Анатолий Матвиенко
Демон и Кикимора

Глава 1

Последнее пике

Списан…

Когда списывают военную технику, её утилизируют или продают. Человека просто отпускают на все четыре стороны, и дальнейшая его судьба – уже не забота армейских чинов.

За двадцать шесть лет службы в военно-воздушных силах, считая лётное училище, Андрей Иванович Полещук не единожды побывал в ситуациях, когда благополучное возвращение на базу казалось фантастикой. Однажды ЧП случились в полёте над Норвежским морем, покинуть аварийный самолёт означало неизбежное купание в ледяных волнах, естественно – недолгое. Через несколько минут наступит переохлаждение, потеря сознания и – смерть… Но словно ангел сидел на плече и уберёг, оттого число посадок точно сравнялось с числом взлётов.

Но разок крылатый друг отвернулся на миг, и подполковник поскользнулся на бетонке аэродрома. Разбитое вдребезги колено, сильная хромота, инвалидность. Конечно, мог просить наземной службы, в конце концов, перевода на преподавательскую работу, всё же многолетний опыт командира экипажа огромного противолодочного Ту-142М3 имеется далеко не у всех. Не стал. Быть рядом с самолётами, но вне их – выше его сил. Это всё равно, что патологического сластёну, отлучив от сахара из-за диабета, пригласить на работу в кондитерскую.

Подполковник, теперь – в отставке, он оформил документы, получил расчёт, накрыл поляну однополчанам и уехал в Смоленск. Там осталась квартира от бывшей жены. Она, как и младшая дочь, не пережили COVID. Старшая живёт в США, но всё равно что умерла. Ещё до случая, отправившего Андрея Ивановича в госпиталь, отправила гневный мессидж через электронку и потребовала его увольнения из российской военной авиации. Прикрепила несколько картинок, скачанных с американских сайтов. Никаких объяснений читать и слушать не желала.

«Ты мне не отец. Вы все – военные преступники».

Соответственно, внуков, виденных лишь однажды, больше не встретит. Никогда. А если встретит, о чём с ними говорить, если вырастут в убеждении, что дед – воздушный пират и убийца? Хоть их авиачасть никакого участия в военных действиях не принимала, и бессмысленно даже спорить, кто прав, кто виноват.

Проехали. Значит, он – один.

Для себя единственного Андрей не заказывал контейнер. Пожитки уместились в три чемодана. Таксист, заметив хромоту, помог затащить их на третий этаж в пятиэтажке без лифта и даже не взял сторублёвку сверх оплаченного за поездку.

В полторашке хрущёвских времён пахло запустением. Зина, конечно, сделала ремонт, купила хорошую мебель. Но пожить здесь не успела. Полещука в разгар локдауна не отпустили на похороны, да и что бы он увидел… Два закрытых гроба? Дочь пережила маму всего на час. Сам тоже переболел, ещё раньше, и вроде получил иммунитет, но никого бы не подпустили к телам.

Тогда было реально страшно. На Севере народ крепче, но тоже умирали. И ни одни похороны не выполняли главную роль – убедиться, что человек действительно уходит навсегда. Уезжающий на роликах гроб, предназначенный для сожжения в крематории, ничуть не напоминает потерянного родственника. А что дочь или бывшая жена находятся внутри, в этом убеждает лишь воображение. Но воображение, при желании, покажет всё что угодно…

Не распаковывая чемоданы, подполковник спустился вниз и отыскал ближайший магазин. Купил бутылку водки и бутылку коньяка. Тёплые, потому что стоял июнь. Отмахнулся от пары мутных личностей, настойчиво предлагавших свою компанию, и снова поднялся в квартиру.

Принялся пить, не закусывая.

До этого момента у Андрея была расписана дорожная карта. Оформить увольнение из ВКС, пенсию, приехать в Смоленск. А дальше?

Если у военного нет семьи, его семья – друзья в гарнизоне. Уехал от них – и как отрезало.

Можно связаться с пацанами из училища. Не разлей вода были. Но столько лет прошло. Раскидало. Кто служит по дальним авиабазам, кто уже на гражданку свалил… Связь по мессенджеру. «Я – ОК, а ты?» – «И я ОК». «Кого из наших видел?» – «Никого. Переписываемся». Короче, он один. Как перст на руке фрезеровщика, которому отрубило четыре пальца.

В таких ситуациях полагается поступать по-мужски. Например – уходить в запой. И только по выходу из алкогольного плена, глянув на мир свежим мутным взглядом, принимать решение о дальнейшем жизненном курсе.

После второго стакана стало кристально ясно: любой курс ведёт в никуда. В тупик.

Трудоустройство? Ну… сменный дежурный на автостоянке. Даже охранником в супермаркет не возьмут – хромой не угонится за воришкой, схватившим банку пива.

Тем более, пара десятков тысяч зарплаты погоды не делает, пенсия и сбережения позволяют жить, не экономя каждый рубль.

Единственная подходящая компания – пара хануриков, прицепившихся у магазина. То есть – спиться в их компании и тихо сдохнуть?

Так зачем тянуть время?!

Андрей глубоко вздохнул и сделал то, что нужно делать никому и никогда.

Туповатый кухонный нож потребовал усилий, но всё же рассёк предплечье. Кровь хлынула потоком… и тут же остановилась.

На левой руке виднелся лишь шрам. Секунд через пять-семь он выглядел, как полученный много лет назад.

Водка – палёная, догадался Андрей. Он вылил остатки водки в раковину, откупорил «Арарат» и опорожнил следующий стакан.

Слегка замутило. Всё же триста грамм крепкого бухла без закуски – серьёзная доза, даже если брать только для разгона. Снова посмотрел на гладкое предплечье. Задержал взгляд на каплях крови, прилипших к брюкам и обрызгавшим пол. Снова взялся за нож и вдруг почувствовал, что идеально трезв. Хоть сейчас топай на медосмотр перед полётом.

На трезвую голову принимать решение о самоубийстве гораздо тяжелее. Как прыжок в пропасть. Или в ледяные волны Баренцева моря. Но штурман уже проложил курс атаки, отмены приказа не поступило…

«Брось нож, Андрюха. И так штаны придётся отстирывать».

Помимо воли пальцы разжались. Хлеборез выскользнул из руки и упал на пол.

Похоже, коньяк в этом занюханном магазинчике ещё хуже водки, догадался лётчик. От неё только визуальные галюники, а тут вдобавок голос в голове… Приплыли!

«Коньяк, кстати, вполне неплохой. Будешь хорошо себя вести – разрешу допить и даже захмелеть. А сейчас пошли в магазин. Купим нормальной жратвы. Не водкой единой жив русский человек».

Почему-то больше всего не хотелось сейчас напрягать вечно ноющую ногу. Желание наложить на себя руки как-то отошло на второй план.

«Нога – не проблема. Не удивляйся. Если руку тебе зашил за секунду… Терпи!»

Колено прошило электрическим током, и в нём одновременно разорвался снаряд калибра тридцать семь миллиметров. Потом всё как рукой сняло.

«Чего стоишь как незаправленный бомбардировщик? Дуй в магаз! А, ладно. Придётся показать, кто в доме хозяин».

Андрей вдруг ощутил, что тело ему больше не подчиняется и управляется каким-то автопилотом. Этот автопилот снял форменные армейские брюки, испачканные кровью, натянул треники и майку. В таком неформальном виде вышел из квартиры, заперев дверь, и побежал вниз по лестнице.

Может, я уже умер, прикинул подполковник, и виденное – только бред угасающего сознания, сейчас всё исчезнет, как пропала боль в ноге…

«К твоему сведению, жалкий атеист, самоубийство является наитягчайшим грехом. Господь велел тебе жить и терпеть невзгоды до гробовой доски. В посмертии получил бы сколько-то лет адских мук за неверие в Бога, прелюбодеяние и прочие шалости, отбыв их, отправился бы в рай, приобщившись к Божьей Благодати. Но на кой ляд грешнику вечная жизнь, даже если краткая земная ему оказалась не нужна? Тебя ждёт Вечное Великое Ничто и разрушение души. А пока – моя компания. Поверь, не самая приятная. Проверено».

«Ты – кто, ангел?»

Эти слова Андрей Иванович попробовал произнести вслух, но губы даже не шевельнулись, затем сами по себе скривились в иронической гримасе.

Внутри черепной коробки, словно по пустой пещере, прошелестел смех. Грустный.

«Наоборот, демон. Зовут Марк. Можешь сказать: «очень неприятно». Но вслух не получится. Теперь я – главный».

«Демон?!»

«Ну – да. Ты совершил самый главный смертный грех, проклят и наказан. Одержим демоном. Теперь принадлежишь мне. И одновременно вытащил счастливый билет. Поскольку твоя отправка в вечный мир отложилась, появился отличный от нулевого шанс не угодить в Великое Ничто, а отделаться двумя-тремя сотнями лет на посмертной зоне.

Короткая дорога до магазина вместила рассказ о правилах загробной жизни, по правде говоря, абсолютно не сахарной. И ни в коей мере не соответствующей описанной в Библии.

ххх

Ещё через час материалист, атеист и вообще скептик, Андрей Иванович Полещук принял произошедшее с ним как данность и прекратил трепыхаться даже мысленно. В его дальнейшем существовании, пусть даже подневольном, нарисовался, наконец, какой-то странный смысл.

Вот интересно. Мной, демоном из загробного мира, мучителем усопших грешников, адской сущностью, в которую переродилась душа бывшего римского легионера, командует ангел. Почему-то сами они брезгуют пачкать ручки, крылышки или белые одежды, перепоручая мне самые неприятные дела. В том числе – воевать, захватив тело временно живого грешника. То есть, отдавая приказ, они в меньшей степени ответственны, чем исполнитель? Хоть прекрасно знают применяемые мной методы, ими критикуемые. Пути Господни неисповедимы? Да на том свете – вообще бардак! Поэтому искренне ценю длинные командировки под солнцем.

В Беларусь, где находится малая родина моего ангела-куратора Юры, я попал впервые, не считая проездом, и ощутил, как летом в Минске жарко. Не Вьетнам, не Корея и не Сирия, конечно. Но и не Север, где я вселился в Полещука, терпеливо ожидая.

Прежде меня отправляли к персонажам, чья греховность не превышала среднестатистического уровня. Тут наша небесная канцелярия решила выпендриться и действовать образцово-показательно. Как я понял, у них задумана некая совместная комбинация с другой святошной структурой, а о сущности задания до сих пор не знает даже мой куратор, неизменный с начала пятидесятых годов. Тот самый ангел, в прежней жизни сожжённый нацистами заживо в белорусской церкви вместе с племянницами и оттого не верящий в Бога.

– Нужен лётчик, Марк, – сказал он мне, щурясь на солнце, всегда ярком у здания нашей канцелярии. Было бы оно настоящим, давно бы сожгло зелень в парке и в палисаднике, круглый год радующей глаз весенней свежестью. Как по мне, так земной круговорот с жёлто-красными осенними листьями, а потом молодыми, только вылупившимися из почек, куда уютнее.

– Да хоть слесарь-сантехник! – отмахнулся я, не подумав. – Нужен пилот на Ф-35? Так посижу пассажиром в башке американца, выучу что надо. Потом из сантехника выращу топ-ган-пилота. Всё же у меня налёт – несколько тысяч часов! Больше тысячи на реактивных.

– Требуется пилот винтового самолёта, – заверил мой патрон и замолчал, исчерпав запас имеющейся у него информации. – Безнадёжный грешник.

– ЛГБТ? Предатель Родины? Хронический онанист?

– Ну… лучше бы самоубийца.

Поскольку речь перед этим шла конкретно о ВКС России, я только хмыкнул. Не реально, туда отбираются морально здоровые люди. Разве что искусственно создать условия парню, чтоб не видел выхода и полез в петлю, тем самым разделить с ним тягчайший грех, а ещё лучше – переложить его на меня. Со святош станется, не привыкать.

Так меня занесло на Север, в кабину тяжёлого противолодочного самолёта, в прошлой жизни – стратегического бомбардировщика Ту-95. Достаточно архаичного по авионике, с большим экипажем в десять человек. Чрезвычайно неповоротливого, если сравнивать с ощущениями пилота «спитфайра», МиГ-15, МиГ-21, «фантома», потом Су-27, МиГ-29 и Су-35. Взлётная масса без малого две сотни тонн!

Разбитое колено запросто мог ему залечить, пока Андрюха валялся на бетонке, громко проклиная чью-то мать. Но даже не подумал. С этого момента подполковник ступил на роковой путь. Правда, тянул долго. Мне не привыкать. Соревноваться со мной в выносливости глупо, у любого с двумя тысячами лет загробной выслуги терпения хватит на что угодно.

Не скрою, когда бедолага принял на грудь и принялся пилить левое предплечье тупым хлебным ножом, я почувствовал гнев и одновременно облегчение. Всё же месяцами сидеть пассажиром, подсматривать за чужими действиями и слушать чужие мысли, далеко не всегда возвышенные, не особо приятное удовольствие.

Но я бывал в Великом Ничто. По сравнению с неизмеримо долгим ожиданием в вечной черноте любое другое испытание – что летний ветерок на пляже.

Именно такой ветерок, чуть пыльный, дунул мне в глаза, когда я вышел из поезда в Минске. Андрюха ещё не до конца отошёл от шока, узнав, что за попытку самоубийства отдан в руки демону из потусторонней вселенной, поэтому от штурвала отстранён.

Но не лишён права голоса. Совещательного.

«Пассажир! Следующий пункт нашего задания – твоё Полесье. Возьмём такси?»

«Дорого! – сварливо ответил тот. – Не забудь, оккупант, тратишь мои кровно заработанные».

«Оккупант, верно. А также твой единственный друг. Терпи, терпила. Ты мне жизнью обязан. И шансом на избавление от разрушения души».

Ладно, деньги никогда не бывают лишними. Перспективы заработка не просматриваются. Признав правоту запасного пилота, я проложил курс на автовокзал, попутно поменяв двадцать тысяч на местные рубли. Андрюха пробовал протестовать, уверенный, что бумажки Российской Федерации в братской Беларуси уважаемы больше доллара… Щаз! Умудрённый ещё в поездку Москва-Варшава-Берлин-Париж, я хорошо знал, как обманчива уверенность в инвалюте, потом почти в каждой командировке под Солнце Земли этот опыт повторялся. Чтоб доказать напарнику, как тот не прав, просунул купюру в пять тысяч в окошко кассира на автовокзале и был послан далеко и без хлеба, да с угрозой вызвать ментов.

«Убедился? Ты живёшь сорок четыре года, я в той или иной мере больше двух тысяч. Менял римские деньги на местные ещё в Иерусалимском храме, где тусовался Иисус Христос. Не вздумай учить меня финансовой грамоте».

Пока ждал бус, в очередной раз оглядел своё воплощение в большом зеркале у посадочных терминалов. А что, неплох… В отличие от лётчиков-истребителей, низкорослых как Ваня Бутаков, в бомбардировочной авиации габариты пилотов не столь критичны. Метр восемьдесят, поджарый, узколицый, с тонким «орлиным» носом. В волосах блаародная проседь, её мог бы убрать, но – пусть будет. После прочистки организма от шлаков морда смотрится максимум на тридцать пять, силёнку подкачаем, утренние кроссы на десять кэ-мэ… Турник, качалка. Будут и утренние кроссы, дайте добраться до места задания.

Вот только… Иваново Брестской области? Серьёзно? Ни одной авиабазы тяжёлых бомбардировщиков в округе… Так нафига там лётчик с опытом управления четырёхмоторным монстром? На месте узнаешь, ворковал мой ангел Юра, сам ничего не понимающий.

В общем, с рюкзаком и минимумом необходимых вещей в нём я ввинтился в маршрутку до упомянутого райцентра. Там же рядом раскинулись родные места напарника.

Все его предки – с Полесья. Отец в МВД служил, в Россию перевёлся до развала СССР. Потом оба с матерью погибли… Не копался в андрюхиных воспоминаниях – как именно. До сих пор ему больно.

Но вот такая деталь. В Ивановском районе есть деревня Мотоль. Там – дом его бабушки по отцу. Очень старый, чёрный. От крохотных окошек до земли – около метра.

Сюда родители привозили его на лето.

Ох, это лето… Память напарника сохранила даже вкусы и запахи бабушкиных блинов с мёдом, с вареньем, с грибами! И ещё тёплое молоко, пахнущее коровой. Или козой.

А сказки, бабушкины сказки… Сплошь про полесских нячысцікаў: забавного чертёнка Шишигу, грустную девицу Кикимору, холодного Зюзю, хозяйственного Домовика, коварного Пущевика, мокрого Болотника, злого Кашча (Кощея) и многих других. В красном углу, буквально в полуметре от иконы Спасителя с вечно горящей лампадкой, стояла Берегиня, кукла без глаз, «охранявшая» одинокую старую женщину.

Каково было Андрею? Естественно, воспитанному с пелёнок исключительно атеистом и материалистом, а кто ещё может вырасти у выпускника Минской высшей школы МВД СССР? Конечно, он пытался подкалывать бабтю. Говорил: коль ты в Христа веришь, какие ещё языческие нечистики?

Она вздыхала и объясняла: все мы дети Бога. И Христос – его сын, его творение. Стало быть, и Кикимора, и Зюзя, и Болотник. Но Иисус – далеко, на небе. Попробуй достучись до него. Ответит ли на молитву каждого? А Пущевик – вон, за околицей. Зайди в рощу, позови правильно, тотчас отзовётся. И с Болотником каждый раз надо перекинуться парой слов, когда за клюквой идёшь. Одиноко и холодно ему в трясине. Скучно.

А Кикимора если встретится – не бойся. Умерла она от несчастной любви. Поцелует нежно, почувствует, что ты не тот, не её любимый, и поплывёт дальше в своих бесконечных поисках.

Бабтя рассказывала внуку о сказочных духах, будто знала их как соседей по улице. Словно ничего сверхъестественного в них не было. Пацан пугался, но это был забавный страх, не вселяющий ужас, а делавший жизнь чуть острее. Ночью, спуская ногу с кровати на половицы, он каждый раз ждал, что какой-то нечистик схватит за щиколотку. Или откроет глаза, а сбоку домовик таращится…

Потом страшилки закончились. Начались приключения с местной пацанвой. Парни неохотно, но всё же приняли его – городского, да ещё и россиянина. Они тоже слышали про Болотника и Русалку от своих бабушек. Как и Андрей – значения не придавали. Только когда жгли костёр в ночи, рассказывали всякие ужасы про упырей, что набрасываются на детей из темноты и выпивают кровь!

Лет в четырнадцать на берегу озера у Андрюхи свершился первый поцелуй с румяной и полнотелой девахой, на пару лет старше его. Он был сочный и тёплый, барышня – очень даже живая, ничуть не Кикимора. Дальше, правда, дело не продвинулось. И никакая Русалка не помешала. Они были вдвоём. Точнее, втроём – он, деваха и его бесконечная робость.

Потом первая сигарета. Первый глоток водки. Конечно, в Ёбурге, куда перед распадом СССР перевели отца, отличившегося в Афганистане под самый конец войны, всё это тоже было возможно. Но если бы батя уловил от Андрея запах курева или спиртного, пацан боялся даже представить последствия. Всё равно как карцер на зоне для самых закоренелых покойных грешников.

Бабушка Ядя только качала головой, когда беспутный внучок притаскивался лишь под утро, мутный и мятый.

Наверно, в Мотоле у Андрея найдутся троюродные родственники. Все они там – полешуки. От отца ему фамилия досталась – Полещук. По семейным преданиям, Ш на Щ переправил какой-то уездный писарь, ещё в николаевские времена.

Пока маршрутка с гордой мерседесовской звездой на морде шустро катила на юго-запад от Минска, а за окном мелькали исключительно ухоженные поля, без малейшего признака борщевика, оккупировавшего Россию куда более плотно, чем я подопытного лётчика, Андрей продолжал рассказывать про детство. Поскольку наши сознания соединились, его бухтение сопровождалось трогательно-пасторальными картинками из воспоминаний.

«Вы, полесские, как евреи? Все всем какая-то родня?»

«Ну – да. Уверен, трёх- или четвероюродные найдутся даже в США. В начале ХХ века съездить в Штаты было куда проще, чем теперь. В Российской империи шустрили вербовщики, нанимавшие работяг в шахты, на заводы, на бурение скважин. Из болотного юга Беларуси многие тысячи съехали! В том числе из Мотоля переезжали, моя дальняя родня. Правда, большинство вернулось с долларами в «валиске», так на Полесье зовётся чемодан. Десятки белорусов погибли на пароходе «Лузитания», шедшем в Европу из Америки. А то и вся сотня. Судно пустила на дно немецкая подводная лодка. Кто решил остаться за океаном, наверняка завели семьи. Полешуки вообще люди семейные, основательные. Моих четвероюродных братьев-сестёр теперь зовут Джеками или Дженнифер, о них я ни черта не знаю».

«Грустишь?»

«О пиндосах из Пиндостана?! Ты издеваешься? Наоборот, сколько раз думал: если начнётся война и мне придётся топить амеров, то мысль, что на их корабле или подводной лодке кто-то плывёт из родни, не остановит ни на секунду. Так ему и надо. Пиндосы – наш извечный враг. В любом виде. Даже если их предки приехали из Полесья».

Я пресёк дальнейшие откровения. Боюсь, договорится парень до «хороший пиндос – мёртвый пиндос», что уже греховно, так как противоречит Божьей морали «не убий». Конечно, она не абсолютна. Если американцы воюют не на правильной стороне, как это было в Корее и во Вьетнаме, вопросов нет: гаси любого, попавшего в прицел. Вне войны они такие же Божьи твари, как и другие. Пусть, правда, Боженьке иногда приходится стыдиться за своих чад.

По мере углубления на юг Беларуси, щедро залитой солнечным светом, мысли о войне вытеснялись умиротворением. Какая, к дьяволу, война? Ухоженные поля, аккуратные дороги, всюду разметка, указатели… Даже полиция на дороге, тут она по-прежнему зовётся милицией, выглядит деловито и подтянуто, не то, что… Не будем о грустном.

В Иваново, куда прикатили после обеда, подходящего автобуса в Мотоль не нашлось. Я сговорился с таксистом.

И потянулись пейзажи, с детства памятные Андрюхе. Хвойный лес, мелькавший за окнами от Барановичей до Телехан, сменился низкой порослью. За полосой зелени, окаймлявшей дорогу, местами проглядывали незасеянные пустоши. Там – болота. Часть из них выжила, несмотря на осушение при Хрущёве. Как оказалось, очень вредное для экологии.

По правой стороне нарисовался большой синий знак «Аграгарадок Моталь», таксист раздвинул пальцами картинку на навигаторе, укрупнив масштаб, и направил свой «Хундай» в лабиринт улочек, примыкавших к главной площади. Через минуту электронный голос сообщил: «Вы прибыли к месту назначения».

«Грешник! Узнаёшь?»

«Какое там! Десять лет… Все до единого дома другие! И бабушкиного не вижу».

– Что-то не так? – забеспокоился таксист.

– Нет, командир. Всё пучком. Держи свои кровные.

Машина укатила. Я остался с рюкзаком на плече. Огляделся. И бросил вожжи, отдав тело напарнику. Может, так быстрее сориентируется.

«Опа-на… Старый вяз в глубине. На высоте метра два – развилка. До неё было просто добраться даже мне, шпингалету, ну а дальше с трудом, едва не срываясь, обдирая руки и коленки о кору. Марк! Я и правда – дома. Которого нет».

Кроме дерева ничего не разглядеть. Типовой газосиликатный кубик под двускатной крышей, близняшка таких же по улице, перекрыл обзор. Он стоял ровно на том месте, где с дореволюционных лет чернела изба бабушки и дедушки Андрюхи.

Разумеется, пассажир допускал нечто такое. Когда бабушка умерла, он в воинственном угаре носился над Тихим океаном, никто не приехал в Беларусь оформлять наследство. Дом и участок местные власти имели право отдать кому угодно.

Очевидно, что хату снесли. Типовухи выстроились в линию, как солдаты на поверку. Вековая избушка нарушила бы равнение как пьяный расхристанный дембель в шеренге запуганных салаг-первогодок.

Пока Андрей растекался в растерянности, я ощутил присутствие третьего. Того самого, с кем не сообразишь на троих, потому что он не пьёт, а лишь изображает небесное начальство.

«Юра! Колись, наконец. Вам нужен не лётчик, а полешук из белорусской провинции? Лётчику здесь нечего делать. Разве что удобрения по полям прыскать».

«Лётчик. И полешук из Мотоля. Именно здесь, оказывается, имеется проход в другой мир. Им ведает тридцать четвёртая канцелярия».

«Одна на всю планету? Что за мир такой завалящий?»

Я снова переоценил информированность белоклювого.

«Не знаю, что это за мир. Тебя в тридцать четвёртую… как правильно сказать… одолжили в качестве специалиста по нетривиальным ситуациям. Я к тебе не пробьюсь. И ты к нам не дотянешься. В общем, доверься естественному ходу вещей».

«Зашибись! В чём задание-то? Спасти хороших зелёных человечков от нехороших незелёных? Прекратить эпидемию коклюша с плоскостопием? Обратить грешников в праведников и наоборот?»

«Марк! Не обижайся и не требуй от меня слишком много. Не знаю. Босс заверил: сам всё поймёшь. Сам разложишь, где хорошие парни, сиречь исправимые грешники, а где кандидаты в зэ-га на пять сотен лет».

«Ясно, что ничего не ясно. Ладно. Прощаемся?»

«Бывай, Марк. Береги Андрюху. Ты удержал его в шаге от Великого Ничто. Может, свидимся. Пути Господни неисповедимы…»

«Ты с кем-то разговаривал? – спросил подопечный. – Вроде голос незнакомый».

«Да так, ангел один. При жизни был белорусом. Сейчас прилетел сказать, что слагает с себя полномочия нашего ангела-хранителя. Теперь ты один на один с демоном из преисподней. Хочешь, отправлю твою душу в ад и сам выполню задание?»

Парень струхнул и не нашёл что ответить. Но тут вмешался внешний фактор – отчаянно лающий лохматый беспородный пёс. Он подбежал и непрерывно брехал, уверенный в безнаказанности благодаря ограде. Скоро вышел и пузатый мужик в майке-алкоголичке.

– Ці шукаеш кагосьці?

– Нашёл уже. Тут дом моей бабти стоял.

– Вона як… Заходзь!

И мы с замолчавшим псом потрусили вслед за новым хозяином недвижимости.

Глава 2

«Нячысцікі»

В белорусской глубинке, как и в российской, незнакомого человека запросто пригласят в дом, коль есть повод. Иван, водитель трактора агрокомбината «Агра-Моталь», потащил Андрея за стол, накрытый в беседке позади дома. Он только с работы пришёл, жена его подготовилась, встречала.

Наложили на тарелку столько картошки и жареной свинины с луком, что началась пытка едой. Я не в претензии – они от души. Налили домашнего квасу. Иван сказал: по будням крепкого не наливает и не принимает. Даже сегодня – в пятницу. Жене обещал.

Андрюха чуть оттаял душой. Пусть нет больше хаты бабы Яди. Он всё равно здесь! Под гостеприимной крышей беседки. С полешуками. И сам управляет телом, сам поднимает глиняную кружку с квасом и льёт в утробу тёмную ароматную жидкость.

– Кажаш, на флоце служыў? – Иван немилосердно трасянил, мешая белорусские слова с русскими и особыми полесскими, коих больше нет ни в одном языке.

Пришлось Андрюхе рассказать про Север. Приукрасить, как водится. Приплести, что однажды американский самолёт стукнул их «тушку», сам ссыпался в океан, а повреждённая русская машина всё же дотянула на базу «на одном моторе и одном крыле», как в старой американской же песне, посвящённой бомбардировщику Б-17 «Летающая крепость».

Потом искали общих знакомых и родственников. Ну конечно! Иванова жена – многоюродная внучатая племянница бабы Яди Полещучки, андрюхиной бабушки.

Бабтю здесь помнили.

– Грех на вас, Андрей, что не приехали ни на похороны, ни на сорок дней, – увещевала она меня. – Ну, как смогли, так приехали. Помянем?

Помянули бабу Ядю. И отца Андрюхи. Правда – квасом. Хозяин сделал робкую попытку намекнуть, что по уважительному поводу можно сделать исключение, но его дражайшая половина проявила непреклонность.

Видно, были в прошлом проблемы с зелёным змием. И он, окаянный, сидит в засаде, готовый напасть. Например, выпрыгнуть из «валиски» (рюкзака), где припасены две бутылки коньяка.

Сельчане рассказали о местной незатейливой жизни. В общем-то, неплохой. Даже COVID не сильно повлиял. Болели мало, не больше, чем гриппом в прошлые годы. В магазин без маски нельзя было зайти, даже если маска закрывала один только подбородок. Волнения августа-сентября двадцатого года сюда почти не добрались. Бессменного Президента здесь не то чтобы нежно любили, но ничего против него не имели. Бело-красно-белый флаг повисел дня три над клубом и пропал куда-то. А что в Польшу теперь сложнее проехать – так мотольские и раньше не особо стремились. Вот брестские – да, для них Польша как свой приусадебный участок.

Подтянулись детки. Мишка, старший, сразу поделился новостью: русских туристов привезли. Завтра в болота отправятся.

– Ёлупнi! – усмехнулся Иван. – Чаго iм па дарожцы не хадзiць? А калi хто патоне?

– Ну, так пойду. Посмотрю на них, на экстремалов, – Андрей поднялся из-за стола (с трудом встал, признаться) и искренне поблагодарил хозяйку.

– Так куда вы? А ночевать где будете? – засуетилась она. – Оставайтесь! Места много.

Хорошая мысль. Но спать ещё рано.

– Благодарен и весьма. А пока разрешите честь знать. Да и картошечку со свининкой надо растрясти.

Ночевать мы с Андреем собирались в беседке, на свежем воздухе. Благо, прихватили химию против комарья. Здесь, в болотистых местах, говорят, не комары – маленькие летучие тигры. Точнее – тигрицы. Кусают, чтоб вы знали, женщины-комарихи, мужикам лень.

Пристроив вещи, Андрей достал один пузырь с коньяком, обернув его непрозрачным полиэтиленовым пакетом. Иван засёк бульканье и немедленно заявил о желании меня сопровождать. Не получилась. Благоверная пресекла инициативу на корню, напомнив о поливе огурцов в теплице.

Мы же, не обременённые женой, огурцами и обетом трезвости, отправились в центр агрогородка в компании с бутылкой. В отличие от ивановой жены, бутылка молчала и не возражала против распития.

У небольшой кафешки в самом центре посёлка в глаза бросилась тройка внедорожников с российскими номерами. «Крузак», «Паджеро» и старый «Гелендваген». Все из Московского региона. Хотелось экстрима? Так гоните на своих полноприводных к дальним хуторам по болотным дорогам, где и «шишига» застрянет. Не чертёнок Шишига из полесских легенд, а настоящий армейский грузовичок ГАЗ-66. Пока трактор найдёте да вытащите свой металлолом на сушу, вот и выходные пройдут.

Компания, как нетрудно догадаться, обнаружилась внутри кафешки. Шестеро городского вида, все в камуфляже, в берцах. На ремнях фляги, ножи. Руки в перчатках с отрезанными пальцами. Короче, крутые как поросячий хвостик. Рэмбо отдыхает.

Седьмым сидел мужчина без лихого милитаристского прикида. Примерно возраста Андрея или моложе. Лицо смуглое, наполовину скрытое бородой и усами, волосы длинные, охваченные вокруг головы шнурком. Рубаха льняная, грубая, с красной орнаментной вышивкой. Выглядела бы аутентично, типа народно-самопальное творчество, но точно такие же продавались на автовокзале как сувениры.

– Если услышите пение из болота, знайте: это не из забытого МР3-плеера, – вещал бородач. – Навка поёт. Завлекает. Шагнёте прямо на звук – по горло в трясину провалитесь.

– А она как баба годная? Если поймать да пощупать? – спросил самый массивный из «крутых», тоже бородатый, но с тщательно выбритой верхней губой. Его сотоварищи хохотнули и присосались к пиву. А он продолжал наседать на местного: – Стас! Не звизди. Твоё дело – показать путь к островам. И не отсвечивать лишнего. А то самого скормим лешему.

«Точно… Стасик! Жил через пару домов от бабти. Там теперь тоже белеет типовой коттедж. Парень как был дрыщём, таким и остался. Наверно, его аскетический вид а-ля пилигрим помогает снимать клиентосов и разводить их на бабки».

Доверяя Андрюхе, чуть лучше ориентирующемуся в полесских реалиях, я пока не вмешивался. Точь-в-точь, как наказал Юра: позволил событиям катиться своим чередом.

Он обошёл их длинный стол из грубых досок, типа под старину, и без приглашения опустился на стул.

– Станислав пустого не скажет.

Семь пар глаз вперились в нас.

– Ты ещё что за хрен с горы? – вопросил крупнокалиберный москвич.

– Подполковник Военно-космических сил Российской Федерации Андрей Иванович Полещук. Друг детства вашего Сусанина.

– Андрюха… Ты?! – он, наконец, тоже признал. – Как тебя сюда занесло? Сколько лет уже…

– Лет – много. Служил. Воевал. Получил ранение. Восстанавливаюсь, – об отставке пассажир, естественно, умолчал.

«Крутые» сдулись. Диванным воякам до настоящего боевого ветерана как до Китая раком. Главный мордоворот из приезжих предложил пива. Андрей вытащил коньяк. После пиваса его употреблять – западло, но москвичи не побрезговали. Собственно, на восемь глоток хватило-то всего на раз. Нам совсем не вставило с той капли.

Стасик, обрадованный поддержке в андрюхином лице, стал возбуждённо рассказывать, что нашёл тропу к трём островам, о которых ведали наши бабушки. Там вроде можно найти волшебный цветок папоротника, правда, пока не удалось. И ещё много всего волшебного.

– Знаешь, в девятнадцатом году, когда впервые туда шёл, перегородил мне дорогу какой-то бомж. До пояса голый. Морда зелёная, в редких волосах мох и ветки, – шептал Стас, когда туристы отвлеклись на свой базар. – Спрашивает: ты чей внук? Я растерялся и ляпнул: бабти Ганны. Тот кивнул и посторонился. Потом как в трясину нырнул. Вот только стоял – и нет его. Точь-в-точь Болотник! Как в сказке. Или я просто испарений надышался до галлюцинаций… Андрей! Пошли завтра с нами, а? Бесплатно проведу. Дорога – сутки в одну сторону, сутки обратно. Палатка на двоих у меня есть, обормоты пусть в своих спят. Жрачку и от комаров закупили. Идёшь?

– Почему бы и… да!

Знал бы я, чем нам обернётся эта легкомысленная андрюхина фраза…

Как минимум – недосыпом. Встали затемно. За четыре часа прошли не более десяти километров.

Шагать было тяжело. Я отпихнул Андрея, всё же обладая куда более богатым опытом бродить по проклятым местам. Деревянным шестом щупал дорогу впереди себя, не выпуская из вида худую спину Стаса. Сзади хлюпали ботинками и матерились туристы.

Выданные гидом болотные сапоги проваливались в жижу по щиколотку. Где поглубже – до колена. Не страшно. Голову защищала шляпа с москитной сеткой. В таких лазят в ульи за мёдом, чтоб пчёлы не покусали. Кроме того, товарищ по детским играм обрызгал нас обоих из баллончика с отвратительно пахнущей жидкостью. На самом баллончике красовался комар, перечёркнутый красным крестом, и призыв: купляйце беларускае. Я не понял, это означало покупать белорусских комаров? Спасибо, в другой раз.

Парни в камуфляже прыскались чем-то более благородным, сильно импортным. Даже приятным. Но проклинали инсектов без малейшего благородства в выражениях. Видно, местная летучая мелочь боится только спрея с фабрики «Красный Мозырянин», на импортное ей насрать.

Московские остались в туго затянутых высоких ботинках и камуфляже а-ля НАТО. Когда у любителей экстрима непромокаемые штаны промокли по самую развилку, Стас смилостивился и объявил привал. Как раз вышли на островок-пятачок среди трясины. Он кинул несколько таблеток и подпалил их, сверху накидал сухой травы и веточек.

Россияне расшнуровали берцы, вылили из каждого ботинка по стакану грязной воды и протянули конечности к огню – сушиться и греться.

В принципе, тепло. Середина лета. Но мокрым ногам часами в болотной жиже прохладно.

– Стася! Я отолью.

– Имеешь право, – отозвался он. – Только аккуратно. За тропой – топь. Засосёт – уйдёшь с головой.

Но брызгать прямо здесь, внутри усталой и раздражённой компании, не хотелось. Я сделал буквально пару шагов в обратном направлении, где только что шли.

Тут же заметил странность. С болота поднялся туман, сгустившийся на глазах. Он охватил мои ноги и пополз дальше, к Стасу и москвичам.

Опасаясь ступить дальше, расстегнул джинсы и облегчился.

Когда потянул вверх молнию, белесая муть накрыла меня с головой. Недовольное бурчание московского бородача стало тише и словно отдалилось, хоть до него было каких-то метра три. Потом наступила полная тишина.

«Марк! Хрень какя-то!»

«Сам вижу. Не звизди под руку».

Я развернулся на сто восемьдесят градусов, стоя по щиколотку в грязи. Шаг вперёд – и снова окажусь на суше, прямо за спиной искателей приключений.

Шагнул. И провалился до середины бёдер.

Твою мать!

Кричал. Звал Стаса. Снова орал. Тишина ответила: а вот хрен тебе.

Что неприятно, даже шест не брал, оставив на острове. Попробовал двинуться, нащупывая дно ногой. Результат получил, но не тот, на который рассчитывал. Вода хлынула через верхний обрез болотных сапог и охладила мошонку.

Телефон!

Чтобы разглядеть экранчик, пришлось поднести трубу к самым глазам. Сигнал GSM? Ни одной «палки». Связи нет. Супер!

Что скажет навигатор?

Он проявил солидарность. «Капелька», обозначающая местонахождение смартфона и его владельца, по-прежнему маячила на окраине Мотоля. Видно, все спутники ГЛОНАСС и GPS одновременно объявили забастовку, требуя повышения зарплаты, как только наша группа покинула агрогородок.

В густой мороси пальцы стали мокрыми. Пока я махал руками, пытаясь восстановить равновесие и не завалиться на бок, телефон выскользнул и шлёпнулся в воду. Я сунул пятерню за ним и вздрогнул от неожиданности, ухватив вместо пластикового корпуса что-то холодное, длинное и явно живое, вывернувшееся из хватки. Уж? Вужака по-белорусски… Или гадюка?

Лишённый последней надежды связаться с цивилизацией, я кантовался ещё сколько-то минут или даже десятков минут. К позору профессионального лётчика, чувство времени покинуло меня вместе с чувством направления и ориентации. Банальный дискомфорт постепенно уступал место страху.

У меня одна жизнь в запасе. Позволю загнуться этому смертному – и сам улечу за порог вечности навсегда.

Нет, на том свете не всё плохо. И когда-нибудь придёт Божья Благодать.

Но самолётов нет. Ни одного. Неоткуда взяться ощущению, когда вжимает в сиденье, прекращается тряска от ударов колёс по стыкам бетонных плит и душа вопит от восторга: мы в небе! Мы – летим! Ангельский полёт на слабосильных иллюзорных крыльях – заурядная профанация по сравнению с чувством единства с могучим огненным зверем, подвластным тебе одному.

Рай без авиации – неполноценное место.

Пока развлекал себя переживаниями, туман начал рассеиваться, прижимаясь к болотной воде и растекаясь в стороны. Ну, и где я?

В Караганде.

Хоть болото, по большому счёту, довольно однообразное, этих кустов, густых и довольно характерных, я точно не видел перед восхождением на островок. Сам клочок суши остался за пределами видимости.

Рассуждаем логически. Я сделал два шага вперёд. Провалился по бёдра, потом по причинное место. Значит, назад. Чтоб не попутать, спиной вперед. Вот как стою, так и пойду…

Чтоб увязнуть по пояс. Ни разу не смешно.

Правда, ситуация показалась прикольной длинноносому благообразному дедку, облачённому в хламиду, напоминавшую сувенирную вышиванку нашего гида, только длиннее. Стоял он босыми пальцами прямо на поверхности воды, не проваливаясь. Иисус белорусского розлива. Приятное впечатление, правда, здорово портила сопля, свисающая из ноздри.

И тут меня осенило.

Бабтя, по воспоминаниям Андрея, рассказывала легенду. Как-то путник встретил старичка, у которого с носа свисали длинные «возгры» (сопли), пожалел и вытер ему шнобель. Тот, оказавшийся благодарным нечистиком Белуном, одарил благодетеля золотом.

– Белун?

– О-хо-хо… Хтой-то ещё помнит моё имя! – он продолжал улыбаться.

В любой другой ситуации я бы хлопнул себя по голове, отгоняя наваждение. Теперь же готов был хвататься даже за миф, за призрака, потому что застрявшему в трясине по пояс и продолжающему проваливаться мужику имеет смысл держаться за любой шанс.

Что есть интересного при себе? Похлопал себя по карманам. Верхним, нижние уже под водой. Нашлась зажигалка.

– Белун, в болоте холодно. Держи!

– Потому что тебе уже не понадобится. Скоро засосёт совсем, – оптимистично напророчествовал дед, прихватив зажигалку. – Как этим пользоваться?

– Крути пальцем колёсико. Не обожгись, вспыхнет огонёк. Долго не держи зажжённым, горючки там всего на несколько минут.

– Ух ты… Цуд! А что ты хочешь? Не крути башкой, знаю: никто Белуну просто так добро не делает. Все от меня чего-то ждут.

– Если так… Выведи меня к Мотолю.

– Не могу. Закрыта тропа. Лоймы шалят.

– Лоймы?

– Чертихи такие. Малые, но злые. Подтолкнут в топь, обождут, пока захлебнёшься, и сожрут. Думаешь, что к тропе шёл, на самом деле – от неё. Следующий шаг – по грудь. Потом по горло. Тебя звать-то как?

– Андрюха.

– Сын кого-то из Мотоля? Не помню тебя.

Почему-то подумалось, что баба Ядя для нечистиков в большем авторитете, чем андрюхин отец-мент.

– Внук Ядвиги Брониславовны.

– Бабы Яди?! Так что же ты молчал? – дед утёр нос рукавом и задумался. – Что же с тобой делать? Назад нельзя. Лоймам я не указ.

– Тогда вперёд.

– Они и там… Есть вариант. Всё же назад. Но очень далеко назад. И далеко отсюда. Согласен?

– Конечно!

– Уверен? Ну что же… Ты сам выбрал, внучок. Давай руку и шагай за мной. Не взыщи.

Его предупреждение поначалу насторожило. Но настроение поднималось вместе с дном болота. Через десяток шагов я уже шагал, проваливаясь меньше чем до колена.

Белун указал мне проход между двумя низкими болотными деревцами и исчез. Не успев поблагодарить, я последовал дальше. Раздвинул руками заросли рогоза, потом багульника… и офигел.

Дальше тоже простиралось болото. Но не полесское. Растения тропического типа, вьющиеся. Названия их не знаю, лианы какие-то.

Много поваленных деревьев. Стволы лежат в воде.

Запах совершенно другой. Гнилостный. Резкий.

Обернулся. Сзади – то же самое. Ни следа чахлых сосен и ставших привычными белорусских кустиков. На горизонте вроде пальмы какие-то… Или это обман зрения?

Зато неглубоко. И туман растаял полностью.

Даже приблизительно не зная, куда забросила меня магия деда Белуна, и ругая себя, что не спросил, я побрёл к просвету в стене растительности.

С облегчением вздохнул, выбравшись на твёрдую поверхность. Видок, наверно… Весь в болотной грязи, в тине. Аж противно. Помыться бы, но где?

Вдоль болота загибалась дорога, метрах в двухстах – указатели, что написано – не разобрать. Точно не Беларусь, там на каждой дороге с указателями – асфальт, здесь только укатанный грунт с неглубокими колеями.

Тарахтение двигателя оповестило о приближении автомашины. Довольно старая, похожа на послевоенную советскую «Победу», но блестит голубым капотом, словно вчера сошедшая с конвейера. Знак номерной непривычный, с надписью Florida, прикручен под левой фарой.

Остановилась.

Вышедшие из неё двое субъектов вызвали у меня предположение, что здесь снимается какой-то фильм. Или ожидается слёт исторических реконструкторов. Или просто чудики.

– From there? – спросил вылезший из-за передней левой двери мощный мужик в широкополой шляпе, жестом показав на болото. – You're crazy! Сrocodiles!

Английский… С чётким протяжным произношением южных штатов США. Летом сорок пятого, когда меня из Королевских ВВС откомандировали на три месяца на Тихий океан, там наслушался и южан, и северян, и всяких австралийских осси. Но не забываем: я только что выбрался из белорусского болота. Какие ещё американцы, крокодилы…

«Твой ангел сказал – довериться естественному ходу вещей? Ну так давай доверять».

Во даёт! Превращение Вани Бутакова из сталинского комсомольца в существо разумное заняло много месяцев, здесь всего четыре дня прошло… Боженька, можешь гордиться своими созданиями, прошедшими интеллектуальный апгрейд в ВКС России.

«Ты английский понимаешь?»

«Ну, подумывал о перспективе на гражданке. «Леди и джентльмены! Наш авиалайнер совершил посадку в международном аэропорту имени Кеннеди…» Продвинулся дальше фразы «Ландан из зэ кэпитл оф Грейтбритн», к сожалению – не слишком далеко. Основное, тем не менее, понятно. Владелец шляпы и блестящей звезды на груди допёр, что изгвазданный в болотной грязи – псих, так как вздумал купаться в компании с крокодилами».

Дед Белун о крокодилах не предупреждал. А также о том, что я окажусь в болоте Эверглейдс на самом юге штата Флорида двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот сорок второго года. В разгар Второй мировой войны. Если бы знать заранее, не порол бы чушь и не угодил в психлечебницу прямиком из офиса шерифа. Того самого, что подобрал меня на служебном «Шевроле Мастер», принятым мной за «Победу».

Её здесь ещё даже не спроектировали. Да и повода самого нет, чтоб так называть авто. До штурма Берлина два с половиной года. Если версия истории в мире, куда я попал, совпадает с известной мне.

На отвлечённые темы о множественности миров мне удалось поговорить, когда меня допросили как следует и услышали историю о переносе в США из полесского болота. Почему вдруг разоткровенничался, не замкнулся, не выяснил ситуацию, не скажу. Отупел от неожиданности. Само собой, дорога в дурку в Майами была обеспечена.

Там, среди не слишком буйных психов, я подтянул английский Андрюхи если не до уровня калледжа, то хотя бы чуть лучше, чем «ай эм дъютытудей». Сориентировался, что версия с попаданством гарантирует мне стол и кров в этом уютном месте на много лет вперёд. В довесок – постепенное скатывание в реальное безумие от соседства с настоящими сумасшедшими. А то и лоботомию. Поэтому, наглотавшись в очередной раз таблеток, от которых немилосердно клонило в сон, признался по секрету местному мозгоправу: я не из две тысячи двадцать четвёртого года.

– О'кей, гай, – согласился тот, меланхолично пережевывая жвачку. Доктор Паркер, чернявый пожилой еврей, занимал отдельный большой кабинет, завешенный множеством дипломов о его героической борьбе с душевными недугами. Правда, я не слышал ни об одной его победе, что усиливало желание сдриснуть отсюда. – Так кто же ты?

– Андрей Полещук. Тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения. Родители прибыли из России до Первой мировой. Жили на севере страны.

– Какого дьявола тебя занесло во Флориду?

– Не могу вспомнить, сэр. Когда меня нашёл шериф, я вообще мало что помнил. Голова очень болела. Сейчас вспоминаю. С трудом.

Амнезия – крайне удобная вещь, оказывается. Шаг за шагом я подводил врача к версии, что по каким-то делам приехал во Флориду, где меня ограбили, шарахнули по голове и забросили в болото к крокодилам на угощение. Или аллигаторам, так правильнее называть, один хрен – зубастые. Это тебе не Полесье с лягушками и ужами. Ну а что не сдох и выбрался на сушу – извините, больше так не буду.

При себе не осталось никаких вещей, явно связывающих с XXI-м веком. Джинсы – с надписью по-английски на заднице и без даты производства, куртка вообще без бирок. А болотными сапогами мало кого удивишь и в тысяча девятьсот сорок втором году.

Когда Паркер готовил меня к выписке, а я раздумывал, что делать в чужой стране без документов и денег, под самое Рождество меня наведал неожиданный визитёр. Он настоял, чтобы я накинул что-то тёплое на больничную хламиду и вытащил во дворик. Тёплое? Да в Майами в декабре теплее, чем в Полесье бывает в сентябре.

– Первый лейтенант Майкл Лоевич, ВВС США, – отрекомендовался гость.

Я таращился на него во все глаза. И было от чего.

Невысокий, крепкий, кряжистый. Большая круглая голова. Русые прямые волосы, коротко постриженные. Тёмно-серые глаза, мелкие черты лица, нос пуговкой. Да большинство в Мотоле точь-в-точь подходит под это описание! Разве что Андрюха вымахал до метра восьмидесяти и лицом на них мало похож, а Лоевич не выше метр шестьдесят пять.

Он повернулся спиной ко мне и потопал вглубь больничного двора, уверенный, что не отстану. К его форме ВВС США совершенно не подходил огромный баул. Такой видел у таджикского гастарбайтера в Москве, но не у военных.

Опустив сумку-великана на траву, летучий лейтенант предложил присесть на скамью и угостил сигаретой. Первой приличной в 1942 году. Шериф смолил какую-то дрянь, три недели в дурке вообще пришлось воздерживаться.

– Андрей! – он свободно перешёл на русский. – Ты правда попал к нам из Полесья? Там родился?

– Стоп-стоп, Майкл! – я отгородился от него ладонями и английским языком. – В эту игру уже играл. В качестве приза – смирительная рубашка и успокоительный укол в задницу. Я приехал из какого-то северного штата, меня ограбили и кинули в пасть аллигатору. Оказался невкусным. Тот меня выплюнул, я вылез на берег. Головка бо-бо, адрес не помню. Даже штат. Нью-Джерси? Нью-Йорк? Кстати, контузия – отличная отмазка, чтоб не призвали в армию.

– Нью-Джерси и Нью-Йорк на Восточном побережье, а не на севере, – меланхолично возразил американец и тоже зажёг себе сигарету. – Давай так. В офисе шерифа тебя обыскали. И обнаружили нечто, совершенно не соответствующее байкам про ограбление и потерю памяти. Твой доктор этого не видел. А военная разведка докопалась до всего.

Он швырнул мне на колени паспорт гражданина Российской Федерации с двуглавым орлом. Что внутри, мне хорошо известно. Моя рожа на фото и дата рождения, которая наступит через тридцать восемь лет. Бляха муха, как я забыл…

Глава 3

Самось

Согласитесь, когда некто крутит в руках твою ксиву (пусть не мою лично, а паспорт Андрея Полещука, ангелам и демонам документы не положены), выданную в далёком будущем, и не объявляет меня самозванцем, вполне допуская попаданство в прошлое, это наталкивает на определённые мысли.

– Спасибо, сэр. Думал – потерял его, – промычал я как бы из вежливости, на самом деле, лишь чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

– Качество исполнения профессиональное. Не похоже на поделку руками слабоумного идиота с галлюцинациями про перенос во времени. Колись, откуда свалился на нашу голову.

– Паркеру не сдашь?

– Не сдам. Более того, увезу тебя с собой. Дам работу, документы, статус. Ты же не сможешь вернуться обратно… в будущее?

– Могу. Но только если проживу здесь полсотни лет и не откину копыта.

– Долгой жизни обещать не буду, – усмехнулся Майкл. – Война. Но ты давай – рассказывай. Без утайки. И начни с главного: случайно ли оказался в Полесье? Или твои предки тоже оттуда?

– А твои? Выглядишь таким же полешуком, как и я.

– Правильно заметил. Внешне даже в большей степени, чем ты. Мои – из-под Пинска. Приплыли в 1912 году и остались. Я уже тут родился, через год. Потом младшие сёстры. Мама жива, отец погиб в Европе в восемнадцатом. Но обо мне хватит. Давай твою историю.

– Моя история… Ну, слушай. Я тоже из ВВС. Российских. Командир экипажа тяжёлого четырёхмоторного бомбардировщика. С американцами не воюем, но отношения в целом скверные. Скажем так – терпим друг дружку из последних сил.

– Здесь аналогично, – кивнул Майкл. – Вместе с Россией только потому, что общий враг. Продолжай.

– Был ранен. Ушёл со службы. Объявил себе отпуск, чтоб решить с дальнейшей жизнью. Поехал на родину. Там друг детства предложил забраться в болота, к заповедным островам.

– В ноябре? Там же холод собачий! Время Зюзи наступает, зимнего нечистика.

– В июле. Это сюда я попал в ноябрь. Короче, пошли мы по тропе. Начали лоймы баловать. Едва не утоп.

– Не удивительно. А как спасся? – слушать спокойно американский офицер не умел, поминутно вставлял пару копеек. Или, скорее, пару центов.

– Белун вывел. Я ему зажигалку подарил.

– Белун в болоте? Он же вроде у дорог пасётся!

Лейтенант поразительно хорошо разбирался в полесской нечисти.

– Видел бы ты дороги в Беларуси… Асфальт, подстриженная травка на обочинах. Не то что деду – таракану не спрятаться.

– Хорошо живёте. Так что Белун?

– Сказал: ни назад, ни вперёд пути нет, только очень далеко… Завёл и бросил. У аллигаторов.

– Лучше аллигатор, чем лойма, – серьёзно заметил Майкл. – С аллигатором хоть какие-то шансы договориться. Или сбежать, отделавшись одной ногой. Ладно. Сейчас совета спрошу.

Он распустил завязки баула. Оттуда выбрался… я глаза протёр… учитель Йода!

И тотчас начал ругаться.

Я ожидал от него спича на английском языке с исковерканным порядком слов, вроде «тёмной стороны великая сила есть, флай-падаван». Но существо чесало по-нашему, приправляя речь полесскими словечками.

– Як жаш долга! Праклён на тебя, Михась! Навошта стольки у твоей турме сядзець?

– А ты хотел, чтоб пациенты психбольницы окончательно сошли с ума?

Было от чего. В отличие от хрестоматийного героя «Звёздных войн», этот был длинноносый, мохнатый. На ногах… или, правильнее, на нижних лапах красовались башмаки примерно сорок пятого размера при общем росте нечистика мне по пояс. Одет был в детский синий костюмчик, в США, наверно, не шьют взрослую одежду на такой размер. Глазки маленькие, колючие. Недобрые.

– Самось! Не ругайся. Скажи: Андрей правду говорит?

– А то… Наш ён. Палесски. Но чужы. Быццам внутри яго свой нячысцик сядзиць. И пра Белуна правда. Стары и дурны ёлупень. Не мог ближей хлопца адправить!

Я присел на корточки и протянул к нему руку. Самось зашипел и шлёпнул меня по пальцам.

– Андрей! Это же не кот и не собачка, а домовик. Домашний эльф! – рассмеялся Майкл-Михась. – Ты бы ещё ему кис-кис сказал и почесал за ухом.

Зелёный насупился и полез обратно в «турму», из которой только что вылез с нескрываемым облегчением. Меня же удивило другое.

– Домовик? Почему не в доме?

– Так переводят нас, скоро. В Великобританию. Там наш новый дом, пусть на время. А с моей семьёй Самось не ужился. Говорит – неряхи они. Придирается.

Я вернулся на скамейку.

– Ты что-то говорил о работе.

– Конечно! Андрей, ты же из лётного состава!

– Ну да. Буду весьма полезен на борту бомбардировщика, оборудованного бортовой вычислительной машиной «Орбита-10ТС-42» и комплексом курсовертикалей «Румб-1Б». Лет через сорок-пятьдесят их, наверно, изобретут. Запасись терпением.

Конечно, в Англии имеет смысл как-то извернуться и перебраться в истребительную авиацию. Уж что-что, а «спитфайр» я никогда не забуду. Как раз начался сорок третий, любимая пятёрочка MkV меняется на девятую серию…

Но тем самым нарушу наказ Юры доверять естественному ходу вещей.

– И что? Основы пилотирования и навигации ты знаешь. Уверен, аппаратура сейчас более простая, чем в твоё время, освоишь мигом.

– Наверно… Но не в этом дело. Слушай, ты в гораздо большей степени Майкл, чем Михаил. Я же до самых печёнок терпеть не могу американские военно-воздушные силы.

– Почему?!

Пришлось рассказать. Не всё, конечно. Про сбитых янки в Корее и Вьетнаме не стоит, любой толерантности есть предел. Достаточно было про идеологическую накачку в ВКС России. Про то, как американский асс-задница едва не угробил андрюхин самолёт, зацепив за крыло. Как русские сами пугали флотских, выпустив шасси и закрылки с заходом на посадку на авианосец. Несётся такая дурища, немногим меньше Б-52, на кораблик, вдруг показавшийся крохотным, потому что крупнее Ф-4 палуба ничего не принимает, размах крыла куда больше, чем ширина авианосца на миделе, и «тушка» непременно зацепит правой плоскостью за надстройки… Американцы на палубе разбегаются словно тараканы ночью в кладовке, когда неожиданно включили свет, Андрюха с вторым пилотом рогочут от пуза. Штурвал на себя в последний миг, едва не срубив крылом их антенны.

В общем, обмен вежливостью и ненавистью обоюдный.

– По моему глубокому личному убеждению, американцы – надменные и самоуверенные засранцы. Убеждённые, что они и только они несут миру подлинную демократию, высшее счастье для каждого, и готовы перебить всех нахрен, кто сомневается в их политике гуманизма, мира и добра. И если ты, Мишаня, добровольно и с песней влился в их ряды, могу только посочувствовать.

Действительно – не хочу ничего подобного. Мне не надо такого счастья. Лучше уж в пехоту, высадиться в Нормандии, дойти до Эльбы и тихо перебраться в СССР. Бабтя сейчас молодая ещё, скрывается от немцев на дальнем хуторе среди болот. Вот найду её…

Нельзя! А вдруг изменю что-то важное? Она не встретит деда Кузьму, не родится у них сынок Ян, записанный по-русски Иваном, андрюхин отец. Возникнет парадокс, описанный теоретиками. Правда, никому из теоретиков не встретился дед Белун, чтоб проверить гипотезу на практике.

Или зря волнуюсь? Это – параллельный мир, подведомственный тридцать четвёртой канцелярии, и даже если пристрелю предков местного Андрея Полещука, никаких парадоксов не возникнет…

– Я тебе главного не сказал, – Михаил бросил основной козырь на стол. – Собирают команду из полешуков. Тех, кто может обратиться к духам лесов и болот, когда уж полный звиздец настанет. Трудно сейчас. Немцы на Волге. Японцы по всему Тихому океану. Хватаемся за каждую соломину. Вот и возникла идея у одного имеющего вес человека создать очень особенный экипаж бомбардировщика Б-17 «Флаинг Фортресс». Только из наших. С корнями из Полесья Российской империи. Оттого и тебя приметили, благодаря рапорту шерифа. Ты же против немцев, правда? А в Советскую Россию не попадёшь.

Какую-то струну он во мне задел… Радиатор пробит, и машина летит на честном слове и одном крыле…

– В войне с немцами победим и без всякой магии с нечистиками, – заверил я его. – В сорок третьем начнутся массовые американские бомбардировки Третьего Рейха. Красная армия разобьёт немцев под Курском. Берлин возьмём в конце апреля сорок пятого, Япония сдуется к концу августа.

– Твои сведения о будущем бесценны. И абсолютно бесполезны, потому что в них никто не поверит. Разве что я и несколько парней в экипаже «Кикиморы». Да ещё домовик Самось. Остальные ни за что. Потому – сами, сами.

– А что такое «Кикимора»?

– Наша «Летающая крепость». Мы её ещё не получили, но уже придумали название. Места штурмана и второго пилота в экипаже вакантны. Летишь?

– Не знаю…

– Зато я знаю, – наседал он. – Ты только что сказал: в войне победим. Мы победим! И ты тоже. Себя от нас не отделяешь. Какая разница, с какой стороны гвоздить фрицев? Решайся! Главное – вернёшься в небо.

Сигарета обожгла пальцы.

– Пошло всё в… Согласен!

Миша вскочил и вытянулся по стойке «смирно», очень непривычной – у американцев совершенно иной строевой устав.

– Слава Богу – не зря ездил во Флориду. Рядовой Полещук!

– Да, сэр! – я тоже встал и приложил руку к «пустой» голове, без головного убора, в США так принято.

О том, что в российской авиации у меня, то есть Андрея, было подполковничье звание, на оставшееся время командировки в данный мир лучше не заикаться.

Когда пылили на джипе к железнодорожной станции, Миша, сучёнок, поведал ещё об одной детали, не повлиявшей бы на конечное решение, но крайне неприятной.

– Знаешь, гансы помешаны на всякой чертовщине. У них нечистики – свои. О первых случаях рассказывали ещё в ходе Битвы за Англию, вроде британские бесы с ними справились. Официальной информации – ноль, только заметки в жёлтой прессе.

– Так предъяви Самося командованию. Пусть убедятся: коль у нас есть зелёные человечки, немцам сам их проклятый Бог велел ставить нечисть под знамёна ваффен-СС.

– Не выйдзе, – возразил домовой, высовываясь из сумки. – Глядзи, чорны не чуе мяне и не бачыць.

Водитель афроамериканец, не проявивший ни малейшего интереса к разговору белых, никак не отреагировал на появление в кабине зелёного. Впрочем, он был столь равнодушен, что напоминал скорее автопилот от «теслы», нежели живого человека. Или впитал знания от предков, привыкших к существованию среди лесных африканских духов, отчего Самосем его не удивить.

– Малыш прав, – согласился Майкл. – Большинство как бы адекватных белых не видит и не слышит их племя в упор. Если примет на грудь пинту-другую, то – да. Но списывает на алкогольные галюны.

– А чернокожие и краснокожие?

Офицер покачал головой.

– И те, и другие держат нас за потомков рабовладельцев и колонизаторов. Поэтому их существа – наши враги почище нацистов. Даже если экипаж бомбардировщика целиком составить из индейцев, их гады начнут портить соседние самолёты эскадрильи.

– Пробовали?

– Нет. Но я уверен.

«Марк! Ты же воевал в Великую Отечественную. Ну, раз за британцев, то во Вторую мировую. И что – тоже с чертями летали?»

«Я – нет. Мне ангела хватило. Дотошный и занудный – от его присутствия любые нечистики сдохли бы от тоски».

Андрей тихонько булькнул внутри меня. Он начал привыкать к мысли, что потусторонний мир, с ангелами, демонами и Боженькой, столь же реален как и привычный. Но что у небожителей ничуть не ангельский нрав, местами – откровенно скотский, никак пока не смирился.

«Если есть Бог… То Божьи ангелы… Раз у него такие ангелы, то сам он…»

«То сейчас сорвёшься в богохульство и получишь добавочку в плечи за грех. И так висишь на пороге Великого Ничто за попытку резать вены. Это не компьютерная игра, дурачок, не засейвишься, не переиграешь сначала. Каждое твоё детское рыгание и пердение при людях, брошенный в голубя камушек – всё записано на невидимых серверах Вечности. Как и добрые поступки. Но, как свидетельствует мой двухтысячелетний опыт, абсолютное большинство успевает накопить куда больше дерьма, нежели заслуг. Поэтому почти каждый проходит через зону и влачит участь зэ-га хотя бы десятку лет. Кроме совсем святых праведников и искупивших грехи мучеников».

Что же касается ангелов, то причина, как мне кажется, в другом. Кроме высших архангелов, о коих наслышан, но ни разу не имел счастья лицезреть, все коллеги Юры – это бывшие люди. Пусть не худшие, наоборот, но принёсшие в небесную канцелярию кучу пороков из прежней жизни. Естественно, научившиеся толковать любые поступки в совершённые во имя Господа. В том числе, например, прекратить человеческую рождаемость на Земле. Из наигуманнейших, мать их, интересов!

Пока Миша отвлёкся, пришлось провести сеанс психотерапии. Конечно же, напарника угнетала перспектива подняться на борт бомбардировщика с белой звездой дяди Сэма. Российская политпропаганда настолько демонизировала пиндосов в его глазах, что, выбирай он сам место попаданства в сорок второй год, точно не назвал бы Штаты. Вряд ли Германию, немецкие нацисты, которых и спустя восемьдесят лет русские называют фашистами, в представлении Андрея болтаются где-то наравне с америкосами. Вот с криком «банзай» бомбить тех же американцев – с восторгом. Придурок совершенно не врубается, что первыми начинать войну нельзя. Вообще низзя. Ни при каких условиях, потому что – смертный грех. Даже оправдываясь самообороной от потенциального нападения, из-за чего сильно пострадали еврейские покойники, загодя врезавшие по арабам в шестьдесят седьмом. Как бы ни молились своему Богу, для евреев – несколько более персональному, чем другим народам, преисподняя встретила их отнюдь не радужно. Арабов – наоборот, почти лояльно. Воздаётся и по делам твоим, и по мыслям твоим. Но по действиям – куда более сурово. Поэтому арабы, намылившиеся истреблять евреев, но не успевшие и погибшие под израильскими бомбами, отгребли несравнимо меньшие сроки в отрядах зэ-га.

Андрюха не понимает: нет плохих народов, плохих людей. А есть народы, представители которых массово нарушили заповедь «не убий», бросившись на другой безо всякого вменяемого повода. Подданные диктаторов или законно избранных вождей бездумно выполнили их команды, не пытаясь сопротивляться.

Грешники сами допёрли до азбучных истин, записав решениях Нюрнбергского трибунала: исполнение преступного приказа не избавляет от ответственности за преступление. В загробном правосудии, ну – как бы правосудии, тот же принцип. Поэтому воздушным самураям, «героям» Пёрл-Харбора, причиталось по несколько сотен в плечи, и отнюдь не самого лайтового режима. Американцам, сгоревшим заживо в линкорах и крейсерах, в пору жалкая десятка-другая, считая в среднем по больнице. Вот если бы они, исполняя приказ своего президента, я бы даже сказал – Президента Высшей Расы, приплыли первыми к берегам Японии, расчехлили пушки и вдарили для профилактики, для самозащиты от нападения, но не состоявшегося, а потенциального, расчёт воздаяния был бы противоположный.

Разумеется, перевоспитание оккупированного индивидуума – дело не одной недели и даже не одного месяца. Особенного для военного, кому боевой приказ святее наказов матери, Конституции и Библии вместе взятых. Хоть Андрей – один из наиболее вменяемых русских напарников.

Я поступил проще. Рассказал, как решался с Ваняткой угнать «чайку» и махнуть к белополякам. Главное – не за кого воевать, а против кого.

«Играл в детстве в войнушку? – спросил его. – Наши против фашистов?»

«Само собой. Фашистами назначали самых задротов района и мочили их по-чёрному. За Сталинград, за Хатынь…»

«Сверстников-однокашников, таких же пацанов из СССР. А теперь перед тобой настоящие белокурые бестии. Военные преступники. Свято желающие освободить Советский Союз от большевизма методом истребления большевиков – до трёх четвертей всего населения. Сами мы с тобой в Союз не перебежим. Альтернатива: отсидеться или воевать с Гитлером. Я выбираю – воевать. Можешь спокойно сидеть в уголке черепушки. Или катиться в преисподнюю, хоть тут не уверен – мы в другом мире, вдруг местные тебя не примут, не выделят котёл со смолой».

«Спасибо на этом».

«За мной не заржавеет. И учти: мы – не в прошлом, а в настоящем этой реальности. Паулюс в Сталинграде, немецкий флаг гордо реет над Эльбрусом. Наци контролируют всю континентальную Европу. Ничто ещё не решено и не факт, что обернётся благополучно для антигитлеровской коалиции. Вдруг уроды первыми соберут атомную бомбу и заставят амеров с англичанами и прочими австралийцами выйти из войны, оставшись один на один с СССР? Товарищу Сталину придёт… если не задница, то получит очень большие осложнения. Ты как хочешь, а я попробую помешать. В меру сил одного лётчика».

Андрюха задумался. Надолго. И ковырнул в самое больное место.

«Марк! Если мы в чужом мире и погибнем, а нас не примет местная преисподняя?»

«Не знаю. Не исключаю, что превратимся в неприкаянные души, вынужденные бродить до скончания веков, сходя с ума от ужаса, одиночества и отчаяния. Если сидеть в тылу и не лезть в ВВС, шанс уцелеть значительно выше. Но я – лечу. Ты – тоже. В каком качестве, подменяя меня за штурвалом или просто назойливой мухой на периферии сознания, сам решай».

Пока пассажир свыкался с идеей вербовки в ненавистную ему и нелюбимую мной американскую авиацию, я размышлял о другом. Данное задание из ряда вон выходило по сравнению с предыдущими. Всегда накануне появлялся крылатый вестник грядущих неприятностей, доводивший задачу и желаемый результат. Постоянно в той или иной мере чувствовалось присутствие куратора, он мог навязать своё общество, не слишком порой любезное, в любой миг. Обо мне забывали, бывало, на несколько недель или месяцев, но пристроив на заданные рельсы.

Сейчас же навалилось одиночество. Впервые за две с чем-то тысяч лет! Пусть разбавленное присутствием Андрея, Миши и странного Самося. Привык за столетия воспринимать себя винтиком системы. А тут – сам врубись, что за миссия предстоит. Каково?

«Ладно. Сбрасывать бомбы на немцев – благородное дело. Даже с белыми звёздами на крыле», – булькнул пассажир.

«Ни хрена не благородное».

У меня взыграло чувство противоречия, потому и поддел его. Возможно, зря. Но не смог остановиться. Некоторые вещи нужно решить на берегу, до того, как сядем за штурвал, не только для него – для себя тоже.

«Почему?!»

«Война – вообще штука малоприятная, в ней сплошняком кровь, грязь, мозги и кишки наружу, а не благородство. Тем более – стратегическая бомбардировочная авиация. В «спитфайре» или в МиГе я всегда стрелял, увидев врага в прицел. Убивал таких же военных лётчиков, как и сам. Когда под Эль-Аламейном летали с бомбами, укладывали каждую точно в армейские колонны. А теперь? Штурман выведет нас в нужный квадрат. Скорее всего – ночью. И самолёт скинет несколько тонн бомб по городу, где, наверно, коптит военный завод. Сколько бомб упадёт на цель, а сколько по жилым кварталам, ты знаешь? Мимо цели – большинство. В моей жизни после смерти была одна-единственная настоящая любовь – испанка Мария. Погибла в Мадриде во время ночной авиабомбардировки промышленных объектов. Убивший её немецкий или итальянский экипаж – военные преступники. Мы с тобой ничем не лучше. Точнее, будем в скором времени. Но иного способа сражаться против наци я не знаю».

На этот раз Полещук молчал ещё дольше, чем перед одобрением вступления в ВВС США. Потом промычал:

«Как же сложно с тобой… Нельзя так! Всё должно быть понятно. Здесь – наши, там враги. Наших надо защищать, врагов убивать».

«Да. Примитивный инстинкт звериной стаи в лесу. Наши по определению – хорошие парни. Все остальные – объект охоты. Только учти, ты родился человеком, а не просто подполковником эР-эФ. Человеческая мораль куда более замороченная, как и оценки в посмертии. Приходится думать головой и взвешивать поступки душой, а не отдаваться первобытным инстинктам».

Турсунбекович на его месте свёл бы диалог к непробиваемой формуле «всё в руках Аллаха» и успокоился. Для Андрея слом привычной морали шёл труднее, чем крушение материалистической картины мира.

Глава 4

Кикимора на «Кикиморе»

Самось со своей барышней образовали весьма странную парочку. Алеся, в прошлом – обычная человеческая девушка, тоже происхождением из белорусского Полесья, представляла собой неприкаянную душу. Умерла в начале двадцатых, когда её «коханый» (любимый) так и не вернулся из Европы. Пропал без вести – то ли засыпанный взрывом тяжёлого кайзеровского «чемодана», снаряда крупного калибра, то ли сгинул в плену, то ли… Кто его знает. Помыкавшись между мирами, довольно быстро начала обретать плоть и уже видна нам с Михаилом, другим полешукам, а также Самосю. Он, существо, так сказать, иного биологического вида, прилип к покойной девице как клещ, та не возражала.

Уверен, неведомая сила притянула её на авиабазу Локборн, штат Огайо, из-за присутствия здесь сотен мужиков, распространявших аромат тестостерона. А поскольку плотская и высокая любовь, в общем-то, связаны, неутолённая душа влекла усопшую к нуждающимся в спаривании парням. Вот только они Алесю не замечали. И лишь Самось составил подруге компанию.

Чем они занимались наедине – ограничивались петтингом либо между этими в высшей степени странными существами устанавливался некий плотский контакт, я не знал и не лез в их личную жизнь. Согласно полесской мифологии, такие грустные покойницы, не отошедшие в мир иной, именовались кикиморами. Самолёт в её честь получил столь странное для американского уха прозвище задолго до того, как его перегнали к нам на базу. Когда мы получили, наконец, долгожданный Б-17Ф, Янка, наш стрелок верхней башни и борттехник по совместительству, втихую провёл апгрейд, добавив в конструкцию корабля лючки в районе центроплана, позволявшие домовому нырять в крыло. Вряд ли в пространстве между лонжеронами, нервюрами, топливными баками и прочим хозяйством было уютно. Домовые – непритязательные существа, они запросто обоснуются в дымоходе печи или в вентиляционных шахтах современных зданий. Алеся, куда менее материальная, свободно проникала через переборки. Например, из пилотской кабины свободно просачивалась, не замечая запертую квадратную дверь, на «бродвей», то есть шаткий мостик шириной в почтовый конверт, шедший через бомбовый отсек к месту радиста.

Жуткий, надо сказать, переход. В учебных полётах, а на базе Локборн они длились по два-три часа, порой приспичивало в туалет, он находится в хвостовой части фюзеляжа по правому борту. Как-то я, едва ступивши на мостик, вдруг услышал журчанье приводов, снизу ворвался нешуточный вихрь – почему-то открылись створки бомболюка. Поскольку бомбовой нагрузки не брали, вокруг мостика ни черта нет, я вцепился как в грешную душу за низенькие хлипкие перильца. Справа и слева от меня пустота, земля несётся внизу на отдалении километров трёх, машину трясёт и подбрасывает, ураганный ветер намеревается спихнуть с насеста… Прыгнуть с парашютом? Ха-ха три раза. «Парашют оставлен дома на траве аэродрома» (А.Розенбаум), точнее – у кресла второго пилота. Перед посадкой на борт мы цепляем на себя поверх меховой куртки и нагрудника замысловатую ременную сбрую, парашют к ней присоединяется только непосредственно перед прыжком. Кстати, именно в парашютной сумке Михаил привёз Самося во Флориду, а я сразу не понял – что это за валиска.

В общем, в тот раз путешествие в гальюн я завершил, лишь когда створки бомболюка вернулись на место. Никакая дьявольская регенерация не оживит тело, плюхнувшееся на американскую землю с высоты в три тысячи метров. Или девять тысяч футов, в местных единицах, ничуть не легче.

Памперсов здесь не знают. Дуть в штаны – тоже совершенно не выход, кабина не отапливается, и при команде подняться на восемь-десять тысяч метров (двадцать четыре тысячи футов и более, но европейская привычка заставляет всё пересчитывать в метрические единицы) внутри бомбардировщика растекается жуткий дубак. Минус сорок по Фаренгейту, по Цельсию – те же минус сорок, моча застынет. Врачи предупреждали: терпеть! Иначе обоссавшегося ждёт обморожение бёдер, не повезёт – и детородного органа тоже.

Наверно – пугали. Тем более, обмороженный гусар меня не волнует, даже оторванный. Выращу новый на радость себе и Андрюхе. Но лучше уж как полагается. И совсем не тянуло справить нужду прямо в открытый бомболюк, на головы безмятежным обывателям штата Огайо.

Побывав на фронте, точнее – на очень многих фронтах, я прекрасно понимал, что зима с сорок второго на сорок третий год, проведённая в Штатах, это чистый курорт по сравнению с предстоящим в Великобритании. Андрей офигел от лёгкости, с которой я раскрутил на свидание лётчицу из вспомогательной службы ВВС, сняв комнату в паре миль от базы, потом официантку, затем девушку из метеорологического департамента… Гусар не остался в обиде.

«Ты же говорил: прелюбодеяние – грех?»

Андрюха изумлялся, но не возмущался. Понравилось ему.

«Само собой. Грех, но не столь тяжкий. Я же не насилую барышень. Замужних и девственниц не совращаю. Доставляю им радость. Удовольствие от плотской любви – крохотная частичка Божьей Благодати, доступная смертным на Земле. Увидишь – на войне хлебнём всякого и свершим такое, что местные грешки, как и местные добрые дела, окажутся воробьиным чихом в общем зачёте».

Ну и другая крупица Божьей Благодати – счастье полёта. Хоть совершенно непривычное, потому как принимается в очень большом коллективе. На российском противолодочном я не вмешивался в работу подполковника, а он ни разу не романтик в душе, хоть любит авиацию не меньше моего. Скорее – военно-воздушный извозчик. Кураж вроде имитации захода на посадку на авианосец – предел его душевных изысков. До этого только учебно-тренировочные спарки и «фантом» вынуждали меня делить самолёт на двоих. Как правило, я оставался наедине с машиной и небом, даже действуя в составе эскадрильи, крыла, полка. Теперь, опускаясь в кресло второго пилота справа от Михаила, сразу начинал работать в команде, достаточно непростой: полешуки – сплошь индивидуалисты с собственным мнением по любому поводу, упрямые и неуступчивые. Если бы некий покровитель проекта из восьмого бомбардировочного командования не распорядился комплектовать экипаж именно из нас, странных, большинство бы покинуло ВВС задолго до перелёта в Европу.

Командир эскадрильи (сквадрона) почти моментально невзлюбил Майкла, угадав в нём упрямое начало.

– Первый лейтенант Лоевич! Почему улыбаешься во время инструктажа?

По местному времени стояла глубокая ночь, около трёх. Нас подняли в два. Короткий завтрак, когда ещё ужин не переварился, кусок в горло не лезет, потом – столь же трудноперевариваемый инструктаж. Причём, перед перегонным рейсом, не боевым.

Миша вытянулся и оттопырил локти.

– Радуюсь, что, слава Создателю, займёмся настоящим делом, сэр!

– Посмотрю на твою радость через три месяца… Повторяю, джентльмены, о необходимости держать строй и не упускать из виду машину ведущего… Лоевич! Ты почему торчишь как член под утро?

Под металлическими гофрированными стенками барака прошелестел смешок. Парни любили незатейливые шутки.

– Не было приказа сесть, сэр!

– Садись и не маячь… Лучше потом пиши рапорт на перевод в другую эскадрилью.

Я точно знал – Михаил ничего подобного не напишет. Он должен летать с нами, включая Самося и Алесю. Если запросят перевода остальные, не выгорит, коллективный рапорт о переводе в любое подразделение, лишь бы подальше от майора Беркли – это уже бунт, подавляемый решительно и жестоко в военное время. Тем более, в другой эскадрилье любой командир тоже не будет выглядеть вкусившим Божьей Благодати, узнав о десятке подчинённых с особым статусом.

Продолжение разглагольствований слушал в полуха. К перелёту готовились две недели. «Кикимора» обзавелась многотонными дополнительными топливными баками вместо бомб. Самось как истинно дотошный домовой облазил машину изнутри, сообщив обо всех подозрительных деталях мастер-сержанту Франеку, старшему из наземного персонала, обслуживающему самолёт. Он, ополяченный потомок полешуков, единственный из технарей видел нашего одиннадцатого члена экипажа, вполне серьёзно относился к его советам, хоть само по себе это нечто сюрреалистическое, когда сверхъестественное существо из легенд разбирается в моторах и авионике, что-то втолковывает технарю, а тот приказывает своим парням срочно вскрывать и разбирать девятицилиндровую звезду двигателя, только что обслуженного и проверенного.

Закончив спич, дополненный тем, что в СССР назвали бы политинформацией, Беркли вдруг потеплел и пожелал удачи совершенно человеческим голосом. Оказывается, он остаётся в Огайо, эскадрилью принимает капитан Хардинг. Тот поведёт нас, загрузившись в «Летающую крепость» первого лейтенанта Лоевича. То есть к нам.

Миша даже бровью не повёл. Хоть ежу понятно: большой босс у затылка – удовольствие не для слабонервных. Любой твой жест на глазах у начальства взвешивается и оценивается.

Алеся, ощутившая волны недовольства от командира, села к нему на колено невесомой попой и предложила: давай я поцелую Хардинга. Командир одними глазами показал: ни в коем случае. Женский поцелуй на миг сделает кикимору видимой для капитана. Мертвенно-бледное женское лицо, обрамлённое прозрачными светлыми волосами, возникшее из ниоткуда для лобзаний, сведёт с ума даже крепкого военного, кем выглядел Хардинг.

Пошли грузиться. Я тащил в руках рюкзак с пожитками, до неприличия тощий, и сумку с парашютом. Торба Самося, наверно, и то была крупнее моего рюкзака. Забрались в кузов «студебеккера». Когда он повёз нас к стоянкам, и бараки авиабазы исчезли за кормой, вдруг подумалось: какой это временный дом в моей послежизни? Сотый? Двухсотый? Постоянного не будет никогда…

«У военных так – норма жизни, – философски заметил Андрей. – Я больше пяти лет нигде не задержался».

«Пять из скольких? Двадцати пяти? У меня только с тридцать шестого года восемьдесят восемь лет выслуги в ВВС и в отряде космонавтов. Молчи, салажня!»

Приехали. На бетонке – февральский иней. Вслед за Мишей я зашвырнул в люк парашют и рюкзак. Уцепился руками за край проёма, ноги забросил внутрь фюзеляжа, подтянулся. Мне, самому высокому в команде, проще других. На самом деле, этот люк в передней части фюзеляжа рассчитан на прыжок с парашютом для обитателей носа, для проникновения в самолёт полагается лесенка, ни разу мной не виденная. На втором этаже заседаем мы – первый пилот и я, второй пилот, чуть позади место топ-ганера, то есть стрелка верхней турели, он же по совместительству исполняет обязанности борттехника, участвует в обслуживании машины на земле, потому как бы приподнят в ранге над остальными пулемётчиками. На первом этаже летят штурман и бомбардир. Остальные путешествуют позади бомбоотсека – радист, стрелок нижней башенки, бортовые стрелки, хвостовой стрелок. Итого десять, задняя пятёрка попадает в фюзеляж через парадный вход, то есть большой люк справа, между крылом и хвостовым оперением. Нам, небожителям второго этажа, заходить с общего крыльца и топать через весь корпус считается западло. Не знаю – почему. Вот и прыгаем ногами вперёд в эвакуационный люк.

За нами влез Хардинг, вытеснивший Янку с кресла, где он расслаблялся, если не надо торчать в башенке за рукоятями турелей, особенно на земле и вовремя перегонных полётов, когда не обязательно до боли в глазах рассматривать верхнюю полусферу. В общем – спасибо, обычно летучее начальство высаживает второго пилота. Что творится в корме, лучше даже не смотреть. Там Франек с мотористами, оружейниками и прочей технической братией, лишняя тонна веса. Но без профессиональной обслуги на земле наша крепость – не летающая, а мирно стоящая на бетоне. Если из неё выпал Самый Главный Болт, его некому завинтить.

Из-за них не поднимемся высоко. Одеты тепло, а вот раздача кислорода в маски рассчитана только на штатную десятку. Даже присутствие Хардинга в кабине нарушает порядок. До трёх тысяч метров дышится без проблем, выше – хреново. Вплоть до потери сознания. А без бомб наша крепость способна забраться на одиннадцать тысяч, ни один «мессер» там не достанет. Так нам обещали. В теории.

– Начинаем молитву! – произнёс Михаил, но сложно было ожидать «Боже еси на небеси», даже от него, свято верующего в Иисуса. Проверяли положение всех тумблеров и кранов. Командир называл систему корабля, каждый пост докладывал, в том числе Янка, подключившийся к внутренней переговорке самолёта.

– Контрольный переключатель шасси?

– В нейтральном положении!

– Переключатель управления закрылками?

– В нейтральной позиции!

– Стояночный тормоз…

Как же это отличалось от почти интимного уединения в кокпите истребителя, когда задвинут фонарь кабины, ты получаешь полную власть над крылатым другом, и он сейчас взревёт двигателем, умоляя отправить его в небо… Здесь запуск моторов представлял собой длинную и унылую последовательность действий. Сначала начинает вращаться трехлопастный винт первого, то есть крайнего левого движка. Из патрубков валит дымок несгоревшего топлива. С рычанием подхватывает, а какой-то сержант из персонала авиабазы срочно выдёргивает кабель, соединяющий самолёт с батареей аккумуляторов на тележке, теперь электроэнергия на борту обеспечивается генератором. Затем оживает второй двигатель, за ним – правые. Неисправность любого означает отмену взлёта.

Нагрузка на каждого члена экипажа при взлёте намного меньше, чем в одноместном истребителе. Рулит командир, ко-пилот следит за двигателями и приборами, рапортуя, если что-то не так. Я даже могу немного поболтать с Андреем. Тот довольно словоохотлив.

«Интересно… Разница по годам между «Кикиморой» и моей «тушкой» не столь велика. Б-17 – это конец тридцатых годов, Ту-95 первых выпусков – начало пятидесятых. Но словно пришли из совершенно разных эпох!»

«Потому что твой сто раз модифицировался. Ты привык к электронике. А в этом автопилот и автомат прицеливания – последнее слово супертехники, в остальном, конечно, машина архаичная. Б-29 куда более продвинутый».

«Пересядем?»

«Вряд ли. Не слышал, чтоб они летали в Европе. Там, кроме наших «крепостей», из крупных только «либерейторы» и англичане».

«А ты хорошо историю помнишь? Как воевали на Б-17?»

«Я же служил в Роял Эир Форс. В британской авиации, преимущественно истребительной. Занимался организацией сопровождения, когда появилось вдоволь «мустангов», «тандерболтов» и «лайтингов». Знаю, что в сорок третьем году «летающие крепости» массово гибли. И от зениток, и от истребителей. Вот в сорок четвёртом легче станет. Но, брат, только если история пойдёт по тому же пути. Помни – мы в ином мире».

Пока развлекались болтовнёй, Миша отпустил тормоза и чуть двинул вперёд массивные зелёные рукояти газа. Вздрогнув, «боинг» покатился вперёд, заняв второе место на рулёжке. Первым шёл другой борт, с более опытным штурманом, что странно: обычно командир отряда занимает лидирующее место. Но – мы не в бою. А с перегоном отлично справлялись и красотки из вспомогательной службы. Правда, не через океан.

– Аэродромные ужо узялися пиць! – заложил тем временем Самось. – Я бы сам таго, але ж у палёце нельга!

Он предпочитал молоко. Хмельное действие на домового оказывали молочнокислые продукты – кефир или простокваша. Алеся на такие предложения только качала головой. Скорее дух, чем нечистик, она вообще не ела и не пила ничего.

Командир эскадрильи, естественно, болтовни домовика не услышал. А Михаил приказал мне, не акцентируя: после взлёта проверить хвостовые отсеки.

Честно говоря, даже вставать не хотелось. Чудо полёта, пусть разбавленное присутствием людей и нечистей, никуда не ушло, и оно особенно ощутимо, когда воздушный корабль пробивает пелену облаков.

Сначала не видно ничего, только странное бурление в серо-чёрной массе тумана, клубящейся перед лобовым стеклом, поделенным надвое широкой стойкой. Потом вдруг нос вырывается из мути, и видимость становится миллион на миллион. Как в старой авиационной шутке: видимость более трёхсот пятидесяти тысяч километров, раз видна Луна.

«Крепость» несётся над огромной облачной равниной, ниже машины лидера. Собственно, похожая картина возникала передо мной несчётное число раз, то сквозь прозрачный диск пропеллера, то поверх прицела реактивного самолёта, то из кабины «тушки», когда смотрел на мир глазами Полещука (как и сейчас), но она никогда не наскучит.

Впереди и чуть сбоку от курса небо начало светлеть от восходящего солнца, у условного облачного горизонта, выше всё ещё горели многочисленные звёзды. В стратосфере они колючие, резкие. На трёх километрах – смягчённые, какие-то свойские, добрые.

Сама равнина далеко не идеальное плато. Тут и там вздымаются холмы, местами – настоящие горы. Массивные с виду сооружения на тонких ножках, на Земле точно бы обвалились под собственной тяжестью, здесь живут короткой призрачной жизнью, подсвеченные первым лучом рассвета.

– Красиво! – сказала Алеся, пристроившись между сиденьями пилотов. Её круглые коленки, обтянутые свободным белым платьем, удручающе похожим на саван, упёрлись в рукояти газа. – Не отвечай, Андрей. Хардинг не поймёт, с кем разговариваешь.

Краем глаза заметил, как ухмыльнулся Миша. Мы обладаем суперспособностью, недоступной для большинства, видеть и слышать личностей потустороннего мира. Тем самым выделяется. И гордимся.

– Правда, красиво, – подтвердил командир. – Главное, небо не испачкано разрывами зенитных снарядов.

Всю малину обгадил! Напомнил, куда и зачем мы летим. Даже Самось недовольно засопел, летевший позади Алеси.

Наши нечистики очень разные. Если, не дай Бог, «крепость» рухнет на землю, домовому кранты, и нет в ВВС парашюта на его размер. Одна надежда – кто-то в панике эвакуации вспомнит про Самося и позволит прицепиться к себе. Тот хваткий, непропорционально длинные руки увенчаны очень сильными пальцами. Наверно, физически способен задушить человека. Но вряд ли станет.

Алеся не пострадает. Тихонько просочится через стенку падающего бомбардировщика и плавно двинет к земле. Там найдёт кого-то из нас. Если останется кого находить.

Покойница абсолютно не соответствовала слову «кикимора» в русском языке, ничуть не уродливая. Наверно, была вполне ничего при жизни, пока лицо не утратило краски. Однажды на авиабазе, когда Самось колупался внутри самолёта и не прилипал к подруге, я спросил её:

– Какого цвета у тебя глаза?

– Тёмно-серые! Были. Сейчас – вот. Выцвела.

– Подарить тебе набор косметики?

Девушка зажурчала тихим смехом.

– Думаешь, не пробовала? Не держится на мне никакая краска. Или помада с румянами. Навсегда останусь бесцветной. А ведь красуней считалась – с самого детства, когда под Пинском жили. И когда родители перевезли меня в Америку – тоже. Парни увивались.

– Но ты выбрала одного только Джонни…

– Да. Он не первый у меня, признаюсь. Да и с Джонни не успели расписаться в мэрии. Находишь, что я слишком отличаюсь от романтичной девицы, скончавшейся из-за несчастной любви? И будешь прав. Но я на самом деле страдала. Потому и сгорела всего за несколько дней, подхватив испанку. Хоть, говорят, она по всему миру закончилась. Я одна из последних…

Самось тем временем выбрался на бетон по стойке шасси и принялся что-то сердито втолковывать Франеку.

– Твой друг знает, что ты – не его родня?

– А кто я, по-твоему?

Она смотрела не без кокетства, отбросив назад прямые и длинные волосы, всегда распущенные и всегда в идеальном порядке, хоть никто из нас не видел её с гребнем.

– Ты – неприкаянная душа. Покинувшая умершее тело, но по странной причине не попавшая в загробный мир, где тебе надлежит появиться, чтоб получить воздаяние за грехи, после чего быть допущенной к Божьей Благодати. Самось – домашний эльф, нечистик, ни разу не умиравший.

Бледное лицо исказила гримаса недоверия.

– Андрей, тебе-то откуда знать?

– Я не только знаю. Могу попытаться помочь уйти. Чем больше ты становишься материальной, тем труднее.

На самом деле, я не был уверен в собственных возможностях. В привычном мире отправил бы её навстречу неизбежной зоне с зэ-га одним щелчком пальцев. Здесь всё несколько иначе. К тому же кикимора не собиралась воспользоваться предложением.

– Не хочу. Страшно. И ты – действительно не такой как другие. Самось признался, робея, что чует в тебе две души – живую и мёртвую.

Я рассмеялся. Домовой обычно демонстрирует наглость. Неужели она – только маскировка робости?

– Какой у тебя проницательный друг! Проникает не только в двигатель через крыло.

– Он прав?

– Да. Если хочешь, расскажу. Но давай условимся: это между нами. Для Самося и экипажа оно лишнее.

Про переселение из другого мира не стал откровенничать. А вот про легионера Марка, отбывшего девятнадцать веков в загробной тюрьме, поведал.

– Так кто со мной сейчас говорит – Марк или Андрей? – она целую минуту собиралась с мыслями. Справедливости ради скажу – всего лишь минуту. Шокирующую информацию восприняла более чем здраво.

– Марк. Но могу дать слово Андрею. Он не пленник. Вынужденный товарищ по несчастью, наказанный за попытку наложить на себя руки.

– Не надо. Меня дрожь берёт от мысли, что ты держишь кого-то насильно. Даже если не считаешь узником. Но… Рядом со мной нашлась душа, познавшая мир живых и мёртвых. Мы чем-то похожи, Марк?

– Да. Считай меня своим другом. Или твой друг – Самось?

– Самось? Он – всего лишь поклонник. Причём – платонический. С мёртвой девушкой невозможна плотская связь. Но такой сентиментальный… И милый. Не обижай его, Марк. Иначе я не смогу быть другом тебе.

Когда перепачканный Ромео выбрался в очередной раз из самолётных внутренностей, он подозрительно осмотрел нашу пару. Длинноносый ни о чём не спросил, рассчитывая, наверно, задать вопросы Алесе наедине. Похоже, ревновал.

И в перелёте до Ньюфаундленда, а потом до Исландии он неусыпно хлюпал носом за спиной обожаемой покойницы, прислушиваясь к её разговорам с Мишей и со мной, хоть мы подбирали фразы самые нейтральные, будто общались всего лишь вдвоём. В отсутствие Хардинга девица попросила научить её управлению «крепостью», вдруг обоих лётчиков ранят, и она, не боящаяся никаких пуль и снарядов, посадит самолёт?

Идея показалась слишком экстравагантной даже Михаилу. Мы представили самих себя, истекающих кровью и валяющихся в бессознанке, за штурвалом – барышню-приведение… Ну нафиг такие варианты!

Примечание к главе 4: для ощущения атмосферы на Б-17 рекомендую к просмотру этот ролик: https://www.youtube.com/watch?v=cH3RS-efA2o&amp;t=318s

Глава 5

Британская нечисть

Городок Бассингбор в Хартфордшире, Великобритания, относится, наверно, к тем уголкам «доброй старой Англии», что и двадцать первом веке сохранит какие-то следы Викторианской эпохи, с преобладанием белого населения, англиканской церкви, файв о'клок и прочих «незыблемых» традиций, не то что в столице, ставшей слишком интернациональной и оттого растерявшей диккенсовский шарм. Наша эскадрилья, присоединённая к семидесятой бомбардировочной группе ВВС США, довольно успешно, то есть не потеряв ни единого самолёта или человека в пути, перемахнула через Атлантику и получила назначение сюда, на бывшую авиабазу Королевских ВВС. А буквально через сутки после приземления «добрую старую Англию» захотелось помянуть очень злым словом.

Существо, которое Самось вытащил из второй мотогондолы «Кикиморы», отчаянно брыкалось, шипело, ругалось всякими «факинг щит» и пыталось вырваться из цепких лапок полесского нечистика. Наш, удерживая лысое коротконогое чучело за загривок, отвесил свободной рукой звонкую затрещину по лысой голове уродца. Настолько смачно, что на звук обернулся один из мотористов, к полешукам отношения не имеющий и не видящий нашего особенного друга, а также задержанного им нарушителя спокойствия. У того дёрнулась башка, и поток брани иссяк. Всё же не работает русская (и полесская) педагогика без очищающих душу побоев!

– Андрей! Франек! Этот гад содрал проводку с магнето.

Чтобы попасть к крайним моторам, первому и четвёртому, нужно снимать часть обтекателя. С вторым и третьим проще, когда самолёт стоит на земле. Колёса шасси убираются в проём между двигателем и турбонагнетателем, на аэродроме доступ открыт, именно через него протиснулся к электрике диверсант.

– Шпион? Абвер? СД? Звание? Должность? Шпрехен зи дойч?

– Сам ты – шпрехен зи дойч, – обиделся нечистик. – Мы – коренные англичане. Исконный народ. Жили до людей. Вот вы – понаехали, шумите, гадите где ни попадя, блюёте на траву, ссыте на кусты, песни похабные распеваете…

Говорил он на вполне сносном английском, только шепелявил беззубой слюнявой пастью. То есть обританился. Не верю, что коренные жители острова величали его Англией до норманнского завоевания и прочих исторических казусов многовековой давности. Но – пропустим мелочи.

На зов Самося подошёл Франек, вылупился на аборигена.

– Самось! Это что ещё за зоопарк?

Тут уже обиделся наш домовик.

– Ничога ён не заапарк. Падобны да мяне. Боггартам кличуць.

Я поманил всю компанию поближе к ангару. Если кто увидит нас с Франеком, увлечённо разговаривающих с пустым местом, поход к мозгоправу обеспечен.

Под прикрытием стены из ребристого металла я сам прихватил боггарта за тощее слабое плечо. Самось, пусть ростом не выше, массой и силёнкой превосходил англичанина в разы.

– Сколько вас? Почему именно в наш самолёт полезли?

Тот замкнулся, словно легендарный партизан на гестаповском допросе, с гордой миной на упрямой физиономии. «Цвёрда трымаўся юнак на дапросе, тоячы словы і думкі свае», стих Аркадия Кулешова, это я выудил из памяти Андрея, после чего показал лысому Гестапо реальное, сильно стиснув пальцы. Под ними хрустнуло. Жестоко? Да! Но куда хуже будет, если из-за проделок его племени у «Кикиморы» откажут движки над Германией.

– Андрэй, дазволь мне, – вмешался Самось, перехвативши роль доброго полицейского. – Як зваць цябе, боггарт?

– Сэмюэль, – тот хлюпнул носом, мало уступающим размером шнобелю домовика.

– Вось. Тёзка. Сэмюэль у ангельцев – што Самось у полешуков.

Кидая косые и полные ненависти взгляды на меня и на Франека, боггарт постепенно разговорился. Сказал – он одиночка, но шустрят и другие. Каждый сам себе указ.

– И никто вам не авторитет? – усомнился я.

Тот несколько раз шумно вздохнул, потом признался: разве что королева прикажет.

– И где живёт её величество? – я уже смекнул, что речь совершенно не о королеве Великобритании, ибо ей правит косноязычный король, эпоха Елизаветы Второй далеко впереди.

– В Хартфордшире. Её поместье милях в пяти к западу, называется Кингз Хилл. Не надейся. Не будет она разговаривать с короткоживущим.

Я снова взял задохлика за плечо, и тот перекосился – не от боли, а от её ожидания.

– Значит, так, Сэмюэль. Тебе самому сколько лет?

– Больше пяти сотен! – он намеревался сказать это гордо, но глаза по-прежнему испуганно косили на мою руку, стиснувшую его многострадальную конечность.

– Совсем зелёный пацан! Передашь королеве, что с ней желает побеседовать некто, живущий две тысячи пятнадцатый год. У нас наверняка найдётся что-то вспомнить вместе. Обманешь и не передашь, при следующей встрече откручу не плечо, а голову. Знаешь, скольких я порешил за две тысячи лет?

– Клянусь! Не обману. Сегодня же отправлюсь. Доложу дворецкому.

Боггарт изобразил странный ритуал, приложив длиннопалые ладони к голой груди, поросшей редкими курчавыми волосками, затем хлопнул себя по щекам и поклонился. Разумеется, он мог обмануть, мы-то не знаем местных обычаев, и эта пантомима запросто означает «поцелуй меня в зад», а не «мамой клянусь». Поэтому пришлось добавить:

– Или я сам приеду в Кингз-Хилл на танке. Пусть только попробует не принять. Придётся старушке копить на новую недвижимость.

– Нельга так з каралевай! – влез Самось, неожиданно заняв сторону боггарта, как ни крути – представителя его биологического вида. – Нияких пагроз! Абяцанками пра каралеву ён не падмане.

– Проваливай!

Лысый исчез в мановение ока. Как я уже понял, домовики, то есть домашние эльфы, и всякая их родня не особо одарены магически. Только обычным людям не видны. Поэтому мелкие пакости типа скисшего молока или пропавших ключей объясняются до скукоты материалистически. Вредитель просто кидает ложку кефира в молоко или перепрятывает ключи, а хозяева оккупированного им жилища не замечают перемещений гада по комнатам. Поэтому боггарт не мог раствориться в воздухе. Но сдриснул быстро, насколько позволило тщедушное тельце на коротких ногах. При сравнительно длинных руках пропорции его организма напоминают гиббона. Фу-фу, если честно. Правда, с боггартовой точки зрения мы тоже вряд ли образчик красоты. И не способны, как он, расхаживать с голым торсом и босиком при температуре около нуля. Самось вполне себе одет в детскую куртку и огромные штиблеты, как минимум – из вежливости по отношению к людям.

Правда, через день исполнить обещание о визите в Кингз-Хилл не удалось. В три часа ночи меня разбудил резкий свет фонарика в лицо. Хуже, чем советское «рота, подъём!!!», особенно когда вышел уже из возраста и положения, при котором внезапные пробудки – в порядке вещей. Вылез из-под одеяла, а оно, несвежее и суконное, в такие минуты приятнее всех в мире, потому что под ним минуту назад смотрел замечательный сон.

– Вылет, господа! Через двадцать минут завтрак, затем инструктаж у командира группы.

В глашатая неприятной новости полетел сапог. Тот, готовый к подобной встрече, увернулся и сбежал, соперничая шустростью с боггартом. Наверно, больше не хотел ловить обувь и прочие предметы.

Справа от меня Майк сунул ноги в бриджи. У изголовья его койки стену украшала фотка жены с дочерью. А ещё красовался целый иконостас православных святых, почище, чем в салоне машины у большинства таксистов в Мурманской области. Общаясь с нечистиками и со мной, тоже не вполне христианским созданием, должен уже был въехать, что написанное в Библии, скажем мягко, не даёт полную картину мира, тот много сложнее. Но командир верует, занудствует, поминает Господа к месту и не к месту. Оттого мы как бы все члены одной команды, но у Миши нет и не будет друзей. Тяжкий он в компании.

Я же ничего не наклеивал. А кого? Ангела Юру? Марию, погибшую в Мадриде? Экс-супругу Андрея? Полуголых шлюшек, вырезанных из журналов и вдохновляющих то ли на мастурбацию, то ли на поход к английскими ледям нестрогого поведения? В общем, железная гофрированная стенка над моим очередным пристанищем жизнерадостно отсвечивала при свете электрических лампочек лишь девственно чистой матово-зелёной краской.

Я здесь – человек без прошлого, не считая липовой лётной биографии, внесённой в досье второго лейтенанта Полещука ради допусков к полётам на Б-17. Возможно – и без будущего.

Офицерская столовая находилась в смежном железном бараке. Хоть экипажам бомбардировщиков не придётся терпеть перегрузки, а усилия на штурвал и педали в пилотской кабине далеки от титанических, кормили щедро. Вот только качество пищи, скажем мягко, было не для гурманов. Бекон натуральный, зато яичница к нему делалась из сухого яичного порошка, разбавленного водой, и имела такой вкус, будто курицы, снёсшие эти яйца, отлучены Папой от церкви и прокляты. Конечно, на борту «Кикиморы» лежат сухпайки от дяди Сэма, очень качественные и питательные. Но когда их есть? До выхода на цель – слишком мало времени прошло с завтрака. Потом… Потом, скорее всего, слишком занят мыслями о выживании, чтоб думать о еде. В общем, по рассказам бывалых, сухпай лучше сунуть под куртку и унести, чтоб потом использовать в качестве подношения во время визита к какой-то местной дамочке весёлых нравов, истерзанной нормированием и карточной системой. Не блокадный Ленинград, но не роскошествовали.

Каждому экипажу полагается отдельный длинный стол на десяток персон. Три офицера: мы с Михаилом, пилоты, и штурман Василь по прозвищу Дон. Он – еврей, но тоже родом из волшебного Полесья, оттого поздоровался кивком и с Самосем, и с Алесей, невидимыми для обслуги, других экипажей, а также парней из оперативного и разведывательного отделов, поднятых наравне с нами. Бомбардир, радист и стрелки в «Кикиморе» – из сержантов, но допущены в офицерскую заправочную как лётный состав. Самось, естественно, ни у кого не спрашивал разрешения, где ему столоваться, и втиснулся между нами с Мишей, поочерёдно выхватывая куски то с моей, то с его тарелки.

Алеся, естественно, не брала ничего, просто смотрела на нас обычным своим долгим загадочным взглядом. Неловко есть на глазах покойницы? Мы – привыкли.

– Туман ещё густой, – сообщила она шелестящим шёпотом. – Слышала, вылет задержат на час.

То есть мы могли на час больше нежиться под одеялом и не совать нос в зимнюю британскую сырость… Одна радость – в такую погоду и немцы не сунутся. Не найдут цель. Правда, в сорок третьем их налёты стали редкостью. Не сравнить с Битвой за Англию, пережитой в том мире.

– Спасибо, детка! – фамильярно ответил Михаил. – Слушай. Коль всё равно не ешь, прошвырнись к самолёту, хорошо? Вдруг там очередной боггарт шалит. С меня – фиалки. Когда весна настанет.

– Ты уже должен три букетика.

Светлая фигурка буквально растворилась в воздухе, уплыв в сторону двери. Я знал, ей туман – нипочём. Она сама как туман. Может рассеяться, а может сгуститься. Не исключено, научится принимать иные формы. Лет через двести.

Самось, напихав полный рот бекона и яичницы, бросился догонять. И не только потому, что не хотел отпускать пассию. Вчера очередной раз с Франеком облазил самолёт. Запускали двигатели, проверили гидравлику, подтянули какие-то мелочи. «Кикимора» в лучшем состоянии, чем пришла с завода, прошла обкатку. И если какая-то зловредная сущность напакостила, это не просто опасно, ещё и обидно.

Не знаю, как вылет, а инструктаж никто откладывать не стал. Более, чем командира группы, мы ждали карту.

– Сейчас узнаем, какое оно, моё еврейское счастье, – проскрипел Дон, усевшийся на стул позади меня. – Первый вылет из двадцати пяти. Только бы не вглубь Германии!

– Тебе то что? Сто пудов – «Кикимору» не поставят лидером. Скатаешься пассажиром. Подобьют – спрыгнешь.

На Евгена, нашего бомбардира, зашикали. В доме повешенного нельзя говорить о верёвке, при еврее – о прыжке над «великим Рейхом». Говорят, к пленному лётному составу наци относятся либеральнее, чем к сухопутным, сам знаю по истории с Бадером, настолько воодушевлённым германским гостеприимством, что завёл приятельские отношения с Руделем. Но лояльность немцев не распространяется на евреев. Разве что в газенваген посадят не пинком под жопу, а с вежливым «битте, дышите глубже».

Вторая подколка касалась пассажирства. Коль самолёт новичков не назначат лидером, значит, мы с Майклом поведём «Кикимору» вслед за ведущими, надобность в собственном штурмане возникнет, если вывалимся из строя и останемся одни – искать дорогу в Бассингбор. Но ещё раньше нас найдут «мессершмитты». Тогда весь экипаж, кроме двух пилотов, хватается за крупнокалиберные пулемёты «браунинг» и отстреливается. Пока на борту найдётся кому отстреливаться.

Наконец, кто-то из штабных отдёрнул штору, и по залу пронёсся вздох облегчения. Толстая красная нитка, вероятно, выпотрошенная из чьего-то распущенного шерстяного носка и укреплённая на булавках, тянулась от нашей авиабазы на север и поворачивала направо, заканчиваясь у Вильгельмсхафена, базы Кригсмарине. Значит, перелетать Францию и углубляться в воздушное пространство Рейха не придётся. Плохая новость: зенитный заслон у базы подлодок там достаточно мощный, а возвращаться выпадает преимущественно над водой. То есть если повреждённый самолёт опустится в волны, вопрос: удастся ли вытащить из-под гаргрота и наполнить воздухом две спасательные лодки, пока машина не провалится в глубину, увлекая экипаж. Это всегда квест, причём не с самыми большими шансами на удачу.

Я обернулся. Американское воздушное воинство, в отличие от британского, советского и даже израильского, отличалось редкой пестротой в обмундировании. Кто-то сидел с босой головой, другие в фуражках, пилотках, простых чёрных вязаных шапочках или лётных шлемах с поднятыми вверх ушами. Одни успели натянуть тёплые куртки, спасающие от мороза минус сорок, и парились, другие носили повседневку, рассчитывая переодеться в жаркое в самый последний момент. На некоторых парнях щетинились шерстинками грубые серые свитера.

Независимо от этого, все реагировали одинаково эмоционально, бросали вопросы и ехидные замечания, мешавшие командиру группы рассказать о боевой задаче. Насколько я слышал, после общей накачки летающих технарей и радистов утаскивали на отдельный инструктаж, но тут слово взял тип из контрразведки. Окинул всепроникающим взглядом, говорящим: «Подлецы! Всех вас насквозь вижу!», потом задвинул речугу о диверсиях. Мол, не хотят отдельные американские граждане выполнить священный долг перед Родиной и выполнить двадцать пять боевых вылетов. Всего-то двадцать пять, если по два в неделю, это двенадцать недель, каких-то три месяца, и война для вас закончена! Вместо этого портят бортовое оборудование, и самолёты уходят в ремонт, а экипажи торчат на земле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.