# Мамины рассказы

Евгений Потемкин

Детство. Мое детство началось 8-го февраля 1946 года. Так что у меня есть все основания считать себя дитём войны. (9 месяцев меня бережно вынашивала мама). А потом потеряла и нашли меня зимой в капусте. Или просто аист сбросил на город Омск.

Из детства остались только короткие вспышки памяти, да мама что то рассказала... Коротко. О своей жизни. Деревня Ивановка. До войны, После войны.. Как жили, чему радовались...

Мамины рассказы это детство. Детство, которое длилось всю жизнь, пока была жива мама.

Сборник начинается в послевоенной сибирской деревне глазами маленького Женьки и заканчивается в Москве, где уже взрослый сын слушает, записывает и оберегает эти истории. Между ними Караганда, первая школа, юность, работа, свои дети. Но сквозь все годы и расстояния главным остаётся её голос, её смех, её взгляд на мир.

Это разговор с мамой. Смешные, неловкие, тёплые, горькие моменты, из которых соткана общая жизнь. Книга заканчивается, когда этот разговор прерывается. .

Здесь нет придуманных историй. Это экспериментальные данные, если переводить на язык физики. Все это прямиком из моей памяти. Как оно там сохранилось? Это то над чем все Человечество будет биться еще много лет…


## Исправленному верить


Моё дошкольное детство прошло между Заводоуковском и Ивановкой – деревней в двух километрах от станции Кухарево, в ста километрах от Омска. Там я и родился 8 февраля 1946 года. Медики и дамы сразу сообразят, что День Победы мои родители отпраздновали плодотворно.


Назвали меня Иваном – в честь деда, Ивана Александровича. Но через неделю пришло письмо: на фронте погиб мой дядя Женя, старший брат отца. Отец тут же отправился в ЗАГС и попросил меня переименовать. Так я стал Евгением.


В моей метрике так и осталось две печати. Рядом с именем «Иван» – аккуратный крест, а ниже написано: «Евгений». И следом – официальная надпись: «Исправленному верить».


Фильм с таким названием, кстати, даже был. Но, конечно, не про меня.


## Сучки и сучки


Чуть позже, лет в пять, иду я с сестрой Танькой (ей семь) по лесной дороге. Сосны высоченные. Кое-где сучья сухие торчат.


– Тань, – говорю я, останавливаясь, – а смотри, как здорово получается.


Она смотрит на меня, не понимая.


– Можно сказать «сучки́»… – и я показываю пальцем на те сухие ветки на сосне. – А можно – «сУ́чки»!


Я был потрясён этим открытием. Одни и те же палочки на дереве, но стоит передвинуть ударение – и они будто становятся разными. Одни – просто часть дерева. Другие – уже с оттенком брака, чего-то ненужного.


Таня пожала плечами: «Ну и что?» Для неё это было очевидно. А для меня – чудо. Такое же, как газогенераторные машины или игра отца в преферанс с будущим писателем.


В лесу отца я сделал своё первое открытие не о лесе, а о слове. И с тех пор знал, что от ударения зависит если не всё, то очень многое. Почти как в жизни.


## Весна на улице Пионерской


После смерти Сталина, в марте того же года, мы переехали в Караганду. Отец работал сначала в СГТУ – Специальном горно-техническом училище, а потом в «Вечерке» – седьмой вечерней школе рабочей молодёжи.


В СГТУ был единственный зал в поселке, где крутили по средам фильмы. Зал был маленький, и нас, окрестных мальчишек, туда не пускали. Но после начала фильма можно было пройти и сесть на полу перед первым рядом…


Вот там-то я и видел вживую тех самых рабочих парней, будущих героев фильма «Весна на Заречной улице». Более того – я даже проверял их контрольные работы по физике! Отец приносил тетради домой, а я, уже прошедший курс физики в Карагандинском горном техникуме, с важным видом их проверял.


-–


## Утро начинается с рассвета


Мама со смехом рассказывала соседке:


– Ну, Женька, надо же! Представляешь, прихожу в магазин, а там подруги ржут: «Ну, Валя, жизнь у тебя хорошая!»


– С чего это вы взяли? Живём в избушке лесника. Летом, правда, она свободная…


А было так. Утром я вскочил, как всегда, рано. Удобства, конечно, тогда были во дворе. Ну а в избушке лесника – вокруг лес. Мимо домика шла тропинка – самое начало деревенской улицы.


Трава мокрая, бежать по ней неохота. Встал на крыльце и… на душе легче становится. У всех людей душа, как известно, располагается под мочевым пузырём. А у четырёхлетних мальчишек – особенно.


Вдруг из-за кустов вышли две тётенки, мамины знакомые, наверное, соседки.


– Ого, Женька! Какой у тебя петушок большой!


– Не-а, у папки-то больше…


## Пасха


Нака

нуне Пасхи мама наказывает:


– Жень, завтра Пасха. Вот пойдёшь к бабушке Латышевой, скажешь: «Христос воскрес!» И она даст тебе красное яичко.


Наутро со всех ног бегу вдоль плетня за Танькой (ей – шесть, мне – три), кричу, чтоб подождала. Прибегаю к бабушке Латышевой и, с порога, пока Танька вежливо здоровается, ору во весь голос:


– Христос воскрес, дайте красное яичко!


Бабушка Латышева засмеялась, Танька – толкнула в спину.


-–


## Рассудительный сынок


Мама рассказывает:


Идём с сыном домой вдоль городского парка. Гоним корову, купленную у знакомой. Решила я его с Танькой хоть молоком подкормить – время трудное было. Идём мимо магазинчика.


Говорю ему, Женьке (четыре года):


– Погоди, Женька, надо бы пару бутылок вина купить, что ли. Корову обмыть надо с хозяевами дома. (Мы тогда комнату снимали.)


Вернулась из магазина, идём дальше.


– Мам, – говорит он, – а может, мы всё-таки одной бутылкой корову обмоем, а вторую сами выпьем?


-–


## Друг


Жили мы тогда в Заводоуковске. Жили скромно, снимали комнату в обычной хате.


Был у меня друг – Юрка Вещиков. Жил он, как я сейчас понимаю, совсем бедно. Промышлял по свадьбам да поминкам. Было это году в 50-м, война только что отгремела, но мне тогда казалось – давным-давно.


Юрка обычно приходил рано утром. И лет ему было, как и мне, – года четыре.


Пришёл как-то, а я ещё спал. Мама ему шутя и говорит:


– Что же это ты, Юрка, на той неделе на свадьбу ходил, а Женьку не позвал? А ещё друг называется…