Ариадна Павликовская
Дети Вольного Бога. Последний Белый Волк. Книга вторая

Мам, каждое движение – полевое.

Каждый шаг важен. Каждый – необходим. Этому научила меня ты. И я хочу показать, как правдивы твои слова.

Люблю тебя.

Пролог

Мы подставляем спины под плети. Смешная штука – человеческое тело. Кожа – бумага, рвется неровными полосами, а склеишь – шрам останется. Мышцы – тугие нити. Возьми ножницы и режь себе, сколько влезет. О чем думали Создатели, когда даровали нам уязвимость?

Мы делим боль.

Мы вообще-то все теперь делим, и никак на это не повлиять. Гордись, что справляешься не один.

– Ты, наверное, меня за это ненавидишь? – спрашивает, а в уголках глаз – смеющиеся морщинки.

Темные кудри разбрасывает северный ветер. Подошвы ботинок сбивают пыль с мостовой. Солнце облизывает пушистые облака, раскрашивает небо масляными лимонными мазками, неспешно поднимается с Востока. Будь он проклят, Восток этот.

Путь наш пролегает через спящий город, в воздухе – обрывки чужих сновидений. Главное – в них не заблудиться.

Временами мне кажется, что я на самом деле способен запустить в воздух пальцы, зацепиться за призрачную золотую дымку, притянуть к себе и раствориться. Стать частью мира, осколком чужой души.

Временами я даже забываю, что когда-то этого боялся.

– Нет. Я не смогу тебя возненавидеть, чтобы ты ни сделал. Нужно учиться принимать свои стороны, самые гадкие в том числе. Верно? – Улыбаюсь. Оказывается, это приятно, когда уголки губ сами по себе подпрыгивают вверх, а скулы ноют от напряжения.

В глазах его плещутся волны. Мы выпили слишком много. Клянусь, никогда больше не буду сбегать от своих проблем в спиртное. Откуда оно вообще взялось? Уж не от Нее ли? Да… Скорее всего.

Как долго мы связаны? Когда все сломалось и собралось в нечто совершенно не похожее на мою прежнюю жизнь?

Ходр плясал теплыми огнями, отбрасывал тень величия на Фелабелль, заливался золотом, сверкал, подобно яркому самоцвету.

И тень столицы меня не пугала. Будь проклята тьма.

– Это хорошо, но, будь на твоем месте, я бы не стал разбрасываться такими словами, – он смеется. Хохот разносится эхом в городских переулках. Интересный у него смех, напоминает журчание лесной реки. – Я, знаешь, и убить могу.

– Знаю. Но не верю. Тебе вообще верить нельзя. Такого лжеца на всех континентах не сыскать.

– Значит, тебе повезло. Я – редкость.

– Не болит уже? – задаю вопрос, которым терзаюсь весь вечер. Чувство вины – такая себе штука.

– Ты же знаешь.

– И все равно спрашиваю из уважения. Порадуйся, Редкость. Я мог бы совсем твоим самочувствием не интересоваться. Живи себе, как хочешь.

Он пожимает плечами. Меня поражает его сдержанность и его способность терпеть физическую боль. Как удается этому нахалу носить в себе столько тяжелого опыта и при этом находить силы на улыбку и звонкий, искренний смех? Человек-трагедия.

– Я боли не чувствую. Отбитый, видимо, совсем. Такая у меня способность.

– Так не бывает.

– Бывает, – спорит. Спотыкается на пьяных ногах и чуть не летит в стену чужого дома, прижатого к мостовой. Приходится схватить дурака за плечо и дернуть обратно на дорогу. – Я научился терпеть.

Хмыкаю. Может, и научился, но я-то видел, куда новые раны возвращают его сознание. Все видел. К такому – не привыкнешь.

– Ветра теплеют, – замечает он, стараясь отпугнуть мои размышления.

– С юга идут.

– Значит, весна пришла. Поохотимся как-нибудь?

– Обязательно.

Глава первая

Элибер

Я тонул. С того самого момента, как Он открыл двери в мои покои и ступил в темноту с деревянным подносом и рябиновым вином, что кровью переливалось по стеклянным стенкам графина. Тонул в алых океанах, захлебывался в шторме, меня сносило волнами и швыряло об скалы. И я все не мог понять – что Он такое.

Я сходил с ума. И боялся. Боялся видеть себя Его глазами, пустого, испуганного и сбитого с толку. Боялся нырять в Его прошлое, рассматривать бездыханное тело рыжей девочки, боялся дрожащими пальцами поднимать с деревянных половиц фасолинки.

Я просто чокнулся. Поехал крышей. Такого не бывает, я не могу распасться на части. Не могу же?

Тронный зал сверкал светом огней. Группа менестрелей наигрывала великие баллады Эллизиума, и музыка струилась водопадом под каменными сводами. Повсюду сновали лорды и леди в пышных цветастых нарядах, с подведенными углем по последней моде Фаируса глазами. Рукава-колокольчики, шелковые подолы юбок, красные и желтые сюртуки. Они грязно шутили, шептались, пускались в пляс, напивались, как свиньи, и развлекались, как полагается дворянам. Маскарад самый настоящий. Меня от них тошнило.

Вот только людям нужен пир во время войны. Надо же было отпраздновать расфуфыренным аристократам возвращение Морской деревни. Как будто они сами там резали либертассцев. Как будто свои шелковые рукава-колокольчики кровью обагряли. Цирк.

Народу нужно тешиться и радоваться. По поводу или без.

В конце концов, чего мне жаловаться? Сам же их и собрал. К тому же сегодня казнят Кали. А это пусть и немного, но возвращает в мои руки власть. Так я чувствую себя устойчивее. Спокойнее. Не уйдет больше из-под ног моих мир. Не допущу. Смерть сумасшедшему существу, что сидит за железными прутьями.

– Еще вина? – недовольно бурчит Он из-за спины. Даже оглядываться не хочу. Страшно.

Дожили, Элибер, теперь мы боимся прислугу.

Я сижу, закинув ногу на ногу во главе длинного стола, что всего пару часов назад затаскивали в зал, готовясь к празднованию, стражники. Запах жаренного мяса и яблок заполнил Черный замок, сизые облака пара поднимаются от горячих блюд, струятся под витражный потолок. Птица, говядина, свинина, обжаренная в меду. Жрите, пока не лопнете, господа. Чем быстрее, тем лучше.

До Имболка – несколько дней, а от Дэви нет ни единой весточки. Да и думать о чародейке, если честно, тоже страшно. Как будто я ступаю по стеклу босыми ногами, а оно врезается кожу, распарывает стопы и окаймляет пол кровью.

И кровь моя – золотая.

Что-то случилось с моим миром. Он раскололся, разлетелся на куски, и мне теперь его не собрать. Проще не думать об этом. Проще вернуться в свою ледяную скорлупу, спрятаться там и не вылезать до следующего Йоля. Зимой всегда спокойнее. Мертвее и тише. Весна только-только начала согревать землю, а перемены уже пришли. И мир стремительно переворачивается. Колесо крутится, разгоняется и несется в бездну.

Ежусь. Оглядываюсь на своего пажа. Черные вихры сбиты северным ветром. Кто его там учил-то? «Проверенный», – говорил Сигурд. Рубашка мятая, вид нелепый. Стоит, руки на груди сложив, глаза эти пронзительно голубые искрятся раздражением. Ну не глаза это, а бритвы.

– Лей, – киваю на пустой стакан, а внутри все вспыхивает злостью. Тошнит от его неопрятности. Тошнит от всего непонятного и противоестественного. А он-то как раз – именно такой.

Обрывки вечера проносятся в голове. Как сейчас я вижу его лицо. Слезы, застывшие в глазах вместе с яростью. Вновь и вновь проклятый графин падает на пол и разбивается на куски. Как и я. Как и мы. Я уже и не понимаю, кто я есть на самом деле. Запутался в своих же воспоминаниях.

Потом он, кажется, просто разворачивается и выбегает из покоев. И я остаюсь один, наедине с бурей, что обрушилась на мою гавань.

Ну, Сигурд, надаю же тебе по шее обязательно, когда этот маскарад закончится. От одной твари избавиться собираюсь, а ты, падла такая, вторую мне притащил. Или повариха. Кто там ему рекомендацию дал? Не волнует.

Паж жмет плечами, поднимает графин и наполняет стакан. Руки его не дрожат, но алые капли брызгами самоцветов разбиваются о стенки сосуда и попадают на белую скатерть.

– Криворукий придурок! – морщусь, наблюдая, как рябиновая кровь пятнами расползается по шелковой ткани.

Ничего не отвечает. Не извиняется и прощения не просит. Ладно. Этот хоть пока не спился и постоянно перед глазами маячит. Впервые, наверное, в жизни паж еще не исчез после первой ночи прислуживания мне, хоть и ветром умчался, не выдержав нашей встречи. Только пару часов назад вернулся убираться.

В принципе-то чего я хотел получить? Первый его рабочий день начался с того, что он вполз в покои короля, который слезы пускает, изнывает лежит и сил встать не находит. Да что там встать! Я и говорить-то не мог. Ничего не мог, кроме как с ума сходить. Вот приходишь ты служить жестокому тирану, который людей вздергивает на площадях, восстания подавляет, ведет войны, а он в одеялах закутался и скулит, как щенок. Я бы тоже уважать перестал.

– Мой король, поздравляю вас с нашей первой победой! – раздается радостное восклицание лорда Циммермана, уже протискивающегося через толпу к моему месту. Среди общей цветастой массы он, как обычно, решил выделиться. Разоделся в черное, траурное. Очередная западня. Вроде и один из его главных чародеев вернулся в Фелабелль. Как там его? Тари вроде. Циммерановская порода. Не знай истинную личину этого лорда и чего он на самом деле хочет от колдунов – считал бы их близкими родственниками.

Наслушался я за сегодня поздравлений. Ничто меня за этот день не обрадует, кроме хруста шеи мелкой злобной твари, сидящей в темнице. Вот тогда поздравляйте. А больше ничего не волнует.

– Благодарю. Это наша общая победа, – киваю господину Белой бухты. Выдавливаю усмешку уголками губ. Я хороший король. Самый лучший.

«Очень смешно», – звучит Его голос в моей дурной башке. Вздрагиваю и нервно хихикаю.

Хочется обернуться. Заметить изменения в Его лице. Но я же не настолько поехавший, верно?

Всего лишь иллюзии, Элибер. Галлюцинации. Полнолуние. Пока ты это понимаешь – будешь в себе. Только перенеси то, что твориться в твоей голове сюда, в реальность, тогда все. Пиши пропало. Главное эту чушь контролировать.

А Он, как на зло, обтягивает запястье золотыми нитями и дергает. Дергает, мол, хватит противиться. Оглянись, раз хочешь, погляди на мою самоуверенную рожу.

Очень хотелось бы сегодня добавить там, на главной площади, еще один столб с веревкой. Вздернуть двоих. Но кому я смерти-то желаю? Своим припадкам?

– Да ладно, мы-то… Без ваших идей, ваша светлость, мы бы ни за что не переступили порог Заговоренного леса, – Циммерман виляет хвостом, облизывает со всех сторон. Ищет поддержки. Я ведь не забыл наш последний с ним разговор. Возможно, прямо сейчас, в тронном зале под темными каменными сводами танцует с леди или лордом предатель. Тот, кто строит под лунным светом козни и мечтает вспороть мне глотку.

«А что, есть те, кто не мечтает?»

«Заткнись», – шиплю в ответ.

Голос его – задорный. Веселящийся.

Мне, кажется, совсем дурно.

Представляю его крики и мольбы во тьме пыточных. Окровавленное лицо, заплывшие глаза цвета моря, переломанный нос, веснушки под синевой фингалов. Отрезанные пальцы. Вырванный язык. Выбитые зубы на полу. Десны, сбитые в мясо.

Успокаиваюсь. А Он снова вторгается в мою голову голосом, похожим на плеск волн:

«Ты уже не сделаешь мне больнее. Обломись».

А я бы поспорил. Может, даже и поспорю.

– Мой король? – Циммерман хмурится. Тонкая полоска губ слегка дрожит. Нервничает. – Вам не хорошо?

– Мне отлично. Переборщил немного с вином, – морщусь, возвращаясь обратно в свое тело.

Тихое фырканье за спиной. Козлятина.

– Поберегите здоровье. Выглядите немного… уставше. Могу пригласить для вас моих вернувшихся чародеев. Лечат они получше всяких целителей.

Усмехаюсь. Мне ли не знать. Дэви все детство лечила мою разрывающуюся на части голову. Странное дело, постоянные мигрени. Может, вот к чему они вели? К сумасшествию? Надо бы нового чародея поискать.

«Я же тебе твою башку в задницу запихаю, милый», – шепчет она далеко-далеко, словно не из другого мира, а из-за моей спины разносится тихий смешок. Как будто Он тоже ее слышит. Как будто я не поехавший.

– Я подумаю над вашим предложением. Благодарю. Как вам вечер?

– Как обычно – восхитительно. Я бы хотел с вами кое-что обговорить наедине, ну, понимаете. Насчет нашего с вами общего знакомого, – лорд Белой бухты расплывается в милой, почти невинной улыбке и слегка кивает в сторону болтающего с какой-то леди Эберарта Кастро. – Когда у вас будет возможность?

– Можете на неделе заехать в любое время, после слушаний. Найду для вас минутку.

– Отлично! – он доволен, и все же я замечаю каплю пота, застывшую на его виске. Теперь я понимаю, от чего Циммерман такой нервный. Это уже интересно. Мужчина улавливает мой пристальный взгляд и скрывает замешательство за хитрой ухмылкой. – Что в планах у вашей Светлости после возвращения Морской деревни?

– Отряды уже отправлены захватывать новые территории. Наступление – вот что по плану. Отдыхайте, я вас покину. Мне нужно подготовиться к делам на рассвете.

Поднимаюсь из-за стола под расстроенный вздох Циммермана. Ладно уж, будто моя компания для них огромное значение имеет. Пускай себе сплетничают о моем нездоровье. Не вижу я что ли, как все в мою сторону косятся. Не слышу будто, как они шепчутся о расправе над чародейской таверной. Неприкосновенные же, сволочи колдуны. Маленький Белый волчонок зарывается не на тех. Не хватает же нам гражданской войны, да?

Выхожу из зала. Направляюсь в покои. Паж следует за мной. Его шаги я почти не слышу, ступает, как кошка.

– Признаюсь честно, – произношу, скрываясь в темноте коридора. Накипает. Наедине с ним мне совсем не по себе. Мой надтреснутый голос эхом отлетает от каменных стен. – Ты мне не нравишься. Не нравишься от слова совсем. Как там тебя?

– Ривер, – спокойствие в его тоне губительно. Развернуться бы сейчас и по роже ему зарядить.

– Предупреждаю сразу, Ривер. Если ты что-то сделаешь из ряда вон выходящее – отправишься под Черный замок. Знаешь, что там?

– Темница, должно быть, – Риверу доставляет удовольствие со мной препираться. Он не боится меня, и это бесит. Я стискиваю зубы до мерзкого скрежета.

Почему-то мне кажется, что он притворяется дурачком. Изображает, и совсем у него это не получается.

Да что ж со мной происходит? Успокойся, Элибер, он ведет себя, как обычный неуклюжий паж. Может, и правда слегка туповат. Не знает, на что я способен. Много же таких… Глупеньких. Не переноси иллюзии в реальность. Замолкни.

«А мне нравится. Что же ты себя затыкаешь? Реальность оказывается не такой каменной, как тебе казалось? Не нравится ее пластичность, и то, что ты, такая тупая шавка, всю жизнь был деревянным, ни разу не пытался нагнуть систему и перестроить все, как хотелось бы тебе?» – он чуть ли не смеется в моих висках.

– Слушай, я тебя сейчас из замка с балкона скину. Полетать хочешь? – оборачиваюсь и обнаруживаю на его лице непонимание и удивление.

– Я же просто предположил, ваша Светлость… Про темницу слышал… Извините, если ошибся.

Я просто схожу с ума. Просто схожу с ума.

«Разве плохо? Сумасшедшие рабами быть не могут. А ты раб, Эличка, раб системы, которую возвели твои мразотные предки».

Молчу. Кровь закипает в венах, горький ком поднимается к горлу. Это все бред. Я брежу. Вот же он стоит, вроде серьезный, не улыбается, испуган. Но в глазах-то… Я же вижу эти огни. Я же не слепой.

И наигранность его мне не мерещится.

Возможно.

– В общем, надеюсь ты меня понял. Если нет – пеняй на себя. Пожалеешь, что на свет родился.

– Понял, – он кивает, и, честное слово, сквозь тьму я вижу, как светится синевой драконьего пламени его взгляд.

– Подготовь мне черный длинный плащ с капюшоном.

Захожу в покои. Ничего не изменилось, разбитых графинов правда нет. Ривер убрал. Но все осталось таким же, как и было пару дней назад. Пустым, замершим в прошлом, в том дне, когда Дэви еще не уехала и пришла ко мне на аудиенцию. Кажется, мы обсуждали уничтожение нечисти. Так давно, а на деле всего месяц прошел.

Но изменения все же были. Казалось, сам запах сменился. Пахло проклятой мелиссой и переменами.

Нужно быть на главной площади через несколько часов. Я хочу смотреть на казнь твари. Хочу хоть как-то успокоиться. Затеряться в толпе и прийти в себя. Вспомнить, что жизнь все еще принадлежит мне.

– Чего вы боитесь, мой король? – голос его разбивается о тишину и спокойствие спальни. Без тебя здесь однозначно было лучше. Спокойнее и безмятежнее. Все испортил, зараза. Принес с собой пламя и сжигаешь теперь мою прошлую жизнь, которая и так уже почти испепелилась.

Да и откуда в тебе столько насмешливости, когда ты ко мне обращаешься?

– Ты вроде делом был занят. Найди мне одеяние и заткнись.

– Просто это странно. Такого великого человека испугать… Должно быть, там что-то невероятно страшное. Слышал про казнь. Стражники переговаривались.

– Имена их назови, я вздерну следом. Нашли время, чтоб распускать языки, – отвечаю с раздражением. Пальцы трясутся, ладони потеют. Вот что ты мне под кожу лезешь? Что тебе надо, дурной ты человек?

Ривер пожимает плечами. Ковыряется на нижних полках шкафов, присев на корточки, как какой-то разбойник или неотесанный мужик. Совсем без этики.

– Не знаю. Не спрашивал. Этот надо? – вытаскивает сверток черной ткани.

– Да. Этот. Из какой ты деревни вылез, чучело? – не сдерживаюсь в выражениях. Да и с чего бы сдерживаться? Вымотан всем этим дерьмом. Пусть лучше сбежит, как все, я привык уже вино себе таскать самостоятельно или Сигурда заставлять.

– Из Медвежьей деревни, – взгляд его враждебно вспыхивает. Невольно вздрагиваю. Почему он так сильно меня пугает? Почему я просто не могу отдать приказ, чтобы его тоже вздернули? Что мне мешает?

«Убьешь меня – убьешь себя».

Я опускаюсь в кресло, задумчиво рассматривая куски бумаги, что остались от письма Дэви, сложенные на моем столе остолопом-стражником.

– Сделай одолжение – у меня ничего не спрашивай. Я не люблю разговаривать.

«Да я заметил».

Игнорирую.

– Конечно. Если вам так будет лучше. Просто я бы хотел знать, угрожает ли мне опасность. Ну, сами понимаете. Страшно, если вы боитесь.

И глаза его хитро сверкают.

А у меня внутри все разрывает. Почему-то хочется рассказать ему, поделиться страхами, а оттого я злюсь еще сильнее. Ногти чуть ли не грызу. Как бы себя заткнуть и не дать языку развязаться.

«Дай мне знать, с чем предстоит столкнуться. Давай, Элибер, я ничего не понимаю, когда ты боишься – это невыносимо. Ничего не разберешь, кроме горящего мира вокруг и бешеного стука твоего сердца».

Резко вскакиваю на ноги. Затыкаю рот ладонью.

– Убирайся! Оставь меня одного в покоях. Тебя позовут, когда мне будет нужно сопровождение, – бурчу сквозь руку. Трясусь, как осиновый лист. И ничего не могу поделать. Вот сейчас мне тоже – страшно. И я даже не знаю, что страшнее – безумная тварь или мое собственное безумие.

– Слушаюсь, мой король. Вы ведь почти сломались, – он усмехается и поднимается на ноги, нагло швыряя мой плащ на кровать.

И уходит, оставляя меня одного. Наконец-то. Меня – одного. С пустой головой, без этих мерзких золотых нитей.

Ривер

Слов не подобрать, как он меня раздражал. До дрожи в пальцах, кулаки чесались дать ему по лицу и проорать на весь Черный замок, какой он идиот. Как в человеке может умещаться столько глупости? Что это за нежелание брать ответственность за свои собственные чувства?

Неужели распахнуть глаза и увидеть мир именно таким, каким он является, так трудно? Что это за отрицание магической связи такое?

Моя маленькая спальня расположилась в северной башне Эрдали, что звалась в честь основателя Фелабелля – захватчика, кровавого маньяка и выходца из Либертаса. Я шел мимо стражников, различал в предрассветной тьме золотой блеск их доспехов. Взгляд скользил по многочисленным волчьим знаменам, развешанным на каждой стене из черного камня.

Я себя не выносил, честное слово. Успел уже проклясть тридцать раз за вчерашний и сегодняшний день. Я в ловушке, которую расколоть возможно только одним способом. Это ведь совсем просто – перерезать кому-то глотку, отнять жизнь блеском стали. Вот только прибегать к убийству мне совсем не хотелось. Как бы сильно я ни мечтал об отмщении за сестру – рука не поднималась, и все. Только хватаюсь за рукоять Поющей стали, что прячу под подолом смятой рубахи – так она обжигает ладонь драконьим пламенем. Впервые в жизни я не смог убить. А ведь жаль, стольких подвожу. Сколько тысяч людей умрет из-за моей слабости?

А может, в слабости и есть истинная сила, кто знает.

В любом случае, так дальше продолжаться не может. В тот вечер я увидел его яснее, чем вижу себя. Думаю, Элибер тоже увидел меня, пусть и не хотел признаваться. Это же насколько далеко фелабелльский король спрятал свою душу?

Я решил, что вытащу ее. Вцеплюсь когтями, как пустынная птица, вырву из груди и облеку в свет. Он ведь и сам забыл, какая она у него, душа эта, черная. Совсем ребенок, честное слово. Обиженный на весь мир.

Плевать, чем для меня это может обернуться. Пусть убьет меня, замучает, да что хочет сделает. Меня сломать сложнее, чем его. Мои уязвимые места рассыпались в пепел на краю Медвежьего леса, а с ними – любой страх. Все дорогое, что у меня было, исчезло. Больше терять нечего. Так что раз мне предначертано гореть – сгорю во благо.

Она ведь тоже пыталась его пробудить, я чувствовал. Но она – большая эгоистка. Ради себя, а не во имя. Ей дорога своя жизнь, а мне – нет. Значит, все получится.

Вдвоем, может, выйдет быстрее, но ждать мне некогда. Терять время нельзя, пока этот ублюдок не убил еще больше людей, послав на смерть, которой встретит их моя Родина.

По замку эхом разносился шум из тронного зала. Высший слой общества праздновал чужую победу, отмечал трупы, что разлагались у границы Заговоренного леса. Как вообще можно радоваться смерти? Насколько их мозги отличаются от моих? Прогнившие, кровожадные. Сумасшедшие.

В каморке, выделенной мне королем, пахло сажей и дымом. Небольшая койка, пыльный стол, деревянный шкаф. Мое жилище. Возможно, последнее. Вряд ли я выйду из Черного замка и покину Волчьи тропы. Запомню Либертас таким, каким видел его словно тысячу лет назад, свободным, ветренным и красивым. Рыжим-рыжим, как Несса. Теперь-то я точно умру здесь. В Фелабелле.

На деревянной поверхности стола меня поджидает сверток. Без малейшего интереса подхватываю его онемевшими от холода пальцами, валюсь на койку, развязываю черные нитки и с раздражением утыкаюсь в корявые буквы. Пытаюсь прочитать хоть что-то и с накипающей яростью рву бумагу. Охлупень из Совета. Неужели не мог обсудить с заказчиками то, что читать послания я не умею? Что я должен сделать? Письма изменников стражникам нести, прочитать просить? Ну да, пусть убьют меня на месте, и весь мой путь, конечно, окажется бесполезным.

Стыдно и очень злобно.

Плевать мне, захотят что-то передать – пусть лично приходят. Не будет операции. Не будет убийства. Пусть только попробуют. Если он умрет – я тоже сдохну. Уж не знаю как, но если нити порвутся – все мы погибнем. Или случится еще что похуже.

Скука накрывает одеялом. Стоило бы поспать, учитывая последние бессонные ночи, а не получается. Глаза не закрываются. В конце концов, неспокойно внутри из-за Элибера. Нахождение рядом с ним как будто обостряет его ощущения внутри меня. Страх и напряжение из-за утренней казни.

Пытаюсь закопаться в своих воспоминаниях. Выловить хоть что-то о его кошмарах из всего, что видел за последнюю неделю. Всплывают только сиреневые глаза и кровь, застывшая в уголках рта. Разве может маньяк-диктатор бояться обычного человека?

След от маленьких зубов на руке. Вот бы он никогда не исчез, впечатался в кожу навсегда, шрамом напоминал о сестре. Провожу пальцем. Чувствую легкие вмятинки. Почему ты больше никогда меня не укусишь?

Казалось, я видел золотой блеск наяву. В любой момент мог перехватить пальцами шелк нитей, накрутить их на запястья, дернуть к себе. Тонуть в них столько, сколько мне хотелось. И у меня, пожалуй, осталось только такое развлечение. Раз мне непонятно, раз я успокоиться не могу и занять себя мне нечем, что еще делать?

Вытягиваю пальцы в воздух, различая слабое свечение золота. На ощупь они словно легкое прикосновение молнии. Щекочут кожу. Накручиваю нить на палец и слабо улыбаюсь. Еще чуть-чуть – и я увижу то, что видит он. Могу ведь даже смотреть его глазами, кто знает, может вскоре и приказы смогу отдавать его голосом.

«Послушай, ты меня нервируешь», – посылаю слова в его голову. Совсем чуть-чуть прикасаюсь, чтобы не напугать бедного.

«Отвали», – шипит в ответ. Злой какой.

«Я заснуть не могу. Отвлекаешь своим напряжением. Если будешь продолжать – я от тебя никогда не отвалю».

Он бесится. Закипает и, кажется, вот-вот лопнет от раздражения. Пускай, меня будто волнует хорошо ему или плохо. Я ведь и не собирался нежничать, выдергивая из него душу. Не-а.

«Я хочу, чтобы ты исчез».

«Аналогично, не поверишь. Вот только выбора у нас с тобой нет. Расслабься как-нибудь, не знаю. Попробуй подышать и успокоиться. Или делом каким-нибудь займись. Не знаю, нажрись, как скотина».

«Мне нужно быть трезвым».

«Рад, что в твоей голове порой проскальзывают такие мысли. Король-пьяница худшее, что может случиться с этой страной. Кстати, ты ведь пытался меня игнорировать. Почему сейчас отвечаешь?»

Он мешкает. На кончиках пальцев я чувствую поток его мыслей. Тысячи оправданий – и ни одного честного.

«Просто послать тебя хотел», – наконец выдавливает он, и я усмехаюсь.

«Сколько лет ты ни с кем не разговаривал? Просто так, чтобы своими чувствами поделиться?».

«Я для себя лучший собеседник. Может, поэтому и с тобой разговариваю. Ты же не реальный, это просто я разбился на части».

«Может, и так. В таком случае, как тебе твой паж? Думаю, он хороший собеседник. Может, стоит-таки с ним поговорить? Вроде ничего плохого тебе не сделал».

Я хитрю. Уж как-нибудь я найду способ, прорваться к нему сквозь гигантские решетки ледников. Растоплю. У меня ведь похожая история, только в моем случае я много лет отрицал свою часть – отцовскую. Не мог в себе его принять, считал инородным существом, которое прицепилось к спине и на ухо постоянно шипело. Может, теперь настала моя очередь побыть такой липучкой?

«Не сделал. Но я его боюсь. Потому что голос твой принадлежит ему и принадлежал раньше, до его появления. Я, кажется, с ума схожу».

«Может, и так. А может, быть психом – это видеть мир таким, каким он является. Подумай над этим. И успокойся уже наконец».

И отпускаю нити. Вроде, тревога затихает. Оно к лучшему.

Переворачиваюсь на бок, комкаю шерстяной плед и прижимаю к груди. Пытаюсь уловить запах яблок, но у меня не получается. Опускаю веки, представляю рыжую макушку под подбородком и наконец – засыпаю.

…

Я плаваю где-то в другом измерении, вокруг расходятся волны, и солнечный свет блуждает в высокой траве. Раскрываются шляпки одуванчиков, южный ветер раскачивает вереск. Здесь все иначе. Спокойнее, светлее и искреннее. И отсюда меня вырывает скрип распахивающейся двери.

Я подскакиваю на койке и чувствую, как дергается от раздражения глаз. Интересно, когда я наконец отосплюсь после своего путешествия? Когда пробегусь по полю и ухвачу сестру за маленькую ладошку в моей варежке?

В дверном проеме стоит высокий коренастый стражник. Светлые короткие волосы взъерошены, на лице чудаковатое тревожное выражение.

– Король вас зовет. Он собирается на казнь. Надо его сопроводить.

– Король, кажется, безногий, раз дойти до главной площади сам не может, – произношу я, хотя прекрасно понимаю, в отличие от самого Элибера, зачем он меня туда тащит. Ему нужна поддержка, огонек света в темном коридоре страха. Может, он и считает себя сумасшедшим, но все существо его призывает к правильным действиям, пока я нахожусь под боком.

– Вы так про нашего Владыку не говорите… – стражник неловко переступает с ноги на ногу, и я замечаю в его глазах, что и сам он боится.

– Вы тоже что ли пугаетесь? Кого вы там казнить хотите?

Я поднимаюсь с кровати и подхожу к двери. Стражник краснеет.

– Это… Оборотня мы казним. Старика, который младенцем стал. Король это отрицает, но все мы чувствуем, что тварь эта… колдовская. – Слова даются ему тяжело. Естественно, как можно не соглашаться в выражениях со своим повелителем.

– Ясно, – жму плечами и выхожу в коридор. Гвардеец следует за мной, нервно поглаживая рукоять меча дрожащими пальцами. – Давно на короля работаешь?

– Да с отрочества. Вы бы хоть одежку поправили…

– Некогда. Казнь ведь. Как тебя зовут?

– Сигурд.

– Я Ривер, – представляюсь. Пожал бы ему, может, руку, если бы не знал, на кого он работает. С виду мужик как мужик, даже глаза вроде добрые.

Оборотни – это интересно. Видел я одну, в Заговоренном лесу, но та враждебной не казалась.

Остаток пути мы прошли в молчании. Мне не хотелось с ним беседовать, а Сигурду явно не хотелось мне отвечать. Не подходящее время. Мир замер в ожидании чего-то жуткого и переломного.

Элибер ждал у своих покоев в черном плаще, с капюшоном, накинутым на глаза, и раздраженно потирал виски, всем видом показывая, какой он нетерпеливый.

– Наконец-то. Еще медленнее нельзя было? – проворчал он, когда мы замерли рядом. Сигурд разошелся в извинениях, стыдливо склонил голову и чуть на колени не шлепнулся.

Я промолчал. Ощутил искрящий в воздухе страх. Попытался уловить его на лице короля и заметил прозрачную тень в глазах.

«Ари ты тоже боялся, Эличка?»

«Это не Ари».

Он ведет нас по коридору и замирает у стены с гербом Присонов. Белый волк с распахнутой пастью и окровавленными клыками. Страх-то какой.

Король оборачивается и скользит по мне задумчивым взглядом. «Могу ли я тебе доверять?» – читаю в его глазах вопрос. Ощущаю, как уголки губ ползут вверх. Как бы ответить честно?

– Это один из черных ходов. По нему в таком виде тебе будет проще таскать мне вино, чтобы не светить своей неряшливостью перед другими слугами. Впредь, пожалуйста, приводи себя в порядок, – бросает Элибер с видимым отвращением, как будто привел он сюда нас именно для этого. Показать мне, где нужно передвигаться, чтобы доставлять ему пропитание, коль помыться забыл. Не бегать же по дворцу мимо служанок, воняя.

Он отворачивается. Надавливает на выступающий в стене черный булыжник ладонью в бархатной перчатке. Стена подается и с легкостью, подобно шторке, смещается в сторону, открывая перед нами темный проход.

– Ну уж извините. Я первый день в вашем королевском обществе, – чувствую, как по лицу ползет ухмылка.

– А что, раньше тебе замечаний не делали? – он кивает Сигурду, и тот послушно подхватывает факел. Элибер ступает во тьму потайных коридоров и скрывается в узком проеме за стенами.

– Я глуховат на замечания, – следую за ним. Сигурд вскоре догоняет, закрыв за нами проем.

«А я-то думал, чего ты такой непослушный», – бурчит голос волчонка в голове.

«По-моему, мы сошлись на том, что я ваша отколотая часть. Хотите что-то сказать вашему пажу, говорите вслух», – все это забавляет. Щеки Элибера вспыхивают, и я это чувствую своей кожей.

Но он молчит. Ведет нас сквозь тьму выученной тропой. Запах сырости и паутины забивается в нос. По привычке считаю шаги. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Помню, как учился танцевать вместе с Нессой в «Долине Прибытия» незадолго до получения последнего задания. Еще до прихода мужчины из Совета, прямо перед концертом в память Элизиума, под песни на кифаре. Мы тогда тоже считали. Раз-два-три. Без счета танцевать не получалось.

Сигурд еле протискивается в узком коридоре, а владыке Фелабелля приходится склонять голову. Один я чувствую себя прекрасно. Потайные ходы, казалось, сделаны именно под мои параметры.

– На кого ты работал раньше? – спрашивает Элибер. По рукам бегут мурашки. Ну а чего я хотел? По идее, до этого вопроса дойти я не собирался. Я должен был перерезать ему горло прошлым вечером, чтобы ни одно слово короля не завело меня в тупик. Сам виноват. Видимо, и умру я в этих стенах.

Но внезапно меня спасает стражник Сигурд.

– Старуха Регана говорила, что работал он у лорда Мыса Вереска.

Элибер хмыкает. Что ж, возможно, его вранье самому себе пока спасает мою жизнь. Наверняка, внутри он понимает, кто я и зачем пришел. Чувствует золотыми нитями. От них-то ничего не скроешь.

– Ясно. И как там?

– Неспокойно в последнее время, – отвечаю, вспоминая город в подножьях Воющего водопада. – Восстания после вербовки. Не хотят люди воевать, мой король.

– Захотят, значит, – Элибер с пренебрежением отмахивается. Ну да, конечно, не тебя ведь запихивают на чужую территорию с мечом в руке.

– Мой король, пользуясь моментом, скажу, что мы собрали информацию по тем местам, о которых вы просили, – вставляет слово Сигурд. Я с интересом вслушиваюсь. – Вы, помнится, про Воющий водопад спрашивали. И про Медвежью деревню с Темным краем. Сообщают, что во всех населенных пунктах происходили какие-то странности. На повозку с военным отрядом напал дракон, завербованные разбежались кто куда. В Темном крае таверна «Прощенный» горела. А в Медвежьей деревне нашли труп нашего наемника. Рейна, кажется.

Элибер хмурится. Чувствовал, значит меня. Ощущал мой маршрут, зараза такая, и все равно отрицает мою истинную суть. Какой же противный все-таки человек. Лживый и ложью своей запятнанный.

– Благодарю, Сигурд. Есть что-то еще? Причина какая-то?

– В Медвежьей деревне хрен что узнаешь. Там тавернщик полоумный, как после проклятья чародейского. А вот в «Прощенном» на месте пожара нашли недотлевшие кости. Поговаривают, что комнату ту снимал какой-то полоумный мальчишка с маленькой рыжей девочкой. Девчонку не нашли. Мы еще проводим кое-какие допросы. Может, что-нибудь еще всплывет, так мы сразу вас оповестим.

«Хрен вы ее найдете, ублюдки», – думаю я и сохраняю спокойствие в лице. Элибер слегка оглядывается, и в глазах его вспыхивает уже привычное раздражение.

Мы спускаемся по узким лестницам, кажется, целую бесконечность. А потом наконец выходим из темных потайных коридоров прямо из надзорной стены замка в укромном уголке, спрятанном в переулках города, напротив величественного храма Триедины. Сигурд, спеша, закрывает проход, а Элибер быстрым шагом уходит по мостовой.

– Вы всегда так? Зачем парадный вход, если вы им не пользуетесь? – спрашиваю, ускоряя шаг, чтобы побыстрее его догнать.

– Затем, что на парадный вход всегда нацелен взгляд Фелабелля. Не о каждом выходе короля должна знать челядь.

Он не хотел, чтобы кто-то видел, как Великий Владыка опасается конкретного узника, раз является к нему на казнь. Это понятно, да и по его роже перепуганной видно.

– Он назвал себя Богом, – невзначай бросает король. – Значит, сегодня Бог сдохнет.

Как же глупо это звучит. Силюсь удержать смешок и следую рядом с ним, давясь подступающим хохотом. Благо, Эличка не замечает. Это он говорит, что сходит с ума, а по ощущениям – я утопаю в безумии, что творится вокруг, и стараюсь сам не потерять рассудок.

Вот каков он, Эличка. Богов убивает, войны выигрывает, восстания подавляет. Велик король, что скажешь.

Мы останавливаемся в собирающейся толпе на главной площади. Сигурд замирает рядом, удерживая рукоять меча, чтобы, если что, защитить короля.

Все мое внимание уходит на лица людей, что пришли поглазеть на чужую смерть. Ну и рожи у этого народа. У каждого в глазах жажда крови. Смысл был убивать Элибера? Что это вообще изменит, если на Волчьих тропах такие люди живут? Им бы хлеба да на свернутые шеи и чужие слезы попялиться. В каждом из них есть мерзость, а этот недонаместник-недовладыка всего лишь повод дает ее проявить. Дело ведь совсем не в Эличке, получается. Он лишь трудится соответствовать.

«Но есть и другие. Вспомни восстание у Воющего водопада. Вспомни мужчин в повозке. Они ведь – совсем не такие», – расстроенный моими мыслями просыпается внутренний отец.

«Но вот этих – большинство. Иначе бы давно режим фелабелльский пал».

Косым взглядом замечаю серебряные глаза Элибера. Он стоит по правую руку, и на лице его скользит тревожное ожидание. На удивление нет в нем кровожадности, хотя смерти названному Богу он желает больше, чем эти люди, и я верю, что у него на это есть основания. Он напуган. По-настоящему.

Не знаю, почему, но чувствую, что страх его кроется где-то в глубине. Что-то не так с этим оборотнем. И он самый настоящий враг. Возможно, наш общий.

Толпа вспыхивает оглушительным криком. Все это похоже на театр бродячих артистов, обычное выступление, только играют они с чужой жизнью. На эшафот, так напоминающий сцену, выходит палач, а следом несколько десяток стражников втаскивают смеющегося подростка. Мальчишку лет пятнадцати. Элибер зажимает рот ладонью, пораженный, перепуганный и одураченный, и мне внезапно становится невыносимо его жаль. Сигурд, кажется, тоже в ужасе.

Я рассматриваю юношу. Темные волосы, сиреневые, горящие жутким светом глаза. Острая, безумная улыбка, что тянется почти до ушей. Кажется, у него отсутствуют кости, ноги, как желе, волочатся за телом. Это определенно не человек.

И меня пропитывает страхом Элибера. Трясет, как осиновый лист. Его тело дрожит, а мое подхватывает. Мир плывет, теряет краски, пульсирует кроваво-красным. Да что же ты так сильно паникуешь? Ничего же не разглядеть сквозь эту пелену ужаса!

Бешусь. Натягиваю нити на запястья и хорошенько встряхиваю его.

«Успокойся, я хочу понять, что происходит», – голос мой ровный. Приходится прикладывать огромные усилия, чтобы не слиться сейчас в одно целое и не затеряться во вспышках его эмоций.

«Оно же убьет меня, я же умру, ты разве не видишь?!» – он вопит внутри. А сам стоит, трясется и пальцы кусает. Бестолочь.

Костяшки пальцев белеют, сжимаясь в кулаки. Кажется, я уже говорил, что он, как ребенок? Привык, что бояться нечего, что страха не существует, а смех жуткого существа таки выбивает его из колеи, как будто из-под кровати скрип доносится. Сразу и монстры существуют, и волки за бока кусают, если ляжешь спать неправильно.

И я опускаю руку ему на плечо и крепко сжимаю до хруста в ключице. Элибер резко отводит глаза от эшафота и упирается взглядом в мои побелевшие пальцы. В глазах – беспомощность и потерянность.

«Я здесь. Никто тебя не убьет», – передаю ему свою уверенность и с прикосновением это получается гораздо легче и не так болезненно. Мир, понемногу возвращается на место. Теперь-то я могу осознанно посмотреть на тварь, которую уже подвели к веревке и столбу.

– Вот же зараза ты! Вот ты сукин сын! От тебя ведь многого не требовалось, – я смотрю на существо, чье человеческое лицо искаженно безумием. В глазах всепоглощающая, алая ненависть. Да он бы с радостью пустил мне кровь. Существо смотрит на меня. И, кажется, обращается только ко мне. – Взять да порезать! Отомстить и выдохнуть! Ты пожалеешь, малыш, ты пожалеешь! – верещит юноша, откинув голову к солнцу. Шея неестественно хрустит, а голова, башка-то его затылком припадает к самой спине.

Толпа заметно затихла. Не это они хотели увидеть на главной площади солнечным утром.

– Сдохни, Элибер! Сдохни, волчонок, я обещаю тебе, ты сдохнешь! – он верещит, захлебываясь в собственном яду.

Элибер задрожал. Я почувствовал, как подгибаются его колени. Еще секунду – и он грохнется на землю, убитый страхом.

– Не слушай его, – шепчу Элиберу, а в ушах бьется бешеный стук его сердца.

– Кали умрет. Сейчас умрет, и это закончится, – еле слышно произносит он, обнадеживая себя. И я понимаю, чего он так боялся. Теперь до меня доходит.

Элибер пристально наблюдает за тем, как гвардейцы накидывают на изгибающуюся шею веревку. А Кали все извивается, как змея, и захлебывается в диком хохоте. Брызжет слюной во все стороны, переходит от смеха к визгу.

Еще секунда, хруст, тихий шепот в толпе, и он раскачивается на виселице, вывалив язык.

Король выдыхает с облегчением. «Зря», – думаю я, потому что вижу, как поднимается его грудь. Тварь дышит. Тварь притворяется.

– Нет, ну какой ты внимательный, – Кали хватается пальцами за веревку, сдавившую шею, и пялится на меня покрасневшими глазами. – Что, обрадовался уже, Элибер? Не в силах ты убить Бога, как ни старайся.

Хохот. В ушах дикий хохот.

И меня снова захлестывает волной ужаса.

Я резко поворачиваю Элибера к себе, заглядываю в глаза и бью наотмашь по щеке, приводя в себя. Ладонь горит пламенем, пальцы сводит, а на лице у короля проступает отпечаток моей руки. Моя щека, кстати, тоже вспыхивает болью, только пятно красное не проявляется, как у него. Что ж, получается, вот оно как. Нельзя мне его убивать.

На секунду, всего на секунду, взгляд его наполняется яростью, а затем вновь теряется в панике.

– Послушай, Элибер, прикажи Сигурду, чтобы он вместе со стражниками заковал это существо в кандалы и отвел обратно в темницу, слышишь?! – пытаюсь докричаться до него сквозь бесконечный хохот и гомон толпы. Он совсем потерянный, беспомощный и глупый.

– Триедина, за что же… за что меня так…

– Ты слышишь, придурок?! – я хватаюсь за нить и отдаю ему свою решимость. Чувствую, как к нам тянется Она и помогаю ей присоединиться. Она отдает свою злость, багровую, как кровь. Злость и ненависть.

Глаза Элибера проясняются. Толпа ревет в ужасе, разбегается и пихается локтями. Еще пару минут – и здесь будет давка. Кого-нибудь точно в панике затопчут. Элибер оглядывается на перепуганного Сигурда и, потирая щеку, произносит дрожащим голосом:

– Ты все слышал?

– Да… В темницу, – бурчит он. Взгляд прикован к извивающемуся существу, что болтается на веревках и ржет во всю грудь. Сигурд трясет головой, приходя в себя, и бросается к стражникам.

Я хватаю Элибера за запястье, а тот, сволочь такая, выдергивает руку.

– Не трогай меня, челядь, – с отвращением бормочет он больше по привычке, сам еще не понимая, что происходит.

– Я тебя отведу в замок, полоумный. Нас сейчас задавят.

И я снова хватаюсь за его запястье. Элибер больше не вырывается, но взгляд его вновь замирает на раскачивающемся на веревке, как на качелях, Кали. Я тяну волчонка за собой, тяну всем существом, всем золотом нитей, выныриваю из толпы и бегу туда, откуда мы пришли. Люди вокруг падают, наталкиваясь друг на друга. До моих ушей доносится хруст сломанных костей. Замечаю труп девчонки, с вытекающей из головы желтой субстанцией. Всего секунду назад она упала на землю, а теперь по ней топчутся, как по проложенной тропинке.

Я раскаляю свое восприятие до алых углей, не позволяю страху заполнить сознание. Не подпускаю к себе ни на шаг. Хватит нам одного труса. Если сейчас запаникую я – все пропало.

– Что теперь будет? – шепчет Элибер одними губами.

– Не знаю. Это ты мне ответь. Как это у тебя получилось, натравить на себя Бога?! – возмущаюсь в бешенстве. Лицо мое горит огнем. Краснею от раздражения. Нашел время, зараза, в замок прийти.

Мы сворачиваем в переулок, исчезая из общего безумия. По памяти нахожу вход в потайной коридор и, открывая, зашвыриваю туда чуть ли не пинком перепуганного Владыку. Ну и ребенок трусливый, честное слово. Еще королем себя называет, а дорос только до того, чтобы людей на смерть швырять.

Задвигаю стену и наконец выдыхаю. Мы стоим в полной тьме. Факел утащил с собой тупоголовый Сигурд. Повезло.

– Все. Конец. Нам отсюда не выйти. Во тьме заблудимся, – доносится до меня его дрожащий голос. Элибер еле дышит, но понемногу приходит в себя, и это радует.

– Можем постоять и дождаться, когда на улице все стихнет, – предлагаю. Самое страшное закончилось. По крайней мере нас не затоптали.

«Может, я просто упаду и сдохну здесь?» – слышу его мысли золотыми нитями. Совсем того, король этот. Подумаешь, тварь какую-то бессмертную повесить не удалось, а он все, готов стать кормом для крыс.

– Ага. Тогда меня в городе увидят. И стражники в том числе. К тому же я без защиты. Убьют еще наемники Братства. Кто знает, может они уже здесь скрываются.

«Ага, прямо под твоим носом», – думаю и усмехаюсь.

– Значит, выбора нет. Пойдем в темноте.

– Я дорогу помню по опознавательным признакам. Где-то стена в трещинах, где-то в дырках. Я нас не выведу. – И сколько в его голосе отчаяния! Почему эта чокнутая судьба решила связать меня с ребенком, который боится всего на свете, даже темноты? Несправедливо. И вот это чучело еще приказы убивать отдает. Из-за вот этого чучела Несса погибла. Из-за войны его ничтожной.

– Я ногами запоминал. Пошли, – хватаю Элибера за шиворот плаща, и он возмущенно вскрикивает.

– Заканчивай меня, мать твою, трогать!

Ну что за цирк, честное слово? Вот ты полный идиот или притворяешься? Разжимаю пальцы и отпускаю ткань черного плаща, пожимаю плечами и отхожу от него во тьму всего на несколько шагов. Считаю. Раз. Два. Три.

– Ривер, ты где? – доносится слабый всхлип. Вот только не заплачь, истеричка.

– Ты же приказал не трогать тебя, – спокойно произношу в ответ.

– Во-первых, я твой король. Мы на ты не переходили, – шипит Элибер с явным раздражением. Я сдерживаю хохот и отступаю еще на несколько шагов. Считаю. Раз. Два. Три.

– Ривер? Ты меня бросишь что ли?

Ох, с огромным желанием именно это бы и сделал.

– Ты всегда можешь выйти из стены и пройти через город.

– Ты же понимаешь, что если я так сделаю, то казню тебя сразу же, как вернусь в Черный замок?

– Вот только ты так не сделаешь.

Еще пару шагов. Раз. Два. И вновь его голос разрывает тишину.

– Ладно! Ладно! Делай что хочешь, только верни меня обратно! Достал, мать твою!

Усмехаюсь. Издеваться над Эличкой дальше было бы уже перебором. Возвращаюсь к нему, хватаю за запястье и тащу за собой, считая шаги.

Дэви

Их голоса тянулись ко мне со звезд ночного небосвода, что куполом повис над весенним Лесом. Пряный запах жимолости кружил голову. Я уже и забыла, что нам надо куда-то идти, мы с Фаррисом совсем не торопились, спали на рассвете в высокой влажной траве, вдыхали аромат мха и купались в волшебных озерах, временами наблюдая за кострами чащобников. Я знала, что времени у нас теперь много, и пока линии на ладони не тянут покинуть лес, пока блеск золота не ослепляет глаза – можно не торопиться. Мы все успеем, и сил набраться – тоже.

И все равно, я всем своим существом ощущала небезопасность. Вспоминала слова Ари о Фаррисе и, несмотря на то что колдун-медведь уже выстелил свой путь по правую руку от меня, тревожилась. Боялась за него и его жизнь. Боялась однажды увидеть его кровь на своих руках.

Фарриса это совсем не тревожило. За эти длинные дни чародей открывался мне подобно цветку, что распускается на рассвете. Вкладывал свою душу в мои ладони. Делился пусть и совсем незначительными событиями своего детства, рассказывал, как однажды мечтал увидеть драконов и море, поведал, что будучи совсем мальчишкой, видел сны о том, как покоряет небо на спине золотистого волшебного создания. Как явственно он ощущал бархатную чешую под пальцами. Мы болтали о наших семьях, о матерях и отцах. Мы болтали обо всем на свете и старались сохранить хрупкий покой, повисший в воздухе. И мы понимали, что это ненадолго. Скоро судьба обрушится на нас, и путь продолжится.

Я поняла, что все, что лежит за пределами Заговоренного леса, ненастоящее, а потому и пропитано злом и ненавистью. Люди не заглядывали в истинную суть вещей, в логичный их порядок, а оттого рождались непонимание и страх.

А из страха – ненависть. Это ясно всем.

В один из наших вечеров, проведенный у Озера Слез, Фаррис спросил:

– Ты же понимаешь, что отрицать реальность долго не получится?

Мы сидели на берегу в кустах рогоза. В траве пели сверчки, звездная пыль путалась в лунном мареве и чем-то напоминала светлячков. Сегодня лес даже пах особенно – хвоей, севером и рябиной. Мне хотелось зажать ему рот ладонью, попросить замолчать, не разбивать безмятежность, которой нам так давно не хватало. Ведь если Фаррис спрашивает – значит, хрупкое стекло спокойствия вот-вот разобьется о рок богов.

Но я не зажала. Опустила голову на его крепкое плечо, вдохнула запах леса, чтобы навсегда запомнить его именно таким, и слабо улыбнулась. Разве хоть раз спокойствие задерживалось в моей жизни?

– Понимаю, – отвечаю, и слышу детский смех, ползущий из леса со всех сторон. Опять смеется этот проклятый ребенок, опять манит вернуться на Волчьи тропы, опять просит взять ответственность за его судьбу. – Но мне бы так хотелось, чтобы реальность больше никогда меня не коснулась.

Прикосновение Фарриса – теплое и нежное. Пальцы его перебирают мокрые пряди волос, аккуратно заправляют за ухо и гладят по макушке. Успокаивают.

– Не нужно бороться с тем, что тебе предначертано. К тому же у тебя столько планов! Кто будет менять мир, если не ты?

– Думаю, они справятся без меня, – вру нещадно, пытаюсь в который раз обмануть себя и улыбаюсь. Конечно, нет. Скорее глотки друг другу перегрызут. Без меня они как огонь и лед – нещадно калечатся и убиваются. Им не хватает моего равновесия и осознанности.

– Тогда давай останемся здесь навсегда. Вот только ты сама понимаешь, что это невозможно. Твое колесо вращается с бешеной скоростью и катится не по тропам Заговоренного леса, а по Волчьим. И это также неизбежно, как моя судьба – сопровождать тебя. Понимаешь?

– Так ты мой проводник, получается? – мой звонкий смех разносится в чаще и затихает в густом кустарнике. Пусть голоса их тянут, зовут, помощи просят – я ведь всегда помогаю. Включаюсь, как бы мне ни хотелось. Фаррис прав – дела нужно довести до конца, а уж потом, если выпадет шанс и боги решат вознаградить за мой труд – покинуть Фелабелль и уйти на границу.

– Может, и так, хотя лично для меня – ты моя проводница. В жизнь, какой я никогда ее не видел, – колдун поднимается на ноги и протягивает открытую, большую ладонь. Я хватаюсь за нее и встаю следом. С плаща капает вода, соленая, как море, а может, в тысячу раз соленей самого Великого океана.

– Ты уверен, что время пришло?

– Веди. Я буду рядом.

Киваю. И пусть мне того не хочется, опускаю взгляд на руку. Прикладываю к сердцу, и, честное слово, линии вспыхивают золотом.

– Тогда отправляемся.

Я сжимаю его ладонь и тяну за собой, уже знакомыми, родными тропами.

Они звали. С каждым шагом, с каждым пересеченным кустом и перелеском я чувствовала себя ближе, ярче, целостнее. Почти собранной. Сотни битых фрагментов витражей собирались в один и блестели в звездном свете.

Имболк приближался. Лес пел об уходящей зиме и февральском ветре. Я чувствовала весеннее тепло в запахе, в прикосновениях к земле и во вкусе ягод дикого крыжовника. Так ведь и до лета не далеко, верно?

Фаррис стал трепетней относиться к нечисти. Зачарованно глядел на утопленников и чащобников, протягивал ладони к анчуткам и нежно усаживал на макушку.

Чем дальше в чащи мы заходили – тем меньше я узнавала Лес. Там, куда вели линии на ладони, я никогда не была. Кажется, мы уже перешагнули привычную реальность и путешествовали по ее невидимой изнаночной стороне, и воздух там был соткан то ли из капелек тумана, то ли из самого волшебства.

В одну из лунных ночей Фаррис рассказал про волшебные деревья, что высятся в Фаирусе. Поговаривали, что раньше чародеи использовали их как способ перехода из одного места в другое. Они прикладывали ладони к нагретой солнцем коре и словно растворялись в ней, в мгновение ока оказываясь совсем в другом месте. То была забытая драконья магия, и память о ней хранилась лишь в сказках да древних свитках, хранящихся на дне магических сундуков, под ворохом цветастых юбок, шелковых лент и полынных скруток.

Лес был таким местом. Это я понимала. И фаирусовские деревья наверняка связаны с Лесом. А Лес – с самим миром. Возможно, здесь крылась его душа.

Под полной луной мы остановились посреди чащи, пораженные тем, что разглядели наши глаза в ночной тьме.

– Это что, мост? – спросил зачарованный колдун-медведь охрипшим голосом.

Над призрачной гладью тихой лесной реки, что простиралась где-то далеко внизу, действительно раскачивался на ветру подвесной мост.

– Главное, чтоб не Деарила.

– Нет. Если бы по такому бежал Иеримот – давно бы с него улетел. Хотя мы запросто можем оказаться на другой стороне, если будем аккуратны.

Я с интересом прикоснулась к натянутым перилам и тут же отдернула руку. Мост пел. Мост был живым.

– Фаррис, мне кажется, или это корни? Сам мост – из корней. И он растет. – Я оглянулась на колдуна и заметила легкую улыбку, застывшую на его губах. На плечо его слетелись анчутки и устроили целое представление, толкая друг друга огненными лапками и отстаивая место на Фаррисовском плаще. Свет, что исходил от них, мягко окаймлял щеки колдуна, подсвечивал взгляд ореховых глаз и сочился теплом. Картина умилительная.

– Кажется, что тебе не кажется. С каждым шагом все больше чудес, верно? Идем. В лесу мы точно не умрем.

– Мы никогда не умрем, – в словах моих прозвучала уверенность. Истинность. И правда, разве мы можем погибнуть, когда мир стягивают волшебные нити, а сам он искрится светом? Как смерть может существовать рядом со всем этим, сказочным и невероятным? Честное слово, все, что было здесь, никак с ней не сочеталось.

Я подхватила его руку. Привычно. Мы только и делали, что держались за руки, и теперь ладонь колдуна казалась продолжением моей собственной. Ступила на мост босыми ногами и почувствовала, как он дышит. Как ему нравятся чужие прикосновения, как нежно поглаживает его северный ветер, как любит он речные воды, как тянется к ним всем своим существом, как мечтает поцеловать темную гладь и подставить пальцы-корни под плавное течение.

– Этот мост влюблен в свою реку. Чувствуешь?

– Да. Влюблен и оттого страдает. Они слишком далеки друг от друга.

– Мне кажется, в его чувствах нет страданий. Он уважает реку. Любит ее неспешное течение, а оттого не хочет становиться плотиной. Может, мы понимаем любовь по-своему. По-человечески. А на самом деле, любовь – это смотреть, стремиться, но быть на расстоянии. Чтобы никому не сделать больно.

Фаррис с сомнением хмурится. Анчутки радостно спрыгивают с его плеча и бегут по лианам, что стягивают перила моста. Подсвечивают нам путь, и я с интересом разглядываю корни, причудливыми узорами сплетающиеся под ногами. Подобно зеленым лозам, тянутся они друг к другу и сплетаются меж собой в запутанный клубок нитей. Уж не знаю, как дела у тех двоих, связанных со мной, но мне-то хорошо. Я ощущаю этот мир так чутко, как никогда не ощущала.

– Я не знаю, как пережить реальность. То, что происходит за границами Леса, – шепчет колдун-медведь и аккуратно обходит меня, возникает перед глазами, и я замечаю морщинку на его крепком лбу.

Заглядываю в его серьезные глаза и внезапно смеюсь.

– Фаррис, истинная реальность здесь. А там – границы перед Лесом. Понимаешь? Вот где честность. Вот где мир тебя по-настоящему слышит и говорит с тобой. Здесь, а не там.

Фаррис слабо кивает. Прикрывает веки, и по его лицу я вижу, как вслушивается он в музыку Леса, моста и реки.

– Я хочу вернуться сюда, когда все закончится. Я хочу быть здесь.

– Мы всегда здесь будем. Никогда отсюда не уйдем. Он запомнил нас и обязательно будет ждать. Как только ступишь в чащу – поймешь, что дома. И пока тебя не было, даже очаг остыть не успел.

Мы идем дальше. Мост медленно раскачивается в такт нашим шагам. А я все думаю, из чего состоит наш мир. Что кроется под травой от чужих глаз, что прячется под нашими ногами глубоко в почве? И почему чародеи жертвуют свою кровь земле?

Ответа на эти вопросы мне не досталось. Никому из нынешнего поколения. Чему учили драконы первых чародеев? Почему подарили свое знание и зачем?

Хотела бы я спросить у Фарриса, вдруг и эту тайну он мог мне открыть, но колдун-медведь был так сильно увлечен волшебством Леса, что отвлекать его было бы несправедливо. Нечестно.

«А ты как думаешь?» – задаю вопрос Луне, замечая запах золотой пыли, мелиссы и мха.

«Может, раньше мы были хорошими», – отвечает Он слишком тихо. Далеко.

«Мы и сейчас хорошие. Просто ты этого признать не хочешь. Все делали ошибки. Никогда не поверю, что первые люди совершали их меньше. В конце концов, на то они и первые».

«Первые – значит, не тронутые тем, из чего сейчас состоим мы».

«А из чего мы состоим, если не из любви?» – спрашиваю я, а Он замолкает. Прячется от меня за каменными стенами и словно обрезает нити. Я почти не чувствую Его присутствия и сержусь. Наверняка Он хотел поведать мне о гадостях человеческого бытия, о ненависти, что пожирает Его драконьим пламенем, о злости и зависти, но не стал. Потому что в любом случае я была бы права, а свою неправоту признавать ему пока что тяжеловато. А может, больно и сравнимо с предательством.

Мы с Фаррисом замираем на другой стороне моста. Спрыгиваем с корней на землю и еще чуть-чуть слушаем пение. Анчутки пляшут на лиановых перилах, вскинув лапки к небу, а затем возвращаются к Фаррису на плечи.

– Любят они тебя очень. Ты для них магнит. Интересно, почему?

– Может, потому что я большой и надо мной смеются драконы.

– Или ты на самом деле гораздо более могучий, чем я, хотя сам этого не понимаешь. И магии в тебе больше. Отец анчуток.

Фаррис глухо смеется, сжимает мою ладонь и без страха ступает в сумрак чащи.

Глава вторая

Элибер

С таким позором я еще не сталкивался. Никто никогда так меня не унижал.

Я не мог бросить его в темницу или пыточную – удерживало то, что и там он мог открыть свой поганый рот и растрепать, как я умолял его не оставлять меня в темноте. Как я чуть не усцался от страха.

И чего я так о своей репутацией переживаю? Уж не боюсь ли я очередного восстания?

Мы побеждали, захватывали территории, а внутри страна медленно разрушалась. Я ожидал встречи с Циммерманом, чтобы выслушать информацию, которую мне подготовил лорд Белой Бухты. Между тем Имболк наступал на пятки, а Ривер бродил по правую руку, усмехался по-лисьи, взъерошивал непослушные черные волосы, всем своим видом показывал, что помнит темные потайные ходы за стенами замка, но притворяется, что этого не было. Вот только при любом моем срыве – обнажит острые белые зубы и вгрызется в шею. Уж не знаю, что это за тварь такая, раз рядом с ним я испытываю полнейшую беспомощность. А он мне и вино подливает, подмигивая, и тихо посмеивается за спиной, когда я провожу слушания.

Сигурд запер Кали, и названный «божок-оборотень» не оказал никакого сопротивления. Не понимал я, что за игру ведет он, да и вообще ничего я больше не понимал. Мир решил за меня. Судьба вила нити, а я оставался в стороне.

Ни одно мое решение больше не приносило плодов.

Я пялился в тактическую карту битый час. В кабинете пахло воском и уходящей зимой. Шахматные фигурки больше не расставлялись на выгодные позиции от одного моего взгляда. Я упускал власть везде. Во всем проклятом мире. Война с землями Вольного Бога теряла смысл на глазах, и, если честно, порядком начала мне надоедать, несмотря на победы, что мы одерживали на территориях врага. Я иду по лезвию ножа и вот-вот оступлюсь, свалюсь и разобьюсь о камни.

Уязвимо, вот как я себя чувствовал.

К такому отец меня не готовил. Вообще никто не готовил.

Мне нужна была почва под ногами. И почему я такой слабый? Почему мне нужно, чтобы меня схватили за руку и поддержали?

Впервые за все это время, я наконец признал, что без Дэви я не могу. Не выдерживаю. Она-то была важна. Без нее я теряюсь, путаюсь в своих мыслях и позволяю над собой измываться.

Злость и горе сжимают горло и глаза мои краснеют от слез. А я ведь клялся себе, что в жизни больше не захнычу.

Фигурка коня медленно перекатывается по карте. Замахиваюсь и сбиваю все шахматы со стола. Они со стуком разлетаются по комнате, ударяются в каменные стены и валятся на пол. Это несправедливо, что столько проблем выпало именно на мое правление. Почему отец с этим не сталкивался? Почему у предков все было спокойно, а у меня дикие Боги, проклятые драконы и предательства?

Луплю кулаками по карте. Хоть куда бы выместить злость. Хоть как-нибудь перестать бояться.

Дверь распахивается без стука. На пороге – мерзкий пажик с деревянным подносом, на котором графин рябинового вина.

– По вашему мнению, если дубасить кулаками изображение Либертаса, так он раньше падет? – спрашивает с насмешкой, и меня срывает. Я хватаю со стола все, что попадается под руку, и швыряю в него.

– А не пойти бы тебе куда подальше, кучерявый баран?! – истошно ору, срывая голос.

Ривер торопливо закрывает дверь за своей спиной, параллельно уворачиваясь от чернильниц, свитков с посланиями, свечей и подсвечников и умудряется даже не опрокинуть поганый графин. А жаль. От вина этого меня тошнит. В жизни больше в рот не возьму.

– Я просто уточнил, Светлейший! Что вы в меня свои принадлежности кабинетные бросаете? – в голосе его скользит заметная насмешка. Сколько можешь ты надо мной смеяться?! Что ты за животное?

– Исчезни! Умри! Не знаю, вон пшел! Честное слово, ты у меня следующую ночь в пыточной под замком проведешь, уродец проклятый!

Он непонимающе хлопает глазами и ловко перехватывает летящую в него кружку свободной рукой. Не моргая.

Хватит мне божественных тварей, честное слово. Сил нет.

Замечаю, что под рукой моей закончились все предметы.

А Ривер без зазрения совести проходит к столу и опускается на стул напротив меня. Вальяжно закидывает ногу на ногу и смотрит ну очень уж серьезно своими большими голубыми глазами.

– За что вы так со мной? – задает вопрос спокойным тоном. Голос его не дрожит, в отличие от моего, и я громко фыркаю. Сердце рвется на куски от злости. – Вы же тут карту били и без моего вмешательства. Не я вас, получается, довел до белого каленья. Либертас наступает?

Внезапно злость затихает. Сжимает сердце в своих обжигающих лапках и останавливается.

– Не в Либертасе дело. Ты видел то же, что и я. На Главной площади. Тварь, что не сдохла.

– Ты его боишься до дрожи в коленях. Можешь не спорить, это видно. Главная сила – признать свой страх, – серьезно парирует Ривер, и я, наверное, впервые вижу, что он не издевается. Не шутит, не пытается выставить меня дурачком. В голосе его – сочувствие и понимание.

– Да. Боюсь. И что мне делать? Я боюсь эту тварь. Я не понимаю, чего он хочет.

Признание дается слишком просто. Злость разжимает сердце, выпускает его из своей крепкой хватки и исчезает. Впервые за сегодняшний день я чувствую облегчение.

– Ты спрашиваешь у какого-то жалкого пажа, что делать великому Владыке? Элибер, ты удивительный человек. Ледяной и жестокий король, правишь северной страной, но как только тебя хватают за шкирку, как щенка, ты послушно открываешь пузико.

«Ты говоришь, как Она», – думаю я.

Он слышит и тут же отвечает:

«Знаю. Мы все скоро заговорим одним голосом. Ты тоже, как только перестанешь сопротивляться».

Вздрагиваю. Поднимаю глаза. Он ловит мой взгляд своим. В нем морская соль взбивается белой пеной. Смотрит бесстрашно, спокойно и серьезно.

Наверное, я и правда щенок. Самый настоящий.

– Да, – признаюсь, опуская руки, – спрашиваю у жалкого пажа. Больше мне спросить не у кого. Не знаю только, почему мне хочется задавать вопросы именно тебе.

– Это золотая пыль ко мне располагает. Послушай, Эличка, ты умеешь разговаривать?

Я хмурюсь. Ну вот зачем ты продолжаешь меня унижать, когда я наконец говорю с тобой откровенно?

– Не называй меня так.

– Ты на вопрос не ответил, Эличка.

– Умею я разговаривать. Ты снова меня злишь, и я опять хочу тебя прогнать.

Ривер пожимает плечами. И все же я не замечаю издевки в его лице.

– Ты никогда не пытался просто поговорить с этим Кали? Спросить, что ему нужно? Боги, в которых ты веришь, одарили тебя языком. Это же прекрасно. Твое лучшее оружие, которым ты не умеешь пользоваться или никогда не пытался, что на самом деле удивительно, учитывая, что ты правитель огромной страны.

– Наверное, я теряюсь и боюсь его настолько, что не могу задавать здравые вопросы.

– Ну да. Я заметил. Хочешь, можем поговорить вместе?

Слабо киваю. Стыдно, наверное. Буду проявлять эмоции – опять начну сходить с ума. Нужно быть аккуратнее с этим, потому что кажется, будто Ривер именно этого и добивается.

– Вот и славно. Это из-за Бога пострадала бедная карта и шахматные фигурки, которые мне теперь поднимать придется?

– Не только. Столько всего происходит, что я теряю свою власть. Моя чародейка не вернулась. Предала меня, кажется, и сбежала в Либертас. Против меня затеяли заговор. Все желают моей смерти, и я не понимаю, с какой стороны мне ждать ножа в глотку.

Глаза у Ривера сверкнули сапфировыми глубинами Великого океана. Он улыбнулся, и веснушки на его смуглых щеках сложились в россыпь созвездий.

– Не думал, что королевские чародейки существуют.

– Все равно живым из Черного замка после моих откровений тебе уже не выйти. Так что какая теперь разница? Служить будешь мне до смерти. Моей или твоей.

– Я и не собираюсь уходить. Побег утратил для меня смысл. Кажется, мое место сейчас здесь, – Ривер вытягивает ноги и отвечает, не переставая улыбаться. Почему-то после этого мне становится совсем уж спокойно.

Пусть мне и не понятна скрытый смысл, заложенный в его словах, и, должно быть, пойму его я не скоро.

– А насчет заговора, – паж наливает рябинового вина в мою кружку, которую всего минут десять назад перехватил у своего лица. Целюсь-то я хорошо, Сигурд подтвердит. Отец учил меня держать лук в руках и стрелять метко в шесть лет, так что, если бы не Риверовская ловкость, валялся бы сейчас с рассеченным лбом на пороге. Поехавший паж осматривает алую жидкость, что стекает по деревянным стенкам сосуда, делает пару глотков и продолжает: – Кого вы подозреваете?

Я с сомнением опускаю взгляд на карту и только сейчас замечаю на ней капли крови. Разбил руки, получается. Ну и ладно.

– Наверное, приближенных ко мне лордов. Им проще всего ударить мне в спину. К тому же все они стремятся занять место под солнцем. Многие из них улыбаются мне в лицо, а по вечерам обсуждают мои ошибки и сумасшествие.

Ривер, кажется, хочет возразить, но тут тишину покоев нарушает стук в дверь, и он слетает со стула, подхватив кружку с вином.

– Идиот, что ты за спиртное хватаешься? Тебя ничего больше не смущает? – я усмехаюсь, наблюдая за его суетливостью. Ривер ойкает, ставит кружку рядом со мной и ползет подбирать раскиданные по полу шахматы.

Дверь открывается. На пороге появляется Сигурд вместе с лордом Белой бухты. Ну наконец-то. Долго он меня еще хотел мучить ожиданием, противный аристократишка?

– Мой король. Как и договаривались, прибыл. Надеюсь, несильно вас отвлек.

Неловким жестом показываю Сигурду, чтоб тот оставил нас одних. Стражник привычно почесывает грязную макушку и неловко произносит:

– Ваша светлость, у нас проблема.

Скриплю зубами и ощущаю, как на плечи ложится золотая пыль. Нити обвязывают запястья, и я успокаиваюсь, не успев разъяриться.

«Ты же не хочешь проявлять свою слабость перед теми, кого считаешь предателями? Они и так слышали про инцидент на Главной площади Ходра. Наверняка, всем об этом уже известно», – шепчет над ухом мой внутренний Ривер. Или не внутренний. Не знаю. Некогда думать.

В любом случае он прав.

– Потом, Сигурд. Зайди позже.

Сигурд кивает и наконец уходит. Руки чешутся кинуть что-нибудь вслед глупому стражнику.

Циммерман опускается напротив, туда, где совсем недавно грел тощую задницу наглый паж. Ривер аккуратно расставляет шахматы ровно в те места, где они стояли до этого. Видимо, запомнил уже расположение войск, пока стоял позади во время моих размышлений.

– Я бы хотел просить у вас защиты под сводами Черного замка. На своих землях я чувствую себя не в безопасности. Лорд Эберарт замешан во многих делах. Должно быть, вы слышали о моем чародее Тари? После его возвращения из Заговоренного леса, я отправил его разузнать о замыслах Кастро на Лисий холм. Больше вестей от Тари я не слышал. Если в исчезновении моего ближайшего друга замешан Эберарт – это прямой удар. Возможно, Эберарт заподозрил меня в шпионаже и ему действительно есть что скрывать. А раз так, кто знает, может, я следующий. К тому же в последнее время мне сообщают о людях с Лисьего холма в Белой бухте. Он тоже начал шпионить за мной. Понимаете, в каком неловком положении я нахожусь?

«Бедняжка. Жертва вашего стравливания», – Ривер усмехается. Я представляю его хитрую рожу за своей спиной.

«Замолчи. Ты не понимаешь, так я пытаюсь вычислить предателя».

«Очень умно, Эличка. Только идея – дерьмо. Не туда смотришь».

Я морщусь. В действительности Эберарт был мне близок, и я сомневаюсь в его причастности. А вот Циммерман… Циммерман как раз мог быть тем, кто разводит смуту. Но станет ли он в этом случае ползти в столицу и на коленях умолять меня о королевской защите?

– Взамен… Я думаю, вам понравится, то что я предложу за сохранность своей жизни, – он пододвигается к столу и заговорщически подманивает пальцем. Я пододвигаю стул поближе. Конечно же, этот тип никогда не приходит с пустыми руками. – Моя жена связалась с Кронэдами. Помните, мы с вами разговаривали об этом.

«Ты что, поехавший, Элибер?! – в голосе Ривера вспыхивает возмущение, – ты помощи у Кронэд просить собираешься против Либертаса?! Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться для твоего дрянного куска северной земли?»

«Заткнись хоть ненадолго. Я не безмозглый», – шиплю в ответ и вновь ловлю себя на мысли, что теперь воспринимаю золотые нити более реальными, чем раньше. Не вхожу в противоречие, а значит, все же приближаю свое безумие.

Ривер хмыкает за спиной и с грохотом роняет поднос. Специально, гадина такая. Циммерман отклоняется от стола и морщится, наблюдая, как паж собирает то, что вывалилось из его рук.

– Какой-то он у вас странный. Безрукий. Ты откуда, мальчишка? С юга что ли?

Я хмурюсь. Оглядываюсь на Ривера и, наконец, до меня доходит, что на фелабелльца он не похож. Удивительно, все это время я смотрел на него, и это не казалось мне странным. Словно я глядел в зеркало, на незаметную часть себя. На свое привычное отражение.

– Из Медвежьей деревни, – Ривер выпрямляется и смотрит на Циммермана с вызовом. По моим запястьям внезапно пробегают мурашки. Что же со мной такое происходит?

– Кто твои родители?

Я не даю пажу открыть рот. Говорю сам и не понимаю, почему это делаю. Почему я его защищаю?

– Паж – бастард. Его мать приезжая шлюха из Фаируса, – и заткнуть себя я не могу. Не хочу. Смотрю, как вытягивается удивленное лицо Ривера, как он морщится и неловко сутулится, и сдерживаю подкатывающий отчего-то смех. – Отец его сейчас защищает границы, ведет хорошую службу. Он у него один единственный наследник, мачеха, к несчастью, не обладает даром вынашивать детей. Вот папаша и решил так искупить свою вину перед Триединой. В замке он по рекомендации моих доверенных лиц. Так что не переживайте, лорд Циммерман.

«Про мать было лишнее», – говорит Ривер в моей голове, и в глазах его я вижу недоумение и – что? – раздражение?

«Реальной истории ты мне не рассказывал».

«Зачем ты меня прикрываешь?»

«Не знаю. Золотые нити влияют? Так ты сказал?»

«Так они же не реальны. Сам меня убеждал, что это внутренние голоса».

«Ты тоже. Убеждал меня. И я все еще в это верю. Мне же не нужно, чтобы реальный Ривер попал под чьи-то подозрения, когда я выложил ему столько всего личного? А Циммерман доверия точно не заслуживает. Он может быть очень опасен, поверь мне».

«Заботишься о моей безопасности?»

«Скорее о том, чтобы мне скучно не было и чтобы мне дальше прислуживали, так что заткнись».

«Понял, – он неловко смеется, – значит, я тебе нужен, чтобы было с кем побеседовать. Знал бы ты, как временами мне становится тебя жаль».

Циммерман с интересом разглядывает Ривера и откашливается. Только сейчас я осознаю, что весь свой диалог с внутренними личностями пялился на дурацкого пажа. Сколько мы так друг на друга смотрели?

– Не суть важно, мой король. Так вот, про Кронэды.

Я вновь возвращаюсь к Циммерману, как ни в чем ни бывало. Теперь Ривер – мой должник. В этом я уверен.

– Моя супруга узнала о недавно случившемся на Главной площади и написала Верховному жрецу. Он заинтересовался. Говорит, что бессмертный мальчишка, называющий себя Богом, скорее всего, одержимый влиянием Чужеродных.

– Кто это? Чужеродные? – спрашиваю, путаясь в мыслях. По-хорошему мне стоило бы разозлиться на Циммермана за его поганую жену, которая тут же сообщает все своей жуткой семье. Целостность государства тает на глазах.

– Так на Архипелаге называют иноземных Богов, древних, как мир. Мост Деарила, по мнению Кронэд, принадлежит Чужеродному Деа, Богу смерти. Понимаете, их Темный Властелин, в которого они верят, согласно легендам, должен однажды явиться в мир и побороть саму смерть. Верховный жрец не прочь связаться с вами и обсудить проблему с одержимым и, если понадобится, прибыть на Волчьи тропы и изгнать его.

– Помнится, вы советовали мне не подпускать Архипелаг к Фелабеллю. С ваших слов, Верховный жрец уничтожит наши устои и веру в Триедину.

– Я тоже так подумал, когда супруга получила письмо, поверьте мне. Но Верховный жрец не просит ничего взамен. Предлагает лишь помощь и утверждает, что влияние Чужеродных должно быть уничтожено, ведь только тогда Темный Властелин сможет, явившись в мир, беспрепятственно спасти человеческий род и избавить людей от смерти.

«Мне это не нравится. Элибер, подумай сто раз прежде, чем протянуть руку бешеной собаке».

– Я обдумаю предложение Верховного жреца. Впредь попрошу вашу супругу поменьше распространятся о внутренних делах нашей страны. Этот мальчишка с площади – моя проблема и больше ничья. Как донесете мои слова вашей супруге – можете оставаться.

Циммерман широко улыбнулся и на радостях закивал головой. Как бы она с шеи не слетела с таким-то рвением.

– Благодарю, мой король. Ухожу писать ей письмо прямо сейчас.

– Попросите Сигурда проводить вас в свободные покои, как отправите послание. Я выделю вам личную охрану.

Он вновь кивнул и, подорвавшись с места, выскользнул из моего кабинета. Я оглянулся на Ривера, застывшего с каменным серым лицом.

– Говорю тебе, Элибер, к добру это не приведет.

– Не поверишь, мой внутренний голос, что говорит твоим, сказал мне то же самое.

Паж уставился на меня, как на идиота, и я не сдержал смешка.

– Ты сам понимаешь, как это звучит? Элибер, если Кронэды проникнут в Фелабелль – падут Волчьи тропы и Либертас. Все падут и станут очередным покоренным островком Архипелага.

– Да успокойся ты. Что ты так за Либертас переживаешь? – смеюсь уже в открытую. С каждой секундой мир кажется все безумней и безумней. Или он всегда был таким, а я старался это не замечать. – Что, родина твоя что ли?

Ривер морщится и хватает графин с вином.

– Что, теперь тебе страшно, да? – выдавливаю я сквозь смех. И действительно, почему мне в голову не пришло, что он может быть выходцем из земель Вольного Бога. Или не может? Откуда тогда в нем столько огня? Откуда алые рябины в моих снах? Или я схожу с ума? Или я наконец-то просто падаю в пустоту и вот-вот разобьюсь?

Но если это так, как мне могли его порекомендовать?

– Я пойду. Оставлю тебя в твоем безумии. Смотри, не растворись, а то Темный Бог обрадуется своему новому лакомому кусочку.

– Ривер, да шучу я. Просто шучу.

Он застывает у двери и оглядывается. Взгляд его – острые клинки и драконье пламя.

– А я не шучу. Как захочешь поговорить с Кали – скажешь. Если он действительно Чужеродный Бог – давно бы вспорол тебе кишки, будь на то его желание. Богов не страшат железные решетки. Если он сидит в плену – значит, сам и позволяет себя в нем держать.

Смех мой стихает. Я наблюдаю, как Ривер открывает дверь, переступает порог и внезапно сам для себя произношу:

– Ривер, я ненавижу шахматы.

Он бросает на меня взгляд из-за плеча и тихо говорит:

– Я знаю.

Ривер

Черный замок пах сегодня особенно по-родному. Домом. Знал бы я еще, чем на самом деле пахнет дом, но у меня были лишь догадки. Может, рябинами или ветром? Пряной смолой или яблочным садом?

О таком доме я мог только мечтать.

Я свернул в Башню Эрдали. Почти выучил все коридоры замка, расположение каждой комнаты и зала. В противоположной Башне – приемный и тронный залы, покои короля, обеденное помещение и Эличкин кабинет. В Башне Эрдали интереснее. Здесь жили слуги, всегда было шумно и задорно. Чуть ниже винный погреб. Там пахнет Либертасом и Алыми горами. Совсем выше – смотровая площадка, с которой видно всю столицу – вдоль и поперек. Все лабиринты узких улочек, что простирались и сталкивались меж собой в хаотичном порядке. Либервуд отличался от столицы Севера архитектурой. Казалось, здесь домишки с замшелыми крышами напиханы просто потому что. На родине моей все иначе. Строже как-то. Большие улицы, шумные огромные площади, колодцы и мосты. Никаких тебе рвов и стен, что ограничивали город. Столицу Либертаса запросто возьмет любой свирепый народ. Она словно испокон веков ждала захватчиков, манила их своими гигантскими пустыми пространствами. Вражеские войска могли заполонить их за секунду, с легкостью взять увитое плющом и расписными колоннами здание Совета.

Я перепрыгивал через ступеньки, что вились меж этажей, рассматривал темные своды и маленькие витражные оконца. Все казалось правильным, злость на Эличку стихала, с каждым днем, проведенным рядом с ним, я злился меньше и меньше. Раньше считал его глупым, избалованным и жестоким мальчишкой, возомнившим себя пупом земли, а сейчас – жалел. Когда он нервно барабанил дрожащими пальцами по столу, когда морщился и под глазами пролегали морщинки – следы бессонных ночей, когда голос его срывался в хрип, а панический ужас отражался во взгляде. Я жалел его. По-настоящему.

Мне, наверное, никого никогда не было так жаль. Временами я думал, что жалеть кого-то, кроме сестры, не умею. Элиберу сочувствовать было проще. Как будто я впервые жалел и самого себя тоже.

Я вспоминал, как он рыдал в тот день, когда я пришел его убить. Даже стыдно после этого над ним измываться, пусть он и отрицает порой слишком очевидные вещи. Дурак дураком, на первый взгляд, но нитями я чувствовал, как Эличка страдает, как таращит от него недоверием и тревогой.

Помнится, я обещал полюбить своего врага, если придется.

По служебному коридору вовсю рассекали служанки и слуги. Готовились к ужину, таскали на кухню бочки с рябиновым вином, сновали с подсвечниками и тяжелыми корзинами, наполненными мясом. Вся эта суета приковывала мое внимания, а оттого я и не заметил, как напротив меня возник из ниоткуда Сигурд. Я даже вздрогнул от неожиданности и окинул долговязого светловолосого стражника опасливым взглядом. Сигурд же прогремел доспехами и внезапно опустил руку в железной перчатке на мое плечо. Ну как опустил… Скорее грохнул. Так, что я еле удержался на ногах от тяжести стали.

– Ривер, король освободился?

– Вроде, да. Только он не совсем в себе. Опасался бы я на твоем месте к Элиберу заходить. Что ты хотел ему сказать? Могу передать.

Окидываю взглядом его вспотевший лоб. Стражник нервно прикусывает губу, разжимает стальную хватку на моем плече и чешет свою макушку. Вши у него что ли? Опасно. Этих тварей я терпеть не мог. Личинки в волосах – страшная история. Когда башка постоянно чешется, не сосредоточишься на важных делах. Слух притупляется, да и зрение. Остается только постоянное раздражение в волосах.

А может, Сигурд просто слишком нервный. Какой король, такой и народ.

– Там проблема. С Кали, – серьезно произносит королевский гвардеец, – Он кушать отказывается.

Не удерживаю смешок.

– Ты бы от Элибера живым не вышел.

– Да… Вот только кушать он отказывается то, что мы ему предлагаем. Сказал, что ему надоели тюремные харчи, и он…

– Найдет пропитание себе сам, – доносится из-за спины Сигурда звонкий голос, и по шее у меня разбегаются мурашки.

Из-за плеча стражника выглядывает жуткая тварь, которая совсем недавно раскачивалась на виселице, как на качелях. Вид у него пугающий, с губы стекает кровь, леденящая улыбка обнажает острые зубы, на шее пульсируют вены, кажется, можно измерить пульс, лишь взглянув на них.

Машинально сжимаю рукоять Поющей стали, спрятанной под сюртуком, и догадываюсь, что если вдруг Бог кинется на меня, ножик вряд ли станет моим спасением.

Лицо Сигурда зеленеет на глазах и вытягивается от ужаса. Как бы он тут не лопнул.

– Ты что… человека сожрал? – выдавливаю я, ощущая, как подгибаются ноги, и даже не удивляюсь, что страх это не мой. Элибер здесь. Подсматривает моими глазами.

Кали звонко смеется и вытирает рукавом холщовой рваной рубахи окровавленный рот.

– Страшно, да? Не переживай, мальчик-река, я перекусил кошечкой. Захотелось сырого мяса, а человечинка оказалась слишком жесткой.

Сигурд дрожит, стоит смирно и не двигается. Будто бы если он дернется, то станет следующим перекусом сумасшедшего Бога.

– Элибер подумывает сдать тебя Верховному жрецу, а ты продолжаешь вести себя так, что никакого доверия к тебе не будет.

– Знаю. Уж ты-то доверие, как я погляжу, умеешь завоевывать.

Тут-то Сигурд и сгибается пополам, хватаясь за живот. Позывы тела оказываются сильнее страха, и его тошнит сегодняшним завтраком.

И вдруг все замирает.

Я замечаю, как желтоватая жидкость с кусочками не переваренной яичницы застывает в дюйме от моих сапог. Аккуратно отступаю на несколько шагов и замечаю служанок, что вот-вот уронят тяжелую бочку на каменный пол. Но этого не происходит.

Сейчас я верю, что Кали – Бог. Ни один колдун или оборотень не в силах остановить время. Никто не умеет замораживать стрелки на старинных часах, что ходят уже не первый век.

– Зачем ты это делаешь?

– Потому что я вас всех ненавижу. За то, что вы, твари проклятые, со мной делаете. Остальным плевать. Ни на кого существование людишек не влияет так, как на меня, – Кали медленно обходит Сигурда и останавливается напротив. Так, чтобы я видел его светящиеся сиреневые глаза, и боялся.

Но боялся не я. Боялся Элибер. И больше я его не чувствовал. Совсем. Кали сумел заморозить и движение нитей. А потому и страх мой отступил. Богов я не боялся. Даже таких, как Кали. Иначе бы я здесь не стоял. На все их воля, разве не так?

– Что мы с тобой делаем такого, отчего заслуживаем ненависти?

– По-твоему, я остановил время, чтобы на вопросы твои отвечать? – Бог захихикал, и я разглядел ямочки на его бледных щеках.

– А зачем? Зачем тогда?

– Может, чтобы поблагодарить.

Я чуть не захлебнулся от удивления. Поблагодарить? За то, что я просил Элибера не принимать предложение Жреца? Как благодарность и ненависть могут в нем умещаться?

– Дурак. Может, ты и умнее Элибера, но ненамного, – Кали прочитал мои мысли. Казалось, он мог их слышать теперь, когда затих весь остальной мир. – Элибер слишком напуган и готов вестись на любые предложения, лишь бы избавиться от меня. Это правда. К сожалению, я все еще не изучил ваше поведение настолько, чтобы полноценно его копировать. Вы слишком сильно отличаетесь от драконов, чьи повадки подобны нашим. Двуногие животные, слишком испуганные, привыкшие к сложившемуся порядку вещей, а порядок этот выводит меня из себя. Глупый этот порядок. Неправильный. Иногда мне слишком тяжело удерживать себя в руках, находясь рядом с вами. Да и кому бы понравилось обладать властью над временем, но не управлять своим собственным? Если любой дурак в силах взять да и изменить твое течение лет, твое здоровье и сознание? К тому же я есть в каждой секунде, в каждом моменте времени, в прошлом, настоящем и будущем. Я существую везде, старею и умираю из мгновения в мгновение, попробуй не свихнуться на моем месте. Может, я действительно слегка перегнул палку, уж простите. Но я не могу не перегибать. Это сложно понять вашим маленьким человеческим умом, поэтому проще считать меня ненормальным. В любом случае, в рамки вашей «нормальности» я не вхожу.

Морщусь. Слишком много слов, и ничего не понятно. Что он хотел мне сказать? Уж не оправдаться ли? Неужели Кали напугало предложение Архипелага?

– На кой ты все это порешь? Я спросил лишь про то, за что ты хочешь меня поблагодарить.

Кали усмехается. Качает головой так, как качал бы головой родитель, услышав очередную чушь из уст своего ребенка.

– За возможность быть услышанным. Не бойся, мальчик-река, я чувствовал, как тяжело тебе далось предложение постоять рядом с Элибером во время нашего назначенного разговора. Я знаю, чего ты боишься. Не переживай, я ни единого слова о тебе не скажу. Придет время, и королишка сам узнает, кто ты и зачем на самом деле пришел. Как узнает, и почему ты этого не сделал. Я же не могу вмешиваться в течение времени и изменять его. Лишь на пару секунд останавливать привычный ход, чтобы осуществить мною прописанные диалоги.

Я понял. Понял и все сообразил.

– То есть это так ты мне говоришь «спасибо» за возможность поговорить с Элибером?

– Верно.

Он отвернулся. Ступил за спину Сигурда и хитро подмигнул.

И наконец стражник опустошил свой желудок до конца, а хрупкие служанки уронили бочку с вином, и алые брызги разлетелись по полу, окрашивая черный камень рубиновыми самоцветами.

– Не переживайте, господин смелый страж, – Кали похлопал гвардейца по спине, помогая ему откашляться, – лучше проводите меня обратно в темницу для вашего же спокойствия. Я покушал и от голода точно не умру.

Сигурд выпрямился. Схватил не сопротивляющегося Кали за шкирку и потащил вглубь коридора, оставляя меня наедине с собственными мыслями.

…

Наконец я вернулся в свою маленькую каморку. На столе валялся очередной сверток бумаги, который я проигнорировал.

Достали писать свои закорючки. Честное слово.

Хотелось прилечь и ненадолго потеряться во сне. Я размышлял о Богах, восхищался силой Кали и думал, что сделал бы сам, обладая таким талантом. Почему, имея столько возможностей, Боги не лепят идеальный мир?

«Может, они не понимают, как это «идеальный»?» – перехватывает мои мысли Она.

И я чувствую ее уже совсем близко. Я даже могу услышать запах хвои и лунного света, что окутывает ее.

А может, дело совсем не в этом. Кали сказал, что не может менять время. Может, на то есть свои причины или особые божественные законы?

Обхватываю золотые нити, парящие в воздухе пальцами. Успокаивающе накручиваю на запястья.

«Что это было?» – голос Элибера дрожит. Он неуверенно хватается за нить, все еще не понимая, как это по-настоящему делается. Слепой котенок, который остался один в лесу и жалобно пищит, подзывая маму-кошку. Я чувствую себя в его теле – испуганным, потерявшим контроль, рвущем серые волосы на голове и кусающим ногти. Земля ушла из-под ног, и ему теперь совсем не смешно.

«Успокойся, – шепчу, обволакивая его теплом и пуская по нитям свою уверенность. Отдаю Элиберу свой завтрашний, сегодняшний день, отдаю ему смех Нессы, что звучит в моей голове каждый раз, когда я теряюсь во тьме, и возвращает меня к свету, – ты слишком громко тревожишься. Мы со всем справимся, вот увидишь».

«Обязательно», – говорит Она, подхватывая мои слова, и гладит его по макушке золотой пылью.

И Элибер, на удивление, успокаивается.

Поглаживаю почти заживший укус. Вжимаю ногти в кожу в тех местах, где отпечатались зубы сестры. Может, клинком себе их прорезать, чтобы оставить еще ненадолго? Да я бы с радостью, только… Несса вряд ли бы одобрила такой сеанс саморазрушения.

И я ненадолго засыпаю, пока в комнату не открывается дверь и острое лезвие кухонного ножа не касается шеи.

Размыкаю тяжелые веки и утыкаюсь взглядом в силуэт Поварихи, который скрывает вечерняя тьма.

– Слушай, мальчишка, слушай меня внимательно, – шипит она сквозь тишину.

Эти беседы со странными личностями скоро доведут меня до бешенства. Все еще не соображая от тяжести не покинувшего меня сна, я пытаюсь понять, часть ли это кошмара или все же реальность.

– Мы ждем от тебя всего одного действия. Или нам искать тебе замену, раз ты вовсе не «Срывающий оковы»?

– Можно хоть нож от глотки убрать? – хриплю я, все сильнее ощущая возвращение в мир настоящий.

Повариха фыркает и отдергивает руку. Я чувствую, как горячая жидкость течет из пореза на шее. Дура безмозглая. Будто Эличка ранения не заметит.

– Ты что творишь? С какой это стати ты дружка его играть начинаешь? Прислуживать нравится тиранам? На послания не отвечаешь, выходишь из строя? Ты должен был покончить с ним в вашу первую встречу.

– Я знаю, что делаю, – усаживаюсь на кровати. Тело ломит, кости окоченели. Холодная предвесенняя ночь.

– И что же? Вино ему таскаешь?

– Да. Таскаю. Убьешь меня – он сразу поймет, кто это сделал. Уж поверь мне. Почувствует, – мягко улыбаюсь. Разминаю замерзшими пальцами непослушные колени.

Повариха чуть не взвизгивает от недоумения. Сквозь тьму я вижу, как лицо ее искажает яростью. Смешно она злится, брови тонкие в стороны расходятся, рот хоть руками лови, подбородок чуть не у груди болтается. Что, не подхожу на роль цареубийцы? Аж самому радостно до дрожи. Достали меня эти бессмысленные убийства. Поганая работа – кровь людям пускать. Уж лучше холодному Эличке по вечерам пятки мять.

– Так ты когда… делом-то займешься?

– Никогда. Не стану я его убивать.

Зато честно. Не стану больше ей врать. Тошнит от лжи. Хватит того, что сам себя виню за то, что не могу прямо сейчас открыться Эличке, рассказать о своем назначении, о предательстве и предателях. Я и сам его предаю, когда Белый волчонок начинает мне доверять. Так что пусть повариха прикончит меня на месте или ищет такого убийцу, что нас с Элибером вдвоем порезать решится. А я погляжу на их старания с крайним удовольствием. Тоже мне сестричка у Элички. Всю жизнь маленькому ребенку сломать, а потом жаловаться. Пусть радуется, что живой осталась.

– Как это… не станешь?

– Вот так это.

– А вознаграждение твое на родине?

– Не нужно оно мне больше. Не для кого его добиваться.

– Предатель. Я все про тебя расскажу королю. Пусть он тебя вздернет. Пусть тебя люди закидает протухшими яйцами и выльют на твое дохлое тело помои и испражнения.

– Ты не расскажешь. Себя выдашь. Ситуация невыгодная со всех сторон. Хоть слово про меня ему буркнешь – я поведаю Эличке, с каким остервенением вы желаете ему смерти и откуда зло корни берет.

Повариха замахивается. Бьет тяжелой ладонью меня по щеке. Я чувствую, как разгорается место удара. Царапины оставила. Дура.

«Ай. Что происходит?» – сонное бормотание Волчонка. Все-таки мне везет.

– Как думаешь, – продолжаю я, прикасаясь холодными пальцами к зудящему лицу, – кому он больше поверит теперь?

– Ох, мальчик, обещаю тебе – ты пожалеешь о своем решении. Он людей убивает, твой король. Он тиран, которого и через Мост вести не захотят.

– Знаю. Потому я его и не убью. Спасу. И тебя, тварь неблагодарную, и страну вашу, и свою страну. Без жертв. Хватит крови. Мертвецам он не нужен.

Может, в словах моих и есть правда, но перекликается она, пожалуй, с главным вопросом. А что будет со мной, если умрет он? Не погибну ли я сам?

И дорога ли мне жизнь без Нессы на самом деле?

– Не посылай мне больше своих дурных посланий. Я читать не умею, – поднимаюсь с кровати, поправляя рубашку. Обхожу ее замершую в непонимании и страхе. Я бы и сам с легкостью вспорол ей глотку, будь на то мое желание. Внутренне ликую. – Мне пора. Спасибо, что разбудила. Чуть ужин не проспал. Пора прислуживать Эличке.

И покидаю каморку, оставляя раздавленную повариху за стенами служебной комнатушки.

Дэви

Мы останавливались, только когда хотели танцевать.

В лунном свете, под стрекот сверчков и уханье сов мы с Фаррисом кружились под густыми кронами кленов и вековых сосен. Время от времени нам попадались ручейки и ключи, что били из-под земли бурными источниками. Мы мочили лодыжки, иногда умывались, и от прохладной лесной воды ладони пахли звездами. Фаррис болтал с анчутками, рассказывал сказки, а Волчьи тропы все тащили и тащили нас в Фелабелль.

С каждой минутой я ощущала блеск золота все ближе и ближе. Перебирала в карманах потрепанного плаща крохотные варежки и представляла, как буду прогуливаться по тесным улочкам Ходра на пару с Ривером. Мы тоже с ним потанцуем. Напьемся горячей медовухи, обожжем губы, поболтаем о сложностях наших путешествий, он познакомит меня с маленькой ведьмой-сестрой, расскажет то, что утаил в нашу прошлую встречу, и взамен я, наконец, буду с ним откровенна. Наверняка там вот-вот пробьются почки на спящих деревьях, и мир наконец стряхнет снег с ветвей и крыш домов. «Соскучилась», – поймала себя на мысли. Да. Соскучилась по суете столицы. И по Лорду Одуванчику.

Фаррис все чаще косился на меня исподлобья, а в его ореховых глазах таилась грусть. Боялся, что я про него забуду. Не хотел оставаться в стороне. У меня и в мыслях не было его бросать, в конце концов, мы превратились в своеобразную семью, и я по-настоящему полюбила колдуна-медведя. Может, теперь и жизнь свою без него представить не могла.

– Что ты ему скажешь? – спросил он однажды, поглаживая большим пальцем мою ладонь. В темных волосах колдуна путались лапки анчуток, взъерошивали густые пряди и сооружали себе гнездо.

– Наверное, то, что думаю. И что знаю. Бороться с нечистью не имеет смысла. Проще остановить проклятую войну, чем продолжать сражаться за куски земли. Либертас скоро пойдет на переговоры, в этом я не сомневаюсь. Столько Волчьих знамен на Землях Вольного Бога не было никогда. Если Совет окажется не таким тщеславным, то отступит. Эличка этого и ждет. Победы через унижение свободного народа. Заберет эти куски земли на границах, лишь бы держать под контролем либертассцев, и отступит. Надеюсь. Но кто знает, может, он там совсем крышей поехал, и готов теперь сражаться до конца, лишь бы сделать Алые горы южной провинцией Фелабелля.

– Эличка? Ты никогда не называла так Лорда Одуванчика, – колдун-медведь приподнял густые брови и наморщил нос. Откуда ж я могла подхватить новое прозвище?

Понятно откуда.

– Извини. Кажется, Он так про него говорит.

После этого разговора Элибера мы не вспоминали. Фаррис заметно ревновал – до красноты на щеках, и мы пытались удержаться в Лесу, пока он давал нам возможность побыть здесь еще немного. Мы ступали сквозь чащу, собирая стопами капли росы. Листва душистых лип и кудрявых ив падала на глаза, поглаживала щеки и скользила по плечам. Анчутки в Фаррисовых волосах выпрыгивали из свитого гнезда и раскачивались на ветвях, лукаво играя с лунным светом.

И тут в безмятежном спокойствии и ночной тишине мы услышали голоса, что принес нам ветер. Почувствовали. А затем заметили голубоватый огонь, виднеющийся в просвете деревьев.

– Кто там? – тихо спросил Фаррис, отмахиваясь от анчуток и пригибаясь к кустарникам, чтобы скрыться из вида.

Я с любопытством выглянула из-за его спины.

– Волчьи знамена. Пять мужчин у костра, – доложила ему, внимательно всматриваясь в сгорбленные силуэты. Доспехи и изломанные мечи валялись в высокой траве вокруг их привала. Изорванные флаги реяли на ветру. Белый волк на них не выглядел устрашающим. Он больше не выл, а кричал. – Тоскливо. При них, кажется, даже нет чародея.

Фаррис высунулся из своего укрытия и бросил пристальный взгляд на «захваченную» опушку.

– Ари говорила, держаться от них подальше.

Чародейка предупреждала о людях «под волчьими знаменам». Это правда. Но в действительности ли Лиса поведала именно об этом, разбитом во всех смыслах лагере?

– Кто там?! – встревоженно выкрикнул один из гвардейцев, заметив рослого колдуна-медведя, которого, как оказалось, невозможно скрыть в кустах.

Мы замолчали и переглянулись, схватившись за руки. Пальцы сплелись в крепкий замок, и уверенность начала возвращаться. Если чародея у них нет – никто не сможет отпугнуть нечисть, которую я с легкостью призову.

Скормлю их Лесу за считанные секунды.

– Есть кто-нибудь? – жалобно всхлипнул захватчик и голос его задрожал. – Пожалуйста, только не нападайте! Мы валимся с ног, и у нас закончились все припасы. Мы заблудились здесь. Помогите, коль в вас душа осталась!

Я вновь поймала взгляд Фарриса. Тот неодобрительно качнул головой, но опушку иначе нам не пройти. Путь на ладони лежал через нее. Да и в какой-то степени мне стало их жаль. Дурачки, что с них взять.

– Дэви, Ари предупреждала.

– Знаю. А еще она говорила следовать тропе. К тому же они практически безоружны. Разве нет?

Фаррис устало вздохнул, понимая, что спорить со мной бесполезно. Прижался мягкими губами к моей руке, которую держал в своей. Подобрал с земли камень для видимой обороны и поднялся на ноги, показываясь из-за кустов.

– Мужик! Мужик помоги нам, и Триедина будет к тебе добра! – запричитал второй вояка из отряда гвардейцев-неудачников.

Я встала следом, и мы с Фаррисом поплелись к костру. «Защитники» Волчьих троп и вправду выглядели изможденными страдальцами, один из них припал к дереву, потеряв сознание. Но вся эта картина казалась странной, неестественной и отчего-то невероятно жуткой. Как им удалось избежать нечисти и остаться в живых? Почему Лес их сохраняет?

Исхудавшие, кожа да кости, сидели в рваных одеждах вокруг догорающего костра.

– Добрый вечер, – прохрипел тот, кто умолял о помощи первым, и улыбнулся беззубым ртом. Улыбнулся, казалось, беззлобно, но как-то противоестественно.

Запах. Запах гнили и мертвечины.

Его я почувствовала сразу. Уж очень он выбивался из успокаивающего аромата Леса.

Я нащупала рукоять ритуального ножа, кто знает, вдруг мне понадобиться помощь чащобников. Пусть и не выглядят гвардейцы опасными, но в первую очередь – это фелабелльцы. Фелабелльцы, что стариков со стульев скидывают и колдунов принуждают дома покинуть.

Фаррис замер у костра, чувствуя то же, что и я. Ему было не по себе, и это отражалось на его хмуром лице.

– Добрый, – произнесла я с сомнением, – сколько вы уже здесь блуждаете?

– Несколько лун подряд, – один из мужчин с заметной лысиной и черным ожогом на лице подвинулся, освобождая место. – А вы как сюда затесались? Может, знаете, как выйти из этого проклятого леса?

Я окинула недоверчивым взглядом пустующее место на поваленном дереве. Займи его – и им будет легче кинуться. Но интерес брал вверх, и я опустилась рядом с вояками. Раз лагерь этих гвардейцев лежит на нашем пути, эта встреча неспроста.

– Смотря куда вам выйти надо. Какое у вас направление?

– Как же какое? В Фелабелль. Бежим из Морской деревни. Знала бы ты, девочка, что там произошло, – обгоревшее лицо мужика исказила мученическая гримаса. – Твари лезли отовсюду. Из воды, из леса. Нам удалось спрятаться и сбежать другим краем. Вот и бродим здесь, все никак выйти не можем.

Фаррис за моей спиной поежился. Он думал о том же, о чем и я. Морская деревня пала давным-давно, и сейчас, наверняка, уже захвачена отрядами военных с чародеями. Получается, эти ребята бродят здесь не первый месяц.

– И вы не встречали ни один отряд с чародеями? Думаю, вас бы забрали.

Мужики рассмеялись.

– Что за чушь ты мелешь, девчонка? Какие отряды с чародеями?

Я поморщилась. Чего и стоило ожидать от неотесанных убийц, которые только и делают, что обижают слабых, льют чужую кровь, насилуют женщин и зовут себя героями сражений. Тут вступился Фаррис:

– Проявите уважение. Мы пришли на вашу мольбу о помощи, и если будет на то наше желание, мы вам в ней откажем. И то, насколько вам действительно нужна помощь, решать будет только моя спутница.

«Бабья подстилка» – так и прочиталось на лицах гвардейцев.

Я с благодарностью посмотрела через плечо на Фарриса и тут, наконец, заметила кое-что странное. Анчутки, что постоянно кружили вокруг колдуна-медведя, исчезли, будто их и не было. Не могли же они испугаться или тоже почувствовали что-то неладное?

Фаррис перехватил мой взгляд и слабо кивнул. Наверное, в Лесу мы научились читать мысли друг друга.

– Извините, – откашлялся беззубый воин. – Мы так давно не разговаривали ни с кем, кроме друг друга. И дам не видели несколько лун. Забыли, как болтать с девушками. К тому же ваша спутница говорит удивительные вещи про колдунов. В жизни не поверю, что наш король решил обратиться за помощью к этим… драконьим ублюдкам.

– Так не король обратился. Ваши лорды и леди, – я хмыкаю. «Драконьи ублюдки» теперь звучало почти комплиментом.

Стражники недоверчиво переглянулись.

– Так вы-то… здесь. Какими судьбами?

– Прогуливаемся. Грибники.

Вояки расхохотались. Смех их – расколотый лед. Дыхание сбилось в груди колючими шипами.

– Так, может, укажете нам путь? Мы соскучились по нашим семьям. Вон, у Эйнара, – беззубый указал тонким пальцем на гвардейца, приваленного к дереву, – дома дети ждут. Дочка и сынок пятилетние. Жена одна осталась, болела чем-то. Письмо ему посылала. Не хочется деток сиротками оставлять. Сами понимаете, дети ведь – наше все.

Взгляд мой прикован к его пальцу. Прямо на глазах с него сползают куски кожи, обнажая белую, как снег, кость фаланги.

Волосы на голове шевелятся. Я ощущаю, как широко распахиваются мои веки от подкатывающего ужаса.

Сундучок открывается, перед тем как захлопнуться навсегда.

– Как вам удалось избежать встречи с нечистью? – удерживать дрожь в голосе почти не выходит.

– А… – обгоревший отмахивается, и по щекам его ползет косая, жуткая улыбка. Он гортанно хихикает и произносит ледяным тоном: – Нечисть нам не страшна. Мертвых она не забирает.

И глаза его… Его серые глаза лопаются прямо в глазницах и вытекают на почерневшее обугленное лицо.

Фаррис резко подхватывает меня за плечо и отдергивает от костра, пятясь в кусты. Огонь вспыхивает синим и жадно пожирает хворост, расползаясь по поляне.

Вояки медленно поднимаются со своих мест, и кожа их сползает ошметками, открывая загноившиеся раны и потемневшие мышцы, из уголков глаз выползают черви, скользят по пожелтевшим лицам, а мертвецы тянутся искалеченными руками в нашу сторону, пытаясь сцапать, схватить, сожрать, Боги, да я и не знаю, что им на самом-то деле надо.

Быстро выхватываю ритуальный нож. Режу ладонь и взмахом жертвую кровь земле. А затем кричу изо всех сил, в надежде, что это поможет:

– В пламени да возродимся!

Отряд мертвецов заходится зловещим смехом.

«Ведьма», – слышу я могильный скрежет. Языки у них вспухают, трупные пятна ползут по шее фиолетовыми метками. «Колдуны. Драконьи ублюдки», – прищелкивают твари.

Фаррис выступает вперед, прикрывая меня спиной, и все пятится в чащу.

Чистое зло. Вот она, та нечистая сила, с которой нужно бороться, глупый Элибер. Увидь же! Посмотри сейчас же!

Я злюсь. Злюсь на мальчишку, который это допускает, даже не раскрыв глаз на истинную проблему.

Пальцами хватаюсь за нити и делаю нечто совсем непривычное. Сливаюсь в с Элибером в одно целое. Блеск золота застилает глаза, я совсем ничего не вижу, зато чувствую его лежащим в своей кровати, на трех взбитых перинах, укутанным в несколько одеял. Он болтается где-то на грани реальности и сна и никак не может уйти в объятия Младшего Брата Смерти. В королевских покоях пахнет мелиссой, вином и жаром натопленного камина. Треск дров и краснеющие угли. Разбросанные по всей спальне бумаги и перья.

Почти исчезаю. Почти растворяюсь в Элибере, но успеваю перехватить и насильно запихнуть его в свое тело.

– Какого?! – верещит он моим голосом. Я и не знала, что умею так кричать. – Что за хрень?!

Мертвецы хватаются костлявыми пальцами за мои волосы и Фаррисовские одежды. Мои ноги подгибаются от ужаса Элибера. Он старается зацепиться, исчезнуть, вернуться на свое место, но я шиплю ему в самое ухо, подобно ядовитой змее:

«Смотри, Элибер. Ты должен это видеть. Именно это и ничего больше».

Элибер хнычет, рвется обратно в свою кровать, хочет забыться в сне и больше никогда не лицезреть этот кошмар, оставить в нем только меня. Но я его не отпускаю. Удерживаю. Наблюдаю, как из глубины чащи пробирается пламя чащобников.

«Пусти его. Он свихнется», – слышу рассерженный голос Моря. Что это? Переживаешь за его рассудок? Уж не по делом ли?

«Он король в конце-то концов?! Или мальчишка, который в штаны готов наложить при любом кошмаре?» – кричу оскорбленно в ответ. Наверное, мне обидно. Обидно, что он меня не поддерживает.

«Он мальчишка, и ты это понимаешь. Не нужно так резко, мы его потом не найдем. Или он сейчас действительно наложит тебе в штаны. Этого добиваешься? Смотри, пока он паникует, ты рискуешь умереть».

Я злюсь. Свирепо выпихиваю Элибера из своего тела и занимаю место, наблюдая, как чащобники рвутся из леса, вот только безрезультатно. Они словно не замечают этих кошмарных тварей, которые подбираются к нам все ближе и ближе. Фаррис уже успел выхватить у меня из рук ритуальный нож и размахивает теперь им вовсю, срезая гниющую плоть с их лиц, разбрасывая вокруг ошметки вонючих внутренностей, а твари все ползут и ползут. А у меня и подходящего заклинания нет.

– Беги! Сейчас же! Хватит стоять и бездействовать! – вопит Фаррис, выпихивает меня с опушки, хватает за руку и тянет подальше от оживших мертвецов.

«По чьей воле оживших? – думаю, оглядываясь, пока ноги сами уносят меня подальше от проклятого лагеря. – И как же теперь от них избавиться, если даже санитары Леса не видят заразы?»

Фаррис заглядывает в мою ладонь, тащит меня следом, не сворачивая с пути. Мимо проносятся чащи и перелески, мир кружится перед глазами, а запах гнили преследует по пятам. Нескоро я смогу выкинуть из головы образы гниющих захватчиков.

Мы бежим, пока не валимся с ног от усталости. Икры горят, тело саднит от переутомления.

– Что это такое? – в ужасе шепчет Фаррис, шлепнувшись на землю. Он еле дышит. Грудь его быстро опускается и поднимается. Мне становится стыдно, что я не среагировала сразу, а решила показать мертвецов Элиберу, жертвуя нашей безопасностью. Кто знает, чем это могло обернуться?

– Не знаю. Колдовство, не иначе. Темное, давно забытое. Лес не прикладывал к этому корни. Оно инородно. Я это чувствую.

Я опускаюсь рядом с ним в траву, чтобы отдышаться. Кровь пульсирует в висках, и я осознаю, что давно не бегала так быстро. И на самом-то деле, никогда так не бегала от чего-то поистине страшного.

– Дохлые фелабелльцы, которых не берут чащобники, что может быть хуже? – колдун-медведь коряво усмехается.

И я понимаю, что ничего. Нет более худшей беды для мира.

Сундучок захлопнулся.

Прислушиваюсь. Тихо. Даже сверчки в траве замолкли.

– Дэви. Ты видишь то же, что и я? – Фаррис резко садится и тычет пальцем в небо. «Да», – думаю я. Я тоже вижу. Алый рассвет, поднимающийся из-за горизонта. Долгая ночь подходит к концу.

– Это значит только одно. До заката мы выйдем из Леса в Ходре. Имболк наступает.

Колдун-медведь с грустью улыбается:

– Да. Имболк наступает.

Глава третья

Ривер

Я пришел к нему сразу, как только почувствовал, что Она сделала.

Словно это я сам стоял на той опушке, скрываясь за спиной огромного тучного мужика. Знаю, Она хотела утащить только Элибера, но, сама того не понимая, зацепилась и за меня. Золотая нить обвязалась в узелок вокруг запястья и потянула следом. И всего на пару секунд наши сознания сплелись в общее, и я опустился в пучину его ужаса. Там все было – и смерть отца, и смерть лучшего друга, и разбойники, что попались на пути в Ходр от Великой чародейки Ари и сделали с юным принцем что-то чудовищное, чего он сам не помнил. Вот откуда ноги у страха и недоверие через край. Не мог я оставить его одного в этом кошмаре.

Поэтому прошел мимо стражников в королевские покои с графином вина, как ни в чем ни бывало.

– Владыка уже спит, – буркнули мне вслед неотесанные гвардейцы. Выбрал бы охрану получше, Элибер. Они-то вряд ли додумаются, что к тебе в спальню без стука заходит сама смерть.

– Уже не спит. Можете проверить, – фыркаю и захлопываю дверь перед их глупыми рожами, что тут же стали выискивать силуэт Элибера во тьме спальни. Кого-кого, а этих чудиков Боги мозгами не наградили. Может, это очередной глупый миф или предвзятое мнение, но проблеска разума ни в одном стражнике я пока не заметил. Умом в Фелабелле были наделены чародеи, но Элибер ни за что не позволит колдунам встать на свою защиту. Много власти исконным жителям Волчьих троп. Слишком много. Это ж за голову схватиться можно от ужаса, верно?

Мгла. Слабый свет догорающих дров в камине отбрасывает призрачные блики в черноте, что поглотила спальню.

Он сидит, сгорбленный, на кровати. Я подхожу ближе, опуская графин с вином на тумбу, едва различимую в ночной тьме.

– Нет. Не носи мне больше вино.

Выгибаю бровь от удивления. Неужто решил, что это я ему принес? Будто не знаю, что пить Северный король больше не хочет.

Его тонкие плечи дрожат. Вытаскиваю из глубокого кармана сюртука кресало. Поджигаю свечи и окидываю взглядом его бледное, перепуганное лицо. Темные мешки пролегают под покрасневшими глазами, подобно синим безднам предзакатного неба.

– Ты это… с кем поцапаться решил? – тихо шепчет Элибер трясущимися губами. Вспоминаю о недавней недосхватке с Поварихой и отмахиваюсь.

– Это мне спрашивать надо. Вид у тебя, мягко говоря, уставший.

Элибер нервно усмехается и потирает щеки искусанными в кровь пальцами. Да уж, тебе бы к ведьме сходить. Они умеют всю эту дурь своими заклинаниями с человека снимать. Заклинаниями или разговорами, не знаю уж.

Как тут поверить, что из-за бессмысленной войны, организованной этим мышонком, погибла моя сестра? Я живу в сумасшедшем мире, это точно.

– Извини. Наверное, я предстал перед тобой омерзительным.

– Испуганным скорей, – и чего это он переживает? Забыл, что ли нашу первую встречу? Вот когда-когда, а тогда я бы его придушил только за то, что убивать стало жалко. – Кошмары, Светлейший?

Элибер неуверенно кивает и обхватывает плечи руками. Смотрит на меня, но куда-то мимо. В пустоту. Как бы он сейчас в ней не утонул, от таких-то впечатлений. Спасибо, зараза, теперь мне его на ноги ставить, иначе пиши пропало последним проблескам света в его разуме.

«Не вздумай меня жалеть», – шипит он, думая, что говорит сам с собой.

«Почему? По-моему, стоит. Я бы тоже впал в ужас на твоем месте. Тяжело, когда в мире столько всего иррационального, и разум постоянно сталкивается с чувствами. Ты ведь привык все упрощать. Настолько сильно прожрал себе мозг, что уже не понимаешь, как думать иначе. Это вызывает сочувствие. Тебе, наверное, тяжелее, чем нам двоим в несколько раз».

Он молчит. Смотрит на меня серыми холодными глазами и морщится:

– Зачем пришел?

– Почувствовал что-то неладное, – пододвигаю стул поближе к кровати. Плюхаюсь и закидываю ногу на ногу. Пальцем вожу по горлышку графина и рассматриваю кровь Алых гор на дне сосуда. – Подумал, что ты захочешь обсудить.

Гримасничает с отвращением. Без всякого интереса различаю на его роже противоречия, которые грызут королевскую душонку. «Да как ты, мол, почувствовал, да что мне с тобой обсуждать, да так не бывает, да ты поганое магическое существо, подобное Кали» – и все в таком духе. Уже не удивляет и даже смешным не кажется.

– Да ладно тебе. Заканчивай. Давай поболтаем. Как будто ничего не было. Часто тебе кошмары снятся? – спрашиваю, пытаясь успокоить недоверчивого владыку. И у меня опять получается. Какой я молодец, уже почти прокрался в его темное сердце, почти приблизился к разгадке тайн, скрытых Белым волком от него самого.

– Часто. Бывает, что вообще ничего не снится. А потом всякая гадость в голову лезет. Я хороших снов на самом-то деле не видел с детства. А ты?

Подмечаю, как плечи его перестают трястись и даже слегка выпрямляются.

– Что я?

– Что видишь по ночам, когда разум твой переходит во владения Младшего Брата Смерти?

Задумываюсь. Как бы не ляпнуть чего лишнего. Сейчас бы поменьше золотых нитей, а то, кто знает, не потеряется ли он. Да чего я так переживаю?

От жалости к нему или страха за себя самого?

– Семью. И в кошмарах. И в хороших снах. Почти всегда мне снится семья.

– Наверное, в кошмарах ты ее теряешь.

Киваю. Так и есть. А вот в каких обстоятельствах – говорить не стоит. Я ведь не знаю, как далеко Элибер нырнул в мои воспоминания в нашу первую встречу, сам того не понимая.

– Сигурд передал тебе насчет Кали?

– Да. Я уже собирался написать письмо Верховному жрецу, но удержался. Ты, может, прав. Пока этого делать не стоит. Я понять не могу, почему Божок-оборотень столько времени угрожал мне смертью в разных ипостасях, а сейчас расхаживает по замку как ни в чем ни бывало и ко мне не подходит. Ему ничего не стоит лишить меня жизни. Так почему бы и нет?

– Многим ничего не стоит тебя убить, Элибер. Да и время для него штука абстрактная. Думаю, он тебе объяснит, когда ты решишься на разговор.

Взгляд Элички проясняется с каждым моим словом. Он возвращается в реальность, забывая о своем «ночном кошмаре». Мысленно ругаю Ее, и понимаю, что зря. Она ведь не видит Элибера и не догадывается, как легко лишить его рассудка.

– Завтра. После завтрака. Пойдешь со мной?

– Ну я же обещал.

Элибер серьезно кивает и перебирает пальцами кусок одеяла.

– Знаешь, Ривер, если ты будешь пить на службе – долго здесь не продержишься. Все мои пажи пьянствовали и терялись.

Я усмехаюсь. Интересно.

– Правда? И почему ты думаешь спиртное их так соблазняло?

– Из-за меня, наверное. Я же бываю не в себе. Во мне очень много жестокости, о которой ты не догадываешься, и почему-то проявлять ее при тебе мне совсем не хочется.

Да уж. Не догадываюсь, ну-ну. Конечно. Как ты еще не сообразил, что я тебя насквозь вижу?

– А ты никогда не думал, что не могут сто пятьсот пажиков, прошедших мимо тебя, по случайному совпадению спиваться?

– А как так? Ты вот тоже за вино мое хватаешься постоянно.

– А вот так. Я не пьяница. Превратиться в него – мой главный страх. Так что будь уверен, свой пост я удержу, в отличие от моих предшественников.

Элибер хмыкает. Поджимает бледные губы и запускает пальцы в спутанные длинные волосы.

– Хорошо. Не хочется мне убивать тебя раньше времени.

Смеюсь. Конечно, только в этом и дело. Элибер, зараза.

– Расскажи мне, как ты таким стал.

– Каким?

– Холодным и жутким. Ну и немного тронутым.

Он стреляет серым взглядом, сжимает кулаки, и губы его превращаются в тонкую сжатую полоску.

«Ты и сам знаешь».

«Знаю. Но узнал случайно, этого не желая. А теперь хочу, чтобы ты сам рассказал. Так, как видишь. Не злись».

Он смягчается. Откашливается, опускает глаза и прячет замерзшие руки под одеялом.

– В детстве меня не воспринимали всерьез. Считали дурачком. Я не мог дать отпор, и все пользовались этим, желая меня проучить. И однажды я стал именно тем, кого они так хотели видеть. Хотели и боялись.

Киваю.

– А чего ты сам хотел? Чего хотел дурачок Элибер?

– Осчастливить всех.

Ликую. Значит мне не показалось. Значит я видел его, спрятанного глубоко под сердцем. Из Элибера мог бы получиться хороший наемник, если бы он только услышал то же, что слышал я, когда мы обменивались местами. Ребенка за клеткой ребер. Он плачет и мечтает, чтобы боли больше не существовало. Ребенок, так сильно запуганный, что никогда в жизни не вылезет из железной клетки, потому что процесс этот болезненный, а он и прошлых страданий вынести не смог. Сломался и разбился под общим гнетом стервятников в замке.

– Хорошее желание. Жаль, они его не услышали, – улыбаюсь, ловлю непонимающий взгляд Элички и отвечаю на него, – зато я услышал.

– Странный ты, Ривер.

– Да и ты со своими внутренними темными тварями не особо от меня отличаешься, – весело подмигиваю, ощущая, как дрожат от непередаваемого восторга колени. Ведь если когда-то ты чего-то очень сильно хотел, это желание возможно возродить. Вспомнить, как сильно ты об этом мечтал и оно загорится – наполнится новым смыслом. Нужно только, чтобы тебе в этом немного помогли. Напомнили, каким ты был, когда этого хотел.

Время вернуться назад.

Элибер пристально вглядывается в мои глаза, пытаясь считать мысли. Я думаю, это необязательно. Он и так их слышит.

– Возьми со стола листок с пером. И чернильницу. Принеси.

«Приказ о моей казни написать хочешь?» – спрашиваю, подчиняясь. Роюсь на его рабочем столе, выискиваю перья. Замечаю их раскиданными на полу. Тоже мне знаток, где у него что лежит. Придется с утра здесь убираться.

«Не неси чепухи».

Возвращаюсь на свое место. Протягиваю ему бумагу и письменные принадлежности, а он качает головой и говорит:

– Пиши: «Королевский приказ».

Я утыкаюсь тупым взглядом в желтоватый кусок мертвого дерева. Опускаю чернильницу на тумбу и обмакиваю перо. Щеки вспыхивают алым.

– «Господину Фаррису. Из рук в руки», – продолжает диктовать он, не замечая моего смущения. Сглатывает горький ком в горле, мешающий произнести то самое, что скребется в глубине сердца. – «Прошу оповестить вас о местонахождении моей чародейки как можно скорее».

Отрываю взгляд от бумаги и всматриваюсь в такого же, как я, покрасневшего Элибера. Я проклят, честное слово. В такой важный момент – и бесполезный. По нервным вздрагивания короля вижу, как тяжело даются ему эти слова. В конце концов, именно в этот момент Элибер признает чародейскую власть. Признает важность всех колдунов.

– Написал? – он злобно косится в мою сторону, высовывает пальцы из-под одеяла и нервно кусает ноготь.

– Элибер, я не умею писать.

С губ Белого волчонка срываются ругательства. Он выдергивает из моих рук бумагу вместе с пером и пишет сам.

– Так научись, деревенщина! Как можешь ты служить мне, ничего не умея?!

– Вы там не только не жестите, Светлейший, – я сгораю со стыда, но не могу оторвать удивленный взгляд от того, как слова ловко выходят из-под руки Элибера. – Мне бы, чтоб научиться, учитель нужен.

Он косится на меня уголками глаз и надменно хмыкает. Дать бы ему хорошенько по роже, аж кулаки чешутся.

– Ага, еще учителя тебе нанимать, разбежался. Букварь в архиве тремя этажами ниже. Скажешь архивариусу, что тебе в отдел детской литературы. Сказки там, и прочее дерьмо, – ловким движением покрасневших на холоде пальцев он сворачивает листок в тонкую трубку. – Поставь королевскую печать. Она в моем кабинете. Потом отнеси к птицам.

Перехватываю послание из королевских рук.

– Ты никогда не пытался не задевать людей, которые к тебе по-доброму? – спрашиваю, чувствуя подкатывающее раздражение. Вот нормально же все было, я его и утешить прибежал, а этот наглый тип и дураком меня обозвал и деревенщиной. Придурок зажравшийся.

– Это еще с чего бы? Стелиться мне что ли подо всех?

– А с чего это я должен под тебя стелиться? Хочешь, чтобы тебя уважали, будь добр уважать взаимно. Иначе в следующий раз брошу тебя в темноте одного, и хоть усцысь со страха. Реветь будешь – все равно не приду.

Элибер вспыхивает. Зрачки его расширяются от подкатывающей ярости, крылья тонкого носа раздуваются, подбородок взлетает чуть ли ни к небу. Того и гляди, прыгнет и удушит. Или шею свернет. Или глаза выдавливать начнет, это он любит. И кусаться. Или уши отрезать.

Сердце мое пожирает пламя.

«Вы сейчас друг друга перебьете, бестолочи», – смеется Она.

«Замолчи!» – орем почти одновременно, пожирая друг друга злыми взглядами.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? Угрожаешь? – Элибер подтягивается на кровати, группируется, сразу видно – готовится мои мозги размазать по стенке.

– Что, суровая правда в глаза попала?

– Да я тебя сейчас… – шипит, как змея, нащупывая на тумбе чернильницу. Стоит мне только увидеть, как он подхватывает ее в руке и запускает в мое лицо, как я ныряю вниз и уворачиваюсь от нового синяка или рассеченного лба.

– Что ты мне «сейчас»? Смотри, Эличка, не захлебнись в пене. А то как бешеный, честное слово. Я тебе тут, дерьма ты кусок, о том, как с людьми разговаривать надо, а ты убить меня хочешь.

– И убью. Прямо сейчас.

Ржу. Не выдерживаю. В голос над ним смеюсь, и грудь моя ходит ходуном. Побудь с психом в тесном сплетении, сам таким станешь. Как там говорили ребята из Братства, которых мы с Нессой повстречали на пути? Посмотришь в бездну, так и она в ответ глаза выпучит, а потом окажется – просто в зеркало смотришь.

– Смешно тебе?! – вопит он, подлетая с кровати, а я отскакиваю вбок. Королишка спотыкается об подставленную мной подножку и летит в своей шелковой накидке на пол. Падает и тут же подпрыгивает в попытке схватить меня и треснуть башкой обо что-то, желательно, каменное.

С привычной ловкостью лавирую меж дорогих кресел с меховой обшивкой, а этот бежит следом, красный от злости, поскальзываясь на своем же разведенном бардаке из перьев и королевских документов.

– Остановись, падла! – орет он мне, и я швыряю в него перехваченный со столика деревянный поднос. Элибер верещит, как злобная истеричка. – Я тебя сейчас зарежу!

– Нож на кухне, придурок, – парирую и обхватываю руками кресло, как свой щит. – Смотри мне, этот стул дороже всего моего дома! Не жаль тебе будет в него ножами тыкать?

– Подонок проклятый! – он гневно пинает столик у камина, и тот падает в угли. Идиот.

Мы замираем одновременно, наблюдая, как вспыхивает красное дерево, и огонь жадно облизывает лакированную поверхность пламенными языками.

– Правильно. В топку его! Забрать у богатых, раздать бедным, – говорю, кивая на кресло. – Оно следующее?

Элибер чуть не валится с ног. Я хохочу, а он орет, как бешеный:

– Стража!!! Тащите воду, идиоты! Пожар!

– Да ладно, – смеюсь. – Вместо полешка.

– Сейчас ты у меня – вместо полешка, – Элибер злобно плюет на горящий столик, а я хватаюсь за живот, не в силах больше сдерживать разрывающий меня гогот какого-то пустынного южного животного.

– Вот это ты затушил так затушил!

Разгневанный владыка Фелабелля смотрит на меня, как на шута. Смотрит одну секунду. Вторую. Глядит на свой мелкий плевок, что начинает закипать от жара камина. И заливается смехом. Серьезно.

В комнату вбегают стражники и служанки. Глядят на нас, как на психов, опрокидывают ведра с водой в камин. А мы все смеемся до слез.

– Иди, пока я не осуществил обещанное, – выдавливает он, сгибаясь пополам.

Вытираю глаза и ухожу к двери, подпрыгивая на пружинистых ногах от хохота, рвущегося из груди. Уже на пороге он вновь меня окликает.

– И Ривер. Будет что-то непонятное в изучении букваря – зайди. Я объясню.

«Зайду, – думаю, пораженный, – обязательно».

Элибер

Я проснулся от навязчиво шороха где-то под кроватью, пытаясь подавить накопившееся раздражение. Заснуть было тяжело, а оттого злость за нарушенный покой и тишину сразу же подкатила к горлу. Весенние лучи прокрались в королевские покои, скользнули в черные волосы Ривера. Паж ползал по полу на четвереньках, подбирая перья, и шебуршал, как крыса. Я выдохнул от облегчения. Не Сигурд, и слава Триедине.

И тут-то понял кое-что по-настоящему важное. Наступил Имболк.

– Уже проснулись, Светлейшество? – Ривер выглянул из-за подножья койки, ухмыльнулся по-лисьи. – Это хорошо. Кто рано встает, тому, как говорится, живется легче.

Я хмыкнул и по привычке потянулся к графину с вином. Но тут же отдернул руку. Не буду. Хватит с меня.

– В таком случае уж лучше совсем не спать, – уселся и протер глаза. В голове промелькнули обрывки вчерашнего вечера. Я недоверчиво глянул в сторону назойливого пажа. Как удалось ему так быстро залезть в мою душу? Как он заставил меня делиться с ним самым сокровенным, в какой момент я свернул не на ту тропу?

Ривер продолжал убираться, на сей раз помалкивая. Ну и славно, хватит с меня разговоров. Умеет это чудище слова подбирать, так что отвечать хочется.

«Да ладно? Я и правда такой хорошенький?»

«Заткнись», – я закатил глаза и поднялся с кровати.

И не сдержался. Спросил-таки. Чем и обрек себя на еще один проникновенный разговор.

– И все же, Ривер, почему ты мне ничего не рассказываешь о себе?

– Так ты не спрашиваешь. Вас, Эличка, интересует, в первую очередь, собственный лик.

– По-твоему, я не должен знать, кому даю доступ к королевским покоям?

Он хмыкнул, присел на корточки и вытер вспотевший лоб рукавом белой рубахи. Упарился, бедный. Как скакать со мной и швыряться подносами, так не устал, а как бумажки собирать – все, чуть не лежит замертво.

– Должны. Говорю же, обычный парень из Медвежьей деревни. Все вы правильно сказали про мою семью. За некоторыми исключениями, о которых я пока говорить не могу.

Нечестно как-то. Я ему и про это, и про то, а он мне, значит… Говорить не может. В темницу бы его бросить, а жалко.

Не знаю, как бы вчера успокоился, если бы Ривер не зашел ко мне поболтать. Столько лет жил спокойно, никому и словом о своих переживаниях не обмолвился, а этот деревенщина прицепился, подобно репейнику, и самое главное – знает ведь, где крепче засесть. Я не доверял ему. Боялся получить нож в спину, и, кажется, боялся неспроста. Вот только не чувствовалось от него ни холода, ни желания меня ранить. От него веяло честностью, пусть и не откровением. Мне хотелось закрыть глаза на свои сомнения. Если он злился, язвил или издевался – не скрывал этого. Показывал всем своим видом. Если сочувствовал – тоже. Это, наверное, в нем и притягивало. Никогда еще в моем окружении не было такого человека. Даже Дэви таила в душе разочарование во мне и слова доброго не говорила.

Ривер пытался меня понять. Я видел это в заинтересованном взгляде цвета морской волны. И поражался.

– Ну что, – подал он мягкий голос, неряшливо складывая листы бумаги в стопку, – после завтрака у нас важный разговор?

– Чего ты так к нему рвешься? – я замер у грузного платяного шкафа с одеждой. Помню, в детстве опасался, что однажды, эта штуковина упадет на меня и размажет по полу. С нерешительностью сдвинул мантии и плащи с вышитыми гербами дома Присонов.

– Интересно. Это существо жило под вашим боком столько лет, а вы никогда не догадывались, что оно такое на самом деле, – Ривер поднялся на ноги и отнес стопку бумаги на стол. Аккуратно разложил и оглянулся на меня из-за плеча.

Как ему удается быть ниже меня, но смотреть сверху?

– Я тебе не говорил, что он здесь давно. Откуда ты знаешь? – недоверчиво щурюсь и понимаю, что пытаюсь найти подвох в его поведении.

Ривер пожимает плечами и усмехается:

– Ну да. Не говорил.

Запах мелиссы и блеск золота. Пошло оно все куда подальше.

– Вам, может, одеться помочь? – ехидно спрашивает, замечая мое бездействие у распахнутого шкафа.

– Пошел отсюда! Сам справлюсь, – рычу. Ржет, падла, руки безоружно поднимает и, пятясь, выходит наконец из спальни.

Ломит от желания снова все разбросать, чтобы он помучился от очередной внеплановой уборки, но я удерживаюсь. Одеваюсь молча и отправляюсь на завтрак. В конце концов, ему меня еще поддерживать в разговоре с недокалекой-недослепым-недостариком-недомладенцем.

За завтраком успеваю перекинуться парой слов с Циммерманом. Лорд Белой Бухты продолжает настаивать на обращении к Верховному жрецу. Неспроста. Что это он так распетушился? Неужто пошел на тайное от меня предложение вождя Архипелага?

Мир пах весной и Великой охотой. Кожей я ощущал, как меняет направление Северный ветер, становится теплей и мягче. Грядут перемены. Может, они наступают прямо сейчас, под носом, а я все стараюсь их не замечать. Неважно. Мир пробуждался от долгого сна, стряхивал снег, как мокрая собака стряхивает дождевую воду со шкуры. И все же, как интересно. Моя история лишена любой морали, кроме, пожалуй, той, что я должен ото всего держаться на расстоянии. Но с пробуждением мира, что-то пробуждается и во мне. Пушистое белое семечко подхватывает штормовая буря и безжалостно опускает в землю. Вот-вот вырвется оно из почвы, возвысится к небу желтой шапочкой и будет ждать, когда сменится белым облачком. Лорд Одуванчик.

Сегодня Имболк, а Дэви все еще не вернулась, хотя божилась успеть.

Грусть и черная скорбь. Должно быть, колдунья умерла или сбежала, и я навсегда потерял ее.

Надо же, в кои-то веки позволяю себе о ней тосковать.

Солнце забиралось все выше и выше по светлому безоблачному небосводу. Хороший день. Благостный.

Уже собирался закончить завтракать, как в зал вбежала служанка и оставила под моим носом скрученную трубочку. Новое письмо от военных по ту сторону Заговоренного леса. Спокойно разламываю печать и вчитываюсь в непонятные закорючки.

Ну вот. Здорово. Вспомнишь о Дэви, и вот она, проблема, с которой непонятно, как бороться. Нечисть вновь осаждает Морскую деревню. Благо, там остался чародей, который мог отстоять захваченную территорию и изгнать тварей назад в чащу. К всеобщему сожалению, не без потерь. Раскрывай казну, король, время платить семьям, потерявшим мужей. Хоть как-то откуплюсь и напомню об истинном долге служения стране. Вот тебе, пожалуйста, либертассцы травят наши отряды нечистой силой с пограничья. Либертассцев – убить.

А с чащобниками разбирайся сам. Нанимай отряд чародеев, которые будут выискивать хоть какие-то способы утихомирить лесных тварей.

Придется, наверное, принять колдунов по-настоящему, и призвать, и позволить им служить в армии. Только таким способом и получится удержать их рядом. Не через договоренности и сделки, которые заключают с чародеями лорды и наместники, а по-настоящему. Через долг Родине. Плевать. Все равно все рухнуло. Вот только как они ко мне относятся после сожжения «Хмельного котла»? Сильно ли ненавидят?

И как запугать их так, чтобы делали то, что я требую?

«Почему ты все делаешь через запугивание? Не пробовал вызвать у людей любовь к себе? Чтобы они сами шли отдавать за тебя жизни? С верой и без страха», – ворчит внутренний Ривер.

«Если я позволю им не бояться – они запросят большего. Ты как будто не здешний и совсем не понимаешь местный порядок вещей. Чародеи испокон веков обозлены на Присонов за то, как поступили с ними Эрдали и его потомки. Думаешь, мне на них с высокой башни не плевать? Если бы не ошибки моего рода, жили бы они припеваючи. Вот только меня и мою семью Великий Завоеватель поставил в затрудненное положение. Не быть меж нами истинного мира, пока люди остаются людьми – злопамятными, мерзкими мешками из мяса и костей. При любой возможности они схватят Присонов за горло и свергнут меня, отправят в ссылку, убьют и в придачу надругаются над мертвой плотью».

«Да уж. Ты мизантроп», – я почти замечаю, как осуждающе он хмурится.

«Будь моя воля – с радостью уничтожил бы всех людей. Оставил бы земли животным и прочим существам, неспособным на ненависть», – отвечаю сердито и поднимаюсь из-за стола.

«Ты склонен к ней больше всех, пока не научился прощать и давать другим шанс изменить к тебе свое отношение».

«Заткнись. Ничего ты не понимаешь».

Тоже мне, внутренний конфликт. В общем, будь что будет с этими проклятыми колдунами. Может, стоит объявить вербовку для всех без исключения, а не только для обычных мужиков, не одаренных чародейской силой и магией крови? В таком случае, колдуны могут взбунтоваться. Ривер, должно быть, кое в чем прав – сейчас мне выгодно создать такую проблему, чтобы колдунам самим захотелось идти и защищать свой дом. Вариант организовать набор в армию по собственному желанию для чародеев тоже имеется, но тогда стоит обдумать жалование. Оно у них должно быть гораздо больше, чтобы урегулировать вопрос с нежелательными восстаниями.

Тяжело. Предстоит над этим поразмышлять.

Выхожу в коридор. Ривер тут как тут со своей извечно довольной рожей. Выражение его лица почти неизменно. Аж бесит.

– Ну что? Идем болтать с Богом?

– Идем. Только отстань.

И мы идем. Спускаемся по лестницам в подземелье, где пахнет сыростью и грязью.

Ривер молчит и с интересом осматривает подземные коридоры, косится на жирных крыс.

«Да. Такую бы я в детстве с радостью съел».

В ужасе оборачиваюсь, но паж улыбается как ни в чем ни бывало.

– Ты же ничего не говорил? – спрашиваю на всякий случай.

– Нет, – отвечает он, но я замечаю задорные морщинки в уголках его глаз.

«Я только подумал».

Проклятое безумие! Проклятая золотая пыль. Когда-нибудь я умру, и это все закончится.

Стражник, увидев нас издалека, распахивает дверь в темницу. Хороший парень, хотя бы не спит, как бедняга Ричард. Может, такими темпами вскоре добьется повышения и переедет из этого вонизма наверх, куда-нибудь поближе к Ходрским стенам или смотровым площадкам.

Впрочем, внимательность местных охранников скорее говорит о том, что здесь, под замком, стало неспокойно.

Лицо у Ривера безмятежное. Он даже не морщится от здешнего запаха испражнений и гнили. Подмечаю очередную странность мальчишки из «Медвежьей деревни». Не помню, чтобы там содержались подобные места.

Мы проходим мимо камер с узниками, и Ривер ненадолго замирает у знакомой мне решетки. Рэйнар. Кстати, как он там?

Останавливаюсь рядом с ним и вглядываюсь в искалеченного колдуна-тавернщика. Вроде раны глубокие понемногу затягиваются, но взгляд пустой и отсутствующий. Вряд ли уберешь этот взгляд у человека, из которого я недавно выдергивал куски плоти.

Темно. Влажно. Мерзко.

– Где-то я его видел, – одними губами произносит Ривер. Я хмурюсь. Взгляд его голубых глаз скользит по обгоревшей коже головы пострадавшего узника. – Кто это?

– Да так. Один тип, который меня расстроил.

– Ухо ему отрезал?

– Отрезал. Не сдержал себя в руках. Безумие нашло.

Рэйнар ловит нас взглядом и склоняет голову набок. Карие глаза наполнены отчаянием и мольбой.

– Как там дела, мой король? Она вернулась?

– Нет. И вряд ли вернется. Сдохла, – злобно отсекаю я и грубо дергаю Ривера за рукав, пошли, мол.

«Она тебя прибьет, Элибер», – шепчет паж мне на ухо.

«Она меня бросила. Все вы в конечном итоге меня бросаете».

На это слов у него не находится.

Рэйнар что-то бессвязно бормочет нам вслед, умоляет, упрашивает и хнычет. Только мне не до него. Чем ближе мы подходим к камере Кали, тем сильнее подгибаются ноги, а тело требует повернуть назад и унести сознание подальше и побыстрее, да так, чтобы пятки сверкали.

– Не усцысь, – произносит Ривер, и в голосе его столько уверенности, что я пытаюсь схватится за нее всем своим существом.

Вот только в ответ шиплю:

– Не было такого и не будет.

Сквозь тьму замечаю в конце коридора Сигурда. По моему приказу он охраняет клетку твари с факелом в руке. Лицо у него бледное, волосы торчат во все стороны, вторая рука лежит на рукояти меча. Видать, Кали много чего наговорил дебилу такому, раз он так встревожен.

– Мой король! Повелитель! – Сигурд разглядывает наши силуэты и размахивает факелом. – Скорей! Оборотень вас ждет!

Ривер хихикает.

– Весело тебе?

– Мне всегда весело, повелитель. – Ржет паж. – Не срывайся на меня, когда страшно. Я тут ни при чем.

Подхожу к Сигурду и отвешиваю ему хороший подзатыльник. Вшивый гвардеец хлопает удивленными глазами и, заикаясь, бубнит:

– Прошу прощения. Я вам очень обрадовался.

– Иди отсюда. Оставь нас с Кали наедине.

Он обомлел. Ривер позади меня снова расхохотался.

«Ну и охрана у тебя, Эличка. Любой дурак крепость твою ненаглядную возьмет».

«Они, может, и тупые, но здоровые и огромные, в отличие от тебя. И мечом махать умеют, и приказы выполняют беспрекословно, – вступаюсь за свою гвардию. Надо ж так поносить и защищать одновременно в своей же больной башке. – Да и Сигурд мужик – неплохой, добрый. Чем Триедина наградила, тем и пользуется».

«Ладно уж. Не пыли. Я не хотел оскорбить твоих любимых стражников. Прошу прощения».

– Вы такой смелый, мой король! Я тут еле живой с ним наедине. Так мне еще мозги не пудрили.

– Вот и иди отдохни. Бегом.

Золотые нити подталкивают к клетке. Во мне горит решимость.

Ривер не отходит ни на шаг. Держит в руке факел. Мы оборачиваемся к решетке, и я тут же в ужасе отскакиваю.

Тварь высунула зловещую морду. Сиреневые глаза сверкают безумием.

– Я заждался, ваше Величество, – громоподобный рокот разносится по узким коридорам темницы. Я забываю, как дышать. Ривер опускает теплую ладонь на мое плечо. Сжимает.

«Усцышься?»

«Нет!» – рычу. Под подошвами сапог появляется земля. Устойчивость возвращается золотой пылью и голосом Ривера. Вот мои ноги. Вот мои руки. Вот мое тело. С ним ничего не происходит. Кровь разливается по венам. И сердце вовсе не выпрыгивает из груди, и волосы на голове не шевелятся. Я здесь. Я прямо сейчас. И мне совсем не страшно.

Я успокаиваюсь.

– Ничего себе, – удивленно шепчет Кали. Всматриваюсь в его лицо. Есть в мире красота, которая пугает. Звездное небо, например. Гигантское, усеянное созвездиями, оно прекрасно и притягивает взгляд. Вот только если засмотришься – становится поистине страшно от его глубины. Великий океан. Шторм. Воющий водопад зимой. Заговоренный лес. Все это – безумно пленительно, но ровно также опасно и чудовищно. Кали обладал тем же свойством. Морда твари была так красива, что пугала своей невозможностью. Заостренный аккуратный нос, четкие скулы, правильные формы, фарфоровая кожа.

«Ты звезд боишься? Значит, никогда по-настоящему на них не смотрел».

Я морщусь, прогоняя Ривера из своей головы.

– Вы уже и так умеете? – спрашивает тварь, растягивая слова медовым тенором. Не понимаю, что Кали имеет в виду.

«Понимаешь, но отрицаешь».

– Я пришел поговорить.

– Я догадался. Ты пришел получить ответы на свои вопросы, и я тебе их предоставлю. Наконец-то ты созрел для этого.

И вот. Момент, когда вся подготовленная мной речь исчезает из головы вместе с любыми мыслями. В подступающей панике оглядываюсь на Ривера в поиске нужных слов. И Ривер спокойно спрашивает:

– Кто такие Чужеродные?

Кали непонятливо хлопает глазами. Молчит и внезапно разражается могильным, ледяным смехом:

– Так они нас, значит, называют? Чужеродными?

– Кого «вас»? – уточняю неуверенный голосом. Мир вокруг темнеет. Стены давят со всех сторон. Потолок узкого коридора вот-вот упадет на голову, проломит мне череп, и я умру. Только розовые глаза блестят. Искрят ужасающим светом. Душно. Холодно. Воняет.

Ривер сжимает мое плечо, отгоняет очередную волну страха.

Хохот Кали тут же обрывается. Задумчивость отражается во взгляде. Он лениво подбирает слова и, пробуя их на язык, произносит:

– Создателей. Прародителей. Первых. Иных. Называй, как хочешь. Есть мы. И есть вы. Мы древнее вашего мира, древнее Конца и Начала. Мы были всегда и везде, мы есть во всем. Оттого я и смеюсь. Для меня «чужеродный» все равно что оскорбление. Я есть везде, и все есть во мне.

– Можно попроще?

– Я не понимаю, как можно выразится еще проще, – мурчит он, отступает от клетки и хрустит тонкой шеей. Перебирает плечами и колеблется. Вся его физиономия морщится от отвращения. – Бог. Я есть Бог. И Чужеродные тоже – Боги. Нас много, мы едины и сходимся во всем и везде. Человеческий язык – штука слишком сложная. А твой разум, Элибер, еще сложнее. Он плоский и омерзительно пустой. Вам не хватает легкости и невесомости, чтобы понять меня.

Плоским мой разум еще не называли. Должно быть, есть в этом доля правды.

– Почему бы мне прямо сейчас не взять и не согласиться на предложение Верховного жреца? – угрозы сами срываются с губ. Ривер стискивает мое плечо цепкими пальцами.

– Потому что это тебе не понравится. То, что он сделает. И то, что он делает сейчас и будет делать.

– Но мне ровно так же не нравится и то, что делаешь ты.

– Я тебя пугаю. Я не могу не пугать. Такова моя натура. Время для вас – страшная штука. Его всегда слишком мало или слишком много.

– Зачем ты меня пугаешь? Что я тебе сделал? В конце концов, ты, тварь такая, служил у моего отца, и все было нормально. Не я тебя таким сделал. Не я первым засадил тебя в темницу и запер за решеткой.

Кали хлопает глазами. А я вскипаю. И безумно этому рад. Раньше страх наступал быстрее ярости.

– Элибер, я ждал тебя. Я знал, что ты придешь. И я готовился к твоему появлению. Должно быть, это прозвучит ужасно глупо, но от тебя сейчас на самом-то деле зависит судьба мироздания.

Ржу. Истерически. Какое еще мироздание и на что оно мне сдалось? «Страна, – говорил отец, – падет, когда ты на престол взойдешь», а он мне тут про судьбу мира затирает. Это еще с чего бы? Я всего лишь жалкий король Северной страны, который даже постель заправлять не умеет, а мне Бог твердит про судьбы мира, про то, как я его удержать должен. С дуба рухнуть. Дно пробить.

«Послушай его. Давай просто послушаем, без истерики».

«Вот это да, – бормочет Она. – Вот это мы влипли».

И с ней я согласен больше, чем с Ривером.

– Ладно. Ладно. Судьба мироздания на моих хрупких плечах.

– Так и есть, – Кали кивает головой, словно это так же очевидно, как и то, что он не может ошибаться. – От тебя зависит ход вещей. Кое-что происходит. Кое-что страшное. Люди верят не в тех Богов. И слушают не те речи. Создателям не нужно кому-то что-то доказывать. Мы есть. Мы во всем. И этого достаточно. Мы не нуждаемся в капищах, алтарях и почтении. Это слишком мелко для нашего Величия.

– А чем ты тогда занимаешься сейчас, если не пытаешься что-то доказать?

Глаза у Кали недобро сужаются.

– Отвечаю на твои вопросы, Куриный мозг. Меня никто не запирал. Я просто появился здесь, когда захотел, и все посчитали, что я тут был. Ты поражаешь меня своей плоскостью. В паре слов, для ограниченных – я здесь из-за тебя. К моему несчастью, ты должен защитить время и мир.

– К моему тоже.

– Уж поверь, твое несчастье и рядом с моим не стоит. Как видишь, я имею свойство меняться. Я умираю и рождаюсь ровно в те моменты, когда меняется время. Когда Колесо сдвигается и меня побеждают. Говорил мне старый Деа, что я еще не раз сломаюсь и вывернусь. Смеялся надо мной вовсю, а ему не верил. Теперь сам здесь стою и умоляю, чтобы ты снова меня убил. Знаешь, что может победить время?

Я не знал.

– Легенды, – произносит Ривер за моей спиной, и я испытываю острое желание его задушить за столь очевидный ответ, до которого я сам не додумался. Паж хмыкает и поясняет. – Так говорят.

– Да. Все мозги достались тебе. И Этой. Как ее? Ну, вы поняли.

Я снова ничего не понял.

– Когда рождается история – я умираю. Потому что история имеет свойство переходить из уст в уста, проговариваться в тишине безлунных ночей у костров, шептаться у детских колыбелей, пленить человеческие души и создавать новых людей. Это то, перед чем я бессилен.

– Я все равно не понимаю, как это связано с тем, что ты угрожал мне убийством и действовал на нервы, – говорю морщась. Чувствую себя глупым. Плоским. Хорошее слово. Я точно плоский.

– Да потому что ты – ходячее противоречие, как и я сам. Ты отрицаешь очевидное. Мне нужно умереть, чтобы выжить, мне нужно погибнуть, чтобы мир продолжал существовать, а ты утверждаешь, что чувствовать не умеешь, хотя чувствуешь в крайностях. Мы с тобой гораздо ближе, чем тебе кажется, и во многом отражаем друг друга. Понимаешь ли, Элибер, я очень сильно зол, что ради вас, мирно выполняющих свою работу, далеких от истинных невзгод и тревог, мне приходится раз за разом проходить одно и то же. Рождаться, стареть, погибать. А ты бегаешь по замку, ноешь и ведешь себя как истеричный ребенок. А я терпеть обязан, зная, что на тебе лежит большая ответственность. Повторюсь, я существую во всем и везде. Каждую секунду я дохну, каждое мгновение с меня сыплется песок, и я кашляю кровью, выплевывая из себя остатки жизни. Это, знаешь ли, огромное унижение, вот так превращаться в прах. Скажи я не то или ступи не туда – все рухнет. Думаешь, стоял бы сейчас за твоей спиной мальчик-река, если бы я тебя не напугал тогда? А это ведь важно. Каждая деталь имеет ценность.

Кажется, я начал чуть-чуть его понимать.

– Так это вынужденность?

– И да, и нет. Не найти слова, которое полностью объяснит божественное поведение. Считай, так и есть. Но в какой-то степени я даже получаю от этого удовольствие. По делом тебе, думаю.

– Ты слишком много распыляешься, божественная сущность, – говорит Ривер позади меня, и я ему благодарен. – Мы говорили совсем о другом. Почему нам не стоит доверять Верховному жрецу?

– Потому что Верховный жрец служит не тому. Есть среди нас такой. Неудачный. Как был и в тебе, мальчик-река. Та часть тебя, которую ты отрицал. Теневая. Он много гадостей говорил, если помнишь. Тот, кому служит Верховный жрец, тоже. Он – собрание самого гадкого, что есть в каждом из вас. Прародитель всех этих гадостей. И этот прародитель имеет с нами личные счеты.

– Это ваша война, не моя, – почти скулю, бледнея. Перед глазами плывет. Страх снова подкатывает к горлу. Кажется, сердце мое сейчас остановится.

«Не остановится. Я его держу. Не бойся».

– В том то и дело, что нет. Если бы это была наша война – воевал бы он с нами. Но это не так. Это вас он хочет стереть с лица земли, чтобы доказать свою силищу. Мы тут ни при чем и не можем на это повлиять, кроме как донести тебе и поставить в известность.

– Почему меня?

– Потому что однажды именно ты этого попросил, – Бог усмехается. Уши мои закладывает. – Ты попросил и запустил движение. Это твоих рук дело, Элибер. Скоро ты все поймешь.

Ривер подтягивает меня за плечо, подальше от железных прутьев, что расширяются, а затем сужаются. Вот уже они и не ровные совсем, а пляшут. Пляшут.

Голос Ривера дрожит и только сейчас я замечаю в его голубых глазах лопнувшие от напряжения или темноты капилляры.

– Мы пойдем. Хватит на сегодня. В любом случае, ты всегда можешь прийти, да и поговорить.

Кали лишь кивает, а Ривер тащит меня во тьму.

***

В себя я прихожу в тронном зале. Не помню, как попал сюда. Помню лишь, как нырнул в темную пучину и потерялся. Такое бывало в детстве, когда я не мог дать сдачи братьям. Они оскорбляли меня, а я словно прятался в укромном местечке, в потайном сундучке, где-то в своей голове, запирался там на замки и накрывался тишиной, как большим шерстяным одеялом.

Такое случалось и сейчас, когда я оставался в замке один на один со своими проблемами. Чтобы ничего не решать, я снова и снова уходил в это место и пребывал там до тех пор, пока Младший Брат Смерти не заключал меня в свои утешающие объятия.

Ривер восседал на каменных ступеньках и тяжело дышал.

– Эличка, да ты усцался, – заметил он, стоило мне лишь прийти в себя.

Я выпучил глаза. Опустил взгляд на сухие штаны. А эта падла захохотала.

– Поверил, да?

Шторм отступил. Я снова здесь. В своем теле. Кто-то показал мне, как это делается. Как это ощущается. Этому кому-то я очень благодарен.

Плевать мне на этих Богов. Сейчас плевать. Самое главное, что я тут. Я никуда не провалился, не растворился в кошмаре и смог посмотрел в лицо своему страху. Я не «усцался». Я справился.

Из груди рвется радостный смех.

Тут-то и открывается дверь.

Клянусь, за ней, всего на секунду, в глубине коридора Черного замка я замечаю лесную чащу.

Дэви

Я вернусь. Еще не раз ступлю на заросшие терновником тропинки, не раз искупаюсь в твоих лесных озерах. Не раз послушаю пение сверчков, луны и звезд. Обещаю. Когда-нибудь густая трава вновь прорастет сквозь мои пальцы, сплетется на лодыжках причудливыми узорами, а на ладонях вспыхнут золотом линии, указывающие верный путь. Обещаю. Клянусь.

Это лишь временно. Подам в отставку и отправлюсь домой, в твои чертоги, где пахнет земляникой и влажной землей. И ты поймешь, что никуда я, впрочем-то, не уходила. Всегда была здесь. Только как будто спала. А потом проснулась.

Мы с Фаррисом покидаем Заговоренный лес. Прощаемся с ним. Протискиваемся сквозь плотную листву берез по извилистой тропе. Солнечный свет ласкает весенним теплом, а я почти слышу запах столицы –сажи, серого дыма, затопленных печей и пыли.

Запах людей.

Колдун-медведь держит меня за руку, когда мы останавливаемся рядом с высокими дверьми, что высятся прямо посреди леса монолитными плитами из красного дерева.

– Вот это да, – бормочет с подозрением Фаррис и удивленно постукивает крепким ногтем по деревянной поверхности. – Смотри-ка. Лакированная. Дорого-богато. Здесь волки вырезаны.

Подхожу ближе и без интереса обнаруживаю, что узнаю эти двери. Они много раз распахивались перед моим нетрезвым взглядом. Раньше, когда я не понимала, ради чего стоит жить, а внутри скреблись лишь раздражение и ненависть ко всему сущему.

Все это чувствовалось сейчас как давно забытый сон. Значит, я возвращаюсь в Ходр на самом деле. Забыла о реальном мире. Забыла, как неприветлив его воздух и холоден северный ветер. Пора. Теперь точно пора.

– Открываем? – спрашивает Фаррис, приметив решительность, застывшую на моем лице.

– Да. Верховная чародейка возвращается к своему королю.

Этого достаточно. Колдун-медведь целует меня в висок и толкает дверь.

Сначала приходит запах. Запах рябинового вина, кипарисов и камня. А потом до меня доносится смех. Звонкий, беспечный и мелодичный, раскатывается он по тронному залу. Я делаю шаг, готовясь ухватить его пальцами, чтобы не ускользнул, не исчез и не растворился во мраке Волчьих троп. Ухватить, чтобы сбежать не удалось.

Он ведь и не переставал звучать. Был здесь, сейчас, у костров чащобников, раздавался из глубин подлесков, прятался от меня среди темноты чащ. Время сплеталось воедино, и смех разносился везде, в прошлом, настоящем и будущем, эхом – из раннего детства.

Замираю посреди тронного зала. На троне передо мной сидит Элибер. Из глаз его брызжут слезы, а он сгибается пополам, сжимает руками живот и хохочет. И рядом с ним, по правую руку, на ступеньках восседает Он. Ржет, пока не встречается со мной взглядом. Зрачки его бездонных голубых глаз сужаются, и он замолкает. Элибер, кажется, тоже.

Нити сплелись. Золотая пыль вспыхнула в воздухе призрачным сиянием. Тысячи маленьких пылинок, и нет «нас» по отдельности. Есть только общее «Я» и больше ничего. Всего за секунду перед глазами проносятся их жизни, их боль и слезы, их радость и страх. Их недоверие. Дракон Мгла, освобождающий и пугающий. Небо, расчерченное размахом черных крыльев. Костры чащобников, надежды на лучшее, безумие, что туманит реальность, выбивает землю из-под ног – не удержишься, когда мир пускается в пляс. Рыжие волосы, испуганные карие глаза за стальной решеткой. Их я тоже вижу. Вижу и чувствуют почти так, как если бы была там сама и видела бы это своими глазами.

И они ощущают на себе, как сильно я злюсь. Как обливается мое сердце огнем, сильнее которого я в себе еще не видела. Мы ощущаем. Наше «Я».

Ничего не могу с собой поделать. Выпускаю ладонь Фарриса и мчусь к трону. Повсюду вспыхивают кровавые океаны, нож, что отрезает куски плоти, кожа под ногтями, почти лопающиеся глазные яблоки.

Взбегаю по ступенькам и наотмашь бью Элибера по лицу, хватаю за волосы и кричу в его перепуганную рожу:

– Где он?! Что ты, мать твою, натворил?! Ты убил его, тварь? Убил?!

Ривер поднимается на ноги. Вот тебе и встреча на Имболк. О такой мы договаривались, змеюка? Убить его, значит, пришел? Ну уж нет, только после меня.

«Эй… Хватит. Твой дружок в темнице сидит. Живой».

– А ты вообще заткнись! – выплевываю злые слова и отталкиваю шелк нитей подальше. Щека моя пылает огнем. Хорошенько я Элибера пристукнула, но все равно – недостаточно.

Элибер шипит, хватается тонкими пальцами за мой кулак, в котором торчит серая копна его волос. Ну, Волчонок! Ну, берегись! Довел. Довел меня своей глупостью, недоверием и тупизной. Решил, значит, что я его предала. Нашел себе предателя.

– Да как ты смеешь?! – он изворачивается в моих руках, пытается вырваться. Краем глаза я замечаю, как Ривер морщится, прикасаясь ладонью к макушке. Хорошо, значит, тяну. Правильно. Я боли не чувствую, настолько она мелочна по сравнению с огнем, что горит в сердце.

Скидываю Элибера с трона и пинком отправляю вниз по ступенькам. Взгляд у Ривера осуждающий, холодный и отчужденный. Что, не рад меня видеть? Да и я тебя в этом месте тоже не рада. С такими-то намерениями.

– Вытаскивай его! Сейчас же! Выпусти Рэйнара из темницы, дерьма кусок!

Король падает на колени и всхлипывает. Нытик проклятый. Как тавернщиков пытать, так горазд, а как за содеянное ответить – не может.

– Ты хоть понимаешь, что ты, скотина, наделал? – выкрикиваю, спускаясь за ним, и грубо хватаю за волосы, чтоб поднялся на ноги. Встань, мышь! Говори со мной, отвечай. Рэйнару тоже было больно. Я это допустила, а Присон с радостью воспользовался. Отвечай за свои проступки! За пограничников, скидывающих стариков с их мест в таверне, за отряды, стреляющие в драконов. За все отвечай!

Кровь вскипает. Может, я многое взяла от Леса и драконов. Может, они отдали мне свое пламя и любовь к справедливости.

– Достаточно, – голос Ривера разносится ледяным эхом по залу, но я его игнорирую. Мне неважно мнение того, кто пришел убить моего единственного близкого, пусть и поехавшего человека, а теперь улыбается ему в лицо и пытается втереться в доверие. Бесчестно и мерзко.

Элибер перестает сопротивляться и смотрит на меня серебряными глазами, полными слез. На дне плещется чувство вины и – что? – радость?

– Я так счастлив, что ты вернулась, – шепчет одними губами и нервно смеется. – Я так скучал.

Псих. Конченный псих.

Понятия не имею, что сделал с ним проклятый либертассец, но этого Элибера я не узнаю. Отпускаю его и отхожу на несколько шагов, с опасением пячусь к Фаррису.

Плечи Волчонка опущены и слабо дрожат. Он вытирает слезы рукавами черного плаща, расшитого серебряными волками. Усмехается и смотрит на меня, поправляя длинные волосы. Вид жалкий.

«Переборщила ты. Вчера он написал письмо Фаррису с просьбой рассказать о твоем местонахождении».

«С тобой я поговорю позже. А пока слышать твой голос не хочу», – отвечаю Риверу, кидая угрюмый взгляд исподлобья.

Мальчишка с Алых гор лишь пожимает плечами и подходит к Элиберу. Так мы и стоим по разным сторонам. Слишком одинаковые и в то же время непохожие. Фаррис сжимает мою ладонь, и я морщусь, не зная, что сказать.

– С Имболком, – тихо говорит Ривер, как бы намекая на данные обещания. – А у вас, как я посмотрю, верховная чародейка, слова закончились после оскорблений.

Свист. Этого бью кулаком в живот. Ривер кашляет, сгибаясь пополам, и я замечаю, как вытягивается физиономия Элибера, но понять, отчего перехватило его дыхание, он не может. Толстолобый олух. Как же мне с ними не повезло!

– Этот еще откуда здесь? – тычу в Ривера пальцем.

– Этот… Из Медвежьей деревни. Он мой новый паж, – неловко произносит Элибер, переступая с ноги на ногу.

Ага. Паж. Убийца он твой, идиот. И пришел глотку тебе резать, вот только испугался, что станет с ним. И тебя пожалел, псину сутулую.

Глупый.

Каменные своды давят на виски. С балкона доносится музыка города, где вот-вот начнут праздновать приход весны.

– Лорд Одуванчик, слушай меня внимательно. Завтра ты признаешь чародея при короне и больше я не сунусь в проклятый храм Триедины. Понятно? Я служу Лесу, а рядом с тобой нахожусь вынужденно. И только потому, что тебя нельзя одного оставлять, отморозка и мерзавца.

Элибер кивает. Взгляд проясняется, такого серьезного и «правильного» Элибера я на самом деле никогда не знала. Откровенного что ли. И прозрачного.

– Я в любом случае задумывался о том, что без чародейской помощи мне не справиться. Сегодня утром думал, как указ лучше написать.

– Фаррис со мной, – говорю, наблюдая, как косится в сторону моего колдуна-медведя Элибер. Фаррис с уважением и легкой иронией на лице склоняет голову, мол, я ничего за эту женщину не решаю. – Мы теперь будем жить в замке и следить за тобой, – выдвигаю свои требования. Давно бы стоило это сделать, только смелости не хватало. А вон ее сколько в итоге оказалось, попробуй мне теперь рот заткнуть.

Следить-то теперь точно есть за кем. Например, за этим либертассцем поганным.

Ривер морщится. Не нравится, значит?

Удивительно, мы уже тогда были по разные стороны, когда столкнулись с ним в деревне неподалеку от хижины Фарриса. В то время он собирался лишить меня работы. Зараза.

– Хорошо. Только больше никуда не исчезай, – просит Элибер.

Хмурюсь. Что мне нужно сказать, чтобы увидеть прежнего душного короля? Не подменил ли его случайно Ривер?

– И нечисть я убивать не буду. Есть проблемы пострашнее.

Элибер снова кивает.

«Я все сделаю, только останься. Не бросай меня больше».

Хлопаю глазами. Жесть какая.

– Даже не завопишь, какая я мерзкая девка?

– Нет. Не завоплю. Оказывается, я люблю тебя, Дэви. Так, как могу. Ты и представить не можешь, как мне не хватало твоих колких замечаний. Я боялся, что ты погибла. Боялся и сам желал тебе смерти, мечтал собственноручно прибить. Но избежать тоски я не смог. Не справился, как ни трудился. Ты нужна мне, даже если толку от тебя никакого. Тем более сейчас, когда на меня навалилась огромная ответственность, с которой один я не справлюсь. Что-то жуткое происходит. Мне и страну удержать надо, и Богам помочь, и Либертас победить, и с чародеями разобраться, чтобы добиться хоть какой-то помощи на захваченных территориях. В конце концов, ты мой последний сундучок, в котором я прячу свою душу. Так что ты права, это все было неизбежным.

Значит, обрывки того, что я слышала про Богов в золотой пыли, были правдой. Нам предстоит многое обсудить, это точно.

– И что, даже не спросишь, где меня все это время носило?

«Ему это не нужно. Он все видит, просто не признает».

«Я тебе приказала замолчать».

«Извини».

– А надо? Ты ведь здесь, а это самое важное.

– Я была в Забытых пещерах, Элибер. Выполняла твое задание. Я была в Заговоренном лесу, у Ари и у Озера Вечности. Я пробудила древнего дракона Мглу. Я много чего сделала, пока ты прохлаждался в замке и избивал моего единственного друга.

Элибер морщится. Отводит стыдливый взгляд и говорит нечто совсем удивительное:

– Я бы тоже хотел быть твоим другом. Я бы хотел, чтобы ты так и обо мне переживала.

Взрываюсь.

– Я и переживаю, бестолочь.

– Ты меня ненавидишь. Ненавидишь и разочаровываешься.

– И в то же время ты мне дорог. Что, к тебе в ледяную душу весна что ли постучалась?

– Хватит ему грубить. Это невыносимо слушать. Владыка Волчьих троп перед тобой распинается впервые в жизни, а ты все тянешь и тянешь из него оправдания и слова, в которых нуждалась все эти годы, – встает на защиту Ривер и смотрит на меня почти злобно, сжимая кулаки. – Он не виноват, что не видел света, а оттого оставался во тьме. И не нужно злиться, что не ты его к этому свету вывела. Каждый из нас делает лишь то, что ему предначертано.

– Слушай, малыш, – тут уже встревает Фаррис со своим теплым, ласковым голосом. Он журит Ривера, как маленького ребенка, который провинился перед родителями, – может ты не будешь вмешиваться? В каждой бочке затычка, честное слово. Дай ты старым друзьям поговорить, они сами между собой разберутся.

«Не защищай меня, Ривер. Пусть скажет все, что думает, иначе не успокоится», – улавливаю я в их нитях. Переговариваются, сволочи, и скрыть пытаются.

– Может, и постучалась, – наконец отвечает на мой вопрос Элибер, с сомнением косясь на Фарриса. – Вот я и думаю, впускать ее или нет. Чем больше ты пытаешься меня задеть, тем сильнее я хочу оставить дверь закрытой. Не понимаю, чего ты добиваешься, Дэви?

Король выпрямляется. Крепнет уверенностью. Только сейчас я и замечаю проблеск старого Элибера.

– В смысле – чего?

– В прямом. То ты твердишь, что я должен раскрыть глаза и дать себе признать свои чувства и перестать их прятать. То тебе не нравится, что я этому начинаю учиться. Тебя не поймешь. Пришла, кричишь, за волосы таскаешь, я говорю «Люблю», а тебе все равно не нравится. Что мне еще сделать?

Хмурюсь. Смущенно опускаю глаза. Может, Ривер и прав. Может, мне стоило по-настоящему обрадоваться, но я злюсь и, кажется, ревную. Потому что не я это с ним сделала, хоть и мечтала однажды встретить во взгляде Лорда Одуванчика моего маленького принца. Но мне с такой задачей справиться не хватило сил. Не отличалась я спокойствием. Пылила, злилась, не хотела его слушать.

А убийца либертассец с Поющей сталью справился.

Несправедливо. Но когда мир за пределами Леса был справедлив?

– Извини. Открой ей дверь. Я и правда перегибаю. Просто ты такой козел, да и слепой к тому же.

Элибер слабо усмехается. Со странной печалью вглядывается в мои глаза.

– Пойдем. Расскажешь мне о драконах и нечисти.

– Фаррис со мной.

– Ладно.

– И прикажи сейчас же выпустить Рэйнара. Пусть его приведут ко мне, как он передохнет от темницы, я постараюсь его вылечить. Насколько смогу.

Элибер оглядывается на своего «пажа». Голос его наполнен уверенностью и незнакомым мне спокойствием. Ясностью.

– Рив, сходи, передай Сигурду приказ.

Рив? Проклятье. Лорд Одуванчик, родненький, скажи, он тебя обижал?

– Хорошо, – Ривер направляется к двери и оборачивается, отходя на безопасное расстояние. А затем язвит так, что я еле удерживаюсь не догнать и не пнуть его напоследок: – А ухо ты ему новое отрастишь?

– Твое оторву и ему пришью.

«Имболк, – шепчет он золотыми нитями и ехидно ухмыляется. – Имболк, Дэви. Ты должна мне прогулку».

Элибер с недоверием щурится на Ривера, но все же направляется в свой кабинет, указывая мне и Фаррису пойти следом.

Глава четвертая

Ривер

Я влип. Разве могло быть как-то иначе? Конечно, Она всегда была Дэви, а Дэви всегда была Ей. Третьей. Королевской чародейкой, ученицей Ари. Значит, я сглупил. Сильно сглупил, сказав, что сбежал от армии. Не знаю, что Дэви успела выцепить из моей головы, но злилась она пленительно. Здорово. Поменьше бы на Элибера срывалась и портила мой труд с его восстановлением – было бы в тридцать раз чудесней.

Дэви ковырялась во мне искуснее Элички. Знала, где болит и где можно подловить. Сразу вцепилась в то, как я здесь оказался и зачем пришел. По лицу ее видел, что считает она меня омерзительным предателем. А что я мог поделать? Так оно и было. Я наемник. Убийца. Пришел убить Элибера и усцался.

Сейчас я этого не хочу. Появилась возможность изменить мир без насилия. К тому же мы с ним связаны. Толку-то от его смерти.

Пусть обвиняет сколько хочет. Все равно от меня никуда не денется.

Увы. Нити блестят золотом на запястьях.

Нахожу Сигурда в гвардейском бараке на первом этаже Башни Эрдали. Он сидит за столом, соломинкой ковыряется в зубах и достает застрявшие кусочки обеда. Перед ним – недоеденная похлебка. Жадно впиваюсь в нее взглядом. Ловлю себя на мысли, что чуть ли не готов за нее подраться. Кажется, проголодался.

Дурно. Надо перекусить.

Заземляюсь. Чувствую под ногами каменную кладку. Сердце бьется в груди, руки на месте, кровь пульсирует в венах. Тело мое, и я им управляю, а не оно мной. Успокаиваюсь.

– Эй, дружище, – окликаю стражника, и тот подпрыгивает на стуле, – извини, что отвлек от трапезы. Владыка требует, чтобы ты привел к нему Рэйнара.

Сигурд поднимается из-за стола с серьезной миной и неуклюже железной перчаткой задевает глиняную тарелку с похлебкой, переворачивая. Ароматная еда растекается по деревянной поверхности жирным пятном. Страдальчески морщусь. Лучше бы я за нее подрался.

– Как это? Рэйнара рыжего?

– Скорее Рэйнара-обожженного. От рыжих волос там только угли и остались. Если не веришь требованию из моих уст – спроси у короля. Только Элибер тебе нашпыняет за то, что не послушался сразу.

Сигурд подходит вплотную и смотрит на меня сверху вниз. Почти угрожающе.

– Не переживай, брат, – в очередной раз хлопает меня по плечу. Я покачиваюсь от тяжести железной перчатки. Какой тактильный детина. – Я тебе верю. Ты хороший парень.

Удивляюсь Сигурдову мягкосердечию.

– Спасибо, – киваю, – очень тебе признателен.

Сигурд опускает руку. Улыбается мне во все зубы и уходит.

И все. Не знаю, чем мне заняться. Лезть в разговор Элибера и Дэви не хочется. В конце концов, у них есть темы, которые нужно закрыть, чтобы идти дальше. Оборвать старую связь и начать выстраивать новую. Тройную.

Впервые за время пребывания в Черном замке у меня появляется свободная минутка.

«Мы почти закончили. Выходи к главной лестнице. Пройдемся. Имболк же», – хмыкает Дэви.

«Все-таки дашь мне шанс?»

«Сомневаюсь. Скорее, внесу ясность».

Улыбаюсь. Убираю руки в карманы и быстрым шагом, чуть не вприпрыжку, покидаю казарму.

Солнечный круг стремительно улепетывал на закат, окрашивая небо в алые кляксы. Судьбы мироздания, Боги, сидящие в темницах, девчонка королевская колдунья, забитый мышонок-король, черные драконы. Да, знал бы я раньше, куда приведет меня судьба, может, и повесился бы, чтоб не мучиться. Но во всем этом было что-то, чего раньше я не чувствовал. Вкус приключений. Большая ответственность за каждое решение. Попробуй здесь оступись.

Я все сильнее сближался с местным народом. Фелабелльцы начинали мне даже нравиться. Может, я предаю свою страну, а может, просто становлюсь частью Элибера. Правда, если это так, вряд ли бы у меня к людям любовь внезапно проснулась. Он-то ненавидит все, что умеет двигаться и разговаривать.

Интересно, раз в нашем мире существуют Боги, есть ли Эир? Смотрит ли он на меня из-за ровной линии горизонта, качает ли неодобрительно головой, сквернословит и бранит ли?

Помнится, Несса спрашивала о мосте Деарила. Кали рассказал о Деа. Не он ли тот самый Великий строитель? Все же дети видят яснее мир, чем взрослые. Мысли о сестре больно кольнули сердце, но теперь я ощущал не сплошную черноту. Что-то еще там появилось. Чем-то еще наполнилось. Может, надеждой?

Стыдно. Стыдно, что больше не больно. Стыдно, что нахожу поводы для радости, когда она мертва.

Замечаю фигуру Дэви, что стремительно спускается по ступенькам ко мне. Выпрямляюсь и галантно протягиваю ей руку. Она, морщась, отпихивает. Ладно уж, спасибо, что хоть тучного громилу-мужлана не захватила за компанию.

– Он не тучный и не мужлан. Тебе еще до него расти и расти. Боюсь, только поздно, в твоем-то возрасте, – Дэви складывает руки на груди. Вот ворчунья. Уже и подумать о своем нельзя, давай оскорбляться. – Нельзя. Когда думаешь ты, думаю и я. Пойдем. У тебя живот бурчит.

Как славно, что ты умеешь меня считывать.

Мы выходим из замка, и я поглубже вдыхаю северный воздух столицы. Позади высятся острые шпили башен, расчерчивают небо полосами. Отсюда, с холма, на котором стоит дворец, я наконец могу рассмотреть массивные стены Ходра, что и дракону-то пробить будет затруднительно. Они огибают город и превращают в незыблемую крепость.

Осознаю, что сердце Севера приводит меня в небывалый восторг. В первые за весь свой путь я отчего-то чувствую себя по-настоящему свободным. Обычным путешественником.

– Мрак какой, – Дэви хмурится.

– А по мне – радость. Золотые нити и счастье.

Дэви спускается по главной лестнице. Мы идем медленно, рассматривая скопившийся на тесных улочках народ. Люди смеются, пляшут и веселятся. Прогоняют холода и готовятся к набухающим зеленым почкам на деревьях. Настроение весеннее. Я бы и сам потанцевал. Раз-два-три.

– Я буду говорить с тобой аккуратно. Кто знает, может он нас слышит, – тихо бурчит Дэви себе под нос. Ну-ну. Думай с осторожностью, контролируй свои слова, а то кто знает, чего учудит Эличка.

– Не переживай. Он не верит в реальность того, что чувствует.

– Ты этим пользуешься? – возмущается. Опасная девчонка. За Эличку бить готова.

Впрочем, я-то теперь от нее несильно отличаюсь.

– Никак нет, миледи. Лишь в тех случаях, чтобы привести его мысли в порядок. Как, например, когда ты потащила нас на лужайку в лесу к бродячим мертвецам. Не подумала, что это сведет его с ума?

– Вспылила, – признается, – злилась на него из-за прошлого приказа. Он послал меня разыскать оружие против нечисти. Оттого я у тебя в нашу прошлую встречу и вызнавала, как чащобники выглядят. Потом увидела сама. И этих… жутких живых мертвецов. Решила показать, чего стоит бояться.

– Так что это было такое?

– Пока не знаю. Думаю, во всем есть связь.

Мы останавливаемся у лавки с ароматными молочными лепешками. Тут-то я и соображаю, что Эличка жалование мне не платит. Вот козел. При себе ни грошика. В замке, значит, кормят огрызками, и на том спасибо. Ну, мне не привыкать.

Дэви закатывает глаза. Роется по карманам и протягивает торговцу медяк. Забирает лепешку и тянет мне.

– Благодарю. Люблю, когда кормят. Если бы я осуществил задуманное – не пришлось бы тебе на меня тратиться. Давно бы получил мешок с золотом за выполненную работу и тебе бы сейчас булки покупал.

– Ты изменился с нашей прошлой встречи. Что-то в тебе сломалось, – она недоверчиво хмурится и наблюдает, как я жадно накидываюсь на хлеб. Рот переполняет слюной, лепешка тает на языке, а я снова заземляюсь. В кои-то веки, Ривер, веди себя нормально.

– Ты тоже, – говорю с набитым ртом. – Мы все меняемся.

– Почему ты не сделал того, зачем пришел?

– Он плакал.

В разноцветных глазах колдуньи блуждает свет факелов. Она понимающе кивает, и мы идем дальше, размышляя, как продолжить беседу.

– Сейчас он не плачет, – вырывается у Дэви. Предлагает мне бросить лепешку и бежать в замок резать короля?

– Плакал, когда ты пришла. От страха, может. Или от счастья.

– Не строй из себя дурачка. Я не Элибер.

– Нет, Дэви. Мы все Элибер. Нет тебя. Нет меня. Да и его, впрочем, нет. Есть только золотая пыль, – говорю серьезно. – Я не собираюсь этого делать. Я решил поступить иначе.

Мы останавливаемся и пристально смотрим друг другу в глаза.

– Как? – задает очевидный вопрос.

И даю очевидный ответ:

– Быть рядом.

Колдунья усмехается. Она же знала это с самого начала, как увидела меня рядом с Элибером в тронном зале. Знала, но не доверяла своим чувствам. Вот какая у тебя проблема. Недоверие себе. Ладно, хоть оно не граничит с Элиберовским плоским сознанием.

«Спасибо. Буду считать это комплиментом», – тихо смеется. Золото парит в воздухе маленькими искрами, переливается отражением алого заката, льется жидкими нитями.

«Это он и есть».

– Это тебя убьет. Или очень сильно покалечит. Ты понимаешь, о чем я.

Догадываюсь. Наверное, о том, что со мной будет, если Элибер все узнает.

– Я не боюсь. Может, я заслуживаю чего-то похлеще смерти. Много я гадостей в жизни сотворил.

– Не больше нас с Лордом Одуванчиком.

Точно. Давно хотел спросить.

– Почему Лорд Одуванчик? Из-за его миленькой сережки?

– В том числе. Я тебе потом покажу.

Мы подходим к сцене. Замираем, наблюдая за представлением бродячих актеров. Люди в костюмах деревьев кружатся в жутковатом танце. Мимо них проносится шут и что-то бессвязно лепечет.

– У вас что, все иначе? – спрашивает Дэви, замечая на моем лице отвращение.

– У нас более проникновенно, что ли. Не грязно. Но ведь истинная свобода там, где есть место и для мерзости, верно?

Дэви пожимает плечами. По ее бесстрастному лицу понимаю, что задумываться о таких вопросах она сейчас не собирается.

– Свобода там, где Лес. Все остальное – призма. Его отражение.

– Да… Мне бы твою любовь к Заговоренному лесу.

Мы вновь молчим. Смотрим, как шут падает на сцене, притворяясь мертвым. Тогда-то колдунья и шепчет мне на ухо, боясь помешать зрителям:

– На этом месте совсем недавно я впервые увидела дракона. Удивительно. Кажется, столько времени прошло, а на самом-то деле – всего месяц.

Мы вновь движемся, покидая центральную площадь. Красные огни и детский смех не стихают. Может, столица в Фелабелле – самое счастливое место. Может, Элибер дальше никогда по-настоящему и не смотрел.

– Он сжег «Хмельной котел»?

– Вроде бы.

– Жаль. Там было самое вкусное фаирусовское вино.

Улыбаюсь. Тоже мне северянка.

– В Имболк ведь не разрешается пить спиртное.

– Да. А еще в Имболк нельзя ссориться с близкими, ткать, подпускать к себе плохие мысли и заниматься сексом. Не представляю, как все это сочетается меж собой.

Я смеюсь.

– Правила ведь действуют только до утра?

Дэви кивает и криво усмехается. Останавливается в какой-то момент на мостовой и плюхается прямо на землю. Прижимает к себе колени и с раздражением морщится, потирая носок кожаного сапога.

– Проклятье. Разучилась ходить в обуви. Давай посидим немного. Все пальцы стерла в древних ботинках.

– Ты по снегу там что ли босиком бегала? В Лесу? – спрашиваю, усаживаясь рядом.

Она глядит на меня, как на дурочка.

– Лес, Ривер, если ты его любишь, имеет свойство меняться и заботиться о твоем комфорте. Так что нет. Там не было снега. Это тебе не повезло по сугробам таскаться. Так Он тебя проучить пытался за глупости, что живут в твоей кудрявой башке.

Тяжело, наверное, Элиберу. Вокруг все умные, а тебя дураком считают, потому что очевидных вещей не видишь. Сейчас понимаю, каково ему.

Мы молчим, пока я наконец не спрашиваю то, что поистине тревожит.

– А что за мужик с тобой бродит?

Дэви взрывается хохотом, а я обиженно поджимаю губы.

– Его зовут Фаррис. Он мой колдун-медведь. Мой проводник. Мы сильно сблизились. Тропы наши сплелись без золотых нитей, а сами по себе. Фаррис любит драконов, колдовство и истории. Сам такую пишет. Про королевских чародеев.

Да уж. Медведь так медведь. Громадней Сигурда мужик.

«У тебя что, травма маленького человечка?»

«Может быть. Не издевайся».

– Насколько сблизились?

– Не переживай, – говорит, усмехаясь, – если бы мы сошлись неприлично близко – вы с Элибером обязательно почувствовали бы это самыми первыми.

Ужас какой. От осознания, о чем она, темнеет в глазах.

Я на такое точно не подписывался.

Она замечает, как краснеет моя пораженная физиономия и смеется. Да уж, я бы прямо сейчас на колени встал перед Дэви и молил бы не допускать таких поворотов судьбы, но не могу. Нечестно, по отношению к ней.

– А ты… собираешься?

– Собираюсь что, Ривер? Допустить сближение?

Киваю. Ну вот. Я уже привык здесь над Эличкой издеваться, а тут пришла она и успешно за него мстит. Слишком жестоко. До самого сердца.

– Может быть. Говорю же, чуть что вы обязательно почувствуете, – сурово обещает она.

Больше эту тему я не поднимаю. Слишком неудобно и жутко.

Шум как будто отступает все дальше. Народ покидает площадь, возвращаясь в свои дома, и мы остаемся на краю мира, в тишине, где сквозь золотую пыль проглядывают первые звезды, выкатившиеся на ясное небо.

– Расскажи мне что-нибудь личное. Что-нибудь про тебя, – произносит чародейка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.