# Бумеранг не возвращается

Виктор Семенович Михайлов

Автор этой книги, Виктор Семёнович Михайлов (1898—1973), был одним из самых читаемых советских писателей пятидесятых годов. Специализация Михайлова – военные приключения – определяла читательский интерес к его сочинениям. «Бумеранг не возвращается» признан его лучшим романом – самым захватывающим и запутанным. Советская действительность у Михайлова наполнена очень точными приметами времени, за которые мы и ценим подлинное ретро. Автор не понаслышке знал о работе органов – и читателей заинтересует сочетание документализма и фантазии. Итак, перед вами – классический советский шпионский детектив, от которого трудно оторваться. И вы долго не сумеете разгадать ребус, который предложили чекистам асы западной разведки

В формате a4.pdf сохранен издательский макет книги..

© Михайлов В.С., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

## Вместо пролога

С океана, как обычно в это время года, вот уже третьи сутки дул сильный муссон, влажный и в то же время знойный. Он гнал по Глобус-парку пожелтевшие листья деревьев и обрывки избирательных бюллетеней марсонвильской партии «Благоразумных».

Господин Давид Саксон в сопровождении личной охраны гулял по парку, когда часы над портиком парламента пробили девять часов утра. Через боковую калитку парка Давид Саксон проследовал в свой автомобиль и приказал везти себя в Марсонвильский институт почвоведения. Подобно своему брату, покойному Роберту, он интересовался вопросами почвоведения и растениеводства.

В это же время, минуя Глобус-парк, приземистый черный автомобиль повернул на Саговар-авеню и затормозил перед глухими чугунными воротами. В ответ на низкий трехзвучный сигнал ворота распахнулись, машина въехала во двор и остановилась возле подъезда мрачного двухэтажного особняка, построенного в стиле конца прошлого столетия.

Шофер распахнул дверку автомобиля, и Ингольс – директор института почвоведения прошел в холл.


Поднимаясь по широкой лестнице, устланной персидским ковром, Чарльз Ингольс почувствовал запах табака. Господин директор не курил, и никто из научных сотрудников и служащих не позволял себе курить в общественных местах института.


Терпкий сладковатый запах трубочного табака преследовал Ингольса даже в холле второго этажа. Положительно, это был «Принц Луи» – любимый табак Давида Саксона!..


«Неужели?!» – входя в приемную, подумал Ингольс, и по тому, как Глория, его личный секретарь, молча, но выразительно показала глазами на чуть приоткрытую дверь, он понял, что не ошибся. С тревожно бьющимся сердцем, невольно поправив галстук, Ингольс перешагнул порог своего кабинета.

За широким столом, развалясь в его, Ингольса, кресле, сидел Давид Саксон. Холодно поблескивали в скупом свете наступающего дня стекла его очков. Из-под седеющей щеточки жестких усов, закрывающих тонкую верхнюю губу, торчала его неизменная прямая трубка. Глаза под тяжелыми полузакрытыми верхними веками смотрели мрачно, не предвещая ничего хорошего.

– Садитесь, господин директор, – вместо приветствия процедил Саксон. Выпустив клуб дыма и бесцеремонно рассматривая вошедшего, он сказал:

– У вас, Ингольс, вид ученого, озабоченного большой научной проблемой. – В словах Саксона была ничем не прикрытая ирония, граничащая с насмешкой. – Вы получаете больше, чем любой сенатор. Ваш институт стоит нам по крайней мере восемьсот тысяч долларов в год.

Отлично зная своего шефа, Ингольс молчал. Его бесцветные глаза под белесыми ресницами альбиноса, крупный мясистый нос и дряблый подбородок – все его лицо на длинной сухой морщинистой шее выражало услужливую готовность немедля согласиться с любым, самым уничтожающим заключением шефа.

– Вы думаете, Ингольс, что мое терпение бесконечно, а деньги неисчерпаемы! – Саксон постучал трубкой о ручку кресла, выбив пепел прямо на ковер, потом набил ее вновь, закурил, откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, бросил:

– Докладывайте!

– Мне нечего добавить к тому, что я уже докладывал, – осторожно сказал Ингольс. – Мы стоим у порога осуществления операции «Бумеранг», которая даст нам возможность получить исчерпывающие материалы.

– Сведения, переданные военным атташе министерству, полнее, а главное, дешевле ваших, – усмехнулся Саксон.

– Наши сведения, господин шеф, никогда не обходились дешево. Операция «Бумеранг» потребовала тщательного и специального обучения агентуры, мы потратили целый год на подготовку и рискуем лучшими кадрами. Терпение, господин шеф, и еще раз терпение. В игру вступают наши главные козыри, эта партия наша!

– Смотрите, чтобы козыри не оказались краплеными, – сказал Саксон, молча поднялся с кресла и, не прощаясь, направился к двери. Затем повернулся и добавил:

– Нас связывает, Чарльз, старая дружба. Но если вы с вашими козырями проиграете, я не обещаю вам даже пенсии. Вы всегда считались специалистом по русским вопросам. Не знаю, кто вам создал эту репутацию. Быть может, мой брат, Роберт? Но мне бы не хотелось, чтобы вы ее утратили. Не провожайте! – закончил Саксон и вышел из кабинета.

## Испытание

Если «артиллерия – бог войны», то полковник Крылов был одним из жрецов этого великого в гневе огнеподобного бога. Его любовь к артиллерии и беспредельная вера в нее никогда не были слепыми. Он творчески трудился для того, чтобы сделать этого сурового «бога войны» еще сильнее и могущественнее.

Сын тульского оружейника, с детства приученный к отцовскому ремеслу, страстно влюбленный в оружейное дело, Андрей Крылов прошел сложный жизненный путь от первого номера орудийной прислуги старой трехдюймовой пушки в семнадцатом году до члена-корреспондента Академии наук.


В свои пятьдесят четыре года Андрей Дмитриевич был крепок и полон той неиссякаемой творческой энергии, которая, по существу, определяет собой силу и молодость человека. И только нервное напряжение последних дней подготовки к испытанию давало себя чувствовать: у Крылова начало немного пошаливать сердце и сон стал желанным, но редким гостем.

Большие комнатные часы, стоящие в углу комнаты, пробили три четверти второго. Перевернув листок календаря, Крылов подчеркнул дату – завтра утром новое зенитное орудие, результат многих лет его упорного труда, проходило последнее, решающее испытание. Он погасил настольную лампу, подошел к окну и приоткрыл портьеру – в зареве электрических огней города, кружась и сверкая, падали крупные хлопья снега. Не зажигая света, он разделся и лег, но, взволнованный мыслями о предстоящем испытании, долго не мог уснуть…

Проснулся Крылов поздно, был десятый час. Около дивана на спинке стула он увидел свой парадный мундир с начищенными знаками отличий и приколотым булавкой вырванным из тетради листком. Он прочел:

«Папа! По твоему требованию мундир приготовлен, брюки отутюжены и регалии начищены! Почему у тебя в календаре сегодняшнее число подчеркнуто красным карандашом? Ох, старик, ты что-то скрываешь от своей дочери! У меня зачет по истории Англии, душа уходит в пятки… Завтрак на кухне.

Целую. Маша».


Крылов подошел к окну и зажмурился от яркого солнца.


«Хороший денек для испытаний!» – подумал он.


Отсюда, с высоты девятнадцатого этажа, Москва расстилалась перед ним в белоснежном уборе… Было безветренно и морозно. Прямые султаны дыма поднимались над крышами домов.

Странное чувство праздничной пустоты охватило Крылова. Семь лет напряженной работы приходят к концу, сегодня последнее испытание. «Очевидно, такое чувство испытывает путник, пробившийся к намеченной цели сквозь пургу и ветер, через пески и зной, буреломы и непроходимые чащи», – подумал он и усмехнулся своей мысли, потому что он знал – усталость проходит и опять возникает цель, труднее, величественнее первой, и снова человек готовит себя к борьбе, к труду и победе.

Из состояния задумчивости Крылова вывел резкий телефонный звонок. Он взял трубку и услышал голос Шубиной, парторга института:

– Андрей Дмитриевич, желаю успеха! Мой совет, не волнуйтесь, все будет хорошо!

До разговора с Шубиной Андрей Дмитриевич был спокоен, но спустя несколько минут он почувствовал, что телефонный звонок парторга снова взбудоражил его. Тщательно побрившись, Крылов оделся, выпил стакан кофе и вызвал лифт. Машина уже ждала его у подъезда.


Приехав на полигон, полковник Крылов связался по каналам специальной связи со взлетными площадками управляемых по радио реактивных самолетов и с пунктами «ДАВС». На это ушло много времени. Полковник взглянул на часы и заторопился в малый лекционный зал. В дверях он встретился с генерал-полковником Чепруновым, заместителем министра. В минувшую войну Чепрунов был начальником штаба противовоздушной обороны фронта, он отлично знал зенитное вооружение, был требовательным и взыскательным заказчиком.


Генерал-полковник тепло поздоровался с Крыловым и сказал раскатистым баском:

– Я у вас сегодня, полковник, за повивальную бабку, принимаю вашего акустического первенца! – Он знакомым жестом провел ладонью по бритой голове и, бросив лукавый взгляд из-под темных, кустистых бровей, сам довольный своей шуткой, вошел в зал.


Андрей Дмитриевич поднялся на трибуну. Перед ним были его товарищи по институту, генералы и полковники, руководящие работники министерства, убеленные сединами прославленные герои Сталинграда, участники артиллерийского штурма Берлина.

Крылов почувствовал, как волнение, охватившее его с утра, улеглось, мысль становилась ясной и стереоскопически объемной. Он взглянул на конспект своего выступления и решительно сунул его в карман.

– В приказе министра, – начал Крылов, – написано: «…Провести испытание нового зенитного орудия члена-корреспондента Академии наук полковника Крылова». Я думаю, что приписывать мне заслугу создания нового орудия было бы неверно. На мою долю лишь выпала честь объединить и направить творческие усилия большого коллектива ученых и конструкторов нашего института. Пожалуй, никогда еще над созданием нового орудия не работал такой большой коллектив различных специалистов. Кроме того, сама мысль о создании мощного акустического оружия не нова – еще во втором тысячелетии до нашей эры, как утверждает библейский миф, неприступные стены Иерихона рухнули от звука труб его завоевателей.

Утверждение приоритета в создании акустического оружия за библейским мифом вызвало в аудитории смех: здесь умели ценить и острое слово, и сказанную вовремя шутку.


– Мы назвали нашу новую пушку «РЗ-1», – продолжал Крылов, – «Резонансная зенитная первая». Я здесь лишь вкратце изложу принцип действия орудия, затем на полигоне вы сможете убедиться в реальной мощи нового оборонного вооружения. По основным конструктивным признакам «РЗ-1» значительно отличается от обычной пушки, принятой на вооружение частями ПВО нашей армии. Конструкторам «РЗ-1» в связи с увеличенной до тысячи шестисот метров в секунду начальной скоростью снаряда пришлось удлинить ствол, усилить замковую и амортизационную часть орудия. Но самым существенным элементом «РЗ-1» является снаряд, вызывающий при разрыве серию мощных акустических импульсов, молниеносно следующих один за другим. Если принять во внимание, что на высоте в пятнадцать тысяч метров давление атмосферы падает почти в шесть раз, то станет ясным, насколько трудно техническое решение этой задачи. Коллектив ученых, конструкторов и инженеров создал такой снаряд, который со скоростью, превышающей скорость реактивного самолета, настигает цель и создает в сфере радиусом до шестисот метров серию акустических импульсов такой небывалой мощности, что самолеты противника разваливаются на части.


Рассказывая об основных трудностях, возникших перед конструкторами нового орудия, Крылов через широкое окно аудитории наблюдал, как гусеничный тягач вытащил на центральную часть полигона укрытое брезентом «РЗ-1», а расчет, сняв брезент, готовил орудие к боевому испытанию: деловито подтягивал кабель и подключал его к принимающим приборам орудия.


– Обязательным условием для нанесения резонансного поражения противника в воздухе, – продолжал Крылов, – является возможно точное совпадение частоты акустических импульсов при разрыве снаряда с частотой вибрации плоскостей самолета. Задача определения частоты колебания жизненно важных плоскостей самолета противника оказалась нелегкой. Эту задачу конструкторы решили созданием «ДАВС» – «Дистанционных анализаторов вибрации самолета». Выдвинув «ДАВС» на расстояние до двадцати километров от батареи, мы своевременно получаем на «РЗ-1» данные о частоте колебания несущих плоскостей, четко выделенные из целого комплекса других вибраций, излучаемых самолетом. Таким образом, одновременно с дистанционным взрывателем автоматически устанавливается и резонансное кольцо снаряда, определяющее число и частоту акустических импульсов при разрыве.

Закончив свое выступление, полковник Крылов предложил присутствующим пройти на полигон. После повторной проверки специальных пропусков на контрольно-пропускном пункте комиссия министерства и командный состав заняли свои места.


Для того чтобы создать условия, приближенные к боевой обстановке, запуск управляемых по радио реактивных самолетов был рассчитан на внезапность для «ДАВС». Начиная с двенадцати часов тридцати минут время запуска этих самолетов определялось самостоятельно командирами взлетных площадок.


Вооруженные оптическими приборами и секундомерами члены комиссии в напряженном ожидании не чувствовали холода, а мороз крепчал. В наступившей тишине было слышно, как потрескивали деревья, запушенные снегом кроны которых были видны за высоким забором полигона. Звонко в морозном воздухе слышался лай сторожевых собак и скрип снега под ногами часовых.


Засунув руки глубоко в карманы шинели, Крылов в волнении сжал пальцы, тронутые стужей. Он видел, как в нетерпеливом ожидании генерал-полковник Чепрунов нервно ломал зажатый в ладони коробок спичек. Затем, щелкнув портсигаром, он предложил Крылову папиросу. Прошло много времени, прежде чем первый сигнал поступил на приборы орудия. Члены комиссии включили секундомеры. Совмещая нулевые риски шкал с указателями стрелок, вращая маховики поворотного и подъемного механизмов, номера орудийного расчета быстро производили наводку орудия. Последовал выстрел. Со стола секретаря комиссии упругой волной воздуха сорвало листы бумаги. Снег с ближайших деревьев взлетел и рассыпался алмазными брызгами. И только через некоторое время, где-то на большой высоте, уходящей далеко за пределы видимости, послышался свист реактивного самолета и почти одновременно раздался гул продолжительного разрыва.

Секундомеры остановлены. С момента получения первого сигнала от «ПУАЗО» и «ДАВС» до выстрела орудия прошла сорок одна секунда.


Внимание всех вновь обратилось к небу, где едва видимой точкой, приближающейся к земле, на парашюте спускался небольшой прямоугольный ящик с опечатанными контрольно-измерительными приборами, находившимися в реактивном самолете.

«Цель поражена!» – подумал Крылов, снял папаху и вытер вспотевший лоб. Только сейчас он заметил в своей руке папиросу, она еще не успела потухнуть.

Генерал-полковник отодвинул от себя бинокулярный искатель, через который он наблюдал за парашютом, и, понимающе посмотрев на Крылова, сказал:

– Этот выстрел стоит выигранного сражения. Отдаю должное вашей скромности, Андрей Дмитриевич, и поздравляю в вашем лице весь творческий коллектив института с большой победой!

## Мехия Гонсалес

В полдень ясного, морозного дня большой серебристый моноплан, посаженный рукой опытного пилота, подрулил к главной дорожке Внуковского аэропорта и остановился. Моторы, сделав последние обороты и звонко выстрелив, затихли. К двери подали трап. Бортмеханик проверил крепость трапа и, посторонившись, дал дорогу пассажирам.

Самолетом прибыли коммерсанты, представители крупных торговых фирм Запада и Латинской Америки. Встреченные работниками Министерства внешней торговли, представителями прессы и соотечественниками из посольств, гости прошли к автомобилям и выехали в Москву.

Мехия Гонзалес не был потомком испанской землевладельческой аристократии. Он не был креолом, тем более метисом. Типичный англосакс, Гонзалес явился в страну Советов в качестве младшего компаньона торговой фирмы «Гондурас Фрут компани», с тем чтобы предложить «лучшие в мире» бананы Гондураса. Мехии Гонзалесу был приготовлен номер в гостинице «Националь».


Гостиница «Националь»


Отдохнув с дороги, коммерсант позвонил и через переводчика заказал обед на две персоны. Приглашенный к обеду Уильям Эдмонсон, корреспондент газеты «Марсонвиль Стар», появился вовремя. После обеда они вместе вышли на улицу, в руках журналиста был объемистый прямоугольный сверток.

Оживленно беседуя, они дошли до площади Революции. Здесь Гонзалес простился с Эдмонсоном, взял такси, дал шоферу адрес и уже через десяток минут, выйдя из машины у Самотечной площади, поднялся по Троицкому переулку и быстро нашел нужный ему дом – старый деревянный дом на каменном фундаменте. Сосчитав ступеньки скрипучей лестницы, Гонзалес пошарил рукой по стене, нащупал ручку, уверенно, не стучась, открыл толстую, обитую войлоком и клеенкой дверь. Войдя в полутемную прихожую, он толкнул первую дверь направо и, перешагнув порог, зажмурился от яркого света. Посередине комнаты над столом горела сильная электрическая лампа без абажура. Два больших окна были завешены байковыми одеялами.

– Привет, Балт! – приветствовал его хозяин, снимая очки и пряча их в карман.

– Салют, Дайс! – ответил представитель «Гондурас Фрут компани» и, шагнув навстречу хозяину, что есть силы хлопнул его по плечу.

– Привет, дружище! Ты точно новенький доллар! – улыбаясь, сказал Дайс и, не оставаясь в долгу, хлопнул гостя ладонью в грудь.

– Постой, в последний раз мы виделись еще в Спикенбурге, не так ли? – спросил Гонзалес.

– Да, счастливое время, сорок шестой год! – даже вздохнул Дайс.

– Это по твоей вине я последние полгода корпел над науками в Эрцхаузене и очутился здесь, в России?

– Да, мой мальчик. Ты слишком нервно настроен. Раздевайся и давай-ка поболтаем. Садись сюда, здесь теплее, – предложил Дайс, указывая на кресло около печи. – Могу предложить «Марсонвиль бист» или «Уайт хоорс». Но лично я предпочитаю русскую водку.

– Давно я не пил марсонвильской бурды.

Дайс сделал смесь и, потрясая шейкером, накрыл на стол.

– Прошу! – пригласил он, разливая коктейль в бокалы. – За твое появление на линии огня! За удачу!


Они чокнулись и проглотили обжигающую смесь.

– Перейдем к делу, – сухо сказал Дайс.

Гость закурил сигарету и выжидательно посмотрел на Дайса.

– До того, как мы с тобой встретились в Спикенбургском колледже, ты, если не ошибаюсь, кончил Альтаирский механический институт?

– У тебя отличная память.

– Твой отец Юлиус Буш эмигрировал из Прибалтики в сороковом году?

– Точнее, второго июля сорокового года.

– Ты, кажется, проходил подготовку по программе Московского высшего технического училища имени Баумана?

– Точнее, по программе механико-технологического факультета.

– Твой рост?

– Сто семьдесят восемь.

Дайс налил себе полный бокал коктейля и, отпив глоток, неожиданно спросил:

– Ты, Балт, конечно, читал Дикка Клюазо?

– Еще бы: «Любовь гориллы», «Вкуси убийства запретный плод!» – чертовски здорово! – с удовольствием вспомнил Гонзалес.

– Так вот, я должен тебе сказать, что вся писанина Дикка Клюазо – детский автограф на пеленке по сравнению с тем, что тебе предстоит в России. Если ты, Балт, сделаешь «веселую улыбку под занавес» и тебе удастся еще раз пересечь океан, тебя не купишь и за пятьсот тысяч долларов!

Гонзалес внимательно слушал своего шефа. Дайс, настроенный философски, не торопился переходить к главному.

– Когда в тридцатых годах по делу «Метро Виккерс» засыпался бродяга Торнтон, он был тогда крупной ставкой Интеллидженс-сервис. Ценою больших жертв они получили своего Торнтона обратно. Это были славные времена романтики в нашем с тобой деле. Теперь иное время, Балт! Если ты будешь разоблачен, – мы откажем тебе в отечестве. Перед лицом неизбежной опасности скорпион, подняв хвост, вонзает смертоносное жало себе в голову. – Дайс вынул из футляра маленький стеклянный шарик с жидкостью и, показав его Балту, добавил:

– Вот твое смертоносное жало, Балт, возьми его, – и пододвинул футляр собеседнику.

Гонзалес осторожно взял ампулу, положил ее в футляр и сунул в карман.

– Если ты, Балт, помнишь, – продолжал Дайс, – то несколько лет тому назад в «Спикен Ньюс» я писал о железном занавесе, так вот: никакого железного занавеса в России нет! Я всегда и везде, совершенно беспрепятственно, так же, как и все мои соотечественники, передвигался по этой стране. Я бывал, где хотел, разговаривал, с кем хотел, и никто и никогда не стоял на моем пути. Но излишняя осторожность не помешает. Встречаться до третьего мы больше не будем.

Дайс налил вино собеседнику и поднял бокал:

– Ну, балтийский изгнанник, герой банановой республики, за веселую улыбку под занавес!

Поставив рюмку на стол, он вынул из кармана плоскую никелированную ампулу и сказал:


– Ты, Балт, всегда был чувствительным к физической боли. Помнишь спикенбургский бэйз-бол? Мы сделаем предварительный укол.

– Это длительная операция? – спросил Гонзалес, засучивая левый рукав рубахи.

– Пустяк, несколько минут, – ответил Дайс, готовя шприц для укола. Но, заметив волнение Гонзалеса, он добавил: – Не волнуйся, мой мальчик, ты вернешься, ты обязательно вернешься, как возвращается бумеранг.

## На бегущей волне

Подле одного из домов большого благоустроенного поселка Московского автозавода автомашина «Победа» высадила человека средних лет в сером полупальто с воротником из кенгуру и шапке-ушанке. Он вошел в подъезд и направился к лифту.

– Вам, гражданин, куда? – поинтересовалась лифтерша и, узнав номер квартиры, многозначительно добавила: – К Ивану Николаевичу, понятно!


Уже поднимаясь на лифте, человек в сером полупальто оценил по достоинству восклицание лифтерши. Надо полагать, что Иван Николаевич Жбанков был гордостью этого дома. Да, пожалуй, и не только дома: знатный токарь-скоростник, дающий продукцию в счет шестьдесят первого года, автор популярной книги о новой геометрии резцов, был, кроме того, искусным резчиком по дереву и радиолюбителем коротковолновиком.

Располагая этими, по существу, общими сведениями о человеке, с которым ему предстояло встретиться, гражданин в сером полупальто оказался у двери квартиры на седьмом этаже. Он нажал кнопку звонка, и в то же мгновение дверь распахнулась, а в хромированной рамочке на молочно-белом стекле вспыхнул транспарант: «Войдите!»

Никем не встреченный, гражданин вошел в прихожую, снял полупальто, шапку, не торопясь пригладил непокорную выгоревшую на солнце прядь светлых волос и, услышав за переборкой звук морзянки, открыл дверь.

По стенам небольшой комнаты были укреплены стеллажи с книгами, направо на длинном столе стояла радиоаппаратура, сигнальный щиток, преобразователи переменного тока, стабилизатор напряжения, самодельный телевизор, контрольный осциллограф, рамочная антенна и много каких-то еще деталей, назначение которых для вошедшего было непонятно. Прямо у окна – письменный стол, на нем большая стопка книг с закладками, налево верстак, набор инструментов, куски грушевого дерева, пенек с корневищем, в котором уже можно было угадать будущий облик Черномора.

Вручив хозяину дома свое удостоверение, вошедший с интересом наблюдал Жбанкова, его большую лобастую голову со светло-карими глазами, сухим, хрящеватым носом и энергично сжатым ртом. Иван Николаевич сидел в кресле, обложенный грелками и укутанный одеялом.


«Майор госбезопасности Никитин Степан Федорович», – прочел Жбанков и, возвращая удостоверение, также пытливо взглянул на посетителя. Ему понравилось его лицо, светлые волосы, брови, сросшиеся на переносье, голубые, полные затаенного юмора глаза под тенью длинных и темных ресниц, выразительный рот.

– Рад с вами познакомиться, Степан Федорович, – сказал Жбанков и, усмехнувшись, добавил: – Не бывать бы счастью, да несчастье помогло!

– Надолго вы из строя? – участливо спросил Никитин.

– Я этот проклятый радикулит в войну подхватил, в болотах Восточной Пруссии. Мне профессор Воронов сделал новокаиновую блокаду, и я уже было забыл, что болел радикулитом. Черт меня дернул в этом году, я был на Рице, искупаться в озере. Вода холодная и… меня оттуда привезли на носилках.

Раздался резкий звонок телефона. Никитин уже было поднялся, чтобы подойти к аппарату, стоящему на отдельном столике у двери, как увидел, что рычаг подхватил трубку телефона, одновременно включив магнитофонную приставку, и молодой, ломающийся басок прозвучал в репродукторе: «Иван Николаевич болен и не подходит к телефону, прошу звонить в семь вечера, когда Раиса Григорьевна приходит с работы».

Рычаг положил трубку на аппарат и выключил магнитофон.

– Техника на грани фантастики! – улыбаясь, сказал Никитин.

– Техника не моя, сына. Димка у меня увлекается этим аттракционом. Кулибин! Такой чертенок, сладу с ним нет! – сказал Жбанков, скрывая за нарочитой резкостью гордость за своего сына.

– Ну что ж, приступим, Иван Николаевич? – спросил Никитин.

– Пожалуйста, – согласился Жбанков и вытащил из стола блокнот.

– Только, прошу вас, популярнее, я в радиотехнике разбираюсь слабо, – попросил Никитин.

– Постараюсь. Ну, а если что будет не понятно, спрашивайте.

Снова раздался звонок телефона и снова Димкин ломающийся басок попросил звонить, «… когда Раиса Григорьевна приходит с работы».

– Радиотехникой я увлекаюсь давно, – начал Жбанков, – еще до войны мне удалось собрать коротковолновую приемопередаточную установку. С тех пор много раз я ее реконструировал, вносил в нее новые технические усовершенствования, но втайне мечтал собрать по новой схеме более совершенную аппаратуру. На этой неделе, пользуясь своим нездоровьем, я закончил и опробовал новый коротковолновый приемник. Два дня тому назад любители-коротковолновики принимали сигналы зимовщиков-полярников. Закончив прием, я на всякий случай оставил приемник включенным – бывает так, что одна из отдаленных станций запаздывает с передачей. Тем временем я включил старый приемники эдак, знаете, путешествую по эфиру. Вдруг слышу странные, незнакомые мне позывные: «Я 777…» «Я 777…» – через равные интервалы. Приемник был настроен на волну двадцать метров. Затем… Степан Федорович, вам все понятно?


– Пока я понимаю все, продолжайте.

– Через такие же интервалы, повторяя по три раза, неизвестная станция передала четыре новых числа, одно шестизначное, одно четырехзначное и два пятизначных. На этом передача, вроде бы, закончилась, как вдруг я услышал другие числа по новому приемнику, настроенному на волну тридцать метров. На этот раз было передано, с такими же интервалами, четыре числа, все пятизначные. Мне показалось странным, почему неизвестная станция, работавшая на волне в двадцать метров, перешла на волну в тридцать. Обычно на бегущей волне работают станции, чтобы избежать пеленгации. Я с трудом добрался до телефона, позвонил в Центральный радиоклуб, сообщил о неизвестном передатчике, затем вернулся к приемникам и настроил один на двадцать пять, другой на сорок метров.

– Почему на двадцать пять и сорок? – спросил Никитин.

– Я рассчитал так: если первая передача была на волне двадцать метров, а вторая на тридцать, то третья будет на двадцати пяти или сорока. Мой расчет оказался верным, следующая передача была на волне двадцати пяти метров, затем на сорока и тридцати пяти метрах. В заключение неизвестный передал свой позывной номер – «777».

– Вы сохранили запись передачи? – спросил Никитин.

Запись, сделанная Жбанковым, выглядела так:

> Волна 20 м = 777, 499181, 9831, 25231, 46272.

> – 30 м = 47152, 47151, 22211, 22212.

> – 25 м = 3273, 284232, 387101, 38751.

> – 40 м = 289132, 46773, 47282, 281202.

> – 35 м = 7382, 29572, 62673, 85263, 777.

Дешифровка была сложным делом, требующим больших специальных знаний и опыта. Этим вопросом в управлении занимались специалисты, но и того, что знал Никитин, было достаточно, чтобы уяснить себе всю сложность предстоящей задачи. Ему было совершенно непонятно наличие в шифре чисел с разным количеством знаков.

– Трудно? – как бы угадывая его мысли, спросил Жбанков.

– Очень, – согласился Никитин. – Так трудно, что и не знаю, что думать…

– Скажите, Степан Федорович, это может иметь какое-нибудь значение?

– Не понимаю, что?

– Ну, вот эти числа, переданные в эфир?

– Не знаю. Быть может, это мистификация какого-нибудь радиошутника. А быть может… Во всяком случае, вы кому-нибудь рассказывали об этом?

– Нет. Я не говорил об этом даже жене. В радиоклуб звонил, но…

– На их скромность мы можем рассчитывать.

Никитин поблагодарил Жбанкова, простился и, выйдя из дома, поехал в противоположный конец Москвы, на специальную радиостанцию, которой, быть может, удалось подстроиться на прием неизвестной станции и, как надеялся Никитин, определить пеленг.

Сведения, полученные Никитиным на радиостанции, были малоутешительны. Правда, здесь также слышали неизвестную станцию, но записали только последние девять чисел. За короткое время передачи запеленговать неизвестную станцию не удалось.

## За океаном

За несколько дней до того, как коммерсант Мехия Гонзалес появился в Советском Союзе, по ту сторону океана произошли небезынтересные события.

Появившаяся в газете «Спикен Ньюс» статья «Сталинград сегодня» вызвала переполох. Смелые люди в кулуарах редакции говорили, что эта статья – укол камфары для газеты, страдающей упадком сердечной деятельности на почве хронической лжи и обмана своих читателей.

Интерес спикенбургских граждан к каждому слову правды о Советском Союзе был так велик, что уже в полдень ни в одном киоске Спикенбурга нельзя было достать газету.

Ричард Ромбс, проживающий в Марсонвиле, получил «Спикен Ньюс» на следующий день. Прочтя «Сталинград сегодня», он чуть не подавился сигарой. В результате энергичной деятельности упомянутого Ричарда Ромбса удалось выяснить, что автор этой статьи Патрик Роггльс является специальным корреспондентом агентства «Марсонвиль Ньюс Сервис» в Москве, а мать Роггльса мирно проживает здесь же в Альтаире.

На следующий день газета порадовала своих читателей статьей самого господина Ромбса. Автор метал громы и молнии против «Красного Роггльса» и требовал его мать, мисс Роггльс, к ответу.

Элизабет Роггльс ни жива ни мертва с утренним поездом приехала из Альтаира и предстала перед грозной комиссией по расследованию антипатриотической деятельности.

Старушка заявила: «Мой Патрик был всегда хорошим, любящим сыном, воспитанным в добропорядочной строгой семье. Каждое воскресенье Пат посещал церковь. Я положительно не понимаю, как он мог написать что-нибудь неугодное богу и Марсонвилю!»


Наконец, шум, поднятый Ричардом Ромбсом вокруг статьи «Сталинград сегодня», докатился и до сенатора Мориса Поджа.

Дело Роггльса подвернулось кстати. Потерпев целый ряд неудач в расследовании «красной крамолы» в Марсонвильском университете, Морис Подж ринулся на Красного Роггльса.

С легкой руки достопочтенного мистера Ромбса дело Роггльса покатилось, точно снежный ком с горной вершины, обрастая все новыми и новыми подробностями. На страницах газет запестрели заголовки: «Коммунист Роггльс», «Роггльс предает интересы нации», «Элизабет Роггльс отрекается от своего сына!», «Вон из Марсонвиля Красного Роггльса!».

Наконец, неистовство Мориса Поджа достигло предела. Случилось это тогда, когда в руки сенатора попала книжка «Предатели нации», принадлежащая перу того же Патрика Роггльса.

В этой книжке Роггльс разоблачал преступные связи марсонвильских монополий в дни войны. Изданная в Советском Союзе, на русском языке, с портретом автора на обложке, книга вызвала новый прилив бешенства у сенатора Поджа. Выступая в сенате, он гневно вопрошал:

– Не следует ли нам воздержаться от посылки в Россию наших сыновей, чтобы уберечь их от воздействия доктрины коммунизма? Не следует ли нам в нашей свободной, демократической стране создать изолированные убежища для красных, как создаются лепрозории для прокаженных?!

– Не ново! – крикнул кто-то с балкона. – Это уже было у Гитлера! – и в голову сенатора полетел кулек с папкорном (жареной кукурузой).

## Встреча

Был декабрьский морозный вечер. Легкий, но колючий ветер гнал из Александровского садика мелкую снежную пыль. Пламенели многоцветные огни реклам. Ровным молочно-белым светом заливали улицу гроздья фонарей. Неудержимый людской поток стремительно заполнял широкие тротуары. Шум автомобильных моторов, гудки клаксонов, оживленный говор – все сливалось в один неумолчный шум большого города. В этот послеслужебный час Москва была особенно оживленной и шумной.

Патрик Роггльс в нерешительности задержался на углу, затем пересек улицу Горького и вошел в кафе «Националь».

Во втором малом зале – мягких цветов золотистой осени – оказалось свободным одно место. Роггльс направился к столику:

– Разрешите?

– Прошу! – не глядя на него, резко бросил человек, углубленный в чтение газеты. Его прямые жесткие рыжеватые волосы, серые глаза за толстыми стеклами очков, брезгливо опущенная нижняя губа, как бы висящая на двух складках, показались Роггльсу знакомыми. Он еще раз внимательно посмотрел на соседа, на его светлый, явно не по сезону костюм и яркий галстук, но так и не вспомнив, опустился в кресло.

Смяв и швырнув газету на подоконник, человек в очках, вглядываясь в Роггльса, произнес скрипучим фальцетом:

– Где-то я вас видел… Не помню… Да! – воскликнул он. – Я видел вас в конце сорок седьмого в Лондоне, в Ланкастр-Хаузе, на заседании Совета министров иностранных дел четырех держав.

– В Ланкастр-Хаузе… Нет, я вас не помню… – все еще напрягая память, сказал Роггльс.

– Я был от «Марсонвиль Стар», мое имя Уильям Эдмонсон.

– Теперь я вспомнил – Уильям Эдмонсон! Джентльмен пера, так, кажется, звали вас парни из пресс-рум? Мое имя Роггльс, Патрик Роггльс.

– Черт возьми! – вместо приветствия бросил Эдмонсон. – Стоит ближе к ночи упомянуть черта, как он тотчас появится!

– Нельзя сказать, чтобы это было любезно, – заметил Роггльс.

– Я читал, – указав на смятую газету, проскрипел Эдмонсон, – читал и удивлялся! Вот в моем кармане лежит ваша книжка «Предатели нации». – Он вынул книжку и потряс ею в воздухе. – Она мне не по зубам: я плохо знаю русский язык, но я прочту ее! Обязательно прочту! Какого дьявола вам, Роггльс, понадобилось так обеспокоить сенатора Поджа?

– Беспокойному сенатору я предпочитаю спокойную совесть.

– Стало быть, ваш «Сталинград сегодня» и эта книжка – не рекламный трюк? – спросил Эдмонсон.

– Нет, это объективный репортаж.

– После такого объективного репортажа вы знаете, что вас ожидает за океаном?

– Знаю, – со спокойной улыбкой ответил Роггльс и заказал себе кофе с коньяком и русский пирог с яблоками.

Эдмонсон не был пьян, но, судя по уже почти пустому графину коньяка, можно было предположить, что Джентльмен пера был основательно под градусом. Смешивая очередную порцию коньяка с боржомом – эта смесь напоминала ему виски-соду, – Эдмонсон рассматривал Роггльса. Так знатоки рассматривают произведения искусства, наклонив голову и прищурив глаз. Он даже вынул книжку и, сравнив портрет Роггльса на обложке с оригиналом, не без зависти обронил:

– Черт возьми, вашему фасаду позавидовал бы и сам Морис Подж! Это единственное, чего ему не хватает!


Эдмонсон был прав, лицо Патрика Роггльса бросалось в глаза: у него были темные, отливающие бронзой, слегка вьющиеся волосы, большой, немного покатый лоб, выразительные карие глаза, правильная линия носа, рта и подбородка. Черты его лица создавали ощущение силы и строгой мужской красоты. Он располагал к себе, вызывая ничем непреодолимое доверие.

Пропустив мимо ушей комплимент Эдмонсона, Роггльс спросил его:

– Чем вы думаете, Эдмонсон, удивить читателей вашей газеты?

– Не знаю, Роггльс. Правда, только неделя, как я в России, но еще ни одной строчки не передал в редакцию. Был я в раменском колхозе, смотрел здание университета, автозавод…

– Теперь вам необходимо посмотреть балет «Лебединое озеро» в Большом театре. Кстати, вы это можете сделать сегодня, – с легкой иронией сказал Роггльс.

– По-вашему, это и есть главное? – не почувствовав иронии, спросил Эдмонсон.


– Это символ современной России, если «Марсонвиль бэнк билдинг» или бронзовая группа Марса и Меркурия у пирса Марсонвильской гавани являются символом нашей родины.

– А что же, по-вашему, является символом нашей родины?

– Трущобы Марсонвиля и дворцы пригорода, бараки химического концерна «Фроман», Марсонвиль-авеню, богатство и нищета, высокий уровень производства и низкий уровень потребления.

– Да, вы действительно красный, Роггльс!

– Скорее розовый, – парировал Роггльс и рассмеялся. – Однако я вижу, вы с успехом «Скотч» заменили русским коньяком.

– Здесь нет шотландского виски, к тому же русский коньяк не хуже, – согласился Эдмонсон. – А что, если нам действительно пойти посмотреть балет?

– Могу доставить вам это удовольствие, у меня свободен один билет.

– Я мог бы обойтись, Роггльс, и без вашей любезности…

– Каким образом?

– Купить билеты у перекупщика, переплатить…

– Положительно, Эдмонсон, вам не хватает знания России. Здесь частнокапиталистическая инициатива – преступление, бизнес наказуем законом. Близкий нам по детским рассказам рождественский мальчик, сделавший свой первый бизнес на коробке со спичками, здесь попал бы в лагерь малолетних преступников!

– Холодная, непонятная страна, – проскрипел Эдмонсон, прижимаясь спиной к деревянной обрешетке отопления. – Холодная… – еще раз повторил он и, подтянув портьеру, отгородился ею от окна.

## В Большом театре


Большой театр в 1950-е годы


Искусно подсвеченные с внутренней стороны колонны Большого театра спокойно и величаво несли на себе портик с квадригой Аполлона. И здесь колючий ветер с мелкой снежной пылью бил прямо в лицо. Казалось, что колесница Аполлона мчится вперед, вздымая снежную пыль.

Под портиком театра, как река, тек шумный людской поток. Прижавшись к колонне, чтобы не мешать движению, девушка в нетерпеливом волнении озабоченно всматривалась в оживленные лица празднично настроенных людей. На большом циферблате уличных часов минутная стрелка вздрогнула и упала с двенадцати, было пять минут восьмого.

Прошло еще десять минут обидного, томительного ожидания. Девушка с досадой вынула из сумочки два билета. Решив продать один из них, она хотела оторвать билет, но была атакована сомкнутым строем любителей балета:

– Девушка, вы продаете билет?

– Девушка, я подошел первый!

– Девушка, этот гражданин лжет! Его здесь не было! – решительно заявило грудное контральто и, энергично работая локтями, протиснулось ближе.

Девушка растерялась, но на помощь ей пришла та, кого она ждала, – высокая яркая блондинка в розовом шерстяном капоре и меховой шубке:

– Красуля, ты, кажется, собираешься продать мой билет?!

– Ох, Люба, меня тут чуть не растерзали! – сразу повеселев, сказала она, пробиваясь вместе с подругой к главному входу.

– «Красуля»?! – уничтожающе фыркнуло контральто и также энергично бросилось к другой группе добывать билет.

С трудом прокладывая себе дорогу в плотной массе людей у входа в театр, мрачно настроенный Джентльмен пера едва поспевал за Роггльсом.

Первый акт балета на Эдмонсона не произвел большого впечатления, но второй акт взволновал его, он расчувствовался и, направляясь в буфет с Роггльсом, интересовался народными истоками «Лебединого озера».

Глубокая, волнующая музыка, исполнительское мастерство и поэтическая одухотворенность балета привели Эдмонсона в состояние внутреннего смятения. Он почувствовал всю тоскливую обыденность своих повседневных интересов и особенно остро понял, что годы уходят и молодость, в борьбе за свое место под солнцем, растрачена глупо и по пустякам.

Бокал холодного искристого вина освежил Эдмонсона, второй бокал настроил его на философский лад:

– Знаете, Роггльс, – сказал он, – я, быть может, пьян, но… Не важно. Я хочу сказать, Роггльс, что у меня давно выработался иммунитет против вируса идей войны, я средний мыслящий марсонвилец. – Эдмонсон протянул свой бокал буфетчице и, получив полный, взял Роггльса под руку и отвел к окну.

– Мне кажется, Роггльс, что наши парни из военного министерства сошли с ума. Мы можем отлично драться с русскими, не стреляя из пушек. Война систем! Побеждает тот, кто создаст самый высокий уровень жизни для среднего человека своей страны. Хорошо, пусть в этой схватке мы будем разбиты, но ведь и поражение принесет нам победу!

– Очевидно, Эдмонсон, «мирное соревнование социализма и капитализма» будет темой вашей первой статьи для «Марсонвиль Стар», – иронически заметил Роггльс, прихлебывая маленькими глотками шампанское.

Слова собеседника вернули Эдмонсона к действительности. Он молча приложился к бокалу и, немного помолчав, сказал:

– Еще пару сот лет тому назад Томас Пейн, американский публицист-демократ, говорил: «Мы переживаем испытание для человеческих сердец!»

– Я представляю себе, Эдмонсон, как вы справитесь с испытанием, выпавшим в данном случае на долю вашего сердца.

– Например? – резко спросил Эдмонсон, и взгляд его маленьких светлых глаз, непомерно увеличенных сильными стеклами очков, стал злым и колючим.

– Вы, как и большинство ваших предшественников, отправитесь на кухню пресс-атташе посольства и спишете слово в слово очередную скверно пахнущую провокационную стряпню…

– Сан оф эйбич! – выругался Эдмонсон и широким жестом выплеснул шампанское в лицо Роггльса.

Роггльс был моложе и сильнее, схватка была бы не в пользу Эдмонсона. К тому же Роггльс был трезв. До боли сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, он сдержал себя, улыбнулся, вынул носовой платок, спокойно вытер лицо, борты пиджака и извинился перед рядом стоящими.

– Простите, это неосторожность, – сказал он, увлекая Эдмонсона из буфета.

Третье действие Джентльмену пера посмотреть так и не удалось. В фойе к ним подошел человек и, пригласив их в комнату первого этажа, уютно обставленную мягкой мебелью, обратился на хорошем английском языке:

– Вы корреспонденты газет?

– Я специальный корреспондент «Марсонвиль Стар», Уильям Эдмонсон, – назвал себя Джентльмен пера, предъявляя свой корреспондентский билет.

– Очень приятно. Я Лавров Иван Леонидович, – представился администратор и, возвращая корреспондентский билет Эдмонсону, спросил:

– Вы, очевидно, до Советского Союза длительное время находились в Западной Европе?

– Откуда вы это знаете? – удивился Эдмонсон.

– В нашей стране не принято выплескивать содержимое бокала в лицо своего собеседника.

– Разрешите закурить? – вместо ответа спросил Эдмонсон, доставая пачку сигарет. – Курите, это «Фатум», отличные сигареты.

– Благодарю вас, я не курю, – отказался Лавров.

Эдмонсон сел в кресло и закурил: он был взволнован.

– У вас очень странное представление о Советской стране, мистер Эдмонсон. У нас нельзя безнаказанно оскорблять человека. Я вызвал дежурного секретаря посольства и попрошу вас, когда придет машина, покинуть Большой театр.

– Я надеюсь, вы не лишите меня удовольствия увидеть третье действие балета, – вежливо напомнил Роггльс.

– Прошу вас, антракт уже кончился, – сказал Лавров и проводил Роггльса до двери партера.

Девушки были свидетельницами инцидента в буфете. Услышав обращение Эдмонсона к Роггльсу, они узнали в нем автора нашумевшей у нас книги «Предатели нации». Кроме того, сегодня газеты, напечатав большую статью «Прогрессивный журналист перед судом реакции», вновь напомнили о Патрике Роггльсе. В этой статье было рассказано о выступлении в сенате Мориса Поджа и об отказе матери Роггльса от своего сына.

Прогрессивный журналист вызывал к себе чувство симпатии и дружеского уважения как мужественный и сильный человек.

Когда Роггльс вошел в партер и занял место, не очень уверенно, по-английски, Люба спросила его с большой долей участия:


– За что он вас оскорбил?

– Видите ли, не знаю, искренне или нет, Эдмонсон, корреспондент «Марсонвиль Стар», в буфете высказал несколько красивых гуманных мыслей, но одно дело кудрявые фразы за бокалом вина, другое – мужественное заявление в печати. Я знаю этих джентльменов пера: в кулуарах общественных учреждений – мысли со следами завитушек перманента, а на страницах газеты – статьи, издающие подозрительный запах посольской кухни. Эдмонсону я сказал правду, но правда оказалась ему не по вкусу, – ответил Роггльс на отличном русском языке.

– Тише! – в благородном негодовании прошипела рядом сидящая старушка.

Началось третье действие балета.

– Дай мне, Красуля, программу, – шепотом попросила Люба и углубилась в чтение.


Машеньку нельзя было назвать красавицей, она скорее была дурнушкой, но девятнадцать лет – такой возраст, когда девичья свежесть ярче зрелой красоты. Радость жизни, нетерпеливое ожидание этого вечера, редкого вечера без внимательной опеки отца, делали ее особенно оживленной, хорошенькой. На ней было новое платье сиреневого крепа с маленьким декольте. Букетик ярких искусственных цветов у корсажа выгодно подчеркивал ее свежесть. А мамин золотой медальон на бархотке и тоненькое колечко с бирюзой увеличивали сознание того, что она переступила порог своей юности и жизнь раскрывает перед ней какие-то новые, еще не изведанные дали.

В Большом театре Маша бывала и прежде, но каждый раз здесь все как бы вновь поражало ее своим масштабом и великолепием. «Лебединое озеро» она впервые видела еще девочкой, второклассницей. Теперь она смотрела балет будто впервые. Тема романтической любви Одетты и Зигфрида волновала ее. Тревога за их светлое и чистое чувство вызвала у Маши слезы. Поймав на себе внимательный взгляд Роггльса, она смутилась и отвернулась.

В антракте между третьим и четвертым действием они вместе вышли в фойе. Роггльс предложил зайти в буфет, но девушки отказались. Люба была оживлена и болтала за двоих. Машенька еще под впечатлением третьего действия молчала, прислушиваясь к разговору Любы и Роггльса.


– Простите, – извинился Лавров, подойдя к Роггльсу, – ваш коллега забыл на столе сигареты. Не откажите в любезности передать ему эту пачку.

– Очень жаль, но вряд ли я в ближайшее время увижу его, – вежливо ответил Роггльс и, взяв девушек под руки, чем окончательно смутил их, направился дальше.

– Скажите, – спросила Люба, – вашему коллеге за этот поступок в буфете что-нибудь будет?

– Дежурный секретарь посольства прочтет ему скучную лекцию о вреде пьянства и отправит на своей машине в гостиницу, – улыбаясь, ответил Роггльс.

– Правда, что у вас неприятности? Когда вы вернетесь домой в Марсонвиль, они вас… ну… я… – так и не договорив, Машенька смутилась и покраснела.

– А что вам известно о моих неприятностях?

– Все. Я читала в газете. Они заставили мать отказаться от вас. За что? За правду?

– У нас в Альтаире говорят: «Леди Трабл приходит к вам в дом, принимайте ее всерьез и надолго». «Трабл» по-русски «огорчение».

– Я знаю. Мы учимся в институте иностранных языков, на английском.

– На каком курсе?

– На третьем.

– А вы оставайтесь здесь, у нас, в Советском Союзе, – сказала Люба.

– Если все мы будем покидать родину, кто же будет бороться со средневековым варварством господ морисов поджей?


Высотный дом на Котельнической набережной


После спектакля они вышли вместе. Люба жила поблизости, в Брюсовском переулке. Она простилась и пошла одна. Машенька жила в новом высотном доме на Котельнической набережной. Роггльс предложил девушке отвезти ее в такси, но Машенька отказалась, и они пошли пешком через Красную площадь.

Ветер утих. Шел крупный, пушистый снег. На металлическом остове будущего дома в Зарядье вспыхивали слепящие огни электросварки.

Они шли по набережной молча. Рядом с Роггльсом, высоким и сильным, Машенька казалась маленькой и даже хрупкой. Девушка чувствовала, как тепло его руки проникает сквозь рукав шубки, поднимая в ней какое-то новое, еще неизведанное, волнующее чувство.

## Портфель с монограммой

В Целендорфе, юго-западном районе Берлина, на Клейаллее, улице особняков и вилл, впрочем, как и везде на Западе, реклама «Кока-кола» назойливо лезла в глаза, настойчиво заявляя о себе с крыш автобусов и со стен домов, из жерл репродукторов, с экранов телепередач и кино.

По тому, как Адам Кноль рассматривал шикарный плакат «лучшего в мире напитка», можно было заключить, что «вдохновляющий», «возбуждающий» и «дающий все радости жизни» «Кока-кола» был пределом его желаний.

С утра Адаму Кнолю не удалось промочить горло, кружка баварского пива была для него недосягаемой мечтой. И все-таки его интересовал не «напиток радости». Рассматривая плакат, Кноль внимательно наблюдал за человеком, ожидающим машину. В руке этого человека, одетого в костюм вызывающего бутылочного цвета и песочное пальто, был портфель из тисненой кожи с серебряной монограммой.

Человек небрежно переложил портфель под мышку, засунул руку в карман и вышел на середину проезжей части. Отсюда перед ним открывалась перспектива Клейаллее. Но машины, по-видимому, не было, так как Пижон (Кноль окрестил обладателя портфеля Пижоном) вернулся на тротуар.

Адам Кноль, как он говорил сам, «был геологом по исследованию карманных недр». Сумочки и портфели были не по его специальности, но… «Кто знает, – думал он, – быть может, кружка пива и порция сосисок таятся как раз в этом портфеле с монограммой?»

Фланирующей походкой богатого бездельника Кноль направился к Пижону. Он шел не торопясь, но в эти минуты все его жилистое, сильное тело как бы аккумулировало энергию для предстоящего броска.

Через минуту, слыша за собой свистки и крики, Кноль, минуя проходной двор, выбежал на Лимаштрассе и, на зависть любому спринтеру, за пять минут финишировал на площади вокзала Целендорфвест. Здесь, заскочив в ворота дома, он засунул портфель под брючный ремень, застегнул пиджак и, тяжело дыша, вышел на площадь. Заметив приближающийся по Лимаштрассе полицейский мотоцикл с Пижоном на багажнике, Кноль выбежал на платформу вокзала и успел вскочить в вагон пригородного потсдамского поезда. В последний момент, увидав, что бывший обладатель портфеля вцепился и повис на поручнях хвостового тамбура, Кноль стал быстро перебираться в головной вагон и, не доезжая Фриденау, выпрыгнул из поезда на ходу. «Черт возьми! – подумал Кноль, озираясь по сторонам, – Пижон мне наступает на пятки. Видно, в этой штуковине столько марок, сколько пуха в перине господина инспектора!»

По Альзен Фреге Адам Кноль быстро добрался до Вильмерсдорфа, вскочил в сименсштадтский поезд, вновь соскочил на Кайзердамм и пересел в автобус, идущий на восток в Тиргартен-парк. Только здесь Кноль почувствовал себя в безопасности, он мог отдышаться и собраться с мыслями.

Конечно, он поедет сейчас к фрау Кениг. Плоская, как гладильная доска, вдова налогового инспектора Амалия Кениг жила в районе Лихтенберг на Леопольдштрассе. Адам Кноль с «добычей» был здесь всегда желанным гостем.

Когда, внезапно затормозив, автобус швырнул пассажиров вперед, Кноль, чтобы удержаться на ногах, схватился руками за поручни, портфель выскользнул из-под ремня и упал на пол. Подняв портфель, Кноль оглянулся и встретился глазами с полицейским.

Потертый и выгоревший на солнце костюм Кноля, рваная дамская вязаная кофта под пиджаком, улыбающиеся башмаки с откровенно вылезшим большим пальцем правой ноги были в таком непримиримом противоречии с шикарным портфелем, что даже сам Адам Кноль это понял и заторопился к выходу. Заметив это движение Кноля, полицейский протиснулся за ним и вежливо представился:


– Сержант народной полиции Генрих Шютц.

– Очень приятно, Карл Фишер, служащий, – выдавив подобие улыбки, ответил Кноль.

– Господин Фишер, гравер этой монограммы ошибся, ваши инициалы «К» и «Ф», а на портфеле «Э» и «Ц»!

– Господин шуцман, я купил эту штуку еще на рейхстаговке…

С автобуса они сошли вместе. Полицейский так крепко держал Кноля за локоть, что у него затекла рука.


До отделения полиции они шли молча, улыбаясь друг другу, точно старые друзья. Затем портфель перекочевал на стол дежурного и Кноль почувствовал, как мечты о кружке пива, сосисках и гостеприимстве фрау Кениг начали испаряться.

Из состояния горькой обиды и разочарования его вывел голос дежурного:

– Подойдите ближе!

Адам Кноль подошел к барьеру, отделяющему стол дежурного от приемной полицейского отделения. Дежурный протер очки, еще раз внимательно посмотрел на «Карла Фишера» и сказал сержанту Шютцу:

– Его фотографий у нас больше, чем Дюрера в Национальном музее! Это же Адам Кноль, по кличке Ротбаке!

У Адама Кноля по поводу этой клички в свое время были крупные неприятности с третьим рейхом: молодчики Гиммлера решили, что «красная морда» суть политические убеждения Кноля. Его спасла лишь репутация старого жулика. Что же касается физиономии Кноля, то она у него была действительно красной, в мелкой завязи склеротических сосудов, и меткая кличка Ротбаке прилипла к нему, как муха к варенью.


– Итак, вы утверждаете, что этот портфель ваш? – спросил дежурный.

– Мой, – уже без прежней уверенности ответил Кноль.

– В таком случае вы должны знать, что в нем находится?

– А почему вы думаете, что я не знаю?

– Что же?

– Назойливое любопытство!

Сержант Шютц прыснул со смеху.

– Я вижу, что вы, Кноль, сами не успели взглянуть на его содержимое.

– Не успел, – согласился Кноль.

Дежурный потянул цепочку «молнии» и, открыв портфель, вынул его содержимое: напечатанное на машинке выступление политического комментатора радиостанции «РИАС», открытое письмо на имя Эбергарда Ценсера, удостоверение-пропуск станции «РИАС» на то же имя, пятый том собрания сочинений В. Маяковского на русском языке московского издания сорокового года и вложенную в книгу краткую записку на английском языке: «Информ мобилизейшэнэл посибилити 367».

– Кноль, вы утверждаете, что все это принадлежит вам? – с усмешкой спросил дежурный.

– Что я, сумасшедший?! – с искренним возмущением заявил Кноль.

– Где вы взяли этот портфель?

– Я одолжил его на Клейаллее у одного Пижона. Это была тяжелая работа, господин дежурный. Неужели я не заслужил кружки пива…


Подобные расходы не были предусмотрены сметой отделения полиции, поэтому, уделив из собственного бюджета несколько марок, дежурный, передав их Шютцу, сказал:

– До выяснения обстоятельства дела проводите Фишера-Кноля в изолятор и купите ему сосиски и кружку пива.


Содержание этого портфеля с монограммой позволяло сделать вывод, что его владелец – Эбергард Ценсер связан с отделением разведки некоего государства, где в качестве шефа подвизается доктор Кенигстон, больше известный под кличкой Петерзен.

## Машенька

На следующий день после знакомства с иностранным журналистом Машенька поехала в книжный магазин. Стоя у прилавка и перелистывая Драйзера на английском языке, она услышала знакомый голос:

– Вас интересует этот неисправимый грешник, Фрэнк Каупервуд?

Девушка повернулась лицом к говорившему и узнала Патрика Роггльса. Выйдя из магазина, они долго бродили по улицам города. Замерзнув, зашли в кафе, и Машенька не заметила, как быстро закончился короткий зимний день и на улицах зажглись фонари.

Эта встреча была их последней случайной встречей.

На завтра они условились встретиться у входа в кинотеатр. Машенька так торопилась на свидание (это было ее первое свидание в жизни), что пришла раньше Роггльса. В ней уже просыпалась женщина, пусть еще не опытная, идущая ощупью по этому новому, незнакомому и тревожному пути, но женщина. Машенька вошла в магазин напротив, сквозь стекло витрины наблюдая за местом встречи. Увидев Роггльса, она не бросилась к нему навстречу. Нет, она стала считать до двухсот, сбилась со счета и, будучи не в силах преодолеть нетерпение, с трудом замедляя шаг, направилась к Роггльсу.

Встречи с Роггльсом стали для нее необходимы. Под влиянием вспыхнувшего и захватившего ее чувства Машенька потянулась к Роггльсу, как тянется вишневое деревце к солнцу своим первым, нежным цветением.

Со дня их последней встречи прошло два дня. Бывают же такие длинные, бесконечные дни!


В институте начались зачеты, Машеньке нужно было сдавать три предмета. Историю Англии она сдала, времени на подготовку к лексике оставалось много, да и давался ей язык легко, без зубрежки и напряжения.

Взволнованная, полная нетерпения, Машенька не могла без остатка заполнить день. Сколько она ни придумывала себе дела, а работы по дому было много, она не могла заполнить нескончаемые часы, остающиеся до встречи с Роггльсом.


Уходил день, томительный и тоскливый, приходила еще более мучительная ночь. Уже лежа в кровати, Машенька долго читала, совершенно не понимая прочитанного, так как мыслями была далеко. Затем гасила лампу и лежала с закрытыми глазами, лежала столько, сколько хватало сил, но сон не шел. Тогда она открывала глаза, и перед ней на стене, в раме оконного переплета, вставал отблеск города и легкий кружевной силуэт занавески. Рисунок гардинного тюля в этом призрачном свете ночи, отраженный на стене, казался ей картой бесконечных странствий. Возбужденная, неудержимо фантазирующая, она шла по этой карте, как бывало в детстве, в неведомые страны, только в детстве она путешествовала одна, а теперь…

Машенька произносит его имя едва шевеля губами, затем ей хочется услышать, как звучит оно наедине с ней, и она говорит его вслух. Потом она ищет ласкательное, произносит его и смущается так, словно кто-то подслушал ее в этой маленькой комнате на девятнадцатом этаже раскинувшего крылья дома, похожего на огромную окаменевшую на взлете птицу.

Уже под утро девушка забывается коротким, освежающим сном, и снова начинается день, бесконечный, полный тревожного и в то же время сладостного ожидания встречи.

Андрей Дмитриевич замечает перемену, происшедшую с дочерью. Он не спрашивает Машеньку, что с ней, – в мать она, такая же застенчивая, – и терпеливо ждет, пока она сама не расскажет о своем чувстве.

Секретарь партбюро института, где он работает, Анастасия Григорьевна Шубина – старый друг семьи Крыловых, да и не только Крыловых. Маленькая седая женщина с близоруко прищуренными, удивительно добрыми глазами и теплой улыбкой, Мать, как звали ее в институте, была душой всего коллектива. Кому, как не ей, знать, что происходит с его дочерью, она вырастила троих детей, вывела их в люди.

Анастасия Григорьевна выслушала Крылова и понимающе улыбнулась.


– Стареем, Андрей Дмитриевич, стареем, – мягко говорит она, – давно ли я Машеньку устраивала в детский сад, а вот поди ж ты, девушка. Такая, если полюбит, – навек! Я тебя, Андрей Дмитриевич, понимаю, неспокойно на отцовском сердце, да что поделаешь? Чтобы узнать меру своей силы, надо выходить в жизнь, и неудачи испытывать и всякие горести. Не бойся, она у тебя не штапельная барышня, у нее хорошая гордость есть и силы у нее достаточно. Человек-то он хоть достойный?

– Не знаю. Сама не говорит, видно, время еще не пришло, а спрашивать я не хочу.


Так в семье Крыловых поселилось что-то новое, и Андрей Дмитриевич и Маша носили это новое бережно, точно полную до краев чашу, боясь расплескать.

* * *

Утром Патрик позвонил по телефону и сказал, что через час заедет за ней на машине.

Машенька смотрела в окно на расстилающуюся перед ней Москву, Кремль, островерхие шпили высотных зданий, спокойную излучину набережной, легкие виадуки мостов в светлой дымке утреннего тумана, позолоченного лучами раннего солнца.

Открывавшуюся перед ней панораму города она видела не впервые, но ей казалось, что такой, как сегодня, она Москву еще не видела никогда. Облик города менялся во все времена года в разные часы дня; то строгий и спокойный, то сверкающий на солнце, то залитый вечерними огнями, он был точно щедрая горсть самоцветов. Но сегодня, в легкой дымке тумана, словно сотканный из тонких солнечных нитей, город казался ей неповторимым и необыкновенным.

После телефонного звонка, открыв на стук дверь, она увидела альпийские фиалки и темно-красную персидскую сирень; корзину цветов принес шофер.

Цветы не удивили девушку, они были так естественны в ее состоянии подъема и счастья. Она приняла их как должное, поставила у себя в комнате, быстро накинула шубку, надела вязаную шапочку и, захлопнув дверь квартиры, вышла.

Всегда, вызывая лифт к себе на девятнадцатый этаж, она вспоминала присказку: «Встань передо мной, как лист перед травой!» Лифт действительно мгновенно взлетал и замирал перед ней, как в сказке. Но сегодня он поднимается мучительно медленно. Она слышит, как, пробегая по этажам, щелкают его контакты, и кажется ей, что ожиданию не будет конца.

Наконец-то! Сердце на мгновение замирает. Маша проваливается вниз, и вот она уже в вестибюле. Выйдя на улицу, чтобы немного унять сильно бьющееся сердце, Маша умышленно замедляет шаг. Увидав ее еще издали, Роггльс идет навстречу, помогает ей сесть в машину и заботливо поправляет смявшееся пальто. Слыша тонкий запах его незнакомых духов, девушка, не скрывая своего удивления, рассматривает золотой перстень-печатку на его пальце – кольцо на мужской руке!

На дороге тонкий ледок, скользко. Их машина медленно движется по набережной.

Машенька украдкой бросает взгляд на Патрика, на его мужественное, сильное лицо и думает: «Вот я еду с ним в машине, вдвоем. Он сидит рядом со мной, я чувствую тепло его рук и благодарна ему за счастье, которое он мне доставляет уже одним только своим присутствием. Но ведь я о нем не знаю ничего. Кто он? Где его семья? Мать от него отказалась, а быть может…» От пришедшей ей в голову мысли Маша вся съеживается и освобождает свою руку. Она внимательно смотрит на него и не верит. «Нет, – думает она, – он не стал бы так жестоко шутить со мной, у него хорошие, честные глаза. Человек с такими глазами не способен ни лгать, ни лукавить».


Успокоенная этими доводами, она сама кладет руку на его ладонь. Напуганная своей смелостью, закрывает глаза и откидывается на спинку сиденья. Она чувствует на своей шее его горячее, сухое дыхание, он целует ее, и Маша, поддаваясь внезапному решению, просит шофера остановить машину, дальше они пойдут пешком.

Роггльс подчиняется ее желанию и поручает шоферу в час дня подать машину к зданию университета.

Набережная Москвы-реки. Перед ними величественный мост Окружной железной дороги. Потеплело. Город закрыт дымкой тумана, и только крепостные стены и башни Новодевичьего монастыря ясно видны за рекой.


– Я с папой была в этом монастыре, – сказала девушка. – Смотрите, стены этой, когда-то грозной крепости, защищали с юга Москву. А вон там на башнях стояли пушки, отлитые тульскими оружейниками. Вон там, видите, пятиглавый Смоленский собор. Колокольня в шесть восьмериков. Она кажется невесомо-легкой, это ажурные наличники из белого камня делают ее такой воздушной. И резные башни с венками петушиных гребешков, они словно сказочные!: Красиво, правда?! Здесь все русское, настоящее! «Там русский дух… там Русью пахнет!» – вспоминает она Пушкина.


Роггльс смотрит на древние стены крепости, но в глазах его нет живого интереса. Его сердцу ничего не говорят эти стены, воздвигнутые в память присоединения Смоленска. Он, быть может, видел сейчас каменную громаду «Марсонвиль бэнк билдинга» и сверкающую бронзу Меркурия и Марса на пирсе огромной гавани, аркады ажурного моста через полноводную Саговар и слепящие огни реклам на Марсонвиль-авеню, быть может, он слышал грохот надземных дорог и протяжные гудки океанских лайнеров, быть может, он думал сейчас о том, зачем его занесло в эту далекую и непонятную страну…

– Правда, красиво? – еще раз спросила девушка.

Роггльс вздрогнул от неожиданности, улыбнулся девушке, взял ее под руку и повел вверх по набережной, туда, где легким силуэтом высилось здание Дворца науки.

Они долго стояли на самой высокой части набережной, около мраморной балюстрады. Налево во мгле угадывался город, прямо перед ними были ажурные взлеты лыжного трамплина, направо – величественное и воздушное здание университета.

По призыву комсомола здесь, на этой площадке, во время каникул работала и Маша. Сознание того, что и ее доля труда есть в этом грандиозном сооружении, наполняло ее хорошим чувством гордости, настоящим чувством хозяйки. Она и площадку осмотрела как хозяйка, мысленно прикинув, что вот не худо будет высадить здесь еще саженцы, а вон там, подле балюстрады, надо поставить урны для мусора: нехорошо, что окурки бросают с обрыва вниз.

Она рассказала ему о тех днях, когда она с комсомольцами работала на планировке площадки.


Патрик удивился, что такие маленькие ручки могли ворочать лопатой землю. Он поцеловал ее пальцы и наговорил много пустяков, от которых кружилась голова. Затем Патрик, достав из кармана миниатюрную фотокамеру «Минокс», сфотографировал Машеньку. Она, быстро освоив камеру, сделала сама несколько снимков, увековечив Патрика на фоне университета. Укрепив «Минокс» на карманном штативе, при помощи автокнипса, они сфотографировались вдвоем.

– У этой камеры большая биография, напомните мне когда-нибудь, я расскажу вам ее историю, – сказал Роггльс.

Когда к часу дня Машенька, озябшая, но счастливая, пришла с Патриком к университету, машина уже ждала.

## Задача

Никитин отлично знал литературные вкусы полковника Каширина, поэтому, застав его за чтением стихов Маяковского, с трудом подавил улыбку. Опустившись в кресло, предложенное полковником, он сказал:


– Дело дрянь, Сергей Васильевич. Криптограмма дешифровке не поддается. Подполковник сам занимался этим вопросом несколько дней и пришел к выводу, что ключом к этому шифрованному коду должно служить поэтическое произведение.

– Почему поэтическое? – спросил Каширин.

– Потому, что последняя цифра, указывающая порядковый номер слова в строчке, нигде не превышает тройку.

– Логично, – согласился Каширин и, достав из папки конверт с надломленными сургучными печатями, вынул из него письмо. Передав майору, добавил:

– Получено из Берлина.


В этом письме подробно сообщалась история портфеля Эбергарда Ценсера, а в заключение его автор писал: «…Сам факт наличия в портфеле книги В. Маяковского на русском языке дает возможность предполагать, что деятельность упомянутого Э. Ценсера имеет некоторое отношение к Советскому Союзу».

Никитин прочел сообщение, взволнованно прошелся по кабинету и с усмешкой повторил:

– «Некоторое отношение»! Эта записка из портфеля Эбергарда Ценсера имеет к нам самое прямое отношение! «Информ мобилизейшэнэл посибилити 367» – «Информируйте о мобилизационных возможностях 367». Триста шестьдесят седьмой – крупный тракторный завод Урала!..

– По нашей просьбе в Берлине был осуществлен следственный эксперимент, – перебил его Каширин. – В букинистическом магазине было выставлено на продажу собрание сочинений В. Маяковского, издания тысяча девятьсот сорокового года, но без пятого тома. Книги простояли четыре дня, и купила их клубная библиотека завода «Бергман-Борзиг». А выставленный на продажу пятый том, похищенный у Эбергарда Ценсера, был продан в тот же день.

– Как же так, Сергей Васильевич? Ведь вы этим экспериментом вернули книгу Эбергарду Ценсеру!

– Это было в наших интересах. Если этот том Маяковского – ключ шифрованного кода для тайной связи с агентом, какой же смысл менять его, после того как он стал нам известен.

– Но, с позиций Эбергарда Ценсера, после пропажи портфеля было бы разумно изменить ключ кода.

– Для того, чтобы изменить ключ кода, – пояснил Каширин, – надо было бы кое-кому сознаться в том, что ключ потерян. Опасаясь последствий такого признания, Ценсер скрыл от своего шефа пропажу тома Маяковского, рассчитывая купить его в букинистическом магазине. Как видишь, он не ошибся, ему удалось приобрести эту книгу. – Полковник позвонил и, вручив вошедшему капитану Гаеву томик В. Маяковского, распорядился:

– Передайте эту книгу начальнику шифровального отдела. Ему нужно было поэтическое произведение для дешифровки криптограммы, принятой Жбанковым. Пусть попробует прочесть ее при помощи этого томика стихов Маяковского.

Гаев вышел. Никитин не курил, но, считая, что сигарета помогает сосредоточиться, взял из пачки, лежащей на столе, одну сигарету и, закурив, спросил:

– Откуда у вас эти сигареты «Фатум»?

– Принес Лавров из Большого театра. Их забыл у него иностранный корреспондент Уильям Эдмонсон. Господин Эдмонсон отличился, выплеснув из бокала в лицо своему коллеге шампанское.

– Кто пострадавший?

– У меня записано. – Полковник, открыв блокнот, прочел: – Корреспондент «Марсонвиль Ньюс Сервис» Патрик Роггльс.

– Патрик Роггльс?! – удивился Никитин. – Он встал им всем поперек горла, точно рыбья кость! Я только вчера прочел его «Предатели нации». Сильная, темпераментная книга! Роггльс в этой книге разоблачает преступные связи в дни войны химических концернов Марсонвиля. Страшная книга. У Патрика Роггльса кончается срок паспорта, надо полагать, что посольство заставит его покинуть нашу страну. Посте этой книги ему придется туго на родине.

– А Эдмонсон? – спросил полковник.

Эдмонсон зарекомендовал себя как Джентльмен пера. Он опытный журналист с хорошей репутацией. У Эдмонсона большая семья, он всегда нуждается, но не идет на сделки со своей совестью. Его появление в Москве в качестве корреспондента «Марсонвиль Стар» удивило всех. Тут либо газета меняет политический курс, либо Эдмонсон на старости лет решил пустить в оборот свой основной капитал – совесть.

Поглаживая подбородок большим и указательным пальцами, что у него всегда служило признаком раздумья, Каширин сказал:


– Один крупный буржуазный издатель в свое время говорил: «…Владелец газеты – наниматель. Он требует, чтобы нанятый им писал то, во что наниматель верит сам, или хочет, чтобы поверили его читатели». Вот и подумай, Степан Федорович, – переходя на ты, с улыбкой добавил Каширин, – во что верит господин Эдмонсон. Во всяком случае, Лавров прав – этот журналист ведет себя довольно развязно.


Раздался настойчивый звонок телефона, полковник взял трубку. По скупым и точным ответам полковника Никитин понял – звонит генерал. Обжигая пальцы о сигарету, сквозь сизый дымок, лениво поднимавшийся к потолку, Никитин исподволь наблюдал за Кашириным. Они были знакомы давно, больше десятка лет работали вместе, и каждая новая складка на лице его учителя и друга приносила ему огорчение. Вот и волосы на голове Сергея Васильевича стали реже, отчего лоб казался еще выше и крупнее. Большие серые глаза его, то проницательно-холодные, то полные какой-то особенной задушевной теплоты, еще были молоды, и только глубокие складки на лбу и переносье выдавали его годы. Крупный нос с побелевшей горбинкой, маленький для мужчины рот с немного выдающейся вперед нижней губой дополняли его портрет. Каширин был высок ростом и по-юношески тонок и строен.

Закончив разговор по телефону, полковник сказал:


– Торопит Николай Владимирович. Оно и понятно: время не ждет. Что скажете, майор Никитин? – опять переходя на официальный тон, спросил Каширин.

– Думается мне, Сергей Васильевич, что теперь район местонахождения автора этой криптограммы определился. Это завод триста шестьдесят семь. При первой же передаче станцию запеленгуют, в этом можно не сомневаться.


Вошел капитан Гаев и доложил:

– Томик Маяковского действительно оказался ключом кода радиограммы. Вот ее дешифровка.

Взяв у Гаева дешифровку, полковник отпустил капитана, просмотрел телеграмму и молча пододвинул ее майору. Никитин прочел: «ПРОШУ ПЕРЕДАТЬ КОГДА ЯВИТСЯ СВОЙ ЧЕЛОВЕК. ЗА ДЕНЬ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ СТАЛИ ДО ТЫСЯЧИ ТОНН. УЗЕЛ ОТПРАВИЛ СУТКИ ШЕСТЬДЕСЯТ ОДНУ ПАРУ ПОЕЗДОВ».

– Поезжайте, Степан Федорович, в Министерство путей сообщения, – распорядился полковник, – и выясните точно: какой железнодорожный узел Урала отправляет в сутки шестьдесят одну пару поездов.

Звонок телефона настиг Никитина у двери. Полковник снял трубку и, ответив: «Майор Никитин здесь в кабинете», – сделал ему знак задержаться.


Никитин медленно вернулся к столу и ждал, пока полковник Каширин не закончил разговор. По его односложным ответам трудно было понять содержание разговора, но Никитин видел, что полковник глубоко заинтересован. Положив трубку на рычаг аппарата, полковник распорядился:

– Поездку отставить. Сведения, нужные нам, в Министерстве путей сообщения получит Гаев. Что касается вас, майор Никитин, вам поручается другое задание: три дня тому назад при очень странных обстоятельствах исчез Мехия Гонзалес, коммерческий представитель торговой фирмы «Гондурас Фрут компани». Единственный человек, с которым общался в Москве Мехия Гонзалес, был Уильям Эдмонсон, специальный корреспондент «Марсонвиль Стар». Эдмонсон живет в «Метрополе» и, по утверждению дежурного администратора, отсутствует четвертые сутки. Вот вам, Никитин, задача на уравнение с двумя неизвестными.

## Такси ЭЖ 13-13

Гонзалес жил в гостинице «Националь». Самый внимательный осмотр вещей коммерсанта не дал никаких результатов. При опросе служащих гостиницы выяснились следующие обстоятельства: в день приезда Гонзалеса у него обедал пожилой человек в очках, одетый в светлый спортивный костюм. Пообедав, они из гостиницы вышли вместе. В руках гостя был пакет, завернутый в серую бумагу. Вернулся коммерсант поздно. Несколько дней не выходил из номера. Завтракал, обедал и ужинал коммерсант у себя в номере, вызывая метрдотеля по телефону, так как, не владея русским языком, он не мог объясниться с официантом. Третьего числа, вечером, примерно в шесть-семь часов, Мехия Гонзалес, предупредив дежурного по этажу, что он приглашен на охоту и вернется только завтра к вечеру, спустился вниз. Швейцар у входной двери по просьбе коммерсанта вызывал такси.

С кем Гонзалес поехал на охоту? Где он получил необходимое для охоты снаряжение? Все это оставалось загадкой.

За время своего недолгого пребывания в Москве коммерсант общался только с одним человеком, Уильямом Эдмонсоном. Почему сразу же после прилета в Москву Гонзалес заказал обед на две персоны? Стадо быть, они уже виделись с Эдмонсоном раньше? Или Гонзалес пригласил его на обед по телефону? Все эти вопросы как раз и занимали Никитина, когда в номер, где происходил опрос служащих, вошел взволнованный администратор по этажу и тихо сказал майору:

– Этот человек в очках здесь, он пришел в ресторан и заказал обед.

Никитин спустился вниз и, отодвинув край портьеры, внимательно рассмотрел журналиста. Затем подошел к нему и вежливо попросил пройти в номер. Когда они вошли в комнату, приглашенный Никитиным работник посольства, представляющего интересы Гондураса, поздоровался с журналистом и представил его майору.

– Вы говорите по-русски? – спросил Никитин журналиста.

– Плохо, – ответил он.

– Хорошо, мы будем говорить по-английски, – согласился майор. – Прошу вас, господин Эдмонсон, ответить мне на несколько вопросов: вы давно знаете Мехию Гонзалеса, младшего компаньона фирмы «Гондурас Фрут компани»?

– Я познакомился с ним двадцать седьмого декабря. Прежде чем ответить на второй вопрос, я попрошу вас объяснить мне, на каком основании вы меня допрашиваете? – раздраженно заявил Эдмонсон.

Работник посольства, отозвав в сторону журналиста, объяснил ему обстановку. Никитин внимательно прислушивался к их диалогу. После беседы с работником посольства Эдмонсон подошел к Никитину и сказал:

– Если мои показания могут помочь следствию, я готов отвечать.

– Прошу вас, садитесь. Нас интересует, мистер Эдмонсон, как давно вы знаете Мехию Гонзалеса?

– Я уже сказал вам: впервые увидел мистера Гонзалеса двадцать седьмого декабря. До этой встречи мы знакомы не были.

– Однако коммерсант к вашему приходу заказал обед на две персоны. Чем вы это объясните?

– Я был на Внуковском аэродроме при встрече торговых представителей Запада как корреспондент «Марсонвиль Стар». Познакомившись со мной, Мехия Гонзалес сказал, что у него есть для меня посылка от моей жены Эллэн Эдмонсон. Я спросил его, когда я могу зайти за посылкой. Он мне назначил пять часов вечера. Обед для меня явился полной неожиданностью. После обеда мы вышли вместе. Гонзалес простился со мной на площади Революции и взял такси.

– Посылку вы получили?

– Да. Я раб своих привычек, жена это знает. Эллэн прислала мне сигареты «Фатум». Я курю эту марку много лет.

– Вы имеете в виду эту марку? – спросил Никитин, доставая из чемодана коммерсанта пачку сигарет.

– Да, Гонзалес также курил «Фатум».

– Почему вы говорите «курил»? – спросил Никитин, делая ударение на прошедшем времени.

– Я не знаю, курит ли он их сейчас!.. – все более раздражаясь, ответил Эдмонсон. – Когда вы его найдете, вы спросите его об этом сами!

– Хорошо, спрошу обязательно, – спокойно сказал Никитин и не менее вежливо заметил:

– Ваша жена, господин Эдмонсон, очевидно, давно знакома с Мехией Гонзалесом?

– Они не знакомы. Гонзалес был в Марсонвиле по делам своей фирмы, посылка – это просто его любезность, – резко бросил Эдмонсон.

– Благодарю вас, господин Эдмонсон, – с подчеркнутой вежливостью сказал Никитин и, уже прощаясь, неожиданно спросил:

– Не могли бы вы, господин Эдмонсон, сообщить следствию, где вы были с третьего по седьмое число этого месяца?

– Мне было сказано, что в Советской стране я совершенно волен находиться там, где мне этого хочется! – уже совсем не сдерживаясь, ответил Эдмонсон.

– Вы правы, господин Эдмонсон, никто в нашей стране не посягает на вашу свободу.


Отлично понимая, что этот допрос не дал ощутимых результатов, Никитин вышел из комнаты и спустился вниз. В вестибюле ему удалось выяснить, что в день исчезновения коммерсанта у двери дежурил швейцар Пожидаев, что сегодня он выходной и только завтра придет на дежурство. Никитин пришел в отдел кадров и, взяв домашний адрес Пожидаева, вызвал машину из Управления.

Пока пришла дежурная машина, он гулял по Манежной площади. Был погожий зимний день. Оживленная молодежь проходила веселыми стайками, в МГУ собирался новогодний бал. Еще не убранный, только недавно выпавший снег на тротуаре хрустел под ногами, а на площади автопогрузчики загребущими «руками» швыряли снег на ленты транспортеров. Никитин очень любил эту шумную, хлопотливую жизнь города. Улица подчиняла себе ритм его мышления. Он шел быстро, точно торопясь куда-то, и думал: «Трудно сказать, что представляет собой Эдмонсон. Еще труднее определить его роль в деле исчезновения Гонзалеса. Во всяком случае, чья-то режиссерская рука ставит этот спектакль».

Заметив, что дежурная «Победа» остановилась у подъезда гостиницы, Никитин заторопился к машине.

Пожидаев жил в одном из переулков Марьиной рощи, в старом двухэтажном доме в два крыльца. Одно вело в первый этаж, другое на второй.

Никитин потянул ручку звонка и услышал, как в глубине дома зазвенел колокольчик, затем тяжело заскрипела лестница и перед ним предстал сам Алексей Захарович Пожидаев, грузный высокий человек с внешностью придворного церемониймейстера.

Хозяин пригласил Никитина подняться наверх.

В комнате было много субтропической растительности в горшках, банках, бочках на окнах, столах и подставках. Здесь было тепло, как в оранжерее.

– У меня к вам, Алексей Захарович, весьма щекотливое дело, – начал Никитин, показав хозяину удостоверение. Его добродушные с маленькой хитринкой глаза излучали такое дружеское тепло и доверчивость, что Алексей Захарович, еще не зная, что от него требуется, был готов на все, лишь бы сделать приятное гостю.

– Третьего числа, в субботу, вы, Алексей Захарович, по просьбе иностранца, проживающего на третьем этаже гостиницы, вызывали такси…

– Как же, уважаемый, отлично помню. Я ему такси от гостиницы «Москва» брал, – охотно ответил Пожидаев.

– Очень вас прошу, Алексей Захарович? вспомните все по порядку. Что он сказал? Как сел? Куда поехал? Ведь он пропал…

– То есть как пропал?! – удивился Пожидаев.

– Как в воду канул. Может быть, вы что-нибудь новое скажете. Только вот на вас и надежда, – сказал Никитин.

Польщенный хозяин дома потянулся к буфету, и на столе появился графинчик с водкой, настоенной на апельсиновой корке, и домашние пирожки на блюде.

– Могу, уважаемый, рассказать. У меня с этим иностранцем очень примечательная история вышла. Угощайтесь, – сказал Пожидаев, наливая в рюмки настойку.

– Сначала история, Алексей Захарович, а рюмочка потом.

– Ну как хотите, – не без разочарования проронил Пожидаев и рассказал:

– История, уважаемый, весьма примечательная. Судите сами: подходит ко мне иностранец и говорит на своем языке: «Прошу срочно такси»! Ну такси, сами понимаете, на всех языках – такси. Я, стало быть, козырнул и говорю: «Ол райт!» – что по ихнему значит «сей момент!». Иду к гостинице «Москва», беру такси, едем мы вкруговую, тут левого поворота нет, через площадь Революции, Театральную и по Охотному, и везде светофоры открыты. Мне еще шофер говорит: «Видишь, для ради тебя нам зеленая улица!» Приехали. Я ему показываю, дескать, пожалуйста, по ихнему «плиз». Он идет к двери, я за ним. Вдруг он как шасть обратно, даже мне на ногу наступил, и слышу, по-иностранному ругается. Я через его плечо выглянул. Потому интересуюсь, чего он так испугался, и вижу: шеф-повара черный кот, хвост штопором, спину дугой и эдак медленно, через крыльцо переходит дорогу. Тут я сообразил: иностранец-то суеверный. Ну, вперед его сам прошел, дверку открыл. Он вышел, сел и поехал. А как такси отъезжало, меня до того смех разобрал, аж в животе начались колики…

– Простите, Алексей Захарович, отчего же вас такой смех разобрал? – спросил Никитин.

– Да как же, уважаемый, посудите сами: иностранец суеверный, а номер-то у такси два раза тринадцать! Как такси тронулось, я номер увидел – от смеха чуть не помер.

– По такому случаю, – придя в хорошее расположение духа, – сказал Никитин, – выпьем, Алексей Захарович, за русский юмор.

Они чокнулись и выпили.

– Так говорите, такси ЭЖ 13–13? – уточнил Никитин.

– Буквы, уважаемый, не помню, а цифры точно 13–13.

– Большое вам спасибо, Алексей Захарович. Я перед вами в долгу, – поднимаясь, сказал Никитин.

– Куда же вы, посидели бы, выпили еще по рюмочке, – гостеприимно предложил Пожидаев.

– Не могу, на службе, – наотрез отказался Никитин и, простившись с Пожидаевым, вышел на улицу.

Номер машины начинался на единицу, стало быть, такси было из Первого таксомоторного парка. Этот парк помещался здесь, неподалеку, за Рижским вокзалом.


В таксомоторном парке Никитин выяснил, что машина ЭЖ 13–13 была Первого парка, третьей колонны. Водитель машины Артем Сухов, работавший без напарника, в настоящее время был в рейсе.

Взяв на всякий случай домашний адрес водителя, Никитин проехал на Рижский вокзал. Здесь, на стоянке, машины ЭЖ 13–13 не было. Он последовательно проехал все стоянки до площади Маяковского, но безрезультатно. Свернули направо, проехали по Садовому кольцу до площади Восстания. Здесь Никитин увидел, как мужчина с пухлым портфелем сел рядом с шофером в такси. Выехав на улицу Чайковского, такси повернуло направо.

Это была машина 13–13.

Между ними был красный светофор, и Никитин с досадой проводил взглядом быстро удалявшуюся машину. Осталась одна надежда, что такси задержится у светофора Смоленской площади.

Но догнать его удалось только у Зубовской площади, дальше Никитин проследовал за машиной до Серпуховского универмага. Здесь человек с пухлым портфелем вышел и расплатился с шофером. Никитин едва успел выскочить из своей машины и пересесть в такси.

– Парк культуры, – дал адрес Никитин.

Подъехав к Парку имени Горького, он предупредил шофера:

– Мы тут простоим минут двадцать, счетчик не выключайте. Вот мое удостоверение, прошу вас, товарищ Сухов, ознакомьтесь.

Шофер прочел и вернул удостоверение Никитину. На сердце у него было неспокойно, машину водить – не воду пить, ведь водой и то иной раз поперхнешься.

Когда Никитин рассказал шоферу, что его интересует, у Сухова отлегло от сердца, он закурил, предложив и Никитину папиросу, и уклончиво ответил:

– Да я за эти четыре дня человек сто перевез, если не больше.

– А помните, вас взял со стоянки у гостиницы «Москва» швейцар из «Националя»? Вы еще сказали ему: «Видишь, для ради тебя нам везде зеленая улица».

– Точно! Я от «Националя» какого-то гражданина возил, – вспомнил водитель и даже обрадовался.

– В светлом пальто и серой шляпе, – напомнил Никитин.

– Точно, он.

– Вы помните, куда вы его возили?

– Помню, до Киевского вокзала.

– Вы не заметили, куда направился он, выйдя из машины?

– К пригородной кассе, очень торопился. Говорил, что опаздывает на электричку.

– Как? – удивился Никитин. – Он говорил по-русски?

– Как вы со мной, – удивляясь в свою очередь, ответил Сухов.

– Спасибо, товарищ Сухов, ваш домашний адрес у меня есть, вы нам еще понадобитесь, – сказал Никитин, расплатился по счетчику и пересел в свою машину.

Ниточка показалась!

## «Олимпия»

Полковник Каширин вставал рано и одним из первых приходил на работу; это вошло у него в привычку. В ранние утренние часы работа спорилась, мысль работала четко и остро, поэтому наиболее трудные вопросы дня он с вечера откладывал на утро. Сегодня полковник пришел еще раньше обычного и, к своему удивлению, застал у себя в приемной Никитина. Он с любопытством посмотрел на майора и понял, что в этот необычный час его привели сюда вопросы, требующие неотложного решения.