя, а не балетных фигур строем на плацу. Гибли, надо сказать, они несколько чаще, чем другие государёвы служащие при погонах. Поэтому и разыгрывали бесшабашную лихость, замешанную на презрении к смерти.

К подволоку салона взлетел очередной куплет марша, неофициального гимна штурмовых отрядов, изрядно сдобренный нецензурными эпитетами.

Сомнительные вокальные возможности Буранова получили допинг в виде долгого взгляда прозрачных глаз княжны Львовой. Быть может, она сравнивала переданные или принятые ей депеши о выходках штурм-ротмистра с показной бравадой. Связисты умели хранить непроницаемо-печальное выражение лица, что делало без того весьма привлекательную барышню неотразимо-загадочной.

Вице-губернатор остановился с супругой под руку и терпеливо ждал. Когда пауза затянулась до неприличности, Тышкевич кашлянул.

Тщетно. Штурмовик по-прежнему сотрясал помещение воплями. В правой руке он сжимал бокал, размахивая им, отчего рубиновые капли вина брызгали на дощатый настил. Кто-то жестом подсказал офицеру, что у него за спиной начальство. Буян не отреагировал, запустив «Нас Дьявол покинет» по второму кругу. Или по третьему – неизвестно, как давно он развлекал почтенную публику своим а капелла.

Возможно, стоило ещё обождать. Но на каком-то торжественном приёме заминка в движении вице-губернатора, прямого ставленника Государя, будет воспринята как слабость и унижение. Поскольку этот выход был тренировочный, Горчаков непременно хотел бы знать, как поведёт себя начальник смены его охраны, ранее нёсший службу только в глубинке на коронных землях Империи. Нельзя оконфузиться.

Штабс-ротмистр тронул штурмовика за рукав. Тот оборвал вой, ошибочно принимаемый им за пение, и резко обернулся.

– Кто посмел?!

– Виноват, ваше высокоблагородие. Не позволите ли пройти его сиятельству с супругой?

Боец, конечно, отступил назад и отдал честь князю, бросив пару пальцев к чёрному берету. Но глаза налились кровью.

– Думаешь, одним только «виноват» отделаешься?

Бузотёр бросил косой взгляд в сторону Львовой, убедившись: зритель, ради которого затеян спектакль, смотрит на них.

– Извольте, ваше высокоблагородие, к офицеру К.Г.Б. обращаться на «вы» и по званию. А если не уважаете мои погоны, вручённые от имени самого Государя, то просто – «ваше сиятельство господин граф».

Буранов задохнулся. Потом радостно осклабился. Такое начало обещало продолжение во втором действии, где штурмовик имел бы все шансы ещё более удивить княжну, нежели вокалом.

– Прислать секунданта?

Им наверняка станет Хвостицын, заместитель командира штурмовой роты и его закадычный друг. Он сидел за тем же столиком, около которого шумел Буранов. У Хвостицына аж глаза загорелись от предстоящего развлечения.

– После смены. Я на службе, а не ерундой страдаю, как ваше благородие, – парировал Виктор Сергеевич.

– Ты – покойник!

Вмешался Горчаков.

– Дуэль. Причинённый вред – не более чем тот, что может исправить наш целитель за сутки. С амулетами, блокирующими Одарённость. Без оружия. Я не желаю потерь до того, как схлестнёмся с настоящим врагом в Америке.

– Смертельный бой на деревянных шпагах, – ухмыльнулся штурм-ротмистр. – Что же, молокосос. Считай, тебе повезло. Но я запихну это везение тебе в глотку.

Он обернулся к Львовой.

– Сударыня! Могу я ли просить приз для победителя? Право пригласить вас на куявяк?

– Медленный, с обжиманиями? Под него я засыпаю. Предпочитаю что-то более быстрое. А призов объявлять не буду. Иначе все передерётесь, мальчики.

Она встала и грациозным шагом покинула салон. Обтягивающие бриджи и туго сидящий китель, расстёгнутый под горлом, выгодно подчеркнули её фигуру. Распущенные тёмные кудри, вопреки строевому образцу – стричь их коротко или собирать, колыхались в такт шагам.

Буранов сглотнул слюну, аж кадык дёрнулся. Вряд ли от вожделения при виде стройностей и выпуклостей девушки. Тонко и вроде бы не нарушая приличий, она высказала своё «фи» штурмовику.

Тышкевич легко угадал, что гнев отшитого бретёра обернётся на него, а не на княжну. Но поскольку та ушла, Буранов больше никаких сцен не устраивал.

Штабс-ротмистр, повинуясь жесту вице-губернатора, присел за его столик.

– Как, интересно, вы намерены действовать со штурмовым отрядом словно одна команда, Виктор Сергеич?

– Практически неразрешимая проблема. Мы с ними – лёд и пламя. Офицеры Девятого Отделения готовы отдать жизнь, лишь бы сберечь охраняемую персону. Всегда храним ясную голову и чтим Устав. Штурмовики… вообще непонятно – за что могут с жизнью расстаться. Оторвы без дисциплины. Моя задача – прикрыть вас и княгиню, пока ваше сиятельство ушлёт этих партизан на задание.

– А вы осведомлены о задании? Дядя Мирослав…

Он сделал многозначительную паузу.

– Ввёл меня в курс дела только в самых общих чертах. Если понадоблюсь вашему сиятельству, рассчитывайте на меня в активных действиях.

– Прекрасно, граф. Надеюсь, вы не посрамите честь Девятого Отделения на дуэли. Также надеюсь, что после хорошей драки наступит взаимное уважение. Тогда я смогу использовать лёд и пламя в одной упряжке.

Очевидно, Горчаков не придавал большого значения их ссоре. Седовласый, солидный, князь наверняка видел куда горшее за свою долгую жизнь.

– Да, ваше сиятельство.

На самом деле произошедшее и предстоящее не казалось нормальным. Да, на дуэлях дрались часто. В том числе – дворяне с офицерами из недворян и вообще обывателями-ординарами. Чаще не до смерти, но бывало. Только это происходило в сравнительно спокойное время. Сейчас же все плывут в Ново-Йорк, в той или иной мере зная, что в Америке предстоит нечто опасное. Фактически – они уже на боевом задании. Так зачем же ослаблять самих себя?

Когда с Искровым вернулись в каюту, убедившись, что вице-губернатор с дражайшей уже в своей, штабс-ротмистр спросил у напарника:

– Сумеешь разобрать, что там накручено в амулете блокировки?

– Не сложнее, чем плетения-ловушки на пути охраняемых персон. Хочешь – сломаю. Потом починю, когда время возвращать.

Корнет был ниже ростом, рыжий и круглолицый. Не из тех, кто составит конкуренцию на руку и сердце Львовой.

– Оставь подлости штурмовикам. Давай-ка выспимся перед делом.

Младший офицер не без грусти глянул на фляжку, наполненную в салоне коньяком, и спрятал до лучших времён. Пить в одиночку – не лучшее времяпровождение.

Наутро Виктор Сергеевич потащил его в малый носовой салон, где вероятность встречи с шумной штурмовой компанией снижалась в разы. Зато Львова присутствовала. По случаю тёплой погоды китель уступил место рубашке с открытым воротом, на шее девушки блестел золотом православный оберег.

– Ваше сиятельство! – серьёзно сказала она. – Буранов намерен атаковать в лоб. Знает тактику Девятого Отделения «человек-крепость». Рассчитывает, что вы не будете уклоняться в сторону, привыкнув заслонять собой охраняемого.

– Благодарю, сударыня. Но уместно ли…

– Уместно, – отрезала она. – Не волнуйтесь, об их намерениях узнала не на вахте. Эти самоуверенные нахалы кричат о своих планах во весь голос.

Оба не спешили на завтрак. Княжна положила изящную кисть на леер ограждения, подставив лицо ветру и солнцу. Вахты её проходили в полной темноте и тишине, максимум что доносилось – глухой стук машины через переборки. Конечно, хотелось света.

– Вдруг – хитрят? Оттого и вопят на весь пароход, а сами готовят какую-то пакость именно на уклонении.

– Пакость… – на обычно бесстрастном и грустном лице мелькнула тень необычной эмоции. Правда, Виктор Сергеевич не уловил – какой. – Я не могу, не имею права рассказать вам, что знаю о них. Сообщу только очевидное. Штурмовики не делят методы на достойные и постыдные. Хорошо всё, что приносит победу. Даже бесчестные удары. Как они говорят: мёртвый враг, ты был честен. Смеются, добыв викторию подло.

– Поэтому вам неприятны их знаки внимания? Простите, что о личном. Может – зря спросил?

– Полноте. Секрета никакого нет. Штурмовик желает быстрого и бурного романа, потому что завтра его уже ждёт смерть. Был бы идеальный любовник для отношений без обязательств, да вот – незадача. Девять из десяти уходят на пенсион не то что живые, а ещё и с неоцарапанной шкуркой. Гораздо чаще калечат друг дружку в учебных боях, чем неимоверно гордятся.

– А вы не ищете лёгкого романа.

– Я же – связист! Мне не показаны эмоции, чувства. Мы – девственницы поголовно, ибо близость с мужчиной вызывает страсть, мешает концентрации.

Он ещё не слышал подобных откровений. Каста связистов, в которой женщин едва ли не половина, считалась закрытым миром.

– Но четыре года службы в Восьмом Отделении – не слишком большой срок. Потом вернётесь к партикулярной жизни, выйдете замуж за достойного…

– Никогда.

– Почему?

– Потому что из связистки не может получиться нормальной жены. Мы слишком много знаем о тёмных сторонах жизни. Мы привыкли к замкнутости и одиночеству. А ещё женихи боятся, что мы подслушиваем мысли.

Виктор едва удержался, чтоб не отшатнуться.

– Неужели?

– Конечно. И они отчасти правы. Четыре часа вахты я напряжённо слушаю тонкий мир, из мириад голосов пытаюсь вычленить обращённый лично ко мне. Или сама ищу контакт, чтоб отправить депешу. Понимаете? Принимая текст сообщения, я читаю мысли передатчика.

– Специально обученного передатчика. Как вы.

– Теперь представьте прыщавого юношу с сильным Дарованием. Не важно – каким. Он увидел меня на приёме или на балу. Впечатлился. Ночью во время моей смены пытается вызвать в воображении мой образ и ласкает себе промежность. Воображает, что кончает в меня. Энергия Святого Источника хлещет фонтаном, сопляк увлекается и не контролирует. А я получаю всю эту грязь. Похоть льётся помойным потоком. Как поётся в балладе – «О бедной связистке замолвите слово…» А лучше вообще не вспоминайте связистку. Хотя бы во время её дежурства.

– Не слышал ни баллады, ни, право слово, подобных откровений. Даже не догадывался… С виду вы – как печальные изваяния.

– Но не каменные внутри, – княжна поправила локон. – Вот, прорвало. Но я почему-то уверена, что вы – порядочный дворянин, всё сказанное останется между нами.

Штабс-ротмистр поклонился и прикоснулся губами к её пальцам.

Завтракали они за разными столиками.

– Жаль, что штурмовой мордоворот не видел ваших любезностей, – хихикнул Искров. – Злился бы больше. А злой противник не бывает собранным.

– Зато он бывает вдвое больше. Этот по массе – так и в два с половиной раза.

– Как говорил наш тренер по русбою, большой шкаф громче падает. Доедай. Пойдём к капитану смотреть амулет. Но – жаль.

– Чего?

– Врезал бы ты ему свою короночку, прожёг насквозь. А панцирь твой любую его гадость выдержит. Я вчера осмотрел того хама. Дарование есть. Для неродовитого – так даже и ничего. Запас Энергии хороший. Но всё хаотическое. Ювелирно действовать не сумеет. Пропусти мимо первую атаку и контратакуй.

Второй за утро совет – маневрировать и уходить от атаки штурм-капитана, подумал Тышкевич. Странное совпадение.

3

Собрались на баке – на палубе, что над носовым кубриком матросов. Виктор Сергеевич огляделся, записав в память, где торчат кнехты и лежат бухты цепей. О них запросто можно споткнуться. Голый до пояса и босой, он вышел на бой в одних полотняных штанах. Амулет блокировки пристроил на груди как кулон на верёвочке.

Внушительными бицепсами-трицепсами не обладал, хоть и заметно сказалось посещение гимнастического зала. Крепкий, жилистый, подвижный. На груди и спине остался шрам от ледяного копья в огненной обёртке, убрать его магия бессильна.

Буранов явился в полной форме, затем тоже скинул верхнее исподнее, открывая любопытным взглядам мясистую груду мускулов. Не разулся, форменные чёрные штаны так и остались заправленными в высокие берцы.

Осмотрев товарища перед схваткой, Искров выдал две новости: хорошую и плохую.

– Хорошо, что плетение на амулете примитивное. Как замок на буфете с вареньем. Блокирует только мощные выбросы Энергии. Вся защита при тебе.

– И при Буранове. Что не есть хорошо. Так какая плохая?

– Светит ярко. Уверен, ты тоже видишь. Отключить нельзя, заметят многие.

Авторитет Искрова как эксперта разлетелся в дым при первой же атаке штурмовика. Тот бил руками в голову и в корпус просто с нечеловеческой силой. Такую не вместила бы даже его огромная фигура – на полголовы выше штабс-ротмистра и едва ли не вдвое шире. Буранов напоминал даже не человека – существо из Тартара, вылезшее через портал на погибель роду людскому.

Сделав вид, что от очередного хука потерял равновесие, Виктор опрокинулся назад и ушёл перекатом, использовав промежуток между кнехтом и фальшбортом – высокой стенкой борта примерно в человеческий рост.

Пока штурм-ротмистр занимал положение для следующей атаки, граф оглядел опоясывающие его плетения.

Опа-на… Тонких, накачивающих Энергию в кулаки и дающих невиданную мощь, не было ни одного. Защита – да. Целительское плетение тоже заготовлено, коль вдруг пропустит ответку. И всё. Странно.

Забив на привычку стоять как человек-крепость, что имеет смысл, лишь когда за спиной охраняемый объект, Виктор скользнул в бок. Даже пропустил лишний удар, потому что сосредоточился, рассматривая детальнее вязь энергетических нитей.

Защита беззвучно охнула, потеряв какую-то часть прочности, но главное удалось нащупать. Чтобы проверить догадку, граф сместился сажени на две, оказавшись между Бурановым и его заместителем Хвостициным, столь же звероподобным штурм-поручиком.

Противник сразу снизил напор атаки. Он был чудовищно силён. Но уже в пределе человеческих возможностей.

Оставалось подловить его в собственную ловушку.

Виктор Сергеевич начал уходить в сторону мелкими шажками, противник не препятствовал. Выждав момент, когда оказался на одной линии между графом и своим заместителем, верзила бросился на решительный приступ, явно рассчитывая тем самым и закончить бой. Прямой удар ногой, сокрушительный хук справа… Он должен был неминуемо расплющить голову соперника как гнилую дыню.

Вышло иначе. Боец, промахнувшись, провалился вперёд и не смог остановиться. Кулак с бешеной скоростью врезался в сталь фальшборта, туда же кинуло самого поединщика.

Выскользнув из-под него, штабс-ротмистр успел к моменту, когда прижатая к металлу щека громилы поползла вниз, оставляя поверх краски длинный кровавый след и лоскуты кожи.

В фальшборте проглядывало синее небо – через дырищу от кулака.

– Ваше сиятельство! Позвольте один удар дополнительно.

– Вы победили, штабс-ротмистр, – возразил князь. – Чего же более?

– В схватке участвовал ещё один.

Не дожидаясь ответа, Виктор Сергеевич снял кулон и врезал вытянутыми пальцами, бросив в них щедрую долю Энергии. Рука пробила штурм-прапорщику Хвостицыну грудную клетку. Навылет. Магическая защита лопнула как бумажная. Пальцы проткнули лёгкое, лопатку и вышли из спины.

Стоявшие рядом бойцы в чёрных беретах моментально приготовились к бою. Кто не обладал Одарённостью, активировал амулет.

– Всем – немедленно прекратить! Граф! Вы с ума сошли! – воскликнул вице-губернатор.

– Отнюдь, ваше сиятельство. Этот мерзавец подпитывал командира кинетикой, усиливая его удары. Но я воспользовался знанием, что Энергию третьего лица примитивная безделушка не блокирует. Просто расширил канал для плетения штурм-прапорщика, и этот дуболом, не контролируя выход Энергии, от души размазал Буранова по стенке. Хотели меня прибить, нарвались сами.

– К целителю его! Буранова, когда очнётся, командиров штурм-групп и всех девяточников – в мою каюту!

Князь развернулся и покинул бак, не скрывая раздражение. Дуэль с ограничениями, фактически – спортивно-дружеский мордобой, переросла в серьёзный конфликт между его охраной и основной боевой силой.

Понимая чувства начальника, Виктор Сергеевич поднял глаза и увидел через стекло капитанского мостика лицо Львовой, неподвижно глядевшей на арену ристалища как с театрального балкона. Её эмоции были запечатаны маской непроницаемости, но почему-то граф решил, что увиденное ей не понравилось. Буранова проучил правильно. А с вторым негодяем хватил лишку. Правда, до Ново-Йорка целитель его заштопает, никакая собственная магия такую дыру не залепит. Всё равно – жестоко. Получается, он ничем не лучше костоломов в беретах.

Совещание началось в обед, когда целитель прислал вахтенного матроса с запиской: штурм-ротмистра не ждать, у него множественные переломы. Шутка ли, пробил кулаком стальной лист в палец толщиной! Правая рука – в труху, на корабле не восстановится, пришлось отрезать. На другое потребуется дня три, не меньше, как и у Хвостицына. Без целительской магии можно было бы зашивать обоих в парусиновые мешки и отправлять на корм рыбам.

– Все трое отстранены, – начал Горчаков, когда его не слишком большая каюта заполнилась военными в кепи и беретах, старавшимися расположиться как можно дальше друг от друга. – Буранов и Хвостицын по выздоровлении отправятся в корабельный карцер, обратным рейсом яхта отвезёт их в Ригу для отдачи под трибунал как потерявших офицерскую честь. Буранов, кроме того, теряет служилое дворянство, наследственного не получит никогда. Конечно, если трибунал и Государь согласятся с моим мнением.

Почему-то никто в этом не усомнился. Только один из взводных штурм-корнетов испросил разрешения обратиться и задал вопрос: каковы доказательства вины Хвостицына.

– Его плетение, кроме Тышкевича, видел Искров. И ещё одно незаинтересованное лицо, пожелавшее не раскрывать своё имя.

«Львова!» – сверкнуло в голове Виктора Сергеевича. Пусть способность видеть чужую магию далеко не уникальна, почему-то хотелось, чтоб это оказалась она. Коль свидетельствовала в его пользу, то, быть может, не столь разочарована увиденной жестокостью?

Зачем ему княжна… Почему важно её расположение? Для походно-пароходного романа годится не больше, чем якорный клюз. Дружеских отношений с подобными барышнями не заводят. Замуж за заурядного графа не отдадут, да и сама честно предупредила – с ней счастливого супружества не жди…

– Штабс-ротмистр! На кону ваша карьера. Изволите ворон считать?

– Виноват. Чаек, ваше сиятельство. Мы в море.

– Не самое подходящее время дерзить и шутки шутить. Отвечайте. Как обязаны были поступить, обнаружив подлость?

– Доложить непосредственному начальнику. Вам, ваше сиятельство. Или вызвать недоноска Хвостицына на дуэль. До неизгладимых увечий или смерти.

При слове «недоносок» штурмовики взроптали, но затихли.

– А теперь слушайте все! – князь припечатал ладонью по столешнице. Он, немолодой и невысокий, очень благообразный, наверняка обладал недюжинным Дарованием, присущим Великим княжеским домам, а Горчаков был отпрыском, хоть и боковым, именно такого рода. Не исключено, его Дарование поспорило бы по мощи со всеми талантами собравшихся офицеров вместе взятыми. Хотя запросто оказалось бы вполне мирным, тот же целитель или провидец, например. О способностях начальника Тышкевич не имел сведений. – На нас возложена ответственная миссия. Я – её мозг. Но мозг бессилен без рук. А моя правая ломает пальцы левой. Штурмовики! Кто из командиров взводных отрядов имеет наибольший опыт?

– Командир первого взвода штурм-прапорщик Ерофеев, – поднялся самый возрастной из них. – Двадцать два года выслуги. Участник кампании против выползней из Тартара.

Горчаков критически осмотрел офицера.

– Отчего же только штурм-прапорщик?

Тот замялся. Потом прогудел:

– Понижен из ротмистров, вашсиятельство.

– За что?

– За дисциплину…

– То есть даже по меркам штурмовых отрядов вы – разгильдяй. Не лучше Буранова с Хвостициным. Командир второго взвода!

Тот был моложе. Чёрная форма сидела как на заказ шитая. Берет по Уставу, а не на затылке.

– Штурм-корнет Лисицин, ваше сиятельство.

– Хотя бы вы понимаете, что в Ново-Йорке дело предстоит важное? Что я должен быть уверен – вы о задании будете думать, а не о том, как задирать мою охрану по надуманному поводу, лишь бы пыль пустить перед княжной Львовой, которой ваш Буранов – до синей звезды?

– Так точно. Понимаю. Разрешите вопрос?

– Давайте.

– Коль Буранов из армии списан будет, и на яхте его не вылечат… Кто оплатит ему целительство руки?

– Он в авторитете у вас был? Хоть и зря?

– Так точно, ваше сиятельство.

– Ну так скиньтесь. Выполните задание – премию всем. А не выполните – грош цена отряду. Лучше казаков попрошу. Всё ясно? Лисицин, принимайте отряд. Назначьте командира второго взвода и себе заместителя. Не Ерофеева, вестимо. Тышкевич! От поста начальника караульной смены отстраняю. Будешь сзади топтаться. Искров – за старшего.

Граф густо покрылся пунцовым. Подчинять штабс-ротмистра корнету – унизительно. Но Горчаков прав. Заслужил. Пока что вмешательство дядюшки, пристроившего с миссией в Америку, для роста карьеры обернулась противоположностью – понижением. Но ещё не вечер.

Правда, по прибытии в Ново-Йорк с ходу реабилитироваться не удалось. Казаки оцепили квартал, где находился институт с неприличным русскому уху названием. Штурмовики ворвались внутрь, Тышкевич и Искров, видящие чужие плетения, их страховали.

И ничего. Пустые стены, пустые столы. Письменные, не лабораторные.

Граф готов был поклясться, что здесь не проводилось никаких сложных опытов. Ни с энергией, ни без. Иначе хоть что-то сохранилось бы.

Правда, магический фон всё же присутствовал, но странный и слабый.

– Чувствуешь то же, что и я? – спросил Искров. – Менталист упражнялся. Давно, несколько дней прошло. Пока мы на яхте загорали, ожидая команду фас, а дражайшее начальство думало, насупив брови, как её ловчее дать и туземцев не злить.

– Начнёшь критиковать ближайших начальников, ненароком доберёшься до Государя, – предупредил штабс-ротмистр.

х х х

Отслужив литургию, митрополит Тверской Иосиф снял торжественное облачение, сменив на чёрное, и проследовал в личные покои. С переносом столицы из Санкт-Петербурга в Торжок Тверская митрополия стала самой крупной в России по числу прихожан, пост владыки – самым почётным в Русской Православной Церкви после Патриарха Московского и Всея Руси, главы Священного Синода.

Митрополит был хром и горбат, при ходьбе опирался на посох. Конечно, при его чине и влиянии мог бы вполне справиться с телесным недугом. Но коль Господь послал испытание, ещё в отроковичестве, престало нести свой крест до конца.

Слабое тело утомилось. Если вкладывать душу и молиться с верой в сердце, а не просто исполнять обряд, как порой допускают молодые священники, особенно вдали от коронных земель, литургия отнимает массу сил и одновременно наполняет вдохновением: таинство причастия дарует чувство единения с Богом во Христе. Вместо отдыха дал знак неприметному мужчине в мирской одежде пройти за ним в келью.

Внутри келья представляла собой кабинет, вполне подошедший бы заводчику, только с большим распятием на стене и церковными книгами в шкафах. Собственно, здесь и находилось управление крупнейшим предприятием – по наполнению Сосудов Энергией из Святого Православного Источника.

– Какие новости, Фёдор? – жестом пригласил присесть на кресло и сам сел за стол, в специальное кресло, приспособленное под горбатую спину.

– Упустили их, Ваше Высокопреосвященство. Всех. Два вице-губернатора, прежний и новый, казаки, штурмовики, полиция. Люди генерал-губернатора. Никто не озаботился вовремя прикрыть этот богопротивный ПИЗ… Вам известно его гнусное полное имя.

– Вот же напасть… Прямо козни какие-то диавольские. Как говорится, у семи нянек дитя без глазу. Как сам думаешь, сын мой, отчего?

Монах, худой, с коротко стриженными светлыми волосами, развёл ладони.

– Отсюда только предполагать могу, Ваше Высокопреосвященство. Америка – это ещё Российская Империя, но категорически не Россия. Самодеятельность там куда выше почитания нашей власти – мирской и духовной. Боязнь злить туземцев у генерал-губернатора выше чаяний служить русскому престолу.

Митрополит кивнул, поглаживая длинную седую бороду, раздвоенную на конце.

– Давеча в Синод пришла эпистолия от митрополита Ново-Йоркского и Бостонского. Католики местные больше намерены слушать Ватикан, нежели наши советы. Неблагодарны грешники, Фёдор. Сколько прорывов нечисти не случалось? Двенадцать лет?

– Тринадцать, Святой Отец.

– И тот последний был в глухой Африке. Не испугались. А если бы порождения тьмы хлынули на Лондон или Вашингтон, вспомнили бы окаянные, что защиту дадим только мы. И наш Святой Православный Источник.

– Их газеты взахлёб пишут, что благодаря чуду этого мерзкого института ординары получат нечто, готовое без нашей помощи уничтожить тварей. А ещё – перекроет любой пробой в Тартар. Называют это «новая физика пространства-времени». Еретики!

– Так-то оно так… Но, глядя на твои пылающие гневом очи, спешу остудить. Крайне прискорбно было бы выставлять Святую Православную Церковь эдаким бревном на пути мирского счастья и прогресса. Паровоз изобрели ординары, и мы за сутки всего лишь едем от Санкт-Петербурга до Москвы. Пароход, телеграф. Электрическое освещение. Грех отрицать – людям во благо и нам не мешает. А вот окаянные американцы замахнулись на основу основ. Что уже, сын мой, нетерпимо.

– На что подвигнете меня, Ваше Высокопреосвященство? На какой путь благословите?

– Пресечь. Но тайно. Чтоб о Церкви ни звука никто не услышал. Под видом мирянина действуй. Коль нужно будет пить горькую и щупать непотребных девок для сокрытия истинной твоей сути – так тому и быть, вместе отмолим. Но важно не только пресечь. Ещё и получить всё, что антихристы знают.

– Но их мощь по сравнению с вооружёнными Энергией Святого Источника…

– Ничтожна, Фёдор. Зато не зависит от Источника. А он слабнет.

– Как?!

– Не пужайся. Раньше тоже случалось. Но вот – за месяц трижды. И не окреп до весеннего. Конечно, Энергии в нём раз в тысячу больше, чем нам удаётся собрать в Сосуды. Пока. Что день грядущий нам принесёт – одному Всевышнему ведомо.Так что оружие грешников, окажись в праведных руках, лишним не будет. Набирай кого надо из верных людей и начинай. Бог в помощь, раб божий Фёдор!

Монах вышел из кельи во взъерошенных чувствах.

Никто не знает наперёд Промысел Отца Небесного. И если Господь замыслил наслать на Святую Русь испытание, забрав свой дар в Торжке, надо достойно встретить напасть. Выжить, не утратив любви к Богу.

Фёдор, в миру – Пётр Пантелеев, начал действовать, не откладывая ни минуты. В прошлом он, становой пристав, не брезгующий мздоимством и до поры умело скрывавший свои грехи благодаря Дарованию, был схвачен с поличным и помещён в Кресты. От отчаяния и позора пытался наложить на себя руки. Исповедуясь тюремному батюшке, проявил редкое раскаяние, поведав о пережитом, когда сердце остановилось. Уверовал искренне, истово.

Слух о грешнике дошёл до Иосифа, в тот час – митрополита Санкт-Петербургского и Псковского. Побеседовав с бывшим полицейским, Его Высокопреосвященство взял заключённого на поруки и определил в монастырь. Там Пантелеев принял постриг. А после выполнял поручения деликатного свойства, к коим Святая Церковь внешне не имела никакого отношения.

Выйдя от митрополита, монах совершенно не спешил покупать билет до морского порта и мчаться за океан. Нужно зрить в корень, думал он, шагая по залитой солнцем набережной реки Тверцы. Обронил в разговоре с митрополитом про «физику пространства-времени», впрочем, сам в ней не разбираясь. А это может и быть корнем.

Ни один институт, университет или академия не в состоянии сделать столько открытий за один раз. Стало быть, кто-то нашёл небывалый источник знаний. Например, из будущего. Возможно ли это? Фёдор не знал.

Вот ещё что. Повторяющиеся трагедии с выходом существ из Тартара дали понять: пространства существуют разные. С тварями из преисподней, например. Или другие, откуда несётся Энергия Святого Источника. Может, есть и третьего типа, фонтанирующее знаниями?

Через сутки монах поднимался по ступеням здания Московского университета на Моховой. Черт лица не изменил, но на монаха не походил ничуть. Каждый встречный видел невысокого коренастого поручика с вензелями К.Г.Б. на погонах, а суровый секретарь ректора был готов поклясться, что видел отношение за подписью высокого столоначальника из Третьего Отделения, отчего приложил всяческие усилия, чтобы уважить просьбу офицера.

В результате в полное распоряжение Фёдора попал пожилой профессор физики Роман Эдуардович Колокольский, только что прочитавший лекцию: заканчивался учебный год.

Студенческая братия с шумом покинула аудиторию. Среди мужского большинства выделялась пара барышень, окинувших офицера КГБ долгими томными взглядами. Как кавалер и жених он был сочтён куда перспективнее студиозусов.

Отгородившись от мадемуазелей ширмой холодности, Фёдор сказал:

– Я к вам, господин профессор. И вот по какому вопросу. Кто занимается физикой пространства-времени?

У того аж очки подпрыгнули над переносицей – такова была гримаса удивления. Чтоб «тройка» К.Г.Б., славная одним лишь политическим сыском, интересовалась сложными физическими материями, полезными исключительно ординарам… Положительно, стряслось нечто чрезвычайное.

– Увы, голубчик. У нас – никто.

– В Московском университете?

– В коронных землях. Здесь, видите ли, умение орудовать Энергией в почёте. Физика пространства-времени – зело скучная и оторванная от практической жизни наука.

Фёдор оглядел ряды книг за спиной учёного, затем высоченную доску, снизу доверху исчёрканную мелом. Неужели замудрёные формулы, заполонившие чёрное дерево, не подходили под понятие «скучная и оторванная от жизни»?

– Не дадут ли толчка к сим занятиям известия о заокеанском П.И.П.? Что пришедшие оттуда чудесные открытия произошли именно из-за флуктуаций пространства-времени?

– Слово выучили – флуктуация… Не обижайтесь, ваше благородие. Странно слышать его из уст вашей братии.

– Прикажут – и не такое скажем. Давайте же вернёмся к П.И.П.

Профессор ответил далеко не сразу.

– Поручик! Вы не арестуете меня, если выскажу крамольную мысль о множественности миров? Не только нашем, божественном и диавольском, а и о возможности существования подобного нашему?

– Давайте сочтём это, профессор, всего лишь гипотезой, рассматриваемой отвлечённо, но не утверждением ереси. А за помощь Третьему Отделению – кто же вас арестует?

– Хорошо… – он снял пенсне и протёр белоснежным платком. – Мир наш знает три измерения – длину, ширину, высоту. Измеряются локтями, саженями и вёрстами. Далее – время.

– Секунды, минуты, часы, месяцы, годы.

– Верно, поручик. Представьте теперь существование пятого измерения, о котором не знаем и его не видим. Допустим, по шкале этого измерения в полуверсте от нас сидят такие же профессор и молодой человек, беседуют о вечном.

– Доказательств подобного, конечно, нет?

– Прямых – нет, – согласился учёный. – А вот косвенные появились с первым пробоем. Вдруг пробои – это места, где адским тварям получается преодолеть эту полуверсту и попасть из параллельного мира в наш? Больше скажу. Место, откуда берёт начало Святой Православный Источник, вовсе не у Святого Престола Господа нашего Иисуса Христа. В параллельном мире, откуда нам на благо образовался спонтанный пробой.

– По второму осмелюсь возразить. Отчего же первыми Одарёнными стали Святой Отец Василий и другие, истово верующие православные?

– Похоже, вам придётся всё же меня арестовать. Но я скажу. Первыми в резонанс с тонкими материями, излучаемыми из Источника, оказались люди, привыкшие к посту и молитве. К сосредоточению и медитации. Они и обнаружили, что могут черпать Энергию и распоряжаться ею. Позже научились наполнять ей Сосуды, амулеты, обереги. Видите ли, ничтожная часть Божественной Энергии присутствовала на Земле и раньше. Волхвы у русских, друиды у кельтов, шаманы у всяких первобытных туземцев – они накапливали её по микроскопическому зёрнышку. Источник дал людям возможность зачерпнуть сразу и много. Причём – не обладая уникальными талантами. Достаточно Одарённости среднего уровня, встречающейся не так уж и редко.

Фактически профессор подтвердил его собственную догадку… Лже-офицер не подал виду. Наоборот, боднул москвича:

– Значит, вы отрицаете божественную суть Святого Православного Источника?

– Нет-нет! – учёный отгородился руками, будто бы этот слабый барьер способен уберечь от гнева К.Г.Б. – Мы говорили о гипотетическом. Сам же я искренно верую, что Святой Православный Источник, какую бы физическую форму не имел, безусловно дарован Руси Господом, за что ему молитвы наши возносим в благодарствие.

Видя, как сдал назад собеседник, даже заговорил подобно батюшке с амвона, Фёдор больше не налегал на крамолу.

– Вижу, вы истинный подданный и патриот Российской Империи. В отличие от других учёных. Западных. Кто же там занимается пространством-временем?

– Немногие, – с облегчением ответил визави. Ему явно полегчало. Офицер Третьего Отделения – совершенно не та персона, при которой подобает упражняться в вольнодумстве. – На слуху только профессор Абердинского университета Юджин О'Нил. Он целую лабораторию организовал. Опубликовал несколько статей, обосновывая, что пробои можно организовать и из нашего пространства – чистой физикой, без плетений.

– Удалось? – Фёдор попытался сдержать сарказм.

– Конечно же – нет. Подробностей не знаю, не интересовался. Думаю, ему бы не позволили эксперимент. Вдруг навлёк бы на нас нашествие ещё более жутких тварей, рядом с которыми знакомые нам из Тартара – просто домашние котики?

Мог дерзнуть и не спрашивая одобрения, решил монах. Фанатики порой глухи к доводам здравого смысла.

– Я смогу найти его в Абердине?

– Наверняка. А вот поговорить – вряд ли. Если у вас нет Дарования некромантии. Представился он.

– Благодарю, профессор. Надеюсь, наши маленькие откровения между нами и останутся.

– Конечно, ваше благородие. А вы точно – из Третьего Отделения?

Последняя фраза испортила настроение. Хотя… У ординарных обывателей об офицерах из охранки К.Г.Б. превратное впечатление: тонкая беседа им не свойственна, сплошь держиморды да малоприметные топтуны-филёры.

Как бы то ни было, путь лежит в Абердин. Сомнительная, но ниточка.

Никаких доверенных людей Фёдор с собой не брал. Сам едва не провалился в безобидной ситуации. Каждый участник повышает шанс, что связь с Православной Церковью выйдет наружу. Лучше прихватить больше денег да заручиться письмом о поддержке в каждой митрополии. Святые отцы помогут, а подручных проще набрать на месте. За пачку ассигнаций с двуглавым орлом мать продадут. Креста на них нет.

4

Хвостицын сбежал!

Горчаков при известии об этом ЧП как-то внутренне сжался. Отпустил секретаря, принёсшего дурную весть.

Тышкевич ждал в приёмной, ожидая приказа. Или взрыва чувств. Через незакрытую дверь видел окаменевшее лицо патрона.

– Искров! Тышкевич! Ко мне.

Оба повиновались. Корнет закрыл дверь. Даже секретарю вице-губернатора не всё стоит слышать.

– Слушаем, ваше сиятельство, – отрапортовал Искров как старший по должности.

– Чёрт знает что! Охранять карцер поручалось матросам яхты. Но штурмовики оставались на ней же. Конечно, с правом увольнительной на берег. Не верю, чтоб штурм-поручик скрылся без их помощи.

– Ваше сиятельство больше не может им доверять? – аккуратно вставил граф.

– Именно! Нарушили прямой приказ. Соучаствовали в преступлении – побеге. А как я буду смотреться в глазах ново-йоркских обывателей, если даже в собственной гвардии не управился?

Охранники смолчали. Вопрос был риторический. Минуту спустя, дав Горчакову отдышаться в гневе, Виктор Сергеевич продолжил:

– Осмелюсь предложить расследование, ваше сиятельство. Не все же замешаны. Соучастников вернёте в Ригу. Невиновные пусть служат здесь.

– Я не могу привлечь полицию!

– Позвольте злоупотребить родственными связями, князь. Третье Отделение точно узнает о случившемся. Так пусть – через меня. А я попрошу помощи.

– Какой помощи? Что вы ещё надумали, штабс-ротмистр?

– Офицеры «трёшки» служат при генерал-губернаторе. И у них, как у любой ячейки охранки, наверняка найдутся амулеты правды. Я сам допрошу штурмовиков. Нас учили дознанию в случаях, когда обнаружена угроза обороняемой персоне.

Искров кивнул, подтверждая слова товарища.

Так Тышкевич получил первый и пока единственный повод связаться с подчинённым дядюшки, использовав конверт, в коем содержалось предписание способствовать подателю сего мандата во всех его начинаниях.

Тот назначил свидание в Центральном парке Манхеттена и пришёл на следующий день в штатском: в парусиновых брюках, открытой рубахе и лёгкой панаме, с неудовольствием зыркнув на штабс-ротмистра, надевшего летнюю форму К.Г.Б. с двумя белыми шнурами под погон.

– Ещё бы аксельбанты нацепили да перепоясались жёлто-чёрным кушаком, Виктор Сергеевич, – попенял тот. – Я же потому пригласил вас сюда поговорить без официоза, а не в канцелярию генерал-губернатора.

Несколько расплывшейся фигурой и мягким пушком на бороде и щеках офицер больше смахивал на туземца-обывателя. Никоим образом не агента охранного Третьего Отделения.

– Отчего же мы прячемся, Антон Петрович?

Тышкевич присел на скамью под матерчатым балдахином. Напротив них расстилалась гладь пруда, окружённого редкими парочками да мамашами с детьми, кидавшими птицам шарики хлеба. Обстановка была умиротворяющая.

– Вы же неделю в Ново-Йорке, так? Должны были уже почувствовать: Америка отторгает нас. Пока только внутренне. Хотя есть отдельные голоса вслух против Российской Империи, мол, зачем должны терпеть «оккупационное» казачье войско и притом содержать его.

– Будь возможность отправлять казаков на другой конец Земли за какие-то часы, едва только из космоса засекут прорыв, не было бы никакой нужды, – штабс-ротмистр, высказавшись о казаках, поманил мальчишку с тележкой, наполненной льдом, и купил за рубль два эскимо – себе и коллеге в штатском. – Рублики-то наши уважают.

– Уважают. Но с каждым годом всё чаще кричат: хотим свои ассигнации печатать. Аллею Мира в Атланте намерены величать Аллеей Повешенных Героев. Вот скажите, Виктор Сергеевич, как назвать тех, кто посмел «героев» вздёрнуть? Правильно – супостатами. Оккупантами. Но не покровителями, а уж нашего Государя – никак не отцом родным. История переписывается, мон ами.

Это вообще выходило за любые мыслимые и немыслимые рамки. В 1863 году князья и Государь отказались вмешаться в американскую внутреннюю заваруху. Но когда бояре от южных и северных губерний Америки, презрев собственные дрязги, просили Торжок остановить бойню, русские всё же выслали казачий корпус, усиленный боевыми магами. Те ударили сразу и по южанам, и по северянам, рассеяв, чтоб не успели объединиться против новой силы. Потом Вирджиния Хайлэнд Атланты украсилась длинным рядом виселиц, на которых покачивались на ветру полковники и генералы, строго последовательно – северянин, южанин, северянин, снова южанин… Те, кто отдавал команды убивать соотечественников. Североамериканские губернии потеряли больше ста тысяч человек, было бы куда больше, не прекрати русские их войну. Насильно. И вот, убивавшие сограждан вояки – теперь более не преступники, а «герои», дышло им в дупло…

Офицер охранки, завидев возмущение новоприбывшего в Ново-Йорк, протянул ему папиросу – успокоиться. Но Тышкевич не курил.

– Беда. Расскажите, Антон Петрович, отчего ни генерал-губернатор, ни губернатор Ново-Иорка, ни прежний вице ухом не повели, когда газеты принялись трубить о П.И.З.… о политехническом институте.

– К оправданию своему скажу, что сообщил в Торжок в Третье отделение немедля. Что же касательно наших великих начальников, то генерал-губернатор – уроженец Бостона. Хоть его род получил наследуемое боярство и заседает в Боярской Думе, американец, что с него возьмёшь… То же и ново-йоркский губернатор. Хотя последний мог бы, его семья сплошь с дарованиями, не чета простым ординарам. Ну а прежний вице, что служил до Горчакова, вообще пустое место. Досиживал до пенсиона в чаяниях лишь об одном – как к отставке получить действительного статского вместо статского. Конфуз с П.И.П. в таком раскладе ему совершенно ни к чему.

Штабс-ротмистр молниеносным движением поймал каплю, сорвавшуюся с мороженного и летевшую на наглаженные брюки.

– Выходит, здесь вообще некому разрешить проблему?

– Некому. При том, что в Ново-Йорке казаки, разные государёвы установления… У меня есть доверенные люди в самых разных кругах. А работать не с кем. Формально негодяи ничего не нарушили. Кроме разве что хулиганского названия их чёртового института. Но с подобным впору разбираться околоточному надзирателю, не охранке же.

– Антон Петрович! Признайтесь, вы считаете всё государево управление в американских губерниях…

– Неэффективным. О чём докладывал прямому начальству. Как видите, никаких видимых перемен мой мышиный писк не вызвал.

– Но прислали Горчакова. Раньше служил в Четвёртом Отделении, до отставки. Он другого склада, решительный.

– Скорее по причине, что обеспокоились из-за того злосчастного института. Систему никто менять не пытается.

Он, слишком долго проживший в американских губерниях, насквозь был пропитан скепсисом. Из внутреннего кармана извлёк амулет и отдал Тышкевичу.

– Списан по сроку службы, но работает вполне. Можете оставить у себя, штабс-ротмистр. Подзарядите. А ещё лучше – сами осваивайте плетение правды. Замечательно полезная вещь в нашем деле.

Как и большинство амулетов России, этот был выполнен из чёрного оникса. Шарик размером в копейку в железной оправе.

– Мерси. Вы, вижу, более ничего предпринимать не намерены.

– Только по прямому приказу, ибо не вижу смысла затевать бучу. Но вы, Виктор Сергеевич, моложе и решительнее. Дерзайте, коль надумаете.

– В чём же я способен проявить дерзость?

– Дам одну подсказку. В документах на институт фигурирует некто Джеймс О'Коннор, выходец из Шотландской губернии. У него был подручный, профессор-менталист Джон Линк, который куда-то уехал на второй день после прибытия вашей яхты. Я бы объявил полицейский розыск, обвинив того Линка… ну хотя бы в содомитском грехе с юными мальчиками. Не получил санкции. Ваш Горчаков, не сомневаюсь, дал бы её. Так что, как говорят англосаксы, мяч на вашей стороне, штабс-ротмистр. Моё почтение.

Распрощавшись, Виктор Сергеевич быстрым шагом направился к губернаторской резиденции, едва ли не единственному зданию на Манхэттене, над которым реял имперский жёлто-чёрный стяг. Вот местных, с вертикальными синей, белой и апельсиновой полосой, присутствовало множество. Стало быть, принадлежность к Нью-Йоркской губернии туземцы чтят много больше, чем к всемирной державе.

Идти было около получаса, извозчика он не взял. Заодно хотел обдумать идею, подброшенную офицером охранки.

Не ограничиться расследованием с опросом штурмовиков и моряков? Испросить у Горчакова карт-бланш на собственные поиски пресловутого Линка?

Можно, но… Одному в незнакомых уголках империи, с поверхностным знанием туземного языка и почти полной неосведомлённостью в местных обычаях вряд ли будет сопутствовать успех. На кого-то рассчитывать не придётся, мандат дядюшки сработает только в Ново-Йорке и Святоангельске, где есть офицеры охранки. Да и те, судя по Антону Петровичу, не горят служебным рвением. Америка – как болото, затягивает и растворяет в себе.

По пути к резиденции его несколько раз обдали дымом сверкающие лаком авто. Их было, пожалуй, больше, чем в Торжке, Питере или Москве. Судя по бензиновому смраду, в Энергии Святого Источника не нуждались. К тому же машины начали выпускать во множестве ещё до откровений института П.И.П.. Американцы давно перевели стрелки на скользкий путь, желая показать: Россия нам не нужна, стало быть, она не указ.

Тышкевич купил «Нью-Йорк Таймс» и пролистал, больше обращая внимания на заголовки и фото, по-английски читал столь же плохо, как и говорил. О чём главные заботы городского обывателя, судя по газете?

Запуск судоверфи. Матч по жестокому американскому футболу между командами Нью-Йоркского и Массачусетского университета. Показ мод. Свадьба звезды синематографа. Выставка собак. И только на пятой полосе – сообщение из России. Его и Её Императорское Величество изволили посетить молебен в Успенском соборе, три строчки. Дальше – перспективы урожая зерновых в среднезападных американских губерниях, визит индийского махараджи в Бейджин… Словом, обладай пришелец из Тартара разумом вместо жестокости и прочти он американскую газету, ни в коем разе не угадал бы, где сердце этого мира.

Значит, сами американцы более не считают Торжок сердцем.

Горчаков тоже просматривал газеты, но, завидев Тышкевича, немедля велел:

– Едем!

В салоне авто Виктор Сергеевич аккуратно поделился соображениями.

– Заманчиво. Думаете, граф, я сам не задумывался? Увы. Некому поручить. Это же не допрос команды имперского судна.

– Совершенно справедливо, ваше сиятельство. Позвольте мне.

– Вы же – охранник, штабс-ротмистр! Обучены работать командой вокруг объекта, защищать его, драться. Думал привлечь вас как тонкий инструмент, если штурмовая дубина не попадёт в цель.

– Так точно. А ещё имею десятки иных навыков. Мало ли что пригодится, путешествуя с охраняемой особой. Ваше описание – это обязанности близкого круга около персоны. Девятое Отделение вправе вести сыск, выясняя, откуда грозит опасность.

– Сколько же вами закрыто успешных сыскных дел?

– Ни одного. Но боюсь, ваше сиятельство, других кандидатур вы в Ново-Йорке не подберёте.

– Без знания языка, нравов, связи, поддержки, один… Не слишком удачный выбор.

– Никак нет, ваше сиятельство, не один. Дайте мне Искрова, себе вместо нас истребуйте казаков. Кроме него, Одарённого-связиста. Денег и банковских чеков. А ещё думаю нанять местного детектива. Вот нам будет и знаток Америки, и сведущий о туземных методах сыска. Четверо. За себя постоим и много внимания не привлечём. Как только найду Линка, сразу оповещу: высылайте дирижабль.

Горчаков не проявил ни малейшего энтузиазма. Он ехал с заданием разгромить зловредный П.И.П. Оказалось – некого. Опасность вроде как рассосалась сама собой. Если и всплывут вредоносные для империи знания, то совсем не обязательно, что на Восточном побережье. Вне его зоны влияния. Стоило ли рисковать карьерой, самому объявляя дознание по всей Северной Америке? Есть, наконец, Третье Отделение. Пусть оно ищет.

Скепсис князь даже не пытался скрыть. Эти мысли читались на его лице как в открытой книге.

– Сперва разберёмся на яхте. О решении сообщу позже, – сказав это, вице-губернатор смолк. Также молчаливо вёл себя в салоне судна, наблюдая, как его телохранитель по одному вызывал штурмовиков и матросов.

Тышкевич начал с экипажа. Выяснилось: двое уснули на вахте и долго не могли быть разбужены. Какое-то сонное плетение, нехитрое, но исправно сработавшее.

– Капитан! Прошу доставить из карцера Буранова.

Тот с удивлением глянул на штабс-ротмистра, повернул голову к вице-губернатору. Князь кивнул.

Приведённый в салон человек-гора более походил на осыпавшийся холм, а не на скалу с мышцами, как он выглядел в утро схватки.

– Что же я могу знать… – он бы развёл руками, но одна была притянута цепью к обручу, охватывающему пояс, вторая, вдвое короче, оканчивалась культёй. – Невиновен. Сидел в карцере.

– Кто из штурмовиков скорее всех пришёл бы на помощь Хвостицыну?

– Мне почём знать? У них спрашивайте.

– Добром не хочешь?

Тышкевич достал амулет и мысленно прикоснулся к нему, затем перевёл взгляд на однорукого.

Магия, дремавшая внутри камня и накануне напитанная Энергией из Сосуда, развернулась как выпущенная из тисков пружина. Жёлто-серая нитка с налёту вонзилась в лоб арестанта.

– Больно… Вашу налево…

– Зато не посмеешь больше лгать. Кто, по-твоему, скорей всего бы помог бы Хвостицыну?

– Корнет Беглов и вахмистр Берендеев… – он попытался сжать зубы, но не смог противиться плетению, вскрывшему его мозг с деликатностью ледоруба. – Сашка Прохоров тоже… А-а-а… Выключай шарманку, штабс-ротмистр… Мочи нет!

– Вы забыли сказать «господин штабс-ротмистр». Или «ваше сиятельство господин граф».

– Ваше сиятельство… Христом Богом…

Виктор Сергеевич убрал амулет. Буранова отпустило. Уходя, он кинул полный ненависти взгляд. Мол, ещё ничего не кончилось. Наверняка такие же настроения у сбежавшего.

Берендеев и Беглов также покинули салон в цепях. Оба признались, что кроме них и Прохорова никто в заговоре не участвовал. Но ликовали, что штурм-прапорщик утёк, очень многие.

С вольноопределяющимся Прохоровым вышло сложнее. Сперва тот не хотел снимать амулеты. Потом выставил защиту, о которую тонкое жёлто-чёрное щупальце просто сломалось. Естественно, всё отрицал.

– Устроим очную ставку с Берендеевым и Бегловым? – разомкнул уста Горчаков.

– Можно. Для трибунала хватит. Но я ещё кое-что попробую.

Примерно разобравшись, как работает плетение амулета, граф отправил к допрашиваемому своё щупальце. Если первое летело по прямой как пуля, это начало мягко ощупывать вязь защитной магии, сначала её рабочую зону – щит от внешнего проникновения, потом основу.

Внутренний кристалл с запасом Энергии вольноопределяющегося был неплох, но уступал графскому. Был на три четверти наполнен и выглядел пульсирующим сердечком чистого огня.

Тышкевич достал оникс, украшенный красной полосой, и сжал в руке, отправив поток Энергии прямо в это сердце. Потом добавил ещё из своих запасов.

Простой и жестокий трюк, если противник не готов от него защищаться. Энергия Святого Источника, неспособная уместиться внутри кристалла у Одарённого, выплёскивается вокруг и сжигает все тонкие магические построения. Плетение ментального щита на миг приобрело необычайную силу, потом разлетелось на куски. Даже вахтенный матрос, стороживший допрашиваемых, болезненно вздрогнул, хоть и был ординаром. Прохоров вообще повалился на пол.

– Теперь отвечай. Ты усыпил охрану у карцера?

– Я…

– Ты ему принёс американскую одежду?

– Я… И Беглов.

– Кто обчистил кассу судна?

– Мы с Берендеевым. Должен же штурм-прапорщик на что-то жить в Америке…

– Вот такие запросы у этой банды, – прокомментировал Виктор Сергеевич. – Представьте, ваше сиятельство, сто двадцать тыщ – это всего лишь «на что-то жить», не роскошествуя.

Заметив, что его экзекутор отвлёкся, вольноопределяющийся прямо из положения лёжа на полу прыгнул в сторону двери, отшвырнув матроса. Граф, несколько истощённый переполнением Сосуда у Прохорова, бросил вслед самое простое плетение – воздушное лассо, охватившее ноги. Штурмовик немедленно грохнулся на палубу.

– Я его взял! – доложил Искров, выкручивая тому руки за спину.

– Если подобным образом дальше пойдёт, под карцер придётся оборудовать половину трюма, – вздохнул князь. – Тышкевич! Потолкуй ещё с штурм-корнетом Лисициным. Только не мучая. Он пока вне подозрений.

Временный начальник отряда, хоть и побледнел, услышав о допросе с амулетом, но держался стойко. Снял обереги.

– Ваше сиятельство, не затруднит ли вас задать вопросы штурм-корнету? Мне нужно кое-что проверить.

Горчаков удивлённо приподнял седеющую бровь. Это он поручал провести дознание штабс-ротмистру, а не наоборот. Но пенять не стал.

– Известно ли было вам о готовящемся побеге Хвостицына?

Тышкевич тем временем опробовал плетение, наскоро созданное на основе топорного амулетного. Этот штурмовик был ординаром. Во всяком случае, вокруг него не наблюдалось никаких выплесков Энергии.

С крайней осторожностью он прикоснулся к разуму корнета, не защищённого магией. Ощутил колебания чужих чувств. Настороженность. Неприязнь.

– Нет, ваше сиятельство, – говорил штурмовик. – Разговоры ходили о несправедливости, я их пресекал. До самого побега не знал, что троица смутьянов намерена идти до конца. Отстранил их от дежурств, хоть и служба на корабле – чистая видимость. Запретил сход на берег.

– Отчего же сразу не сообщили мне – кто зачинщик?

– Виноват… Тогда я потерял бы командование над отрядом. У нас так: командир – третий после Господа и Государя, вправе казнить и миловать. Но не жаловаться на своих вышестоящему.

Парню не нравилось происходящее. Но он был честен.

– Офицер говорит правду, – вставил Тышкевич.

– Знаю. У меня свои методы. Продолжим. Штурм-корнет, насколько вообще я могу доверять отряду? Готовы ли бойцы исполнять приказы во имя империи или все они следуют лишь своим понятиям о том, что правильно, а что греховно?

Несколько сбивчиво Лисицын рассказал об обстановке в отряде. Откровенно нездоровой. Старшие офицеры возомнили о себе невесть что. Да, готовы положить живот на алтарь Отечества, но только согласно своим, порой диковатым представлениям, чему и когда на том алтаре престало лежать. Верность Государю не ставится под сомнение. Но одновременно взращено неприятие к родовитой элите России. Почему командир отряда или командир взвода, даже с изрядной Одарённостью, если он не дворянин, стоит ниже любого дворянчика, тем более, имеющего графский, маркизский или княжеский титул? Хотя бы завалящего барона из остзейских губерний. Оттого Буранов взвился как ужаленный, когда граф Тышкевич осмелился прервать его при исполнении гимна штурмовиков. Тем паче – перед глазами Львовой. Был бы простец из недворянского сословия – молча посторонился бы, пропуская Горчакова.

– Потому что дворяне столетиями воспитываются в своём назначении служить двору, – снизошёл до объяснения князь. – Военному, пришедшему на службу из городских обывателей, селян или разночинцев, ещё предстоит проявить себя. Коль удалось – даруется служивое, потом и наследуемое дворянство.

– Так много раз говорилось. Но внемлют не все.

– Вы более доверяете бойцам из своего бывшего взвода?

– Так точно, ваше сиятельство. Их лучше знаю.

Князь замолчал, о чём-то напряжённо думая. Лисицын замер в стойке «смирно», ожидая продолжения. Наконец, прозвучала команда:

– Разделите отряд. Мне нужно всего тринадцать. Но самых верных. Над остальными назначу главным того, кто гарантирует, что ваши анархисты не разбегутся на пути в Ригу и не захватят яхту, подняв пиратский флаг, а Буранова и троицу сообщников Хвостицына не выпустят из карцера.

Отдав ещё несколько распоряжений, в том числе – готовить судно к отплытию, Горчаков покинул борт.

В автомобиле поделился подробностями решения.

– Штабс-ротмистр! Ваше предложение принимается. Начнёте поиски Линка и всех, кто имел отношение к институту П.И.П. В вашем распоряжении Искров. Кого из связистов придам, сообщу позднее. Сами выберете одного бойца-штурмовика из людей Лисицына, боевая единица не помешает. Составьте предварительную смету. В том числе, на наем одного-двух частных агентов. Желательно, из числа бывших полицейских Ново-Йорка. И да не оставит вас Господь. Но только в пределах города и губернии. Выезжать запрещаю.

Он не стал говорить, что сбежавший Хвостицын, вероятно, притаился поблизости, вынашивая план мести. Извращённое чувство солидарности и командного духа штурмовиков вполне способно подтолкнуть к мести за слом карьеры бойцов отряда.

Те из них, на кого вроде бы можно положиться, а именно малая боевая группа Лисицына – это резерв на случай, если сыскная операция перерастёт в баталию, догадался Тышкевич. Из связистов он выбрал бы Самсонова или Вологодского, оба, не занятые прослушиваем магического эфира, вполне адекватные Одарённые, обученные кое-каким боевым плетениям.

Вице-губернатор сумел удивить, представив в качестве члена сыскной группы княжну Львову. На её бесстрастном лице промелькнула редкая тень эмоции. Она торжествовала, увидев растерянность Тышкевича и Искрова.

– Но… Ваше сиятельство! Я не знаю, куда уведёт наш сыск, возможно, всё же придётся покинуть Ново-Йорк… Мне придётся обеспечивать её безопасность и думать о ней более, чем о задании! А в случае чего – отвечать и мне, и вам.

В голосе графа слышалась мольба.

Вице-губернатор во время этого монолога спокойно восседал в кабинетном кресле, предоставив Львовой самой разбираться с будущими членами команды. Она не замедлила с ответом Виктору Сергеевичу.

– Его сиятельству ничего не грозит. Он получил мой письменный отказ от его покровительства и через связного – согласие моего отца. Кто ещё будет оспаривать великокняжескую волю?

– Не оспариваю, но выражаю сомнения, сударыня, – не сдавался граф. – Не окажетесь ли вы в походе обузой?

– Например, как жертва нападения. Охотно понимаю вас. Посмотрите на мою защиту и попробуйте ударить. Только осторожно, чтоб отдача не спалила обстановку кабинета.

Да, роскошь родиться в великокняжеском доме кое-чего стоила. Барышня носила амулеты, делавшие её защищённой не хуже небольшого танка. Конечно, любую защиту можно пробить. Или истощить. Но не каждому удастся.

– Этим не исчерпываются мои таланты, ваше благородие. Правда, у меня тяжёлый характер. Но у связисток он лёгким не бывает, я вам рассказывала.

– Помню…

– Где ваше знамя, чтоб поцеловать его, вступая в отряд?

Тышкевич страдальчески глянул на князя. Во взгляде вице-губернатора читалась усмешка: теперь эта язва – ваша головная боль, штабс-ротмистр.

– Позвольте последний вопрос, ваше сиятельство, – промолвил Виктор Сергеевич. – Как я понял из распоряжений на судне, бойцами Лисицына вы замените нас с Искровым. И боевая группа будет тоже из штурмовиков. Отчего же не из казаков?

– Должны были сами догадаться, штабс-ротмистр. Что мы знали о штурмовиках до отплытия? Смелые до безумия, преданные российскому престолу, доказавшие высочайшее мастерство в самых разных передрягах… А на поверку вышло? Оттого бродят во мне сомнения и в казаках. Особенно в тех, кто долго варится в этом Ново-Йорке. Знаете ли, что многие по окончании службы не воротятся в коронные земли? Женятся на местных. Покупают дом и авто. Живут лучше, чем в донских станицах. А кто там продолжит пацанву учить верности Государю и Отечеству? Вся наша политика в заокеанских губерниях… – вице-губернатор чуть помедлил, выбирая слова, чтоб не скатиться в крамолу при подчинённых. – … требует реформ. Не всё здесь так гладко, как видится из небоскрёбов Торжка. Так пусть дочь Великого князя увидит Америку крупным планом. Чтобы Великокняжеские дома уразумели – нужны срочные меры. Дерзким из П.И.П. стоит спасибо сказать: довели до высочайшего сведения американские проблемы. По крайней мере, одну из них попробуем решить сами. Все свободны!

Тышкевич щёлкнул каблуками и выписал поворот кругом. Сделал знак Львовой следовать за ним, загадочная красотка повиновалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.