Елена Разумовская
Достоинство

– Ну и где они? – недовольно окликнул меня мужчина среднего роста, с виднеющейся сединой на висках, намечающимся пузиком и кобурой с пистолетом подмышкой. Одет он был в тёмно-синюю рубашку и брюки со стрелками, на ногах – видавшие виды мужские туфли. Откровенно говоря, из нас двоих на сотрудника полиции куда больше похожа я, одетая в камуфляжные штаны, берцы и чёрную майку. Какое счастье, если б так оно и было.

Как бы мне ни хотелось ответить в рифму, я только подняла на мужчину уставшие глаза и пожала плечами. Понятия не имею, где эти самые "они" – мои усыновители, забравшие меня из детского дома только ради повышенных пособий и льгот на детей-сирот. Бросила взгляд на старенькие металлические часы, откровенно болтающиеся на моём худом запястье левой руки, но никакого откровения в дате не случилось: я прекрасно знала, что сегодня десятое число девятого месяца в году.

Без контекста эта информация не имеет никакого смысла, но я в этом контексте жила, и даже лучше, чем хорошо, понимала, что никто за мной не приедет и вызволять из ментовки не станет – опекуны в синем угаре и пробудут в нём ещё дней десять, пока бабло из пособия не закончится. Потом ещё дней пять будут занимать по соседям и собутыльникам, а там придёт пенсия по недееспособности, раздадут долги, а на остальное опять в синеву, и так по кругу. Впрочем, меня это уже не колышет – теперь моя дорожка в детский дом, ибо когда истекут три часа, а за мной так никто и не приедет, инспектор по делам несовершеннолетних будет иметь полное право оформлять документы на изъятие меня из неблагополучной семьи. Блеск.

– Зовут тебя как? – я не поднимаю глаз от тех самых потёртых мужских ботинок, всё равно обладателя узнала по голосу, да и не так уж и много народу было в отделе – половина первого ночи.

– Мой паспорт у дежурного, – я мотнула головой в неопределённом направлении и зарылась пальцами в волосы.

– О вежливости ты не слышала, да? – хмыкнул опер и присел рядом на типовые перфорированные стулья блевотного белого цвета, кривые сварочные швы на которых никто и никогда даже не трудился спрятать, поэтому смотрелись они как потёки краски, хотя такие стулья в жизни никто не красил, а под высокой температурой затягивали в плёнку. Какая хрень в голову лезет, боже. – Опечатка в паспорте?

– Имя есть такое, – буркнула я, уже привычно объясняясь за выбор моих родителей перед людьми старшего поколения, которым режет слух любое имя, отличное от стандартного набора Тамар, Ольг, Татьян и Галин. – Как Милена, только Милана. Мама уж больно творческая, всегда хотела ребёнка необычно назвать.

– Понятно, – вздохнул оперуполномоченный. – И чё твоя необычная за тобой никак не доедет? Ну или отец?

– Эти – не родители, а усыновители, – поправила я и рефлекторно перебрала бусины браслета на правой руке. – Бухают. Если и приедут, то только сами в наручниках и под белы рученьки с вашими коллегами.

– А чё раньше не сказала? – лениво хмыкнул оперуполномоченный.

– Сегодня вы меня в детский дом или приёмник уже не запихаете, – пожала плечами я. – Здесь лучше.

Мужчина скептически оглядел унылый пейзаж районного отделения полиции, а после вперил в меня недоверчивый взгляд, но я была неумолима – криво усмехнулась в ответ, снова пожала плечами и уставилась в стену. Ровно напротив меня на две трети покрашенную в зелёный цвет стену прикрывал щит синего цвета, в кармашках которого были спрятаны типовые бланки, а к стулу под этим стендом была привязана ручка простой бечёвкой и скотчем. Всё это освещали тусклые жёлтые лампочки, не дающие необходимого количества света, но зато прячущие откровенно несвежий ремонт: жаждущий пощады старый линолеум и островки серой штукатурки на верхней трети стен. Уныло, не спорю. Но в детских домах хуже, точно говорю.

– Пошли, – тяжело вздохнул мужчина, поднялся и пошёл по коридору вглубь здания.

Мне не оставалось ничего, кроме как пойти за ним, потому что в каком-то смысле этот полицейский решал мою судьбу, по крайней мере, в ближайшую ночь точно. Как правило, инспектор по делам несовершеннолетних – это строгий пятидневщик, и сидеть мне тут до самого утра. Остаётся только надеяться, что у них тут кроме стандартного обезьянника есть ещё и КПЗ, в котором содержатся совершеннолетние после предъявления обвинения, но до перевода в СИЗО, и мне разрешат там поспать.

В кабинете мы остаёмся вдвоём, хотя рабочих мест тут четыре, однако лампа горит только над дальним правым от входа столом, и облупившейся старушке освещать помещение помогает только фонарь над двором отдела, свет которого просачивается сквозь старые советские занавески с кружевным нижним краем. Когда-то, наверное, они даже были белыми, но многочисленные попытки отстирать их от желтизны времени, солнца и табака, так и остались безуспешными. Да и вся обстановка здесь была точно такой же унылой, как и в коридоре, что, впрочем, целиком и полностью соответствовало роду заведения.

Оперуполномоченный, чьего имени я не запомнила, согнулся около тумбы, стоящей за единственным освещённым столом и жёлтый свет оттуда подсказал мне, что внутри прячутся не тяжёлые кипы документов, а дешёвый китайский чайник и маленький холодильник буквально на две полочки безо всякой холодильной камеры. Мужчина жестом показал мне сдвинуть бумаги в сторону и выложил на освободившееся пространство ингредиенты для нехитрого перекуса: недорогая колбаса, сыр, над которым ни у кого не дрогнет рука повесить табличку "без заменителей молочного жира", серый хлеб и маленькая пачка дешёвого майонеза. О взяточничестве здесь если и знали, то только понаслышке, обхохатываясь над синими информационными щитами с формулировкой "противоборство коррупции".

Несмотря на то, что еда была самой простой, я всё равно шумно сглотнула голодную слюну, на что оперуполномоченный только усмехнулся себе под нос, но комментировать не стал. Такая работа, как у него, вообще отучает много говорить не по делу, а может он сам по себе просто человек немногословный и работа просто усугубила ситуацию. Неважно. Скорее всего, сегодня я вижу его в первый и последний раз, что толку размышлять над сутью личности этого мужчины?

– Бутербродов порежь, – передо мной ложится нож, каким обычно режут масло – с зазубренным, а не заточенным режущим краем. Я тоже усмехнулась себе под нос: уверена, нормальные ножи в выдвижном ящике тоже есть, но он явно был из тех людей, кто лучше сразу предотвратит проблему, чем понадеется на авось. – Чай или кофе?

– Кофе, – без раздумий определилась я, не отвлекаясь от нарезания хлеба на том же самом пакете, из которого я этот хлеб и достала. – Покрепче.

– Сахар надо?

– Нет.

Мужчина только угукнул в ответ, но я в развёрнутом ответе и не нуждалась – методично нарезала колбасу и сыр на плоские кусочки, на которых оставались тонкие рельефные полоски от ножа, а после смазывала неодинаковые и откровенно кривоватые кусочки хлеба тонким слоем майонеза и выкладывала скромную начинку. Всего вышло семь бутербродов, но их нечётность я осознала, только когда выложила на расстеленную белую бумажку формата А4, с обратной стороны которой был отпечатан чей-то фоторобот. Две дымящиеся кружки разного объёма дополнили наш поздний ужин, и я даже очень старалась жевать, прежде чем глотать и запивать очередной бутерброд горячим крепким кофе, тщетно пытаясь не слишком громко хлюпать растворимым напитком.

– Тебя вообще не кормят? – прокомментировал опер, когда я потянулась за пятым по счёту бутерброду. Я смутилась и одёрнула руку, но он только тяжело вздохнул и кивнул на последний бутерброд. – Ешь. Я не к тому сказал.

– Извините, – всё же буркнула я. Чёрт, до чего же стыдно. Умом понимаю, что стыдиться мне нечего и тот факт, что дома у меня нет практически никакой еды, абсолютно не моя вина, но всё равно было неловко.

– "Задержана при попытке кражи из продуктового магазина, нанесла телесные повреждения предположительно средней тяжести охраннику при попытке побега, по приезду сотрудников патрульно-постовой службы сопротивления не оказывала, доставлена в отдел…" – зачитал мне вслух протокол опер, пока я взглядом уткнулась в остатки своего кофе, болтающиеся на дне белой эмалированной чашки. Интересно, почему производители так любят делать внутрянку чашек белой? Это же совершенно непрактично – после десяти минут нахождения напитка в состоянии покоя кружка обзаводится коричневым обручем, который ничем, кроме как губкой с моющим средством, не отодрать. – Что украсть пыталась?

– Хлеб и паштет, – крепко сжала зубы и ответила практически без ненужных эмоций. – Я не себе.

– Кому? – в его голосе, казалось, я услышала неподдельное любопытство.

– Алёнке, – я впилась кончиками пальцев между костяшек другой руки, сжимая до боли, чтобы не разреветься от жалости к самой себе. Всё равно от неё, жалости этой, толку никакого нет – рано или поздно придётся утереть слёзы и идти что-то делать, чтобы хоть попытаться изменить ситуацию. Меня уже почти даже не тянет себя жалеть, но иногда всё же прошибает. Надеюсь, скоро эти порывы совсем уйдут в прошлое. – Это дочь их. Плачет, когда голодная, а они её бьют. Жалко.

– Тебе шестнадцать. Чего не работаешь? – продолжился допрос. Иллюзий я не питала и бутерброды меня не расслабляли – я прекрасно понимала, что это именно допрос, просто в условиях сильно смягчённых за счёт скидки на возраст.

– Работаю. Полы в библиотеке утром и вечером мою, и листовки раздаю, – я глотком опрокинула остатки кофе в себя и подняла глаза на мужчину. – Ну вы же понимаете…

Мужчина прошипел сквозь зубы что-то похожее на "жёваные мрази", но в произношении первого слова я была не уверена, а кому конкретно он это адресовал, моим опекунам или работодателям, я не поняла, да и не стремилась понять. Не знаю, что было более красноречиво – пара глубоких царапин на моей шее, разбитая губа или сбитые костяшки на пальцах, но опер, кажется, и правда понимал практически всё, что я ему сказала без слов. Более того, он верил моим словам. Ну, хоть кто-то.

– Опека? – мрачно спросил мужчина.

– Ни за что, – мотнула головой я. – Лучше здесь, чем в детдоме.

– Чем? – хмурится он. – Там хоть кормят. Баланда, но всё не голодом сидеть.

– Здесь от случая к случаю бьют, – я поёжилась. – Там – каждый день.

– Ты девка не промах, судя по костяшкам, – мужчина кивнул на мои руки, но я не поспешила их спрятать. – А обычных детдомовцев…

– Вас толпой в пятнадцать человек били когда-нибудь? – криво усмехнулась я. – А меня били. Характер у меня и впрямь дрянной, так что конфликты где угодно будут. Лучше уж один на один с бухим боровом, чем с пятнадцатью гиенами.

Мы помолчали. Мужчина смотрел на меня и явно размышлял, что со мной делать, я же уставилась в стену и даже не хотела размышлять на тему "что со мной будет". Загадывать не хотелось – в моём положении это была бы роскошь, которую я не могу себе позволить, она мне просто не по карману. Самообман – одна из первых вещей, от которых приходится отказываться в моей ситуации. Вторая после жалости к себе. Думать о плохом и вовсе не хотелось – этого дерьма в моей голове и без того хоть лопатой греби задаром, задолбало уже. В какую сферу в моей жизни ни плюнь, если покрепче вдуматься, хочется выйти в окно. Нахрен все эти размышления.

– Отпустить тебя и потерять протокол я, допустим, могу, – он произнёс это так задумчиво, что мне показалось, будто он вовсе и не собирался озвучивать эту свою мысль. – Но утром сотрудник ПДН должен будет оформить изъятие тебя из семьи, а по адресу прописки будет проведена проверка на соответствие условиям содержания.

– В курсе, – буркнула я. – Я знакома с процедурой.

– Какая это семья по счёту? – он будто бы чуть смягчился.

– Включая родную? – я крайне мерзко скривила губы, давая понять, что не собираюсь тут душу нараспашку рвать. – Какая разница?

– Завтра утром жди опеку, – мрачно постановил мужчина и захлопнул папку на столе, принявшись выписывать мне пропуск. – И мой тебе совет: не предупреждай своих опекунов. Пусть предстанут такими, какие есть, – я вскинула брови, но он только кивнул в подтверждение, что сказал именно то, что хотел, и намёк мне не послышался. – Всё. Иди.

Глянув мужчине в давно потухшие карие глаза со следами усталости в виде покрасневших белков и малярных мешков, я кивнула, обозначая, что поняла его мысль. Я давно не верю взрослым, ещё лет с тринадцати, когда моего отца посадили, маму забрали в специализированное заведение для душевнобольных, а первая в моей жизни отличницы-паиньки из обеспеченной семьи ПДН-щица вдохновенно рассказывала мне, что в детском доме совсем не так плохо и страшно, как я могла слышать, но ему я почему-то верила, пусть даже и не знала его имени. Наверное, дело в том, что я не вижу объективных причин мне врать – на голову этого оперуполномоченного я свалилась как снег, работником ПДН он не являлся и никаких проблем я ему не доставлю, даже если по приходу домой растормошу эту пьянь и заставлю вылизать квартиру, чтобы встретить опеку хлебом-солью.

Может быть, это и крайне наивно с моей стороны, но взрослым угрюмым мужикам я верю больше, чем всем улыбчивым тёткам средних лет, предпочитающих хим-завивку и цветастые платки с шалями. И этот опер, конечно, тоже мог мне врать, но он хотя бы не стал деланно цокать на мои обстоятельства, называть меня бедняжкой и пытаться утешающе приобнять за плечи, а просто накормил как смог, коротко узнал, что вообще меня толкнуло на кражу, и просто подсказал, что делать дальше, оставляя этот выбор за мной.

– Милана! – окликнули меня уже на выходе с территории. Обернувшись, обнаружила, что это этот же самый оперуполномоченный, вышел на крыльцо и прикуривал от дешёвой китайской зажигалки, а после махнул мне рукой с оранжевым огоньком сигареты, подзывая. Передумал? – На, вот, – он сунул мне в руки три одинаковые сотенные купюры. – Малолетке своей пожрать купи. Ещё не хватало, чтобы тебя через два часа обратно привезли, – он глубоко затянулся, чуть поморщился от горечи табака и на выдохе предупредил: – Не дай бог узнаю, что на сигареты спустила.

– Я не курю, – не стала лгать или язвить я – комок в глотке мешал. – Спасибо… – с силой закусив губу, поблагодарила я. – Я не буду…

– Иди, поздно уже, – оборвал он мою попытку дать обещание, что я не стану предупреждать этих о намечающейся облаве.

Выйдя за ворота отдела, стаскиваю с плеча свой видавший виды рюкзак, каждую из лямок которого мне уже не по разу приходилось пришивать обратно с помощью толстой иглы, больше похожей на шило, и сапожных чёрных ниток, что выглядело откровенно убого на выцветшем полиэстере цвета хаки. Этот рюкзак, равно как и тёмно-бордовую толстовку, которую я вынимаю из его недр и поддеваю под кожаную куртку со сломанной молнией, ещё перед шестым классом купили мне родители, и хвала богам, что я толком не расту ни в рост, ни в толщину, видимо, из-за хренового питания. Как к двенадцати годам вытянулась до метра шестидесяти пяти на пятьдесят килограмм живого веса, так больше особо ничего и не выросло, ни грудь, ни задница, несмотря на больше, чем полгода назад минувшую отметку в шестнадцать лет. Критических дней, и тех ещё не было, впрочем, в текущей финансовой ситуации это для меня скорее в плюс.

До дома я добираюсь довольно быстро, спасибо привычке быстро ходить, несмотря на ноющее колено правой ноги. Фиг с ним, поболит и перестанет, гораздо страшнее представить, что эти гоблины могут сделать с ребёнком, пока меня там нет. Холодный сентябрьский ветер даже сквозь толстовку пробирает до костей, но я воспринимаю это только как мотивацию ещё прибавить темпа. И без того носом шмыгаю, не хватало окончательно свалиться с температурой, и так иммунитет ни к чёрту, а на лекарства я сейчас точно копеек не наскребу. Даже не так важно, обманул меня этот полицейский или нет, ибо в приёмнике и детском доме меня тоже лечить никто не будет, знаем, проходили, у них и аспирина таблетку не допросишься, пока в обморок от жара падать не начнёшь.

Дверь привычно не заперта на замок: брать в квартире всё равно нечего, в неё не помешало бы, наоборот, занести хоть что-то, еды там хоть какой-нибудь, или мебели, сделанной хотя бы в этом веке. Да и дверью её только слепой безрукий мог бы назвать, по сути, это была просто прямоугольная фанера на петлях, обитая фольгой. Стоило потянуть за ручку, и в лицо ударил смрад перегара, табачного дыма и чего-то кислого, напоминающего блевоту, а жёлтый свет подсветил это всё в нужных тонах, типичных для криминальных сводок по телеку. В таких сюжетах обычно рассказывают, как сбрендивший от пьянки муж зарезал жену-собутыльницу обыкновенным кухонным ножом, порезал попавшихся под руку детей, и сбежал, а после, очень скоро, был задержан доблестными сотрудниками полиции.

Если подобный сюжет произойдёт в этой квартире с грязными окнами и давно пожелтевшими от времени, местами отходящими от стен обоями, потолками и плиткой в ванной комнате, то за нож здесь схватится жена, а не муж. Дородная тётка ростом под сто восемьдесят и весом, далеко уходящим за сотню килограммов, на фоне Антонины Павловны, её муж Сергей Викторович, бывший одного роста со мной и весом ненамного больше моего, смотрелся просто смешно. Готова спорить: ей даже нож не понадобится, чтобы его прикончить, если захочет, она просто свернёт ему цыплячью шею и вся недолга.

– Привет, – шёпотом поздоровалась я, плотнее прикрывая за собой дверь, чтобы не напугать Алёну очередным взрывом гогота с кухни. Девочка не плакала, только тихонько тряслась на нашем диване, уткнувшись лбом в чересчур острые коленки и обняв ручками-веточками ножки-палочки. – Что тут у тебя?

– Я есть просила, – шмыгнула носом Алёнка. – Папа толкнул меня и вот.

Девочка показала мне ожоги на ладошках и коленках. Это ж с какой силой нужно было ей заехать, чтобы по ковру она аж до ожогов прокатилась? Пхах, тупой вопрос, Милан. Сама как будто не знаешь, с какой. Вздохнув, я обняла ребёнка и позволила разрыдаться себе в плечо, привычно поглаживая худую детскую спинку. Алёна не понимала, в чём её вина и почему взрослые её бьют, а я не могла объяснить, потому что и сама не понимала, где умудрился провиниться голодный шестилетний ребёнок. В моих силах было только попытаться втолковать, что эта субстанция чаще всего не воняет, если её не трогать, да постараться накормить до того, как ей прилетит, но не всегда это удаётся.

– Аленький, пойдём, умоемся? – шёпотом предложила я, когда рыдания сменились на шумное и щекотное сопение мне в шею.

– Мне страшно, – ответил мне ребёнок так жалко, что я едва сдержалась, чтобы не выругаться сквозь зубы.

– Я с тобой, – я чмокнула Алёну в золотистую макушку и поднялась с дивана вместе с ней.

Прошмыгнув сквозь коридор мимо кухни с ребёнком на руках, я закрываюсь изнутри, пододвигаю хлипкий стульчик, на котором, я убеждена, умывалась ещё сама Антонина, причём, в эту же самую раковину, даже не мечтающую об эмали, ставлю девочку, и сама усаживаюсь на унитаз рядом с перекисью в руках. Пока через шипение из-за саднящих ладошек Алёнка умывает покрасневшее личико, я протираю влажным кусочком ваты ей коленки, так, на всякий случай, и делаю вид, что совсем-совсем не вздрагиваю, когда ещё более хлипкая, чем входная, дверь дрожит от мощных ударов по ней.

– Вылезайте! – гаркнула Антонина, а Алёнка замерла, уподобившись суслику. Тяжело вздохнув, я нащупала в кармане на колене перцовый баллончик, об эффективности которого ни у кого не было никаких иллюзий, потому что пару раз я уже заливала ей им глаза, и открыла дверь. – Явилась!

– Отвали, – отмахнулась я и протянула Алёнке руку. До разжиженного алкоголем мозга мои слова дошли не сразу, поэтому разъярённый рёв раздался нам уже в спины, и я едва успела закрыть за Алёнкой дверь, чтобы дитё не попало под раздачу. Она и без меня прекрасно знает, что надо покопаться в моём рюкзаке – я без еды не возвращаюсь, знаю, что эти гоблины ребёнку даже снега зимой не дадут. – Чё?

– Ты как с матерью разговариваешь, дрянь?! – проорала мне в лицо женщина, а я, не скрываясь, скривилась от запаха перегара и табака, смешавшихся в блевотный коктейль, и посмотрела на неё как на законченную идиотку.

– Ты мне не мать, чучело, – убийственно-спокойно ответила я. – Ещё шаг ко мне сделаешь, я тебя опять перцем залью, поняла?

– Только попробуй, – прошипела она, наверняка желая, чтобы меня пробрало от её злости, но мне было только смешно – она покачивалась от количества выпитого и была похожа на медведя-шатуна очень жалкой конституции. – Шаболда неблагодарная.

– Именно так, – покивала я. – Ты сдохнешь от своей синьки – я на твоей могиле станцую.

Я оставила женщину задыхаться от возмущения моим непозволительным поведением, и зашла к Алёнке в комнату, не забывая защёлкнуть за собой щеколду. Хлипкая, конечно, защита, поэтому я ещё десяток секунд прислушиваюсь, не собирается ли эта туша вломиться в нашу комнату, но воспоминания о последнем разе, когда я распылила перцовый баллон, были ещё свежими, и она решила со мной не связываться. Вот и славно.

Потрепав жующую малую по макушке, выхожу на балкон, шумно втягиваю холодной воздух через нос, выдыхаю объёмные облачка пара через рот и не разрешаю себе плакать. Толку от слёз не будет, легче жить не станет, а утро испортят больная голова и опухшие глаза. Ни к чему это.

– Это был первый из рассказов про Маугли, – подвела итог сказки я. – Всё, спать.

– А где были родители Маугли? – сонно спрашивает Алёнка. – Он тоже им был не нужен?

Тоже. Есть взрослые люди, которые просто не понимают, что кто-то может в них не нуждаться, а в моих руках лежало шестилетнее солнышко, которое уже прекрасно знало, что такое быть не нужным. Если дети – цветы жизни, то мы с ней сорняки на давно заброшенном огороде родительской любви. Я сглатываю комок в горле, глажу свой самый прекрасный сорняк по голове и обещаю:

– У него просто не было такой старшей сестры, как у тебя, – утешаю я. – В каких бы джунглях ты ни потерялась, я обязательно тебя найду. Веришь?

– Верю, – шёпотом отвечает мне Алёна и засыпает, судя по сопению. Я тоже стараюсь уснуть и у меня это даже получается, видимо, слишком много впечатлений за день. Сладких снов, Милана. Не переставай верить, что самое тёмное время суток – перед рассветом.

И вот, я снова здесь. Ну, вернее, это совсем другой детский дом, и, если честно, даже не такой отвратный, каким был предыдущий, здесь был даже куда более приятный контингент, да и хотя бы сделан ремонт, на башку не сыплются куски штукатурки, а во дворе можно гулять, не опасаясь найти стопой ржавый гвоздь, но факт остаётся фактом. В нашей группе к компашке старших я особо ни к кому не лезла, знала, что первое время они будут ко мне присматриваться и на контакт тоже будут выходить сами, ну просто потому что здесь заведено, что приставал никто не любит, а Алёнка, с которой нас к моей большой удаче поселили в один детский дом, уже вполне обосновалась в негласной подгруппе младших и даже почти обзавелась подружками.

Хотя, лукавлю. Никакой удачей здесь и не пахло, просто мой аленький цветочек закатил в приёмнике такую грандиозную истерику, мол, без Милы никуда не поеду, что местным распорядителям бала ничего не оставалось, только переоформить нам документы в одно заведение, благо, места были. Да и то, меня взяли только на условии, что ныть и жаловаться я не буду, потому что особенно лишних денег у маленького детского дома нет, и клянчить здесь что-то – только действовать взрослым на нервы. Ныть и клянчить я так и так привычки не имела, а теперь ещё и карман грела пенсия по потере кормильца, благо, что статья моего отца предполагала лишение родительских прав, а мама признана недееспособной, и теперь деньги приходили на мою карту, а не отправлялись на счёт этих гоблинов.

– …девочка очень сложная, – слышу я из-за закрытой двери в кабинет директора и недоумённо оборачиваюсь на воспитателя, сопроводившего меня сюда прямиком из столовой. – Да и Алёнка хоть и привязана к ней, но кровными родственниками они не являются и под рекомендацию не разделять братьев и сестёр не попадают. Я бы, на вашем месте, несколько раз подумала.

– Тебе шапку подарить? – привычно одёрнул меня мужчина, являющийся по совместительству ещё и нашим тренером, и на этом основании имеющий крайне скверный характер. – Смотрю, уши мёрзнут.

Закатив глаза, я коротко постучала, дождалась разрешения и вошла в кабинет директора. Уютное местечко, ну, как по меркам советского быта: большой рабочий стол с аппендиксом для посетителей, из самого дешёвого дсп, какой только нашёлся на мебельном производстве, что, с помощью таких вот подачек, походу, уходит от налогов; ковёр, затёртый ногами тысяч провинившихся воспитанников, меценатов, будущих родителей и опекунов; стены покрашены в какой-то серо-голубой оттенок, но это заметно только под потолком, потому что всё пространство по периметру заставлено шкафами с непрозрачными дверцами и кое где облупившимся покрытием. Конечно, госпожой всей этой красоты была самая типическая из типических директриса, полная возрастная женщина с пергидрольным, завитым в мелкую кудряшку хвостом на затылке и зелёными тенями под нависшими веками, разумеется, кутающаяся в платок с изображением ни то пионов, ни то гортензий – я в цветах мало чего смыслю.

– Вызывали, – спокойно констатирую я, коротко скользнув глазами по двоим будущим опекунам или усыновителям кого-нибудь маленького и хорошенького из нашего детского дома, и судя по всему, взор их пал именно на мою Алёнку.

Они тоже были практически самыми типическими. Оба средних лет, у женщины красивые черты лица, очень добрая приветливая улыбка и в ушах покачиваются серёжки в виде завитых спиралек, – у меня есть похожие, но я их не ношу, – она стройная и одета в светлое кашемировое пальто с изящными замшевыми полусапожками на невысоком каблучке, а мужчина в чёрном пальто, с гладко выбритым лицом, – оно мне показалось очень знакомым, – умными глазами за стёклами очков и снисходительно относящийся к энтузиазму жены. От этой благостности было тошно и хотелось скрипеть зубами, но я понимала, что мой собственный плохой опыт не должен отражаться на этих людях, – тот факт, что я видела таких пар даже несколько десятков, но они никогда не обращали на меня своё внимание, не имел никакого отношения к тому, что эта благостная семейка хочет забрать Алёнку. Во мне достаточно достоинства, чтобы желать сестре только самого лучшего, и попасть в такую семью, особенно сейчас, когда её психика ещё не травмирована местными порядками, – это лучший исход из возможных.

– Милана, добрый день, – улыбнулась мне женщина и я даже очень постаралась чтобы моя ответная улыбка не выглядела озлобленной или издевательской. Как будто я не знаю, что они мне сейчас скажут. Спасибо, я и без них в курсе, что в моём возрасте уже не забирают в семью. – Присаживайся.

– Здравствуйте, – кивнула я, не став лукавить и называть этот день добрым, ну, потому что для меня он таковым не являлся. Мужчина, как и положено, молча мне кивнул, но было наитие, что на пыль под глазами он бы посмотрел с куда более оживлённым выражением глаз, чем на меня.

– Милан, понимаешь, в чём дело, – вздохнула директриса, пока я с самым скучным лицом дожидалась, какие слова взрослые подберут на этот раз, чтобы сообщить мне, что я остаюсь здесь, – видишь ли…

– Вы хотите забрать Алёнку, но в гробу видали шестнадцатилетний придаток к ней? – повернулась я к будущим опекунам своей младшей сестры. – Понимаю, никаких проблем.

– Не надо так грубо, – мягко попросила женщина. – Милан, понимаешь, у нас сын восемнадцати лет и если начнутся конфликты…

– Я. Понимаю. – раздельно отчеканила я. – Таких не забирают, я в курсе. И буду только рада, если Алёнке представится возможность расти в нормальной полноценной семье. Если разрешите нам хотя бы иногда видеться по выходным, буду вообще счастлива. Впрочем, если вы или психолог сочтёте, что без меня ей будет проще адаптироваться к семье и забыть обо всём этом кошмаре, то так тому и быть.

Я сцепила пальцы в замок, сложила руки на бедро закинутой на ногу ноги и покрепче сжала зубы, сохраняя самое спокойное выражение лица, как будто мне совсем-совсем не обидно. Тем более, что это практически так и есть. Да и на этот раз мне, можно сказать, повезло: этот детский дом был небольшим, здесь было всего около пятидесяти детей, не было прям уж совсем откровенной жести, да и воспитатели создавали впечатление более-менее адекватных людей, которые не просто хотят, чтобы мы дотянули до выпуска и не двинули кони, чтобы не отвечать за нас головой, а действительно пытаются сделать из нас хотя бы подобие нормальных людей. В целом, до восемнадцати можно и тут перекантоваться, а там что-нибудь придумаю.

– Кем были твои родители? – вдруг поинтересовался мужчина.

– Отец сидит, мать в дурке, наследственность так себе, – коротко пожала плечами я.

– Мила! – зашипела на меня директриса.

– Милана, – поправила я и перевела взгляд на неё. – Что? Эта информация выдаётся по запросу, большой тайны в этом нет. О том, что с Алёной мы не родные, подозреваю, вы тоже знаете, – я снова пожала плечами, решив не закладывать воспитателя, что я что-то услышала в коридоре. – Рекомендация не разделять на нас не распространяется, так что я вообще не понимаю, зачем меня сюда пригласили, если моё мнение ни на что не способно повлиять.

– Ну, как я и сказала, – вздохнула директриса, видимо, имея ввиду ту часть своей отповеди, которая про "сложную девочку". И почему такая реакция – это сложно? Ни слова против не сказала, никому не нахамила, ответила честно и по факту. Или мне полагалось начать умолять забрать и меня тоже, шлёпнувшись на колени? Ну так я не рок-звезда, да и они на богов не очень похожи, чтобы на коленях ползать. Странные они, эти взрослые. – Спасибо, Милан, можешь идти.

– До встречи, – вежливо попрощалась со мной женщина.

– Всего доброго, – отрезала я, понимая, что эта встреча была первой и последней, и обозначая им, что я это понимаю.

С этого разговора дни потекли своим чередом. В группе мы были не единственные сёстры, но, пожалуй, самые дружные, за счёт разницы в возрасте, и я даже с лёгкой усмешкой наблюдала, как старшая сестра Стася тринадцати лет, насмотревшись на нас, начала проявлять больше заботы и внимания о своей младшей сестрёнке, трёхлетней Насте, также, как я, по утрам помогала завязать шнурки на кроссовках по утрам и один раз даже попросила меня заплести девочке такие же красивые косички, какие я заплетала Алёнке. Таким образом, теперь большая половина группы, те, кто помладше, вместе со мной вставали на полчаса раньше подъёма, чтобы с утра щеголять разнообразными причёсками.

За ними подтянулись и старшие, благодаря чему уже с ними мне удалось найти какое-то подобие общего языка. Меня они считали странноватой, потому что я не жаловалась, не закатывала истерик и глаз, и в любой ситуации старалась понять, почему происходит именно так, а не иначе, и можно ли это исправить, в отличии от большинства девочек нашей группы, но между нами всеми было одно важное качество – мы все были девочками и всем хотелось быть красивыми. Старшим, конечно, не хотелось безумного переплетения на голове, нежная и тихая Маша, например, просила две вывернутые косы или одну набок, а дерзкая и наглая Лида просила заплетать ей тоненько виски, чтобы издалека казалось, что они у неё выбриты. Со мной и Алёнкой, нас было восемь девочек, трое старших, двое самых маленьких, и три девочки посерединке, те, кто уже старался казаться взрослыми, но ещё не имели даже паспорта.

И это дало свои плоды. Однажды, когда меня попытались было затравить в очередном новом классе и отнять сумку, Лида, бывшая главарём своей собственной компашки оторв, вступилась и по старой доброй детдомовской традиции предложила моим одноклассникам подраться стенка на стенку, от чего нежные домашние детки, разумеется, отказались. Скорее всего, большое здание практически в центре города досталось городу в дар от какого-то мецената, и школа "по прописке" оказалась, по сути, поделена между детдомовскими детьми, хоть их и было меньшинство, и домашними детками с достатком выше среднего, центр города же. Собственно, поэтому меня и попытались "поставить в стойло" – я оказалась единственной детдомовской в классе, и одноклассники пытались отыгрываться на мне за сверстников, которых мои соплеменники держали в страхе.

– О, прикол, – гыкнула Лида, разглядывая себя в зеркало. – Хоть сейчас на гитаре лабать идти! Слы, Милка, а ты не умеешь? Я хотела пойти учиться, но квоты не было.

– Не умею, – коротко мотнула головой я, складывая все свои приспособы для волос в свой шкафчик, а её косметику просто позакрывала, чтобы не пылилась и не портилась. – На скрипке когда-то играла, но мне при прописке руку в трёх местах сломали, так что, увы.

– Буэ, – отреагировала Лида. – Пилиньколки – не моё.

– М-да? – хмыкнула я. – А как же Skillet и КиШ? Крематорий? Apocalyptica? Да даже Битлы и Элвис…

– Так ты шаришь! – заулыбалась девушка, не прекращая крутиться перед зеркалом, наслаждаясь собой с завитой начёсанной гривой и чёрными-чёрными смоки-айс на глазах. – Нет, ну это, канеш, святое…

– Рахманинов, Чайковский, Страдивари? – перечислила я и посмотрела на Машу, но та скромно улыбнулась, продолжая усердно вырисовывать стрелку перед сегодняшней дискотекой. – Вивальди? Паганини?

– Линдси Стирлинг и Дэвид Гаррет, – скромно улыбнулась девушка в ответ, а я уважительно покивала. – Питер Бука, но это фортепиано.

– Бука? – фыркнула Лида. – Не, бук нам не надо, у нас Милка – всем букам бука.

– Это просто у тебя шило в одном месте, – хмыкнула я. – Когда загремишь в интернат за очередную драку, переверни и отдайся блатным, дадут погоняло Шершень и переселят к блатным.

Девочки сначала не поняли мою переиначенную старую байку. Переглянулись. Посмотрели на невозмутимую меня. Снова переглянулись. И вот тут нашу комнату старших разразил ржач. Мы развалились по койкам и гоготали тремя пародиями на лошадей, всхлипывала Машка, у которой из-за меня размазались нарисованные дешёвой подводкой стрелки, хрипло задыхалась Лида, причёске которой такой экстрим уже был ни по чём, тихонечко подвывала я, ещё не успевшая накраситься и потому утиравшая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Иногда кто-то всхлипывал заветное "шершень" и всё начиналось по новой, поэтому на дискотеку мы опоздали.

Если честно, Лида у меня больше ассоциировалась с группой The Hatters, хотя себя саму она бы точно отнесла к Slipknot или ещё чему потяжелее. В ней были скрипичные нотки, когда она тихонько мурлыкала себе что-то Цоевское под нос, собирая рюкзак ко следующему дню, был резкий ритм барабанов – она звала его своим характером, были протяжные партии аккордеона – несусветная матерная ругань, которой она совершенно не стеснялась и за которую регулярно получала по шее от воспитателей, а ещё в ней был попадающий в каждую ноту вокал – это была безусловная верность своему слову, она была ровно тем, что она говорила, и никогда не отходила от продуманного образа панк-девицы, которой всё ни по чём.

Машу же, хоть она и отнесла бы себя к самым спокойным композициям Линдси Стирлинг, типа Carol of the bells или Hallelujah, я считала Временами года Вивальди. Она была вся целиком в звучании скрипки, в ней больше не было ничего, и, хотя уже сложно удивить обывателя, ведь все пределы этого инструмента человечество давно изучило, но многогранность шедевра классики всегда завораживает и никогда не надоедает, и мало у кого потянется рука переключить. В ней не было ничего, кроме шедевральной игры скрипки, но ничего больше ей и не было нужно, потому что она была монолитной и цельной в этом фантастическом шедевре, и её нрав завораживал этой кажущейся простотой, тогда как ни один кавер, ремикс или копия так и не смогли превзойти оригинал.

Может быть, девочки меня саму отнесли бы к каким-то опостылевшим произведениям типа Собачьего вальса, Полёта шмеля или, быть может, даже Токката и фуга ре минор, но я себя назвала бы произведениями группы Кровосток. Спокойные, лайтовые биты, но будоражащие обыденностью ужаса рифмы, провозглашённые настолько равнодушно, что таким тоном впору зачитывать аудиокниги по астрофизике. Может быть, я не до конца разобралась в парадигме восприятия этого мира взрослыми людьми, и оттого воспринимаю всё вокруг так бесстрастно, постыло и обыденно, но у меня есть собственная система ценностей, и я не намерена от неё отказываться. Каждому – своё, ведь так?

Я не расстраиваюсь, когда никто из мальчишек не зовёт меня на танец, потому что здесь и нет того, кто мне бы понравился, да и выглядела я, если честно, нелепо. Да, красиво накрашенная и с причёской, но одетая в чёрную мужскую рубашку, откровенно на мне болтающуюся, облегающие Маринкины джинсы и берцы, – и это лучшее, что мне удалось собрать из наших вещей. А может быть, у меня просто нет вкуса, и я имею ввиду абсолютно все смыслы этого слова, ведь мне никто не нравился из местных мальчишек настолько, чтобы я действительно расстроилась из-за отсутствия приглашения на танец. Девчонки из других групп смотрят на меня с превосходством, насмешливо, мол, нам-то перепало, а тебя даже вшивые семиклассники не пригласили, но я отвечаю им горделивой ухмылкой, мол, и это – лучшее, что вы нашли? Ну-ну.

Может быть, я и не нравилась другим старшим нашего детского дома, но я нравилась Лиде и Марине, а ещё нравилась младшим за косички, и этого было достаточно, чтобы моя группа была за меня. А этого уже с лихвой хватало, чтобы меня лишний раз не трогали и не пытались задеть плечом, когда я иду со своим разносом с ужином к столу, и, в целом, мне этого было достаточно. В подружки ко всему детскому дому набиваться я и не собиралась. Условно своя хоть для кого-то, кто не поленится вступиться за меня кулаком, и это уже хорошо.

– Мила, – окликнули меня.

Я повернула голову, оказываясь в нелепейшем положении, но застесняться не поспешила, только сплюнула изо рта пол-мотка эластичного бинта, рефлекторно подтянула сильнее, чтобы давным-давно травмированное колено правильно зафиксировалось, и посмотрела на воспитателя нашей группы. Его, в отличии от меня, смущал мой внешний вид, когда я в одной футболке и трусах бинтую колено, поставив ногу на железную опору койки, но мне было наплевать. Эта футболка с чужого плеча и длиной мне до середины бедра, так что всё практически цивильно, а если я не права и это не так, то и нехрен тогда вламываться в девчачью спальню незадолго до завтрака.

– Что, – без вопросительной интонации ответила я, решив не отвлекаться от своего занятия.

– Там Алёнка твоя, – он мотнул головой, но категорически отказывался смотреть на меня и усердно косил глазки в потолок. Ну-ну. Если его так волнуют полураздетые шестнадцатилетние девицы, то долго он тут не продержится, скорее рано, чем поздно, вылетит или даже сядет за связь с подопечной. – Истерит.

– На тему? – буднично поинтересовалась я, запихивая кончик бинта под обвязку. Вообще-то, это было нетипично, Алёнка в своём стремлении "быть как Мила" истерик старалась не колотить, да и вообще вела себя спокойно, даже удивительно сдержанно, как для шестилетнего ребёнка, но бывает всякое.

– Её забирать приехали, – нехотя сознался воспитатель.

– Нормально всё?! – вызверилась я в считанные мгновения, одновременно перепрыгивая из коротких джинсовых шорт, которые не видать было под футболкой, в свои камуфляжные брюки, а заодно и из своего извечного спокойствия в состояние близкое к бешенству. – Мне сказали, что только через неделю!

– Не хотели истерик, – вздохнул воспитатель, а я пронеслась мимо, невежливо задев его плечом.

– И как, получилось? – ядовито огрызнулась я, но ответа дожидаться не стала.

По территории детского дома я пролетаю не ракетой системы воздух-земля, и даже не пулей, я лечу осколком разрывной гранаты, практически одним прыжком перепрыгивая через все десять ступеней со второго этажа на первый, и вылетаю во двор. Картина маслом. Растерянные новообретённые родители, директриса почти что в панике, и моя Алёнка, натурально бьющаяся в истерике посреди двора, захлёбывающаяся в соплях, некрасиво покрасневшая и отбивающаяся, отбрыкивающаяся всеми конечностями, вопящая что-то нечленораздельное, но я явственно несколько раз услышала там "Мила". Как я и думала, нам хотели не дать попрощаться, но не вышло, мой аленький цветочек всё решила за них.

– Тише-тише, – я подлетаю к ребёнку и на манер рок-звезды падаю на колени, прокатываюсь на коленях по мелкой щебёнке, чувствуя, как моя девочка тут же разворачивается в моих руках и со всей своей дури обхватывает меня за шею, тут же заходясь в плаче мне в плечо. – А-аленький, ну ты чего…

– Не хочу! – всхлипывает девочка, пока я глажу её по спине и переглядываюсь с её усыновителями. – Мила, я не хочу! Я без тебя никуда не поеду!

– Ну что значит "не поеду", мм? – я крепче обнимаю сестру и молюсь, чтобы никто не подумал, будто это я её научила так себя вести. – Ну чего ты? Всё хорошо будет. Тебя там знаешь, как любить будут? Даже я тебя так не люблю, как тебя там будут обожать.

Не соврала, кстати. Ну какая любовь? Я даже не могу прокормить этого ребёнка, как бы в свои шестнадцать не рвала жилы. Работала, да, платила коммуналку, чтобы дома тепло было, и горячая вода из крана текла, но ведь регулярно случалось, что мне нечем было накормить ребёнка, и не всегда выходило что-то украсть, пусть даже булку хлеба. Это не любовь, нет. Жаль, мне слишком мало лет, чтобы сдавать кровь, тогда ещё бы хоть какая-то копейка получалась, но вот так… Нет, это совершенно не любовь. Если бы я её любила, я бы смогла её обеспечить всем необходимым, но как бы я ни старалась, я не смогла, так что на роль любящей старшей сестры совершенно не годилась.

– Всё хорошо будет, слышишь? – я глажу сестрёнку по голове и снова поднимаю глаза на её усыновителей: – Я каждые выходные буду к тебе приезжать, хочешь? Будем с тобой в парк аттракционов ходить. Или в кино, хочешь?

– Мила, не бросай меня, – плевать она хотела на мои заманухи, только всхлипывает и крепче жмётся. – Мила, я не буду больше мультики смотреть, даже сладкое есть не буду, только не бросай меня!

– Я тебя не бросаю, слышишь… – я только хотела было продолжить свои уговоры, но меня перебил отец семейства.

Он посмотрел на жену очень долгим взглядом, и в этом взгляде что-то было, что-то очень тяжёлое, даже мрачное, но он не сказал ни единого грубого слова, только перевёл свои умные глаза на директрису и мрачно постановил:

– На старшую документы оформляйте.

Я не смогла поверить своим ушам. Сперва даже поводила глазами вокруг, убеждаясь, что кроме меня никого старше Алёнки тут нет, потом взглянула на довольную мать семейства, одним своим видом утверждающую, что именно этого исхода она и ожидала, и посмотрела на отца, но он не смотрел на меня, только досадливо поджимал губы и морщился. Понятно. У него есть старший сын, и он совершенно не собирался обзавестись ещё и взрослой дочерью, он был готов только к маленькой шестилетней девочке, никак не к шестнадцатилетней девушке, но, видимо, его супруга ему говорила, что примерно так всё и будет. Скотство.

– Не надо, – прошептала я одними губами и даже помотала головой, утверждая, что мне такие жертвы совершенно точно не нужны. – Я не хочу.

– Ну, как видишь, вариантов у нас особо нет, – холодно отрезал отец семейства, а я поняла, что хлебну с ним ещё немало. – Или мы забираем вас обеих, или обеих оставляем.

Я хотела было зло и ядовито брякнуть, что с таким отношением пусть лучше оставят здесь, но не имела на это морального права. Мне, может быть, и будет лучше, но в моих руках мелко тряслось маленькое солнышко, которому я такой судьбы не пожелаю, ведь это только мне всего полтора года осталось до выпуска, а ей здесь ещё целую жизнь провести придётся, и нет совершенно никакой гарантии, что на неё найдутся ещё хотя бы одни такие же благополучные. Не приведи боги, снова попасть в такую семью, какая у нас с ней была.

– Мы можем оформить попечительство, но выплата… – начала было директриса, но мужчина оскалил зубы и в её сторону.

– Похоже, что меня волнуют деньги в этой ситуации?! – сквозь зубы процедил он. Наверное, он хотел заорать, гаркнуть на неё, чтобы у вечно мямлящей директорши не осталось сомнений в его решении, но сперва покосился на только-только успокаивающуюся в моих руках Алёнку и решил не пугать ребёнка.

Совершенно растерянная от того, что всё в моей жизни решилось буквально за минуту, я спешно забрасывала свои немногочисленные пожитки в рюкзак, не желая ещё сильнее нарываться на недовольство отца семейства. Особенно каких-то вещей у меня не было, единственные грубые берцы, джинсы, майку и толстовку я натягиваю на себя, куртку перебрасываю через руку, а мелочи гигиены, типа бритвы и зубной щётки, не занимают много места.

Косметики своей у меня тоже не было, по случаю дискотеки свою мне одолжила Лида, а так я и не красилась особо, ведь последние пару лет не было никакого смысла в том, чтобы обзаводиться собственной косметикой – единственный тюбик туши, который я себе позволила, когда приехала к предпоследним своим опекунам, у меня отобрали, куда-то толкнули и пропили, а меня саму обозвали шалавой и отхлестали шнуром от утюга. Спасибо хоть, сам утюг они тоже толкнули, ещё задолго до моего появления, а то вряд ли бы я пережила столкновение с самим предметом обихода, всё же, утюг – штука тяжёлая, черепушку только так могли раскроить.

Помотав головой в попытке стряхнуть с извилин невесёлые думы, я закидываю рюкзак на плечо и торопливо покидаю спальню. Жаль, девчонок нет, хоть попрощаться – они, в отличии от меня, учились в первую смену. Впрочем, если порядки там не шибко строгие и будут отпускать гулять, может и можно будет на этих выходных заскочить, а то не по-человечески как-то. Наверное, по документам оформят, что меня якобы забрали только на выходные, а уже с понедельника будут оформлять опеку, всё же, это не вопрос одного дня, но судя по всему, семейка там при бабках, так что не обломятся сунуть кому надо, чтобы всё решилось побыстрее.

– Остальные вещи решила здесь оставить? – поинтересовалась женщина, чьего имени я так и не узнала, пока мы шли от ворот к машине. – Правильно, местным деткам нужнее, а тебе мы новое купим.

– Да у меня больше и нет ничего, – просто пожала плечами я. – Всё своё ношу с собой.

– В смысле? – переспросил мужчина и посмотрел на меня. Видимо, жена его как-то успокоила, пока я ходила за своими вещами, потому что благостный настрой его вернулся и сквозь зубы он со мной больше не разговаривал. – А тёплые вещи? Как ты зимой ходишь?

– Очень широкими и быстрыми шагами, – ответила я.

Новые опекуны переглянулись между собой, но промолчали. Я тоже больше ничего говорить не стала, потому что сказать мне было нечего. Могла, конечно, пояснить, что в нашей с Алёнкой, важно вышагивающей со мной за руку, частенько и жрать-то было нечего, а у меня всегда был приоритет одеть-обуть её, а не себя, ну, просто потому что, я-то сопли и температуру переживу, не впервой, а вот лечить ребёнка – дорого, но не стала. Давить на жалость не хотелось, я в ней не нуждаюсь, а вот тёплые вещи и впрямь бы не помешали, скоро минуса ударят, а я все свои бабки спустила на Алёнку, ведь я-то напрямую могла тратить своё пособие, без воспитателей, которых в этом детском доме не хватало, и они были вынуждены заниматься вопросами нашей одежды в порядке живой очереди. Естественно, как новенькие, мы болтались в конце этого списка, мол, мы-то только из семьи приехали, вещи у нас должны быть. Все же знают, что из семей забирают только тогда, когда там всё прекрасно и вещей у детей там не переводится.

Как я и подумала, семья действительно при бабках. Кроме того, что машина у них была довольно дорогая, что было понятно даже абсолютно не разбирающейся в этом мне, так они ещё и жили всего в трёх кварталах отсюда. Мне лично и в голову бы не пришло ехать это расстояние, а не проходить пешком, но то я, предпочитающая лишний раз не тратить деньги, и способная пройти половину города пешком, если время позволяет. Стоимость проезда – это почти что булка хлеба, а я не развалюсь.

Устроившись на заднем сидении, обтянутом кожей, я в последний раз глянула на обшитое разноцветными панелями здание детского дома, и попыталась примерно прикинуть, через сколько вернусь. Судя по тому, каким взрывным был мой новый опекун, скорее всего, хватит его на пару-тройку месяцев. Я, конечно, постараюсь лишний раз не вызывать на себя его гнев, но если он будет так срываться на Алёнку, то в стороне не останусь, так что вряд ли долго он сможет терпеть того, кто будет подрывать его авторитет.

С другой стороны, хоть пару месяцев пожить в нормальных условиях, где в холодильнике есть еда, да обзавестись своим собственным пуховиком и зимней обувью, ещё и новыми, – уже неплохо. А там и до выпуска чуть-чуть останется. На высшее образование можно, конечно, уже и не надеяться, с моей-то откровенно похеренной успеваемостью за последние годы, но официантки и поломойки в этом мире всегда нужны.

Как говорится, всё фигня, кроме пчёл, а если вдуматься, то и пчёлы – фигня. Всё могло быть куда хуже, а жить на одной территории с незнакомыми посторонними людьми, мне уже не привыкать. Главное – не растерять сноровку и не привыкать к улучшенным условиям проживания, всё равно скоро возвращаться. А вот Алёнке наоборот, лучше бы поскорее привыкнуть к новым родственникам, чтобы так за меня больше не цеплялась. Жаль, конечно, будет расставаться, но ей так будет гораздо лучше. А я переживу, ничего страшного, рано или поздно эта белая полоса всё-таки наступит, никуда не денется. Всё будет хорошо – я в это верю. Ну, или пытаюсь уговорить на это судьбу.

Воровато озираясь, выскользнула из комнаты и тихонько прошла по коридору, чтобы никого не перебудить топотом, направляясь на выход. Само собой, в субботу утром ещё все спали, и наши с Алёнкой новоиспечённые опекуны, и сама сестрёнка, только дверь в комнату Стаса, сына Светланы и Григория, была открыта – парень был на сборах и вернуться должен был либо сегодня к вечеру, либо завтра утром. Чем именно он занимается, я уточнять не стала, но по видневшейся в проёме его двери боксёрской груше предположила, что какими-то боевыми искусствами. Так или иначе, но от моих собственных обязанностей меня никто не освобождал, и я отлично осознаю, что в моей ситуации без повода прогуливать школу – крайне дрянная затея.

– Ты куда? – раздался голос с кухни, и я невольно вздрогнула. Не угадала. Оказывается, Григорий встаёт очень рано.

– В школу, – честно ответила я и притормозила у прохода в кухню, не дойдя до коридора.

Как и предполагал статус, квартира у них была просто огромная, и я в ней чувствовала себя голытьбой, но откровенности ради стоит заметить, что я почти везде так себя чувствую. Пентхаус в два этажа, первый был отведён под большую гостиную с тремя диванами и огромным телевизором, кухню и столовую, а на втором были четыре спальни, две из которых отдали нам с Алёнкой. Судя по сдержанному стилю, они раньше были гостевыми, и, хотя я не совсем понимала, зачем покупать такую большую квартиру на семью из трёх человек, но спрашивать не стала – не моё собачье дело. Есть и есть, удобно, особенно для меня, являющейся, по сути, приживалой.

– Какую ещё школу? – Григорий приподнял бровь и посмотрел на меня несколько удивлённо.

– Среднюю общеобразовательную, – разъяснила я, но поняла, что прозвучало это как издёвка, досадливо поморщилась и опустила глаза. – Извините. Можно я пойду? Мне нельзя опаздывать.

– Там что-то важное? Мероприятие какое-то? – мужчина и правда, кажется, не понимал моей позиции. – Или контрольная?

– Да нет, обычный последний день четверти, – также недоумённо ответила я. – Пять уроков и классный час, потом вернусь.

– Так, – он вздохнул и решил взять ситуацию и разговор в свои руки. – В школу тебе сегодня не надо. Садись, – он кивнул на угловой диван кухонного уголка. – Что на завтрак любишь?

От локации зависит: две порции именных звездюлей, если кто-то проснулся из-за моих сборов, либо национальное грузинское блюдо, традиционное для детского дома, под названием "Жричодали", – подумала я, но вслух этого произносить не стала.

– Не успеваю обычно позавтракать, – коротко пожала плечами, выдавая обтекаемую и удобную отмазку. – А в детском доме не спрашивали.

– Я-ясно, – протянул мужчина и открыл огромный стальной холодильник. – Яичница? Омлет? Горячие бутерброды? Хлопья? Шарики? Каша? Или ещё что-то хочешь? – он бросил взгляд на смарт-часы. – Доставка уже работает.

– Можно кофе? – я бросила взгляд на его собственную чашку, стоящую в противоположном конце стола. – Я подожду, пока Алёнка проснётся, а то застесняется.

– Эспрессо, американо, капучино? – снова перечислил мужчина.

Нет, я не дремучая, и эти названия мне вполне знакомы, слышала их в кино и социальных сетях, но чем они отличаются друг от друга – понятия не имею, до всего этого я вообще кофе не пила. Вздохнув, чуть повращала в голове, как удобнее спросить и поинтересовалась в ответ:

– Что-нибудь из этого подходит под определение крепкого чёрного кофе без сахара и молока?

– Так, понятно, – кивнул Григорий. – Смотри.

Несложные различия он объяснял недолго. Зато теперь я знаю, что весь натуральный кофе делается на основе эспрессо, всё остальное – это вариации разбавления кипятком, молоком или сливками, а ещё, что в этом названии нет буквы "к" и что слово "латте" надо произносить с ударением на первый слог. Заодно Григорий показал мне, как пользоваться кофе-машиной, раз я оказалась ценителем кофе, и попросил не пить больше двух-трёх чашек в день, мол, вредно.

Никаким ценителем я, конечно, не была, да и вообще привыкла хлебать растворимую бурду, просто крепкий горький кофе хорошо помогает проснуться, и не отрубиться в середине дня, если ночка выдалась бессонной. Зато была приятно удивлена более-менее позитивным ко мне отношением, я-то думала, что Григорий будет относиться ко мне с пренебрежением или подчёркнуто холодно, а он, вот, мне про кофе с утра рассказывает, пока остальные его домочадцы спят. Может, конечно, просто от скуки, но есть наитие, что взрослому, умному и обеспеченному мужчине есть чем заняться с утра пораньше, кроме возни с малолеткой, которую он вообще не хотел видеть в своём доме.

– Доброе утро, – потягиваясь, на кухне появляется и Светлана. К счастью, никаких подозрений в ней не было, и смотрела она на меня тепло, с улыбкой, не находя ничего предосудительного в моём общении наедине с её мужем. Хоть я и малолетка, но мне шестнадцать, а люди бывают разные в любом возрасте. – А ты куда уже собралась с утра пораньше?

На самом деле, Григорий и Светлана – очень красивая пара. Почти как из рекламы этого самого растворимого кофе, она ходит по дому в длинном шёлковом халате тёмно-синего цвета, он в чёрной футболке и клетчатых пижамных штанах, оба подтянутые и источающие вокруг себя ауру добра и благости. Наверное, будь у меня в жизни всё также хорошо с личной жизнью и бабками, я бы тоже вся из себя лучилась позитивом. Нет, я вовсе не умаляю их заслуг и не считаю, что им тупо повезло, просто от души завидую. Мне с моими стартовыми параметрами, о таких высотах остаётся только мечтать, а характер не предполагает, что можно даже пытаться думать в сторону богатого мужика, да и не рассматривала я такой вариант всерьёз.

– В школу, – развеселился Григорий, приобнял подошедшую к нему супругу и никак не среагировал, когда она взяла его чашку с кофе и сделала несколько мелких глотков. – Не то что наш раздолбай ищет любой удобный повод, чтобы прогулять.

– Гриш, – в полголоса одёрнула его Светлана, мол, при детях других детей лучше не обсуждать.

– Зато он спортсмен, – я попыталась перевести разговор в более позитивное русло и улыбнулась им. – Сборы, соревнования, это же тоже очень важно.

– Вот и я о том же, – раздался мужской голос, и кухня дополнилась ещё одним действующим лицом.

Это был молодой парень, высокий и хорошо сложенный, он прошёл по кухне вальяжно, с видом полноправного хозяина дома, и смотрелся в местном хай-теке довольно органично, вместе со своей слегка растрёпанной модной стрижкой, дорогостоящим смартфоном, сиреневый чехол которого небрежно выглядывал из заднего кармана брендовых джинсов, спортивным телосложением, высоким ростом и белыми короткими носками. Кто вообще носит белые носки? Они же одноразовые.

Интересно, кстати, кто в этих хоромах убирается и полы моет. Впрочем, не очень интересно. Главное, чтобы не я.

– А неплохо ты так вымахала для своих шести лет, – фыркнул парень.

– Стас, – шикнула Светлана на сына.

– Смешно, – оценила я и спрятала улыбку за чашкой с кофе. Нет, ну правда, неплохая шутка.

– Что ты вообще здесь делаешь? – поинтересовался Григорий, пожимая протянутую сыном руку в качестве приветствия.

– До-ожили, – на манер кота Матроскина протянул Стас. – Дома меня уже не ждут, замену мне нашли.

– Заканчивай, – отмахнулась Светлана и закопалась в холодильник. – Ты ел? Позавтракаешь с нами?

В каждой шутке ведь только доля шутки, так? Отвожу глаза, а после вовсе прячу взгляд в чашке кофе. Надо как-то невзначай дать ему понять, что я не претендую на любовь его родителей, мне она не нужна и отнимать от него время я не собираюсь. Плюсы моего положения можно долго не перечислять, по сути, только финансовое положение моей новой семьи, да отдельная комната со своим собственным спальным местом, зато и минусы начали обозначаться: ревность старшего сына, моё хлипкое и недолговечное положение, и ощущение себя не на своём месте. Я здесь лишняя и хорошо это понимаю, осталось дождаться, пока до этой же светлой мысли дойдут опекуны.

Когда перед моим носом что-то щёлкнуло, я рефлекторно отмахнулась, опрокидывая чашку с кофе на пол, а сама шарахнулась назад и вжалась лопатками в спинку дивана, поднимая глаза на угрозу. Что я успела не так сделать? А… Спешным взглядом обвела стремительно мрачнеющие лица опекунов, свои вскинутые для хлипкой обороны худые руки, растерянное лицо Стаса, который и щёлкнул у меня перед лицом пальцами, и растекающееся по ламинату тёмное пятно кофе под осколками.

– Чёрт, – я подскочила, схватила с раковины тряпку и принялась собирать жидкость. Иначе вздуется. – Простите, я не хотела, я…

– Эй, это просто кружка, – Стас присел напротив и принялся собирать осколки. – Всё хорошо.

– Угу, – коротко ответила я в ответ на эту деланную заботу. Видимо, он собрался при родителях строить из себя самого заботливого старшего брата, а наедине будет пытаться меня кошмарить.

– Мил, – он осторожно взял меня за запястье, как будто пытался не напугать, и заставил поднять на него глаза. Ого, он знает моё имя. Значит, моё появление не стало для него таким уж сюрпризом, как он пытался прикинуться. – Извини, я не подумал. Не обижайся на шутки, я просто клоун и придурок, а на блаженных, как известно, не обижаются.

– Учту, – с выдавленным смешком ответила я, делая вид, что всё хорошо.

– Не порежьтесь, – бросил предупреждение Григорий.

Когда с верхнего этажа раздался тоненький плач, мы уже закончили уборку – я полоскала тряпку под холодной водой, а Стас из совка вытряхивал ошмётки чашки в помойное ведро. Я дёрнулась, чтобы рвануть к испугавшейся Алёнке, но оттормозила себя, когда заметила, что Светлана сделала тоже самое. Выдохнув, кивнула ей и вернулась к своему занятию. Алёнке надо привыкать называть мамой другую женщину и отвыкать в любой ситуации рассчитывать на меня. Чем раньше она сменит эту главную женскую роль в своей голове, тем скорее меня отсюда отправят подальше, туда, где я не буду чувствовать себя незваной гостьей.

Алёнка дулась на меня, пока мы жевали завтрак, но я не знала, как объяснить ей, что, в отличии от Светланы, я не смогу быть с ней до её восемнадцати лет. Грешным делом, я подумывала, что после своих восемнадцати смогу оформить опеку на неё, но это было не особо приближено к реальности, ведь кто позволит забрать маленького ребёнка той, что ещё вчера сама была ребёнком. Нет, всё же ей будет гораздо лучше в настоящей полноценной семье, хорошо обеспеченной и по-настоящему взрослой. Алёнке повезло, и мне остаётся только порадоваться за неё.

– Стас, поедешь с нами? – поинтересовалась Светлана, когда натянутый разговор зашёл за планы на сегодня.

– Ой, нет, избавьте меня от этого, – отмахнулся парень. – Я лучше посплю часов пять, а потом зарублюсь в приставку.

– Вот об этом я говорил, – многозначительно посмотрел на меня Григорий.

– У всех свои хобби, – не согласилась я.

– О, а кстати, – охотно подхватила тему Светлана. – Мил, а чем вы с Алёной увлекаетесь? Может быть, вас записать на кружки, будете заниматься?

– Алёнка рисует хорошо и у неё слух неплохой, – ответила я, пытаясь за счёт сестры съехать с темы. А что я скажу? Я увлекаюсь зарабатыванием битых трёх копеек, чтобы было на что купить пожрать? Вот так хобби, ага. – Куда угодно можно отдавать, хоть в художку, хоть на сольфеджио. Да и она, в целом, довольно гибкая, так что какие-нибудь танцы тоже не будут проблемой… Только на гимнастику, наверное, не стоит, у неё левая нога сломана была, с возрастом будет сложно. Тем более, – я улыбнулась и костяшкой пальца стёрла с носа сестры каплю вишнёвого варенья, в которое она так упоённо макала сырники, что это было больше похоже на бутерброды, а пальцы потом придётся отмывать, – она и не особо рвётся на голове стоять.

– Ага, – покивала Светлана, но следующий вопрос прозвучал раньше, чем я успела обрадоваться, что с меня самой удалось перевести фокус на маленькую непоседу. – А ты что любишь?

– В данных обстоятельствах мне не до того, – коротко обозначила я. – Надо учёбу подтянуть, пока… – я осеклась и прикусила язык, чтобы не сказать вслух то, что неизбежно вызовет за собой лживые обещания или вовсе неловкое молчание. – …что. Пока что надо подтянуть учёбу, а там экзамены… Не до хобби сейчас.

– Так не пойдёт, – покачал головой Григорий. – Если у тебя проблемы с учёбой, значит, наймём репетиторов, но какой-то иной досуг мы обязаны тебе обеспечить. Если ты говоришь, что у Алёны неплохой слух, вы могли бы вместе ходить в музыкальную школу, например. Закончить её до совершеннолетия ты не успеешь, конечно, но вдруг увлечёшься, и сама будешь заниматься?

– Мила, а помнишь ты рассказывала, что на скрипке играла? – со всей своей детской непосредственностью заявила Алёна, подхватывая тему разговора. Блин. – Я тоже хочу, как ты, можно?

– Скрипка? – опекуны переглянулись сперва между собой, а потом и со Стасом. – Директор ничего не говорила об этом.

– Чего не знаешь – не расскажешь, – скрипнув зубами от досады, ответила я. Вот тут точно от пояснений не сольёшься. – Моя музыкальная карьера закончилась, даже толком не начавшись.

– Надоело? – поинтересовался Стас и покивал с таким видом, как будто отлично меня понимает. – Никогда не понимал, как музыкантам хватает усидчивости.

– Через неделю после попадания в детский дом мне переломали руку в трёх местах, – коротко обозначила я. Сами напросились, видно же, что я не хотела об этом говорить. – Я попыталась однажды взять скрипку в руки и коротко пробежаться по Вивальди, в итоге на "Зиме" руку свело такой судорогой, что глаза на лоб вылезли. Увы.

– "Зима" – не самое простое произведение, – не без труда удержал лицо глава семейства. – Почему не начала с чего попроще?

– Кто вы по профессии? – в ответ поинтересовалась я.

– Скоро получу судейскую лицензию, – не стал изворачиваться опекун. – В данный момент – адвокат.

– И судя по всему, очень хороший и дорогой адвокат, – покивала я, демонстративно обводя хоромы взглядом. – Представьте, что в один день вы лишились всего, и, кроме прочего, получили жесточайший дефект речи, когда невозможно разобрать до половины того, что вы говорите, – я спокойно провожу эту аналогию, отслеживая, чтобы не напороться на негатив или злость. – Это можно исправить регулярными и болезненными тренировками, потом заново начать карьеру, но как этим заниматься, если на вас ещё жена и ребёнок, и первейшая задача – выжить? – я поджала губы. – Вы – взрослый, наверняка что-то бы придумали. Но я в свои тринадцать не сообразила, как из этого можно выкрутиться.

Повисло молчание. Алёна, будучи выходцем из неблагополучной семьи, хорошо чувствовала, что разговор между взрослыми идёт напряжённый, поэтому предпочитала не отсвечивать. Я же чувствовала, что зря выдала эту отповедь, что надо было как-то тоньше, легче обозначить свою позицию, не переводить стрелки на самого Григория и уж точно не учить жизни взрослых людей. Молодец, Мила, знаешь, как испортить всем настроение с самого утра.

– Извините, мне не стоило говорить в таком резком тоне, – гораздо мягче сказала я и посмотрела на опекунов, решив сдвинуть фокус на что-то другое. – Если так принципиально, чтобы я тоже чем-то занималась, может, бассейн?

– О, кстати, я бы тоже походил пару раз в неделю, – охотно подхватил Стас. – Тренер как раз настаивал, чтобы мы чем-то занимались вне тренировок, а качалку я в гробу видал.

– Вот и хорошо, – постановил Григорий и поднялся на ноги. – Значит, на неделе сядем, подумаем, как подогнать расписание подо всех, – я посмотрела на него недоумённо, но вопросов задавать не стала, однако, он всё равно пояснил: – У вас сейчас каникулы, есть неделя, чтобы определиться, чем Алёна хочет заниматься, нужна ли ей подготовка к школе, что с успеваемостью у тебя, какие предметы ты будешь сдавать, подыскать репетиторов по нужным предметам, и всё это максимально подогнать по времени друг под друга – вам вдвоём со Стасом будет удобнее ходить на плавание, особенно, если это вечер, а Алёну нужно будет отводить и забирать, и у нас со Светой не всегда есть время.

Конвой, короче. Боятся, что мне в голову моча ударит и я попытаюсь украсть ребёнка, или ещё что-то в том же духе. Нет, в целом, понимаю, они и не должны мне по умолчанию доверять, понятно же, какая у детдомовских детей репутация. Даже близко не подойду к их спальне и местам скопления особенно ценных вещей, не дай бог что-то пропадёт, меня же первую в воровстве обвинят безо всяких там рассусоливаний о презумпции невиновности.

Когда Светлана упоённо выбирала Алёне красивые повседневные платья, я со своей угрюмостью не вмешивалась. Это у меня набекрень свёрнута картина мира и красивому я предпочитаю удобное, но это никак не должно влиять на зарождающуюся в этом возрасте первичную женственность сестры. Тем более, что сама Алёнка от всех этих рюш и бантиков была в сущем восторге, мне же нравилось качество ткани и хороший крой приобретаемых вещей, ведь они, конечно, были гораздо лучше, чем те, что купила ей на своё пособие я.

– Мил, смотри, – пищала от восторга Алёнка, на месте кружась в голубом платье, что прелестно сочеталось с босоножками для садика и белыми носочками с жемчужными бусинами по краям.

По влюблённым глазам Светланы было заметно, что она получает от этого просто немыслимое удовольствие. Видимо, она очень сильно хотела дочку, но не получилось с мужем завести свою собственную девочку, вот они и подались в эту стезю. На самом деле, такая семья – самая заветная мечта для любого детдомовца, ведь кому, как не нам, знать, что хороших, добрых и честных людей в этом мире очень мало. Ну, точнее, это мы видим мир таким, ибо в детские дома чаще припираются те, кто за счёт несчастных сироток пытается отбелить свою репутацию, заработать баллы в глазах электората или просто утолить собственную жажду благотворительности, не спрашивая нас, а надо ли нам это. Конечно, мы их всех воспринимаем только как возможность обновить смартфон или шмотки, потому что иначе про них думать – больно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.