Хельга Мидлтон
Все не так, как кажется

КОМНАТА СМЕХА

Джим почти с детским любопытством озирался по сторонам. Он не мог вспомнить, когда был в цирке последний раз. Кажется, ему было лет пять. Тогда всё казалось таким большим, праздничным, и отец ещё жил с ними. Они пришли втроём. Мать купила Джиму сладкую вату, а отец всё сокрушался, что в буфете нет пива. Мать с отцом привычно тихо переругивались через голову мальчика, а маленького Джимми бросало то в жар, то в холод от переполнявшего его восторга. Как же давно это было! С тех пор прошло почти двадцать пять лет. Ни матери нет, ни отца. Вернее, может он где-то и есть, но не в жизни Джима. Инспектор-детектив Джим Хикманн, конечно же, мог сделать запрос и выяснить жив ли старик, но только зачем? Что это изменит?

– Да-а-а-мы и господа-а-а-а! Ма-а-а-льчики и де-е-е-вочки! Уважа-а-а-а-емая публика! Усиленный микрофоном голос конферансье прервал его мысли.

Заиграла музыка, всё как-то разом оживилось, задвигалось. На арену стали выбегать участники представления, а наверху под куполом шатра пришла в движение довольно громоздкая конструкция. Она плавно спускалась.

– Уважа-а-а-а-емая публика! Кто не знает – мы, артисты цирка – народ кочевой. Наш транспорт – фургоны и кибитки. Ах! Как бы нам хотелось побывать в заморских странах! Но они, потому и за-а-а-морские, что находятся за мо-о-о-рем! Не беда! Ведь цирк – это чудеса! Сегодня мы отправляемся в чудесное путешествие! Смотрите, смотрите: только сегодня и только тут вас ждут два часа ЧУДЕС! – Конферансье опустил микрофон и сделал шаг назад к занавесу, за который, откланявшись, убегали остальные артисты.

Оркестр сменил мелодию. Из бравурно-весёлой она превратилась в загадочно-тревожную. Спустившаяся конструкция оказалась целой системой шестов, канатов и полотнищ белой ткани. Очевидно, по задумке постановщика, она должна была изображать мачты и паруса корабля.

– Встречаем! – выкрикнул конферансье, – Джорджио и Лола Ми-и-и-рели!

Амфитеатры зааплодировали, арена погрузилась в темноту, и одинокий луч прожектора высветил под самым куполом фигуру в чёрном плаще и чёрной маске. Под шум льющейся воды и порывов ветра акробат начал свой полёт с одной перекладины на другую. Мощный вентилятор раскачивал и надувал полотна ткани.

– Надо думать, вон те тряпки – это паруса. Да? – спросила, наклонившись к мужу, Хлои, – а гимнаст – это ветер?

– Скорее буря, – ответил Джим.

– Где же матросы?

– Их уже смыло.

Хлои засмеялась. На них сзади зашикали.

Артист вернулся под купол. Снова двойной кульбит в воздухе, полет на два метра вниз, с одной трапеции на другую, захват… Трапеция внезапно покачнулась, раздался щелчок, и её перекладина повисла палкой на одиноком тросе. Акробат на мгновение завис в воздухе и … камнем рухнул на середину манежа.

Раздалось многоголосое «А-х-х-х» и редкие аплодисменты. Музыка оборвалась на полу-ноте. Артист оставался лежать неподвижно, к нему уже бежали конферансье и униформисты.

Джим моментально понял, что произошло. Он было ринулся на манеж, но Хлои буквально вцепилась в его рукав.

– Куда?

– Как куда? – удивился он, – роясь в кармане и доставая из него ключи от машины, – я на работу, а ты домой, – он протянул ей ключи.

– С ума сошёл? Какая работа? У тебя же выходной!

– Хло, ты что дурочка? У меня на глазах умер или убит человек! В кои-то веки я присутствую на месте происшествия до того, как его затопчут или растащат улики. Поезжай домой. Чем быстрее я со всем этим разберусь, тем скорее буду дома.

– Подавись своей машиной, – она жёстко оттолкнула его руку, – я поеду на автобусе. До ближайшего паба. Выпью одна. Так сказать, за упокой души, – она кивнула в сторону манежа, – умеешь ты, Джим, выходной испортить.

Вокруг тела собралась толпа артистов.

Джим только махнул рукой:

– Делай что хочешь.

Он уже сбегал вниз. Одна рука высоко над головой держала служебное удостоверение, другая телефон.

– Полиция! Расступитесь! Пропустите! – Он одновременно давал распоряжения и тут, и там, – Оператор?! Инспектор Джим Хикманн говорит. Срочно скорую и бригаду криминалистов в цирк. Да. Я на месте. Что значит «так быстро»? Нет, не знал заранее. Идиот!

Уже на арене он выхватил из рук конферансье микрофон и спокойным, усиленным техникой голосом, который он сам не узнал, начал отдавать чёткие команды.

– Внимание публики! Убедительная просьба – спокойно и без паники покинуть шатёр цирка. Господа униформисты и билетёры, организуйте эвакуацию зрителей!

На арену спешил средних лет мужчина в добротном твидовом костюме. Он на ход распускал узел шелкового галстука, другую руку протягивал Джиму.

– Администратор. Месье Де-Бюс. Можно просто ‒ Поль, – представился он.

Джим ответил на его деловое рукопожатие и тоже представился.

– Криминалисты уже вызваны. Нужен ваш инженер или тот, кто отвечает за состояние инвентаря.

– Шапитмейстер отвечает за правильную сборку и разборку шатра. Он же в ответе и за и технику безопасности, но в целом. Обычно акробаты, канатоходцы и прочие артисты, использующие крепёжный инвентарь, сами проверяют замки и блокировки.

– Понятно. Артист Джо… Миро…, – Джим пытался вспомнить имя акробата.

– Джорджио Мирели, – подсказал Поль.

– Да, да. Мирели. Он сам проверял крепёж?

– Конечно.

– А Лола?

– Как партнёрша она новенькая. Наверное, помогала. Не знаю. У неё сегодня дебют в номере воздушных гимнастов. Ах, – он вдруг спохватился, – какое горе! Какое горе и какой номер пропал! Ведь на нём, на идее этого корабля вся программа строилась. Ужас, ужас! Что теперь будет?! Весь сезон – коту под хвост!

Джим тем временем поднял глаза, стараясь получше рассмотреть конструкцию, но сквозь лес свисающих канатов и полотнищ ткани ничего не было видно. В какой-то момент ему показалось, что один из канатов шевельнулся у самого основания. Джим сфокусировал взгляд, но ничего не увидел. Он опустил голову, массируя затёкшую шею, и оглядел зал. Трибуны были пусты. Очередь из последних зрителей тянулась ручейком к бархатному занавесу центрального входа. В боковых проходах уже никого не было. Джим обернулся к администратору. В тот же момент занавес одной из боковых дверей колыхнулся, мелькнула тень.

– Что там? – Джим указал рукой в ту сторону.

– Это служебный выход. Он ведёт в крытую галерею вокруг шатра. В галерее располагаются комната смеха, буфет и место, где можно сделать фото с обезьянкой и попугаем, – администратор всё тянул узел галстука вниз, – Закон запрещает использовать животных в шоу. Теперь они – реквизит фотографа. Какой же цирк без обезьянки.

– Да уж. Без обезьянки никуда. Поль, я вас попрошу: как только скорая заберёт тело, соберите всю, я подчёркиваю: всю труппу здесь на арене.

– На манеже.

–Что? – не понял Джим.

– Это место называется манежем, господин инспектор.

– Да хоть как. В настоящий момент ‒ это не манеж, не арена и не сцена, а «место происшествия, повлёкшего за собой гибель человека».

Джим заспешил к тому самому боковому выходу из шатра в галерею.

*

Он шёл, низко опустив голову, складывая в уме вопросы, которые предстояло задать артистам.

Прежде всего:

· Были ли у гимнаста враги;

· Свой номер он начал соло – партнёрши Лолы не было с ним;

· Был ли номер так задуман или она не вышла по каким-то причинам;

· Каким?

Он дошёл до выхода, откинул занавес, сделал шаг вперёд и… отпрянул.

Прямо на него катилось какое-то непонятное существо с огромной головой и коротенькими ножками-кривульками. Джим сделал шаг назад. Существо тоже. Джим вытянул руку вперед, существо повторило этот жест.

Джим повернул голову и увидел ряды рам и зеркал, в которых размытыми очертаниями качались непонятные фигуры. Ага. Теперь ясно. Та самая «Комната смеха», и чучело, протягивающее ему руку, – это он сам. Инспектор чертыхнулся, оглянулся по сторонам и скорчил рожицу. Его отражение приняло вид волны: один глаз размером в пол-лица, другой исчез, язык вывалился почти до пола.

Зеркала стояли по отношению друг к другу под каким-то специально рассчитанным углом и образовывали лабиринт, по которому медленно продвигались одинокие фигуры. Посетители комнаты не могли видеть друг друга. Каждый как бы оставался наедине со своим отражением.

– Полиция! – громко объявил Джим, снова выставляя вперед удостоверение, – Прошу внимания!

Посетители обернулись на его голос. Их отражения в зеркалах колыхнулись. Молодая женщина с уставшим лицом интуитивно протянула руку девочке и ступила вперёд, как бы загораживая собой ребёнка .

– Внимание! Кто из вас сотрудник или артист цирка? – спросил Джим.

Все отрицательно закачали головами.

– Но кто-то минуту назад вошёл сюда через служебный ход. Кто?

Опять молчаливые кивки – никто. Первым откликнулся парень в кепочке:

– Кажется, я видел, как кто-то прошёл за моей спиной, но я не рассмотрел его.

– Как он выглядел?

– Длинный такой, как кишка.

– Что вы глупости говорите! – вступила в разговор пожилая женщина в широком цветастом платье, – Я стояла вот здесь и видела в зеркале, как мимо кто-то быстро пробежал, но он был маленький и круглый, как колобок.

Джиму хватило одного взгляда в зеркала, перед которыми они стояли, чтобы понять, как криво было изображение в них.

– А вы? – он обратился к женщине с девочкой.

– Я вообще никого не видела. Оставила Марту здесь, – она посмотрела вниз на девочку, – рожи корчить, а сама вышла на минутку покурить.

– А ты, Марта, кого-нибудь видела?

Джим присел, и их лица оказались на одном уровне.

Девочка весело улыбнулась, но не успела раскрыть рот, как мамаша снова задвинула её за себя.

– Не имеете права! Я законы знаю! Не имеете права допрашивать ребёнка. Только в присутствии соцработника или адвоката.

– Вы юрист?

– Нет. Но законы, слава богу, знаю. Пока через развод прошла, все порядки выучила.

– Понятно, – Джим кивнул, – надо полагать, у вас и адвокат свой есть?

– Прям! На какие шиши мне адвоката содержать? Папаша наш и так алименты через раз платит.

Джим уже отдавал приказания в телефон:

– Дежурный, вызовите в цирк еще и адвоката, – он посмотрел на девочку, – Да, несовершеннолетний свидетель. Нет, Питер не подойдет, лучше женщину. Позвони Эйлин Колд – может она свободна.

Он тихо обрадовался такому повороту. Давно они с Эйлин не пересекались.

В конце лабиринта показалась шапочка билетёра. Джим жестом подозвал его.

– Проводите свидетелей в буфет. Лимонад и пирожные за счёт полиции, – он обернулся к свидетелям, – Через полчаса здесь будет адвокат. Все жалобы к нему, вернее – к ней.

– У меня нет жалоб. А сколько пирожных можно съесть? – спросила та, которая видела в зеркале «Колобка».

Джим не ответил. Он повернулся к зеркалу чтобы поправить прическу и одернуть костюм, но зеркало отразило карлика с головой-грушей. Он снова чертыхнулся, повернулся на каблуках и пошёл назад в шатёр шапито.

*

Артисты, униформисты и музыканты – все сидели дружным кружком на барьере манежа. Многие оставались в костюмах, поверх которых были накинуты кофты и халаты.

– Все в сборе?

– Почти.

– Кого нет?

– Петра и Лолы Янчевицких.

– Лола – это та, что была объявлена в программе как…, – Джим достал из кармана листок, но не успел его развернуть.

– … воздушная гимнастка, – ответил администратор, – Да. Партнерша Петра и, кстати, его жена, но ушла от него в номер к Джорджио.

– И правильно сделала.

Джим обернулся. Говорила пожилая клоунесса. На ней был бесформенный костюм-мешок с огромной оборкой воротника. Объём костюма оставлял открытым вопрос: «Был он заполнен ватой или непосредственно телом?» В любом случае – клоунесса впечатляла размерами.

– Что вы сказали, мадам?

– Сказала, что Лолка правильно сделала, что бортанула Петьку. Она была рождена акробаткой, а он её по проволоке гонял. Подумаешь! Держать баланс каждый цирковой ребёнок может, а вот зависать в кульбите, как в замедленной съёмке, только Лола могла. Даром что лилипутка.

– А почему вы, собственно, говорите о ней в прошедшем времени?

– Потому, что её здесь нет. Вот придёт – будет в настоящем.

Джим снова оглядел всех присутствующих. Шесть лилипутов сидели отдельной группкой, забавно болтая в воздухе ножками, не достающими до ковра манежа.

Администратор перехватил его взгляд.

– У нас большая группа этих маленьких ребят. Вы не смотрите, что они малыши. Они – артисты. И какие! Многоплановые. Большинство – потомственные цирковые. Петечка, например, в третьем поколении. Можно сказать, на манеже родился.

– На манеже и помрёт. Хорошо, если своей смертью.

Джим обернулся на говорившего. Высокий очень худой мужчина стоял в стороне, у выхода на манеж. Он был похож на аквалангиста в гидрокостюме – чёрная лайкра плотно облегала тело. Глянец фигуры служил роскошным фоном для тёмно-желтых колец, в которые свернулся среднего размера питон.

Джим опешил, но быстро нашёлся.

– Реквизит не обязательно приносить на допрос.

– Это не реквизит. Гоша такой же артист, как и все остальные. Ему даже зарплата начисляется. По расписанию у нас через пять минут выход. Он должен ощущать моё тепло. Иначе заснёт. У рептилий очень чётко работают биологические часы.

– Немой свидетель, – хмыкнул Джим.

– Гоша вам не скажет ничего нового. Все здесь онемели. А чего вы молчите? Все же знают, что и у Жорика и у Петьки врагов было, как грязи. Жорка был бабник и «звезданутый» не только на голову, но и на кое-чего ещё. Ни одной юбки не пропускал.

– Мою пропустил, – вставила клоунесса, – а ты злишься. Только Ирэн твоя сбежала не из-за Жоркиных приставаний, а из-за тебя самого. Он же, господин инспектор, этого, – она выставила палец в сторону питона, – при себе всё время держит. Даже ночью. Ну какая женщина будет терпеть в постели ползучего гада?

– Какая? Ева, например, – пошутил кто-то из артистов. Все весело засмеялись.

– Не устраивайте балагана, – воскликнул месье Де-Бюс, – артист погиб!

Все согласно закивали, стараясь придать лицам серьёзный вид. Не у всех получалась. Очевидно было, что смерть гимнаста, не очень расстроила коллектив.

– Вот именно – погиб. Петечка, между прочим, хоть и лилипут, а характер умеет показать. И вообще… Лоле он угрожал вполне полноразмерно.

– Вот отсюда поподробнее, – Джим обернулся к клоунессе.

– Тут и без подробностей всё ясно. Кинула его Лолка. Летать захотелось. И правильно. У Петьки номер так себе, а воздушный гимнаст – он завсегда – король цирка. И номер Джорджио придумал классный. Вы же сами видели. Реквизит, как мачты корабля. Он – стихия, ветер, а она маленький матросик. Юнга. Летает с паруса на парус, путается в канатах. А вы попробуйте-ка, прыгнете на качающийся канат! Как тут силу рассчитать! Она, прям, звёздочкой в небе купола блистала. А Петька? Конечно же, ревновал! Я своими ушами слышала, как они собачились. Он даже угрожал их обоих порешить. А потом себя.

– Когда вы это слышали?

– Да за полчаса до начала представления. Он к ней в гримёрку пришёл. Ну, и орал там, как Отелло какое. Я мимо проходила, всё слышала. Так и сказал: «Я убью его! И тебя тоже! Потом убью себя!». А она ему: «Начни с себя».

– Он и послушался, – ухмыльнулся тромбонист.

– Кстати, где он? – администратор обвёл притихших артистов грозным взглядом, – Как есть! Не цирк, а балаган! Никакой дисциплины.

– Так сказали же. Порешил он себя и точка.

В этот момент по доскам прохода звонко зацокали каблучки. В шапито вошла стройная молодая женщина. На ней были узкие джинсы, белая сорочка и туфли-шпильки бежевого цвета. Все было скромно, но простота эта была явно недешевой и хорошо продуманной. Посадка головы и осанка выдавали в ней статус официального лица. Она быстро осмотрелась, увидела Джима и направилась напрямую к нему.

Он, как-то по-юношески порывисто, буквально ринулся к ней навстречу. Уже приблизившись они официально пожали друг другу руки. Она наклонилась и что-то тихо сказала ему на ухо. Он кивнул и глубоко вдохнул. То ли вдыхал аромат её духов, то ли обдумывал услышанное. Она отошла и тоже села на край барьера.

– Значит так! – Джим пошёл по кругу манежа, заглядывая каждому в лицо, – свидетель подтвердил, что видел мальчика, выбегающего через служебный выход на галерею. Свидетель – ребёнок, так что вполне мог принять за мальчика и взрослого человека маленького роста. Но, давайте, по порядку. В труппе есть дети?

– Нет. Нам удалось организовать летнюю школу. Они ведь, – администратор, как будто извинялся, – с вечными переездами учатся кое-как. А тут такая удача – на время каникул школа предоставила своё помещение. Всех и отправили.

– Что ж, круг подозреваемых сужается. Если детей нет – то вопросы у меня к вам, господа малорослые артисты. Кто и когда видел чету Янчевицких в последний раз?

Все дружно молчали.

**

Вдруг за бархатом главного занавеса послышались громкие крики. Похоже, там происходила борьба. Все в зале напряглись и… Как полагается в представлении – занавес колыхнулся, откинулся в сторону, на арену вышел здоровяк-охранник. Одной рукой он держал в воздухе, как котёнка, барахтающегося маленького человечка.

– Вот. Пытался удрать. Поймал его возле машины.

Он поставил своего пленника на ноги и отпустил.

Пётр Янчевицкий явился публике во всей красоте театрального наряда. Он аккуратно оправил курточку-мундир, отряхнул белые лосины, сбив с них пыль и опилки. Закончив приводить себя в порядок, он гордо выпрямился. Весь его вид изображал независимость и величие.

– Господин Янчевицкий, вы знаете где ваша жена?

– Понятия не имею.

– Я пригласил всю труппу на манеж. А вы отправились к своей машине. Зачем?

– Хотел проверить, не собирается ли Лолка делать ноги.

– Зачем ей сбегать или уезжать?

– Как же?! Теперь ей придется вернуться в мой номер, а она не такая. Она гордая! Да я бы её и не взял назад. Предательница!

– Больно ей надо к тебе возвращаться. Что ты из себя воображаешь? Тоже мне, – не унималась клоунесса, – пуп земли. Она одна и без Жорика могла бы этот номер делать. Ты лучше сразу признайся – угробил девку?

– Машину проверили? – спросил Джим охранника.

– А как же! И заднее сидение, и багажник.

– Да у нас тут полно мест, куда тело можно спрятать. Тем более, такое маленькое. Вон – хоть в Гошкин сундук, хоть в реквизит фокусника. Там сплошные зеркала и потайные дверцы, – подсказал кто-то.

– Достаточно. Я все понял, – Джим повернулся к Эйлин, – Ты запротоколировала опрос свидетелей.

– Да. Записала на диктофон.

– Что ж, Господин Янчевицкий, я арестовываю вас по подозрению в причастности к исчезновению вашей жены и гибели мистера Джорджио Мирели, а также за попытку побега.

* * *

Джим галантно сделал шаг в сторону, пропуская Эйлин вперед. Лёгкая волна её духов как будто коснулась его щеки.

– Хотел спросить: как ты догадалась, что девочка увидела ребёнка, а не урода какого-нибудь?

– Я попросила её показать, где она стояла и …, ты не поверишь. Это было единственное прямое зеркало.

Он задумался.

– Странная всё-таки у них жизнь. Вся в круге диаметром 13 метров.

– Откуда ты знаешь, что 13?

– В Гугле посмотрел.

– Тесновато. Я бы так не смогла. Вот, – она сложила указательный палец и мизинец, подняла их вверх – посмотри. Ты часто их так складываешь? Я имею ввиду в ежедневной жизни?

– Нет. Нечасто. А почему ты спросила?

– Не знаю. Просто подумала. Они – как пальцы одной руки – вроде бы вместе, а каждый сам по себе. Зажаты этим кругом – родятся в нём, женятся, умирают… Вроде бы и одна семья, но ведь, все не так, как кажется… Тесно им на этом пятачке, и страсти их душат, можно сказать, вселенские. Взять этого Петечку. Ты обратил внимание, как он стоял? Наполеон, не меньше. Ножка вперёд, ручка на груди в полѐ сюртучка спрятана. Треуголки только не хватает.

– Ну, он действительно себя считает тамошним императором. Старожил. Цирковой в третьем поколении, – согласился Джим.

– По твоему мнению, это он ослабил карабин трапеции?

– Эйлин, я не имею права на собственное мнение. Мне по долгу службы голова дана только для того, чтобы анализировать и сопоставлять.

– Но ты уже считаешь его виновным.

– Ничего я не считаю. Просто со слов свидетелей складывается впечатление, что он был злобным и ревнивым тираном. Вполне мог отомстить гимнасту за то, что тот увел у него жену. Тем более, что увёл он её не только в постель. Он же Петру и номер испортил. Это же ужас ужасный. Ты же слышала. Бонапарт наш сам сказал: «Жену можно новую найти, а вот партнёршу в номер – это тебе не кот чихнул» Ничего. Артист ‒ везде артист. Камеры в Вормвуд Скрабс* поменьше манежа будут, но все равно. Уверен, он там не пропадёт.

– Джим! – она вдруг резко повернулась к нему, – Почему ты такой злой?

– Я не злой. Я работу свою делаю. Это тебе – адвокату нужно каждому придурку в голову влезать и придумать всякие там отмазки, чтобы разжалобить присяжных. А мне это не к чему. Принеси заключение технической экспертизы, где будет чёрным по белому написано – обрыв трапеции произошёл естественным путём, а не потому, что шпингалет был подпилен, или болт не докручен, или в результате ещё какого-то вредительства – так я завтра этого Наполеона и отпущу.

– А ты не думал, что вредительство могло и быть, но совершил его кто-то другой?

– Кто?

– Моя работа заключается в доказательстве того, что не Пётр, а твоя в том, чтобы найти настоящего преступника.

За разговором они дошли до парковки.

– Тебя подвезти? – Джим гостеприимно распахнул перед ней пассажирскую дверь.

– Спасибо, я на своей, – она сделала шаг в сторону, но остановилась, – Всё-таки цирк – есть цирк. И костюмчик юнги на Лоле так ладно сидит. Ты обратил внимание, как эффектно она спустилась по канату из-под купола? Как будто рассчитала тот самый момент, когда на Петра будут надевать наручники.

– Которые, кстати, оказались ему велики, – ухмыльнулся Джим, – Ни дать, ни взять: мини-Гудини, фигов.

– Мне это показалось символичным, – Эйлин положила руку на плечо инспектора и наклонилась почти вплотную. Снова пахнуло её духами, – Помни, Джим, «Невиновен, пока не доказано обратное».

*

На другом конце парковки около автобусной остановки Марта, прижимая подаренный ей шарик, скакала на одной ножке, а ее мать равнодушно сверяла часы с таблицей расписания.

– Мама, мамочка! – Девочка вдруг остановилась, – Я вспомнила! Та тетя-полицейская спрашивала, во что был одет мальчик из зеркала. Как же я сразу не вспомнила! На нём же был матросский костюмчик!

__________

*Тюрьма для мужчин, осужденных по категории «В» (тяжкое преступление без угрозы для общества). Находится на Дю Кейн-роуд на западе Лондона.

ИДЕАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

«Идеальное убийство – не то, которое остаётся нераскрытым, а то, которое раскрывается, но виновным признают невинного».

Артур Селдом

1

Артур Адамс внимательно рассматривал своё лицо в зеркале над раковиной. Тёмный пушок над верхней губой становился всё гуще, да и на подбородке противные волосяные пружинки выстреливали жиденькими пучками в разные стороны. Он привычным жестом крутанул правое колесо инвалидного кресла. Коляска послушно развернулась. Артур выехал из ванной, так и не умывшись.

‒ Мам, можешь одолжить одну из твоих бритв?

‒ Зачем тебе, сынок? ‒ ответила Хелен, не поворачиваясь на голос сына и продолжая взбивать яйца для омлета, ‒ тебе с сыром или с ветчиной?

‒ Без разницы. По-моему, мне пора начать бриться.

‒ Ох, сынок, не спеши. От бритья волосы начнут расти только быстрее.

‒ Мам, ты путаешь моё лицо со своими ногами. Когда ты наконец-то признаешь, что я хоть и колясочник, но уже не ребёнок?

‒ Для матери дитя – всегда ребёнок.

Артур молча поковырял еду вилкой, выловил из омлета кусочки ветчины, отодвинул их на край тарелки, отправил в рот ломтик помидора и продолжил:

‒ Я тут подумал и решил стать вегетарианцем. Не готовь мне больше мяса.

‒ Ты с ума сошёл! ‒ всплеснула руками Хелен, ‒ При твоей атрофии животные белки – первое и необходимое средство для поддержания сил в организме. Тем более сейчас, когда у тебя переходный возраст.

‒ Вот я и решил: перехожу на новый имидж. Чисто выбритое лицо и обилие зелени – как в саду твоего нового дружка. Этого Роберта Камерона, ‒ он с нажимом грассировал три «р», ‒ Дал же бог имечко – не для картавых.

‒ А Роберт-то тут причём? – Хелен поправила воротник блузки, расстегнула и снова застегнула верхнюю пуговку.

‒ При том. Я, может, и без ног, но не без глаз. Я же вижу, как он над тобой воркует. Только зря ты уши-то развешиваешь. Вон – новую кофточку прикупила. Прихорашиваешься. А ему не кофточка нужна, а то, что под ней – то самое мясо.

‒ Не хами! – Хелен в сердцах хлопнула ладонью по столу, ‒ Что ты в человеческих отношениях понимаешь? Смотришь всякую муру по телеку, – помолчала и добавила, – и, вообще, мал ещё об этом судить. Ещё молоко на усах не обсохло…

‒ На губах.

‒ Что на губах?

‒ На губах, а не на усах. А усы – это как раз то, что я хочу сбрить, ‒ Артур решил, что разговор с матерью и так затянулся, ‒ так где у тебя бритвы лежат?

‒ В шкафчике над раковиной. Я тебе сейчас достану.

‒ Не надо, я и сам могу дотянуться.

2

Кабриолет Роберта плавно притормозил перед домом Хелен.

‒ Спасибо, Роб. И за приятную поездку, и за ужин при свечах. Нам, женщинам, так необходима романтика. Ты же знаешь, у меня со времён развода и переезда сюда были две заботы: сын и работа. Я так тебе признательна, что ты в меня поверил. «Главный поставщик сладостей к столу его Величества, Повелителя отелей и ресторанов Английской Ривьеры», ‒ с пафосом произнесла она.

‒ Тоже мне «империя» ‒ два отеля и ресторанчик! ‒ Роберт приблизил своё лицо к Хелен и попытался её поцеловать.

‒ Ой. Не надо здесь. Артур всегда ждет меня у окна, он может нас увидеть.

‒ Не может. Я проверял. Место, где сейчас стоит машина, можно увидеть только, стоя у окна, а сидя ничего не видно.

‒ Ах ты хитрец! Значит, проверял, да?

‒ Да. Я хочу расставаясь, сохранять ощущение твоих губ на моих, а если точнее, я вообще не хочу с тобой расставаться. Почему мы не можем объявить о нашем решении и Артуру, и моим близким. Сколько можно прятаться? Мы же не школьники, в конце концов!

‒ Не знаю. Я ещё не готова. Я только-только начала отходить от отношений с бывшим. И Артур тоже. У него сейчас такой возраст – всё воспринимает в штыки.

‒ Это проходит. Как, впрочем, и твои молодость и красота.

‒ Ах, ты, ‒ она игриво шлёпнула его кулачком по плечу, ‒ так значит, ты меня только за молодость и красоту любишь? А они пройдут, и ты охладеешь…

‒ Никогда.

Его губы накрыли её рот. Она послушно ответила на этот долгий, сладостный поцелуй. Его руки всё настойчивее гладили женскую спину, под ласками тело Хелен выгнулось навстречу любимому, ‒ Нет, не здесь и не сейчас.

Эти слова были произнесены скорее себе, чем ему.

‒ Я не хочу дольше ждать. Даю тебе срок – неделя. Через неделю у меня день рождения. Ты приглашена, и я объявляю помолвку.

‒ Но…

‒ Никаких «но».

Она вышла из машины и, перегнувшись через дверцу кабриолета, ещё раз подставила лицо под поцелуй.

‒ Спокойной ночи, любимый… Я сделаю для тебя сказочный торт. Лучший в мире.

Она шла к дому, низко наклонив голову, смотрела под ноги. На лице всё ещё играла полуулыбка.

В тёмной комнате Артур стоял возле окна.

Да, именно ради этого момента тайком от матери, он тренировался особенно упорно. И вот… Он добился своего. Он уже может стоять на этих проклятых ножках- макарошках. А ещё он научит их снова ходить и тогда… Тогда они уведут его назад в Лондон, к отцу. Прочь из этого домишки с плешивым двориком – всё, что мать может себе позволить в этом паршивом приморском городишке, где летом нет прохода от отпускников-курортников, а зимой ‒ тоска туманная и вечные дожди.

Он в задумчивости потирал подбородок. Нащупал одинокий волосок, ухватил его двумя ногтями и с яростью вырвал. В этот момент ключ повернулся в замке.

Парень быстро сел в своё кресло и притворился спящим.

Хелен ласково погладила сына по голове. Он как бы проснулся, встрепенулся.

‒ Извини, сынок, задержалась. Давай я помогу тебе перебраться в постель.

3

Дик Моррисон работал шофером ещё у старика Камерона, ещё до того, как Роберт унаследовал бизнес. Но и тогда, и сейчас, как бы занят он ни был, всегда в обед приезжал домой. Не потому, что денег было жалко на еду в какой-нибудь кафешке, да и Фил – шеф в ресторане босса – всегда был готов налить старому извозчику тарелку супа или дать на пробу что-нибудь эдакое из меню ужина, но… Сью Моррисон – его, вот уже тридцать пять лет жена, с тех пор как дети выросли и выпорхнули из родительского гнезда, не могла есть в одиночестве. Если он не приезжал к обеду, она весь день пила чай с печенюшками; к вечеру у неё отекали ноги; она принимала мочегонное и всю ночь шаркала шлёпанцами туда-сюда в туалет. Так что, если Дик хотел спокойно выспаться, он должен был обедать дома. Не беда. Сью была хорошей хозяйкой, вкусно готовила, и после ланча Дик мог ещё и «придавить щёчку» – прилечь минут на 15-20 прежде, чем отправиться снова крутить баранку по поручениям начальника.

‒ Что нового в нашем маленьком королевстве? – дежурно спрашивала Сью, ставя перед Диком тарелку.

‒ Да всё по-прежнему. Ремонт банкетного зала почти закончился. Строители вывезли весь мусор, спешат ко дню рождения босса. Декораторша приходила, замеряла окна для новых портьер. Симпатичная. Всё боссу глазки строила. Я её потом отвозил, а она без конца расспрашивала: как он и что. Женат ли. Ну не прямо так, а кругами. Вы бабы, как акулы, умеете круги нарезать.

‒ Много ты знаешь про акул. Большой праздник затевается?

‒ Пятьдесят – красивая дата. И ещё. Это между нами по секрету, я его возил в ювелирный. Он купил та-а-а-кое кольцо, с вот та-а-а-ким бриллиантом. Кажется, собирается сделать предложение.

‒ Кому? Декораторше?

‒ При чём тут она? Хелен. Кому ж ещё!

‒ Вот выскочка! Не успела приехать, уже не только весь кондитерский бизнес под себя подобрала, так ещё и самого завидного жениха подцепила на свой крючок.

‒ Ты так говоришь, будто она аферистка какая. Она красивая, работящая. Паренёк, опять же, инвалид… И пирожные у неё вкусные…

‒ Ой, ой, ты посмотри, как запел: «вкусные»! ‒ Сью в сердцах вырвала у из-под носа мужа тарелку с недоеденным рагу, ‒ до её приезда мои пирожные были самые-самые, а теперь… И Роберт твой дурак! Он ей нужен лечение сына оплачивать, а на большее… У них сколько лет разница. Двадцать?

‒ Семнадцать.

‒ От дурак-то!

‒ Не суди, да не судим будешь. Не наше это дело. Зарплату платит вовремя, подарки к Рождеству присылает. Негоже кусать руку, которая тебя кормит.

‒ Ага, «кормит». А ты и рад эту руку лизать. До приезда этой жучки я, если помнишь, тоже у него зарабатывала. И пирожные мои и булочки вполне соответствовали вкусам постояльцев. А теперь всё на лондонский манер: низ-ко-ка-ло-рий-ное, ‒ она скривила кислую мину, ‒ крем обезжиренный, сахар обеслащенный. Хелен эта ваша аж сама выпечку доставляет. А знаешь зачем?

Дик отрицательно помотал головой.

‒ Чтобы у Роберта твоего лишний раз перед носом задом повертеть.

Дик не стал возражать. Бесполезно. Он подошёл к окну и залюбовался хоть и маленьким, но таким зелёным и уютным садиком позади теперь почти пустого дома. Только и слышно было гугуканье горлицы.

‒ Вот что у тебя хорошо получается, Сью, так это языком молоть и за садом ухаживать.

Она быстро среагировала на откровенную лесть.

‒ Да, уж! Я чуть ли не с маникюрными ножницами газон правлю. Кстати, эти чёртовы одуванчики нынче прут, никакой управы на них нет. Ты, может, в «Рай для садовника» заедешь? Надо бы купить какую-нибудь прыскалку от сорняков.

‒ Йес, мэм. Разрешите идти, мэм?

4

Артура разбудил не свет, не шум, а запах. По дому, смешиваясь в тёплое сладкое облако, плыли ароматы ванили, корицы и кардамона.

«Ну вот уже с утра пораньше колотится на кухне», ‒ недовольно, по-стариковски проворчал он. Жаль было ушедшего сна. Ему опять снился этот светло-радостный сон, где они с отцом играют в футбол: отец мягко, но уверенно отталкивает сына и ведёт мяч к воротам, а у самой штрафной с подкруткой, через пятку отдаёт его ему, и Артур, далеко отведя левую ногу, с размаху забивает гол в правый верхний угол. Пробуждение всегда приносило мрачное осознание, что теперь в его жизни нет ни футбола, ни отца. Видите ли, мать до сих пор не может ему простить, что он не проверил ремень безопасности на сыне, когда забирал его с той тренировки. И вовсе не доказано, что это он, отец, был виновен в аварии…

Артур как был, в пижаме, перебрался из постели в кресло. И без того слабое тело ещё не проснулось, и ему пришлось приложить усилия для того, чтобы непослушные руки крутанули колёса ненавистного агрегата. Он колесом, как ногой, пнул дверь своей комнаты, та послушно распахнулась. В конце короткого коридора дверь в кухню была открыта.

‒ Ма-а-ам!

В руках Хелен жужжал миксер, заглушая шелест колёс. От неожиданности она вздрогнула. Венчики взвились над кастрюлькой и брызги взбитых сливок, ведомые центробежной силой, веером разлетелись по кухне.

Она кинула миксер назад в кастрюлю и бросилась навстречу сыну.

‒ Блин, ‒ огрызнулся Артур. Он недовольно увёртывался и от полотенца, которым она пыталась его обтереть, и от её губ, которые норовили слизнуть сладкую пену с его щеки, ‒ мам, ну что ты лижешься, как с любовником. Терпеть не могу твои сюсюканья. Отстань.

Она отстранилась и с грустью посмотрела в глаза сына.

‒ Жаль, что ты растёшь таким жёстким.

‒ С чего бы это мне быть нежным и сладким? Я не ванильный крем.

Завтракали молча. Блинчики и кружка сладкого чая слегка подняли настроение Артура. Он даже кивнул в сторону стряпни.

‒ Над чем сегодня колдует Волшебница, наша Повелительница тортов и пирожных?

Хелен, тронутая его интересом, оживлённо стала объяснять:

‒ Кафе на набережной удвоило заказ на мои корзиночки с заливными фруктами и лимонные маффины, а ещё у Роберта скоро день рождения, и я обещала сделать ему подарок –торт.

Тон у неё стал какой-то не то заискивающий, не то извиняющийся, но она продолжила:

‒ Нашла новый рецепт крема. Ни за что не угадаешь из чего он, ‒ и не дожидаясь вопроса, ответила, ‒ это сыр горгонзола. Правда, неожиданно? Тебе понравился крем?

‒ Какой крем?

–‒ Ну, в блинчиках.

‒ Там был крем?

‒ Ах, ты хитрюга, маленькая! Всё прикалываешься, ну-ну. О’кей. Я тебя всё равно люблю.

‒ А я тебя, ‒ равнодушным эхом прозвучал его ломающийся голос.

‒ Я только отвезу пирожные в кафе на набережной, и сразу домой. Пожалуйста, не смотри всё время телевизор и…

Её последние слова утонули в музыкальной заставке к программе «Убийство в раю».

Артур никак не мог сосредоточиться на интриге очередной серии. Его внимание было приковано к своему сценарию. Мать намекнула на то, что Роберт делает ей предложение, но увидав на лице сына отвращение, вызванное новостью, решила не форсировать. Ему же стало окончательно понятно, что у матери планы на новую жизнь, и они… не совпадают с его планами. Положение вещей требует серьезного изменения, и это значит, что Роберт должен исчезнуть из их жизни раз и навсегда. Коробку с лекарствами мать, послушная правилам, держит «в недоступном для детей месте» – на верхней полке кухонного шкафчика. Там должны быть бутылочки с антидепрессантами, которые она горстями глотала после аварии и развода. Достать, растолочь и всыпать в муку, из которой мать собирается печь этот чёртов супер-дуперский торт. Можно ещё для надёги крысиного яду подмешать. Он слышал, как она звонила в службу контроля над грызунами: жаловалась, что в кустарнике у дороги видела крысу. В службе посоветовали приобрести Зоокумарин. Он действует медленно, но эффективно, снижая свёртываемость крови. Пусть гад истечёт кровью и медленно подохнет. Мать потеряет работу, и они наконец-то уедут отсюда. Может быть, даже назад в Лондон. Остальные гости? А что остальные гости? Такие же благополучные уроды, как и «жених».

Артур с третьей попытки сумел провести своё кресло к шкафу в углу кухни. Проход между столом и холодильником был слишком узким. Парень заблокировал колёса и встал во весь рост. Ноги держали довольно крепко, но для того, чтобы дотянуться до глубины верхней полки, надо было ещё и на цыпочки встать. Посмотрим, получится ли… Если нет, то толстая телефонная книга валяется без дела в прихожей…

5

Хелен справедливо рассудила, что, если она сама доставит торт, и Роберт её увидит, то не даст уйти и оставит на празднование. Оказаться официально представленной его друзьям и родственникам – к этому она еще не была готова. Ни платья, ни времени на маникюр и парикмахерскую у неё не было, и крестной волшебницы, превращающей Золушку в принцессу, у неё, к сожалению, тоже не было.

Она позвонила в отель и попросила передать, что не сможет доставить торт сама – у сына занятия в бассейне. Пусть Дик Моррисон заедет и заберёт её подарок боссу. Ключ от дома под ковриком, и торт уже в коробке в холодильнике.

‒ Не волнуйтесь мисс Адамс, я всё передам, ‒ ответила ей Кейти – милая девушка на ресепшен гостиницы Роберта, ‒ такая жара стоит, я тоже с удовольствием сейчас поплавала бы.

Раз в год сухой и жаркий воздух Марокко накрывал Пиренеи, устраивая лесные пожары в Португалии и Испании, а затем прорывался через Кордильеры во Францию и дальше на север ‒ в Англию. Непривычные к жаре англичане не знали: то ли радоваться южному теплу, то ли молиться богам дождя, которые так щедро одаривают их остров прохладой и влагой почти все 365 дней в году.

6

Утром следующего дня Хелен была задумчиво-грустна и слегка обижена – она надеялась, что Роб позвонит после вечеринки, поблагодарит за подарок, поболтает с ней. Но звонка не последовало. Не в его стиле быть невежливым.

Артур, наоборот, был в приподнятом настроении. Попросил на завтрак мороженого и, уплетая его, вдруг заинтересовался работой матери: расспрашивал и стал убеждать, что она понапрасну тратит время на эти дурацкие печенья и пирожные для местных кафешек. Ей давно пора принять участие в национальном конкурсе кондитеров, выиграть его и открыть свой бутик «Сладкие грёзы».

‒ Сладкие грёзы? Это что-то из Голливуда, ‒ грустно улыбнулась она в ответ, ‒ а в реальности… давай-ка посмотрим, ‒ и она щёлкнула пультом телевизора.

‒ … Вчера вечером пятнадцать человек из гостей праздничного ужина в честь 50-летия местного предпринимателя – владельца гостиничного и ресторанного бизнеса Роберта Камерона – прямо с вечеринки были доставлены в городскую больницу с признаками тяжёлого отравления. Десятерым была своевременно оказана медицинская помощь. К сожалению, двое скончались, ещё три человека в критическом состоянии находятся в реанимации. Имена пострадавших полицией пока не разглашаются… И о погоде…

‒ Хорошие новости для любителей прохлады, ‒ весело подхватил эстафету погодный репортёр, ‒ доставайте ваши любимые свитера и зонтики. Метеорологи ожидают прорыв холодных потоков воздуха из Атлантики… В Шотландии…

Погодник с очаровательной улыбкой рассказывал зрителям про борьбу добра со злом и холода с жарой, обещал соотечественникам возврат «нормальной» привычной погоды.

Хелен, всё ещё держа в руке пульт телевизора, пыталась найти в нём кнопку звонка.

‒ Мам, дай мне пульт, а сама возьми телефон, ‒ Артур протягивал ей гаджет, ‒ Только тебе же сказали: полиция пока держит имена пострадавших в секрете. Тоже мне тайна! – хмыкнул он.

После долгих гудков в трубке раздался незнакомый мужской голос.

‒ Детектив инспектор Хикманн.

‒ Простите, но я звоню Роберту Камерону. Могу я с ним поговорить.

‒ К сожалению, не сейчас. В данный момент беседу с ним веду я. А вы, позвольте поинтересоваться, кто будете?

‒ Хелен Адамс. Он здоров? С ним всё хорошо?

‒ Та самая, что изготовила торт? – Инспектор явно привык задавать вопросы, а не отвечать на них. – Мисс Адамс, у меня к вам просьба, ‒ он сделал ударение на слове «просьба», ‒ настоятельная. Не уезжайте пока из города. Остатки праздничного обеда отправлены на экспертизу, и как только будут готовы результаты, я с вами свяжусь.

7

Хикманн довольно бесцеремонно отодвинул кресло с Артуром в сторону, делая свободным проход для полицейского в форме и криминалиста в штатском. Последний нёс саквояж с препаратами и инструментами для сбора улик. Артур подкатил поближе свое кресло и с любопытством заглядывал в чемоданчик.

‒ Извините. Служба. Мы проверяем все кухни на предмет отравляющих веществ, которые случайно, а, возможно, и не совсем случайно, оказались в еде. Прошу отнестись с пониманием. Как-никак двое уже никогда не попробуют ваших пирожных. Увы… Уверен, они восхитительны.

‒ Но это же абсурд. У меня нет мотива, мне незачем было убивать Роберта. Он сделал мне предложение и собирался объявить о помолвке.

Тем временем полицейский достал с верхней полки шкафа коробку с лекарствами и пакет крысиного яда.

Криминалист, внимательно осмотрев этикетки на флаконах, повернулся к Хелен.

‒ У вас проблемы со сном, мисс Адамс? Депрессия?

‒ Была. Но теперь я в порядке. Можете спросить моего врача. Я уже год ничего не принимаю.

‒ Но храните, – добавил Хикманн, ‒ на всякий случай?

‒ Да я про них давно забыла. Понимаю, это может выглядеть подозрительно, но все не так, как кажется. До этой коробки и не дотянуться без стремянки.

‒ Ну да, ну да… А вы, молодой человек, ‒ инспектор обернулся к Артуру.

‒ Да как вы смеете! Я буду жаловаться! – Хелен, широко расставив руки, как наседка крылья, встала перед креслом сына, прикрывая его, ‒ он без помощи даже из кресла встать не может, а вы… Вы…

‒ Зачем так волноваться. Если зараза пришла не с вашей кухни, мы только извинимся за доставленное беспокойство. А пока весь этот химзавод переедет отсюда в нашу лабораторию. До свидания, мисс Адамс.

Он направился к двери, даже не посмотрев в сторону Артура.

8

До чего же противная у него работа. Джим был зол в равной степени и на жару, и на то, что никаких зацепок в деле отравления гостей банкета не находилось. В любом преступлении есть мотив, есть кто-то, кому смерть жертвы выгодна. А здесь? Кому было выгодно испортить отельеру праздник? М-м-м. Многим.

За те полчаса, что Джим провёл в доме Хелен Адамс, машина уподобилась одной из её духовок. Ну что ж, не привыкать. В армии в Афганистане было тоже жарко. Включи кондиционер модели «ОВ4О» – Открой Все Четыре Окна и ‒ вперёд.

Джим вошёл в здание полиции. Он даже закрыл глаза от удовольствия, подставляя лицо прохладе охлаждённого кондиционером воздуха, но удовольствие было испорчено громким голосом дежурного:

‒ Инспектор Хикманн, суперинтендант просил вас срочно зайти.

‒ Что за спешка?

Дежурный только пожал плечами и протянул конверт, ‒ вот, на ваше имя из лаборатории прислали.

Джим ринулся вглубь коридора, на ходу вскрывая конверт. От жары и жажды в горле стоял горячий ком. Буквы скакали перед глазами, складывались в какие-то трудновыговариваемые слова. Он достал из холодильника бутылочку воды и водил ею по лбу, одновременно нажимая в телефоне кнопку нужного ему номера.

‒ Судмедэксперт Фишер слушает, ‒ раздался приятный женский голос.

‒ Софи, радость моя, ‒ Джим оторвал бутылочку от разгоряченного лица, ‒ переведи мне, пожалуйста, на человеческий язык, ‒ он поднёс к глазам листок, ‒ что такое гли-фосат поли-этилено-кси-лированный талло-вый амин?

‒ И тебе, Джим, привет, ‒ отозвался весёлый голос, ‒ это всего лишь гербицид. Он употребляется для уничтожения сорняков. Самым распространённым для домашнего садоводства считается «Раундап». В свободной продаже в форме аэрозоля.

‒ И в каком же из блюд банкетного стола оказались сорняки?

‒ В торте. Извини, но торт оказался очень популярным среди гостей. Образцы на экспертизу были минимальными – схомячили почти весь, но и то, что нам досталось, и признаки отравления у жертв подтверждают наличие глифосата.

‒ Ясно. Спасибо. С меня стаканчик, когда похолодает.

‒ Обещают уже завтра.

‒ Ну, значит, до завтра.

Джим постучался в кабинет начальства.

‒ Сэр, вызывали? Сэр.

‒ Где тебя носит. На пять назначена встреча с прессой, у меня ничего нет. А у тебя?

‒ Появилась ниточка. Попробую к пяти размотать клубочек, ‒ уже из двери откликнулся Джим.

‒ Попробуй НЕ размотать…

Джим не спешил выходить в жару. Он пристроился в фойе у подоконника, положил на него свой блокнот, сделал в нём какие-то пометки и набрал первый из нужных ему номеров.

‒ Мисс Адамс? Это Хикманн. Да снова я. Ещё один вопрос: в котором часу вы доставили торт на кухню отеля и кому его отдали?.. Так… Всё понял. Дик Моррисон забрал? Когда?

‒ Между полуднем и двумя. Когда мы с сыном вернулись из бассейна около двух часов, торта уже не было.

‒ Отлично. Спасибо, ‒ не дав Хелен возможности задать её вопросы, инспектор нажал «отбой» и сделал пометку в блокноте.

В следующим пункте значилось: гостиница «Олимпия».

‒ Девушка соедините меня с кухней. Как меня представить? Детектив инспектор Хикманн. Полиция графства Девон.

В трубке наступила тишина, и буквально через несколько секунд послышался мужской голос, заглушаемы звуками льющейся воды и звоном крышек о край кастрюли. Где‑то на заднем плане жужжал моторчик блендера.

‒ Шеф? Не надо так дрожать голосом. Не волнуйтесь, в вашем супе из лобстера никаких отравляющих веществ не обнаружено. Зачем звоню? Хочу уточнить: когда шофёр босса доставил торт от мисс Адамс? Около четырех? Очень хорошо.

В блокноте инспектора, в списке контактов появилась еще одна галочка.

Следующий звонок.

‒ Мистер Моррисон? Инспектор Хикманн. Где вы находитесь в настоящее время? Дома? Что? У вас время обеда? Прекрасно. Надеюсь, мои вопросы не испортят вам аппетит.

Похоже, что к приезду инспектора, Дик провёл собственное расследование. Лицо Сью Моррисон пылало всеми оттенками красного – от кармина до брусничного. Глаза заплаканные, руки нервно сжимали и разжимали бумажную салфетку.

‒ Вот, инспектор, ‒ Дик широко развёл руками, как бы демонстрируя Джиму результаты допроса жены, ‒ посмотрите на эту старую курицу. «Ревность» видите ли, затмила ей разум.

‒ А можно по порядку? ‒ попросил Джим, отодвигая стул и садясь к столу.

‒ Какой уж тут порядок! Ну, значит, забрал я из дома Хелен этот чёртов торт и по дороге в отель заехал домой. Было очень жарко. Голова разболелась. Занёс я, значит, торт на кухню – не оставлять же в машине на такой жаре. Сью раздвинула в холодильнике всякие там кастрюльки и баночки, ну и поставила торт туда. Потом мы пообедали.

‒ Из кухни выходили?

‒ Да. После обеда поднялся в спальню, принял таблетку и прилёг на 10 минут с тёмной маской на глазах.

‒ Где был торт?

‒ В холодильнике. Где же ещё ему быть?!

‒ Я только крышку приподняла. Посмотреть хотела, как выглядит шедевр «настоящего мастера». Тоже мне! Ничего особенного! Глазурь с присыпкой и горой цветных макарун, ‒ Сью снова приложила салфетку к глазам, ‒ я не хотела никого травить. Просто вкус хотела испортить. Вот и опрыскала его средством от одуванчиков. Думала «Раундап» такой же горький, как и одуванчики.

‒ То есть сами вы его на вкус не пробовали?

‒ Нет.

‒ Шприц в вашем кухонном хозяйстве имеется?

‒ Конечно. Ромовую бабу или лимонник без него не сделать.

‒ Посмотрим, как суд отнесётся к вашей «ревности», ‒ Джим уже звонил в полицию, вызывал наряд, ‒ Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы сейчас скажете может повлиять на решение суда. Вам понадобится адвокат. Если у вас нет такового, государство обязано предоставить вам бесплатного, но, ‒ он поднял глаза на Сью Моррисон и ему на секунду стало её жаль. Более несчастного злоумышленника ему еще не приходилось арестовывать, ‒ но, если вы можете себе позволить, я бы посоветовал обратиться к Эйлин Колд. Она умеет превращать сердца присяжных в заварной крем.

9

Артур без энтузиазма прокручивал ленту в телефоне. Хелен сидела за столом, просматривала счета.

‒ Сынок, я не поняла: тут распечатка оплат, сделанных через кредитку. В прошлом месяце ты купил пять мешков земли, три ящика рассады, садовый инвентарь, «Раундап» – три бутылки. А шприц для чего?

‒ Для точечного впрыскивания. Пульверизатор слишком широко распыляет. Думал расчистить задний дворик от сорняков. С моими ногами только в земле и возиться… На коленях-то я могу стоять.

Она не успела ответить. Стук молоточка о входную дверь прервал их разговор.

На пороге стоял Роберт. На нём смокинг, чёрный галстук-бабочка. В одной руке букет роз, в другой – ювелирная коробочка.

Он торжественно поклонился Артуру:

‒ Сэр, обращаюсь к вам, как к единственному близкому мужчине этой женщины. Позвольте просить её руки.

Он встал на одно колено и протянул Хелен кольцо. Луч вечернего солнца радугой разбился в гранях бриллианта.

‒ А вы, молодой человек, собирайтесь, ‒ продолжил он, вставая и отряхивая брючину, ‒ мы едем на собеседование в вашу новую школу. Королевский колледж святого Эндрю в Шотландии специализируется на детях с ограниченными возможностями. Многие становятся чемпионами-параолимпийцами, но не все, ‒ он пристально посмотрел на Артура, улыбнулся и как-то заговорщицки подмигнул.

‒ А с какого бодуна вы решили, что я хочу заниматься спортом? ‒ Показное нахальство придало голосу подростка неестественную хрипотцу.

Роберт проигнорировал тон и слова юноши.

‒ В колледже одна из лучших научных баз. Там ты сможешь серьёзно освоить и ботанику, и химию. Садовник из тебя, прямо скажем, никакой. Пустые бутылки из-под Раундапа на дне помойного бака, а одуванчики цветут так, будто их тут специально разводят.

На минуту Артуру показалось, что у него не только ноги, но и горло парализовано. Он широко раскрыл рот, набрал в лёгкие побольше воздуха и выпалил:

‒ Мать, вот ты замуж собралась, а ведь даже не знаешь за кого. По чужим помойкам шарит, а у самого половина гостей отравлены, но он, почему‑то, ‒ жив себе и здоров. Подозрительно как-то получается.

‒ Видишь ли, сынок, ‒ спокойный взгляд Роберта уперся в чуть прищуренные глаза подростка, ‒ дело в том, что я не совсем здоров. У меня диабет, и я не ем сладкого.

Он снова широко, но холодно улыбнулся.

***

СТАНЬ ЗНАМЕНИТЫМ

Ох уж эти английские зимы. Дождь, дождь и снова дождь. Погода, как Царевна-Несмеяна. Словно ей нечему радоваться, словно она вечно скорбит.

Эйлин стояла у двери в сад. Струйки воды бежали вниз по стеклу, прочерчивая на нём полупрозрачные, кривые дорожки. «Считается, что влажный климат полезен для кожи лица – к чёрту лицо! Как же на душе муторно… и нога опять болит…», – она покрепче обхватила кружку с чаем, согревая холодные пальцы.

Карман большой лохматой кофты завибрировал, щекоча бедро. Так мама в детстве подсовывала под одеяло свои тёплые пальцы, и они мягко пробегали по телу девочки: «Вставай, вставай, дружок…» Эйлин достала телефон. На экране имя: «Оливия Стоун». Это имя, как предвестник беды или, наоборот, как звук охотничьего рожка: зов к действию, к погоне.

‒ Что теперь случилось? – спросила Эйлин не здороваясь.

‒ Да так, ничего особенного. Подросток застрелился из отцовского ружья, ‒ тоже без приветствия ответила Оливия, ‒ тело нашли на футбольном поле школы.

‒ Какой школы?

‒ Эйлин, у нас одна школа. Та, в которой в прошлом году повесилась Камилла Файербол, а до неё ещё Виктория Фокс как-то случайно упала с обрыва в море, и Питер Грей, если помнишь, выпил все бабушкины таблетки от давления.

‒ Так… значит, четвёртый ребёнок… Эпидемия продолжается…

‒ Вот именно. Хватит хандрить. Я берусь за это дело. Знаешь, что это значит?

‒ Что?

‒ Что тут многим понадобится хороший адвокат, а ты, как мышь в своей норе засела.

‒ Приезжай, будем разбираться. Только, если хочешь кофе, купи по дороге. У меня закончился, а выходить из дома по такой погоде сил нет.

‒ Нога опять болит? ‒ спросила подруга, ‒ может парацетамола прихватить?

‒ Чего‑чего, а этого у меня навалом. Уже и не помогает.

Это было почти правдой. За год порванные связки левой ноги срослись. Эйлин уже ходила без костыля и почти не прихрамывала. Она даже пару раз надевала туфли на каблуках, но, то ли связки срослись как-то не так, то ли возраст начинал напоминать о своём приближении, но в непогоду нога болела. Ныла. Как будто не давала забыть ту зиму.

В ту зиму всё самое плохое, что только может случиться в жизни деловой, красивой и успешной женщины-адвоката, – случилось. И всё как-то одновременно: травма ноги; расставание с Мэтью; и острое ощущение вины ‒ следуя своим профессиональным амбициям, Эйлин добилась признания невиновности убийцы. Неоспоримое доказательство, правда, возникло уже после суда, когда подозреваемая была уже оправдана, но душа защитника не радовалась, а наоборот ‒ буквально, выла и вторила нытью в ноге. Как она могла, оспаривая любые улики, в тщеславной жажде победы не увидеть, не докопаться и не рассмотреть холодного убийцу троих человек?! Впрочем… Что бы это изменило? Знай она, что обвиняемая виновна, стала бы защищать ее с меньшим напором? Нет. И тем не менее, сознание того, что по улицам города теперь свободно разгуливает убийца, угнетало ее.

Эйлин решила взять тайм-аут. Думала куда-нибудь поехать, но, оказалось, без работы и желания как-то отпали сами собой. Наступила апатия. Сил хватало только на то, чтобы встать с постели, заварить кофе и с дымящейся чашкой дойти до любимой скамейки в саду. И то не всегда. Любит английская погода пролить слезу.

Тут еще и Оливия, как сорока на хвосте, принесла новость: Мэтью не только вернулся в семью, но Оливии стало доподлинно известно, что там скоро будет прибавление. Вот и хорошо. Теперь уже точно можно перенести их с Мэтью короткие, но очень бурные отношения в папку «Завершенное» и перестать комплексовать по поводу адюльтера. Перестать делить мужчину по будням и в одиночестве проводить праздники. Мэтью предстоит ощутить счастье отцовства, а Эйлин, наконец-то, радость свободы. Свобода от и для чего? На этот вопрос у неё пока не было ответа, но она твердо знала, что никогда в жизни она снова не свяжет себя с женатым мужчиной. НИКОГДА.

I

‒ Этот Хикманн ‒ редкостный хам. Он меня буквально взашей вытолкал со двора школы, ‒ Оливия как-то умела делать всё одновременно. Она протянула Эйлин подставку с двумя зажатыми в неё стаканчиками, ‒ твой капучино слева, ‒ и, повернувшись к хозяйке спиной и выставив руку из-под козырька крыльца, несколько раз встряхнула зонтик, прежде чем его закрыть, ‒ Козёл он, а не инспектор.

‒ Тут я с тобой не могу не согласиться, но «козёл» он не всегда. По большей части он хороший сыщик, а ты, как журналистка, ему только мешаешь. Нагнетаешь общественное мнение раньше времени.

‒ Это моя работа. Он и тебя не больно-то жалует.

‒ Про меня и разговора нет – я его главный оппонент, а значит, и главная головная боль. Так что случилось?

‒ Пока только тебе. В новостях ещё ничего нет. Суперинтендант просил придержать, пока они опрашивают свидетелей.

‒ Много ли свидетелей у самострела?

‒ То-то и оно. Тело нашли на краю школьного футбольного поля после вчерашнего фейерверка в ночь Гай Фокса*. Мальчик, Руперт Филипс ‒ ученик выпускного класса. Выстрел снизу в голову из охотничьего ружья. Отец ‒член стрелкового клуба в Йорке. Большой любитель фазаньей охоты. Ружьё зарегистрировано. Всё честь по чести. Естественно, за шумом фейерверков никто не слышал выстрела.

‒ Немало, однако ты накопала. Видно, Хикманн тебя не сразу выгнал.

‒ Я опоздала. Тело уже увезли. Но у меня есть информатор в морге.

‒ Где только у тебя их нет.

‒ Это комплимент? Эйлин, ты сама сказала, что суицид среди нашей молодёжи принимает масштабы эпидемии. Я решила провести своё журналистское расследование. Мне нужна твоя помощь. Дай почитать дела остальных троих.

‒ Я дома дела не держу. Они все в офисе. И, собственно, по делу суицида было только одно слушание, и то, косвенное. Как ты знаешь, мать прошлогодней самоубийцы, Камиллы Файербол, обвинялась в поджоге из мести, но прямых доказательств к моменту суда у обвинения не было. Дело, как ты помнишь, было закрыто.

‒ Эйлин, будь уверена, в этот раз будут и виновные, и доказательства. Тебя обязательно пригласят. Дружим?

‒ Попробуй с тобой не дружить. Ты машину рядом с домом оставила?

‒ Ага.

___________

* Гай Фокс (13 апреля 1570 – казнён 27 января 1606 года) -. английский дворянин-католик. Самый знаменитый участник Порохового заговора против короля Якова I в 1605 году. Именно ему было поручено зажечь фитиль, ведущий к наполненному порохом помещению под палатой лордов в Лондоне. Заговор был раскрыт, и Фокс был арестован в ночь на 5 ноября 1605 года. Этот день широко празднуется в Англии, как день победы протестантства над католицизмом.

‒ Тогда поедем на твоей, моя в гараже.

‒ В офис?

‒ Куда же ещё!

II

Криминалист уже закончил свою работу. Пара дежурных констеблей ещё прочёсывала кустарник, опоясывающий футбольное поле. Что искали? Никто не знал. Подобрали обрывки бумажных гильз фейерверков, пару окурков и обёртку от жвачки. Дождь, ливший всю ночь, размыл все следы, и даже крови вокруг головы мальчишки на земле почти не осталось. Джим приподнял оградительную ленту, пролез под ней и направился к машине.

‒ Всем спасибо. Увидимся в участке.

На душе было паршиво. Как же он не любил такие дела… Сейчас начнётся… Опять подросток, опять суицид… Придётся снова доставать старые дела. А в них… тупик. Все проверяли и перепроверяли сто раз.

В принципе, он любил свою профессию, но считал, что если бы у всех были равные стартовые возможности: состоятельные родители, престижный университет, установка на уважение государства и порядка в нём, то он – Джим Хикманн – обществу был бы не нужен. И не возился бы он со всякой человеческой мерзостью, а был бы рядовым служащим с нормальным рабочим днём и выходными в кругу семьи. Семьи у Джима уже давно не было. Родители ушли в другой мир. Жена переехала к сестре и плотно занималась поисками другого партнера. Одного из тех, которые с девяти до пяти.

Увидев на крыльце полицейского участка Оливию и Эйлин, он внутренне чертыхнулся, но сделал серьёзное лицо:

‒ Леди, рад вас видеть. Чем обязан?

‒ К чему лицемерие, ‒ с размаху начала Оливия, ‒ и вовсе ты не рад, и прекрасно знаешь зачем мы здесь.

Джим промок, замёрз и последнее, что он сейчас хотел ‒ это спорить с Оливией.

‒ Хорошо, ‒ вздохнул он обречённо, ‒ Эйлин, пошли ко мне в кабинет, а вам, мисс Стоун, вон туда, в конференц-зал. Через час суперинтендант сделает заявление для прессы.

‒ Джим, я знаю, что ты меня не любишь, ‒ начала Эйлин, но он её перебил:

‒ «Не любишь»? Да при чём здесь любовь? Я тебя терпеть не могу, но вынужден.

‒ Вот именно. Так что, давай на время поменяем установки. Нам придётся снова поднимать все дела. Думаю, что в этот раз закрыть дело «Суицид» тебе не удастся. Это уже пахнет серией. Оливия, конечно, та ещё пройдоха, но у неё нюх, как у собаки. И она взяла след. Нам с тобой не отвертеться. В этот раз я в твоей команде.

Джим толкнул дверь своего кабинета и вежливо придерживал её для Эйлин, когда у них за спиной послышался громкий, до боли знакомый им обоим женский голос:

‒ Вы что глухой? Вы не слышите? Я же вам говорю: у меня сын пропал, а вы мне «Пишите заявление».

И спокойный голос уставшего дежурного констебля:

‒ От ваших криков дело с места не сдвинется. Пишите заявление. Имя пропавшего, возраст, адрес. Ну, все как полагается.

Джим вернулся к стойке дежурного и взял женщину под локоть.

‒ Миссис Макгрой, пройдёмте с нами. Вы извините дежурного. Он у нас недавно служит, не местный, вас не знает. Вы ведь помните мисс Колд? – он обернулся к Эйлин, как бы приглашая её вступить в разговор, ‒ Видите, как всё удачно складывается, и адвокат уже здесь. Так что же случилось? Что‑то с Джеффри?

‒ Здравствуйте, Миссис Макгрой, ‒ Эйлин чуть не присела в реверансе, как это делалось в детстве при встрече с директрисой школы. Обычно та была подчёркнуто доброжелательна к девочке, но сейчас, похоже, обезумевшая от волнения мать, едва обратила на неё внимание.

‒ Джеффри пропал.

Красивые, всегда сложенные в холодную полуулыбку губы вдруг поехали в сторону. Лицо потеряло свою надменность, обнажив усталость и страх.

‒ Когда?

‒ Он вчера не вернулся домой.

‒ Вы звонили его друзьям? Он был на поле во время праздника?

‒ Не знаю. Возможно. Сказал, что после фейерверка пойдёт к отцу и останется там ночевать. Вы же знаете, мы с мужем в разводе.

‒ Нет. Это ваша личная жизнь, нам, вашим бывшим подопечным, об этом знать не обязательно. Так что же произошло потом? – Джим открыл свой блокнот.

‒ У нас компания. Мы по вторникам играем в Бридж у Анжелы.

‒ Когда вы вернулись домой?

‒ Около 10-ти. Я заглянула в комнату сына, она была пуста. А утром… Утром мне позвонил мой бывший. Он был обеспокоен вчерашним происшествием и тем, что Джеффри к нему не пришёл. Про несчастье с Рупертом я узнала от него. Как всегда, всё узнаю последней! Я очень, очень сожалею о гибели мальчика, но ещё больше беспокоюсь о своём сыне. Помогите, ‒ её губы снова сложились в скорбный залом, ‒ найдите моего мальчика, ‒ и она громко разрыдалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.