# Через пески

Хью Хауи

Старый мир погребен под песками. Те, кому удалось выжить, или нашли пристанище в бесплодной колорадской пустыне, среди постоянно перемещающихся дюн, или поселились в небольшом полудиком городе, в буквальном смысле построенном на песке. Особо отчаянные пустынножители пересекают Ничейную землю, чтобы попытать счастья во враждебной чужой империи, но, кроме рабской работы на рудниках и постоянной угрозы смерти, им там ничего не светит. Палмер и его сестра Лилия, оба профессиональные драйверы, наняты одной из местных преступных групп для поисков под слоями песка древних бункеров с ядерными боеголовками. Им пока еще невдомек, что этими своими находками они вскоре поставят под угрозу не только собственное существование, но и будущее окружающего их мира…
Впервые на русском!

© К. П. Плешков, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

> Тем, кто отказывается оставаться в стороне


## 0. Око за око

Виктория

Вик помнила тот день, когда ей впервые захотелось убить человека. Не в шутку, как ребенок, который говорит «Я тебя убью» обидевшему его другу: она всерьез все обдумала, составила в уме план и в конце концов решила забрать у человека жизнь. Покончить с ним навсегда.

Все меняется для тебя, когда ты обнаруживаешь эту черту в песке. И еще больше – когда ты ее пересекаешь.

Образ мужчин, обнимавших ее в материнском борделе, ярко горел в душе Вик, и она вовсе не переживала из-за того, что случилось с ними впоследствии. Точно так же она не собиралась переживать из-за этого города чудовищ, мучивших ее народ с незапамятных времен.

Вик проделала немалый путь, чтобы отомстить тем, кто сровнял с землей Спрингстон, тем, кто обрушил большую стену, где она выросла. Она проделала немалый путь, желая отплатить этим людям за то, что они пытались взорвать Лоу-Пэб, единственное из всех прочих мест, которое она считала домом. Она пересекла Ничейную землю, неся за спиной атомную бомбу: как ей сказали, это устройство можно привести в действие, крепко сжав его.

Оказавшись по ту сторону Ничейной земли, Вик нырнула под большую трещину, по которой текло больше воды, чем могла бы выпить тысяча душ за всю свою жизнь. За эту поистине адскую неделю она смогла вволю поразмышлять о том, что собиралась сделать. Теперь, лежа под центром дикого города, построенного на песке, Вик ни о чем не жалела. Все, что у нее осталось, – полная страданий жизнь и распиравшая ее злость.

Она запустила вверх струю подземного песка, и на городской площади образовалась колонна высотой в несколько метров с бомбой на вершине. Бомба по воле Вик оказалась внутри песчаной сферы. Затем она сжала сферу, превратившуюся в стеклянный шарик, в крохотную точку, которую Вик сокрушила мысленно кулаком.

Пламя, что разожгли в ней те мужчины, запалило фитиль; раздался взрыв – и эта странная чужая земля сделалась преисподней.

## Часть 1. Конец всего сущего

> По тем, кто тоскует, тоскуют другие. Так было всегда.

> Король кочевников

> Нет облегченья

> в мире, подобном доброму слову

> того, кто тебя пытает.

> Старое каннибальское хайку

### 1. Бросая камни

Аня

Четырьмя часами раньше

– Похоже, Джона к тебе неровно дышит, – сказала Мелл.

Аня повернулась к своей лучшей подруге. Они вместе шли домой из школы – две капли в потоке ребят, текшем через город. То был последний день их учебы, но никто из них еще не знал об этом. Никто не знал, что город, который они называли своим домом, скоро перестанет существовать.

– Кто такой Джона? – спросила Аня.

– Парень, что идет за нами, – ответила Мелл.

Аня бросила взгляд через плечо. За ними и в самом деле следовал какой-то мальчишка, которого она смутно помнила, – встречались на занятиях по горному делу. Он был на год или два младше ее – шестнадцати лет или около того, – но учился в одном из старших классов. Когда он наклонил голову, натягивая на щеки потрепанный платок, в смешных очках отразился отблеск послеполуденного солнца. Худощавый, он сгибался под весом рюкзака, – казалось, тот был нагружен свинцом, хотя, видимо, в нем лежали книги.

Явно почувствовав, что на него смотрят, Джона поднял глаза, и Аня уловила на его лице едва заметную улыбку. Она резко повернула голову, смущенная оттого, что он перехватил ее взгляд.

– Шизик какой-то, – сказала она, и Мелл рассмеялась.

Впереди какие-то ребята постарше их курили самокрутки. Аня не курила, но обожала этот запах. Ей нравился один из парней – Кайек Ву, капитан школьной команды по крикету. Мимо него было приятно ходить по коридору: в воздухе всегда висел аромат табака. Мелл была в платке и слегка вспотела от послеполуденной жары и быстрой ходьбы – надо было не отставать от мальчишек с их размашистыми шагами. Кайек повернулся, увидел шедшую за ним Аню, рассмеялся и выпустил облачко дыма; девушка поспешно уставилась на свои туфли.

– Поговори с ним, и все тут, – сказала Мелл.

– С кем? – спросила Аня, притворяясь непонимающей, будто лучшая подруга плохо знала ее.

– Ладно, не важно. Но если все время желать чего-нибудь и ничего не делать, никогда этого не получишь.

Подруги шли молча. Аня размышляла над словами Мелл. Да, она предпочитала помалкивать о том, чего желает. Больше всего ей хотелось оказаться подальше от Эйджила, от школы, от рудников. Ей хотелось жить на востоке, за океанами, где короли и королевы в расшитых золотом одеждах путешествовали в колесницах по небу, где руда, добытая из земли, шла на изготовление всевозможных вещей для империи магии и чудес. Но о таких мечтах лучше было не распространяться, чтобы не сойти с ума от тоски.

Улицы становились все более узкими, поток учеников редел. Извилистые переулки на окраине города остались позади, грубые каменные мостовые сменились дерном и гравием. За ржавыми изгородями из проволочной сетки бродили собаки с торчащими ребрами. Поднятый ветром мусор оседал на переплетении проводов, тянувшихся от дома к дому. В одном дворе расхаживали куры и время от времени что-то клевали. Здесь были уже не магазины дорогой одежды, как в центре, а лавки старьевщиков, ремонтные мастерские и склады лома – мир будто разваливался на части по мере того, как Аня приближалась к своему району на северной окраине города.

По ту сторону ущелья, в рудниках, раздавались взрывы, иногда настолько сильные, что над землей вздымалась пыль. Магниты и электрические поля выхватывали все полезные материалы, оставался лишь мусор – ветер уносил его на запад, в пустыню. За годы учебы Аня узнала о рудниках больше, чем ей могло потребоваться за всю жизнь, но все эти факты пребывали где-то на краю сознания, как и непрекращавшиеся глухие удары на западе.

Над головой, словно жирные уродливые птицы, проплывали вагонетки с обработанными материалами. Чтобы добраться до дома, надо было пройти под вагонетками, направляясь на север, к железнодорожному депо, разгрузочным станциям и общежитиям для рабочих компании. В детстве Аня с друзьями часто каталась на вагонетках, возвращаясь из школы. Интересно, занимаются ли этим ребята сейчас? В тринадцать лет она решила, что упоение высотой и плавным движением не стоит испорченной одежды и несмываемых черных пятен. Вагонетки, когда-то казавшиеся волнующей экзотикой, стали не более чем тенями на земле.

На самом краю ущелья располагались загоны для рабов, где держали прибывших с запада. Аня с друзьями каждый день проходили мимо самого большого – скопления длинных зданий с низкими крышами, шлюзов и желобов, служивших для отведения речных вод и промывки руды. Запах сильнодействующих химикалий скрывал вонь, сопутствовавшую отвратительным условиям труда.

Несколько поколений учеников протоптали тропу, которая сворачивала к загонам, – памятник любопытству и садизму. Вдоль тропы почти не было камней: школьники годами поднимали их и бросали в сторону загона. Теперь груды камней лежали между изгородями, внешней и внутренней. Поэтому Кайек и его друзья таскали в карманах камни из города, жонглировали ими, смеялись, крича и подбрасывая булыжники, словно это были мячи для крикета. Парни несли свою ношу целую милю лишь ради жестокого развлечения, ради того, чтобы остановиться возле загонов и швырнуть тяжелые снаряды в животных, осмелившихся взглянуть издали на Эйджил.

Одни животные вздрагивали и пятились. Другие убегали. Третьи, казалось, не ощущали ударов камней, которые пробивали изгородь. Некоторые «ядра» попадали на рифленую крышу загона, прогибавшуюся под их весом.

Ребят помладше заставляли подбегать к изгороди и подбирать недолетевшие камни для совершения нового броска. Аня давно вышла из этого возраста, но всегда бежала вместе с другими. В карманах у нее лежали сладости, купленные у уличных торговцев, и оставшийся с обеда ломоть хлеба с налетом синей плесени. Собирая камни у внешней изгороди, она бросала хлеб и сладости пленникам, высматривая в толпе лицо девочки, с которой познакомилась, когда ее отец заведовал загонами и она дожидалась его возвращения с работы. Аня искала девочку с растрепанными волосами и блестящими глазами, которая всегда задавала множество вопросов, – Лилию. Но та не показывалась уже несколько недель.

Камень ударил Аню в спину; кто-то крикнул: «Извини!» – но затем последовал взрыв смеха. Не обращая внимания на парней, Аня всматривалась в лица сгорбившихся пленников, которые стояли возле промывочных желобов, – их смена закончилась. Она оглядела дальние изгороди: песчаные люди толпились возле них, таращась в бескрайнюю пустоту на западе. Девочки нигде не было видно.

– Посторонись, а то опять стукну! – заорал Кайек.

Аня схватила два камня, поспешила обратно к тропе и протянула их старшим парням – это был шанс сблизиться с ними, стать частью их компании. Джона совершил обязательную пробежку к изгороди, но отказался от следующей. Кайек швырнул один из камней, поданных Аней, с силой завзятого крикетиста – и попал Джоне в голову. Парень упал на колени, согнувшись под тяжестью своих книг.

– Не отлынивай! – крикнул Кайек.

Держась за окровавленную голову, Джона встал, поправил очки и побежал прочь так быстро, как позволял набитый рюкзак. Остальные, смеясь, осыпали его градом камней.

– Отвратительно, – проговорила Мелл, наблюдая за этой картиной. – Мужчина должен стоять и сражаться, а не бежать.

– Знаю, – кивнула Аня. – Это просто чудо, что он прожил так долго.

– Мой папа говорит, что те, у кого есть одни лишь мозги, а отваги – ни на грош, в конце концов оказываются на улице. Ходят и бормочут себе под нос.

Взрыв на руднике сотряс воздух и землю. Над ущельем поднялось облако песка и мусора, которое унес ветер. Аня посмотрела ему вслед и вдруг увидела за изгородью нечто странное – женщину: еще мгновение назад ее там не было. В обтягивающем костюме от щиколоток до шеи, покрытом сетью блестящих проводов. Прикрыв глаза рукой и щурясь в лучах послеполуденного солнца, Аня пыталась понять, что делает эта женщина.

– Видишь? – спросила она Мелл.

– Что? – не поняла подруга.

– Вон там, – показала Аня. Но женщина уже исчезла, будто призрак, – казалось, она утекла в землю загона для животных.

– Та ведьма? – спросила Мелл, имея в виду какую-то другую женщину, тоже стоявшую у изгороди. – Отвратительно. Хоть бы эти уроды иногда мылись в желобах, а не только промывали там нашу руду.

– Она исчезла, – прошептала Аня. «Да была ли вообще эта женщина?»

– Ты слишком много думаешь про этих болванов, – сказала Мелл. – Идем. Твой дружок уходит. Пошли.

Догнав остальных, они вошли на территорию склада и погрузочных станций. На путях стояли поезда, около десятка. Над верхушками вагонов высились груды руды – черные холмы на ржавой равнине. Рычали хопперы, опорожняя свой груз в контейнеры. Один из поездов медленно полз мимо, заполняясь так быстро, что ему даже не требовалось останавливаться. Плавильные печи на востоке нетерпеливо ждали пищи.

Аня и другие ребята пробирались сквозь лабиринт стоящих поездов. Охранники и кондуктора кричали им вслед, веля держаться подальше. Дальше на путях люди в форме осматривали низ вагонов, ища беглецов. Парни нырнули под поезд – обходить его было слишком долго. Аня последовала за ними, ощущая ладонями холодную сталь рельсов, обдирая колени о шершавый гравий. Рюкзак Мелл зацепился за какую-то деталь вагона, и Аня помогла ей освободиться.

– Если выйду замуж, – сказала Мелл, – то только за парня из Сауттауна. Ненавижу здешнюю жизнь.

Аня взглянула туда, где сходились десятки путей, под конец превращаясь в один. Дальше простиралась плоская равнина, которая вела к большому морю и лежавшему за ним золотому сердцу империи: там когда-то велись войны, но теперь воцарился мир, там было больше самой разной еды и одежды, чем она могла вообразить. Сама она никогда не видела ничего подобного, но слышала рассказы: такой-то знал такого-то, а тот – человека, который подобрался достаточно близко и видел все это собственными глазами.

– Угу, – кивнула Аня. Она была согласна с Мелл, но думала о жизни в еще более отдаленных местах, чем Сауттаун.

За путями располагались владения компании – беспорядочная путаница домов. В заборе из фанеры и ребристой жести было несколько ворот и десятки не столь известных проходов. Ребята протиснулись через один из последних.

– Поглядим сегодня, как они играют в крикет? – спросила Мелл, кивнув в сторону парней. – Потом будет вечеринка.

Аня смотрела, как Кайек и другие парни вздымают пыль, гоняясь друг за другом и постепенно приближаясь к своим домам.

– Не знаю. Мне нужно написать работу по минералам, – сказала она. – Да еще про руды выучить надо. Сплошная головная боль.

– Забей, – махнула рукой Мелл. – У меня есть ответы на завтрашнюю контрольную. Запоминается за пять минут.

– Угу, для контрольной это, конечно, здорово, только потом я провалю экзамены. К тому же папа постоянно донимает меня. Говорит, что, если я не хочу застрять навеки на рудниках, надо знать про них все, что можно. Чем больше знаешь, тем меньше придется делать.

И Аня пожала плечами, как бы говоря: «Вот она, родительская логика».

– Ну да, я совсем забыла, что он вернулся. Сколько в этот раз?

– Его не было четыре месяца.

– В смысле, как долго он пробудет?

– В смысле, долго ли тебе придется ждать, прежде чем ты убедишь меня устроить очередную вечеринку? Не дождешься. К тому же он никогда не знает, сколько пробудет дома. Надеюсь, хоть немного задержится. Ты бы видела, как он вымотался. Вернулся с грязной, спутанной бородой, будто не подстригал ее и не мыл с тех пор, как уехал. После того как он принял душ, остался вот такой слой грязи. – Аня показала пальцами. – Честное слово, компания загнала его до полусмерти.

– Угу, но чем он занимался?

Аня пожала плечами.

– Мой отец думает, что твой папаша лентяй, – заявила Мелл. – Говорит, будто ему переплачивают за то, что он ничего не делает: просто сидит и смотрит, как другие гнут спины.

– Твой папаша пьяница. Удивительно, что он вообще способен думать.

Мелл пихнула Аню под руку.

– Угу, и чем он в таком случае занимается? Почему пропадает на целый квартал? Его даже нет в списке сотрудников. Нельзя узнать зарплату и все остальное. Ты уверена, что у него вообще есть работа?

– У моего папы есть работа, – огрызнулась Аня, сжав кулаки и уставившись в землю. Вопросы подруги больно обжигали ее. Она уже слышала их прежде – зачастую от треснувшего зеркала в своей ванной.

– Угу, и какая же? Почему бы тебе не спросить его?

– Я кучу раз спрашивала, – ответила Аня. – Он решала. Решает проблемы, с которыми не может справиться никто другой. А когда он возвращается домой… то не хочет говорить на эту тему.

### 2. Ровная дорожка

Аня

Подруги расстались у развилки дорог, ведших к их домам. Аня, погруженная в размышления, не сразу заметила впереди себя Джону. Но мальчишки чем-то напоминали слова – стоило открыть для себя новое, и оно внезапно оказывалось повсюду.

Маленькое ничтожество сидело – непонятно зачем – на корточках неподалеку от задней двери ее дома, спиной к ней, и, похоже, что-то писало на земле. Столкнувшись с таким вторжением в свою жизнь, Аня почувствовала, как в ней вскипает злость. Как поступил бы ее отец со странным парнем, болтающимся возле их дома? Тот Брок, которого она знала, разорвал бы мальчишку надвое.

Желая спасти Джоне жизнь и одновременно напугать его до полусмерти, Аня быстро подкралась к мальчишке на цыпочках и крикнула ему в ухо, ткнув пальцами под ребра:

– Эй, ты чего тут делаешь?

Джона подпрыгнул, будто ужаленный, развернулся, уставился на застигшую его врасплох Аню и бросился бежать, будто за ним гнался целый рой ос.

– Ну и шизик!

Аня зашлась в приступе хохота, жалея, что рядом нет Мелл. Она решила, что когда увидит Джону в следующий раз, то врежет ему по носу или запустит в него камнем, как Кайек. Этот придурок явно заслуживал большего, но ему пришлось бы куда хуже, угоди он в руки отца.

Сбивая грязь с ботинок, она распахнула дверь и шагнула внутрь.

– Папа? Я дома!

Старая дверь захлопнулась за ее спиной. Вдали, в раскопе, прогремел мощный взрыв. В буфете задребезжала посуда.

– Папа?

Аня позвала отца во второй раз и лишь тогда ощутила запах перегара, явно доносившийся из гостиной. Зайдя туда, она увидела, что отец храпит, завалившись набок в потрепанном кресле.

– Черт побери, пап… идем.

Аня схватила отца за руку и тянула, пока тот не сел прямо. Он тряхнул головой, потом взмахнул кулаком и уставился на дочь широко раскрытыми, будто от страха, глазами.

– Это я, – сказала Аня, зная, что отец никогда не ударил бы ее, что он лишь отмахивался от призраков, преследовавших его во сне.

Отец утер тыльной стороной ладони слюну с бороды.

– Просто задремал, – пробормотал он. – Просто задремал.

– Угу. Ладно, давай провожу тебя до кровати. Ну же, вставай.

Обхватив отца за плечи, Аня попыталась наклонить его вперед. Тот не сопротивлялся и сам стал сгибаться. Вероятно, он весил втрое больше Ани. С помощью дочери он наконец встал на ноги и, шатаясь, оперся на нее, будто на костыль.

– Уже… пора… работать… – проговорил он.

– Нет, папа, тебе не пора работать. Ты только что вернулся. И какое-то время будешь дома. Со мной.

Так, покачиваясь, они добрались до его спальни. Отец волочил ноги. Одного ботинка не было, на другом развязался шнурок. Из его рта шел сладкий запах джина.

– Не-е-ет! Не работать – сработать. Бомбе пора было сработать… – Он яростно махнул рукой, будто отгоняя видение, и едва не упал. – Не взорвалась, – произнес он так неразборчиво, что Аня с трудом поняла его. – Паразиты все еще там.

Дверь спальни была открыта. Аня повела отца к кровати и уложила – так, будто сталкивала с холма большой валун. Отец рухнул на матрас. Пружины скрипнули, но выдержали; поднялось облако пыли.

– Что-то не так за песками… – пробормотал он.

Аня стащила с ноги отца одинокий ботинок, пристально глядя ему в лицо.

– Как это – за песками?

– Паразиты! – крикнул отец. Так он называл забредших из пустошей беженцев, которых держали в клетках.

– И что с ними? – спросила Аня.

Поставив ботинок на пол, она опустилась на колени у изголовья кровати, как в те времена, когда они с отцом молились, еще во что-то веря.

– Они все еще там, – прошептал отец, и Аня поняла, что он проваливается в дрему. – Нет взрыва, – пробормотал он. – Нет вспышки.

Словно по сигналу, со стороны рудников раздался грохот. Повисшая в воздухе пыль дрогнула в лучах заходящего солнца. И пьяный отец Ани захрапел.


Учеба не шла. Взгляд пробегал по словам, но ни одно из них не откладывалось в голове. Трижды прочитав одну и ту же фразу, Аня отодвинула учебник и пошла в кухню за кружкой супа и куском хлеба с маслом. Она сунула руку в хлебницу, нащупала горбушку, несколько зачерствевших ломтей и наконец – относительно мягкую часть каравая. И вдруг поняла, что первые куски зачерствели лишь потому, что она не трогала их. Самосбывающееся пророчество.

Взяв хлеб и суп, она вышла на крыльцо и прислонилась спиной к дверному косяку. Ребятишки на улице играли в прятки. Большинство ее друзей сейчас умывались и приводили себя в порядок, собираясь вернуться в город – на вечерний крикет в школьном дворе. Аня подула на суп, глядя, как малыши пытаются отыскать забравшегося на крышу мальчишку Пикеттов. Ему было всего восемь или девять лет, но лазал он, будто древесная лягушка. Прихлебывая суп, Аня краем глаза заметила что-то странное. Сперва она решила, что там спит собака, но это оказался потрепанный коричневый рюкзак Джоны. Вероятно, тот бросил его, застигнутый врасплох, а потом не набрался смелости вернуться и забрать рюкзак.

Аня ела суп, разглядывая одинокий рюкзак.

На улице началась суматоха, кто-то с грохотом пробежал по жестяной крыше. Шла погоня. Мальчишка Пикеттов перепрыгнул с крыши продуктовой лавки на дом Доусонов. Преследователи попытались зайти не с той стороны, и Аня сразу же поняла, что ему удастся сбежать. Если бы, становясь старше, ты мог убегать и прятаться с прежней легкостью…

– Ладно, к черту.

Аня поставила банку с супом, сунула в рот последний кусок хлеба, спрыгнула с крыльца и направилась к рюкзаку. Возможно, там обнаружится домашняя работа, и тогда можно будет не делать ее самой, а вместо этого отправиться на крикет и вечеринку, как советовала Мелл. Искушение было слишком велико. От папаши, мертвецки пьяного, толку ждать не приходилось.

Рюкзак был тяжелым. Аня затащила его на нижнюю ступеньку крыльца и открыла верхний клапан.

Пальцы ее наткнулись на что-то твердое. Камень. Заглянув внутрь, она увидела одни лишь камни. Ими был набит весь рюкзак. Образцы руды из лаборатории? Школьный проект? Она достала один камень и внимательно осмотрела его, потом другой, но в них не было ничего необычного или примечательного. Пирогенный базальт. Никакого намека на минералы – обычные камни, которыми швыряются мальчишки. Неудивительно, что мальчишка не вернулся, – кому нужны эти камни? Но зачем они ему, черт побери? Какое-то наказание? Пытался стать большим и сильным, как другие парни, чтобы его перестали донимать? Или тренировал ноги, чтобы убегать быстрее, как и подобает маленькому трусишке?

Аня печально покачала головой. Отец Мелл был прав: мальчишки вроде Джоны заканчивали свой путь на улицах, брошенные всеми, бормоча что-то себе под нос.

Поодаль, на одной из множества выложенных камнем дорожек, прыгала какая-то девочка: дважды на обеих ногах, трижды на одной ноге, опять на обеих, потом на одной, но не той, что в первый раз. После этого она развернулась и начала все сначала. Аня всегда умела подмечать закономерности. Ей часто казалось, что она может предвидеть событие еще до того, как оно случится: примерно так можно предсказать, где приземлится брошенный камень. Примерно так можно было предвидеть, что она проживет жизнь впустую: вероятно, ее ждала работа в загонах, которой в молодости занимался ее отец, затем прозябание в приграничных городках вдоль ущелья, жизнь в домах с треснутыми зеркалами и протекающими крышами.

Закономерность…

Аня посмотрела на дорожки, которые шли от дома к дому. В центре они соединялись и сливались в одну, образуя большую окружность, внутри которой были заключены старый колодец и даже тренировочное поле для крикетистов. Ана прошлась по дорожкам взглядом, примерно так же, как делала прыгавшая по ним девочка. На той, что сворачивала к ее заднему крыльцу, камни с одной стороны были разбиты, а с другой – уложены лишь наполовину.

Сойдя с крыльца, Аня стала изучать камни, которыми были выложены дорожки. Пирогенные и базитовые породы. Не с близлежащих отвалов – скорее обломки, оставшиеся с тех времен, когда сооружались фундаменты и прокладывались улицы. Городские камни из Эйджила. Все привезены издалека. Раньше она этого не замечала.

Аня снова посмотрела на рюкзак Джоны. Зачем парень собирал эти камни? Зачем растаскивал дорожку, что вела к ее задней двери?

И тут до нее дошло. Откровение было ясным и отчетливым, как удар крикетного мяча, и таким сильным, что у нее перехватило дыхание. Перед глазами поплыло. Схватив рюкзак, она вывалила камни на землю.

Картинка: мальчишка у изгороди, ежедневно собирающий камни.

Картинка: он протягивает пару камней, прежде чем трусливо сбежать, согнувшись под тяжестью рюкзака.

Картинка: он собирает камни в городе, прежде чем это успеют сделать другие, и тащит их за тридевять земель.

Старшие парни всегда жаловались, что запасы камней, которыми можно было швыряться, истощается. Всегда жаловались, что камней не хватает.

Аня снова взглянула на лабиринт дорожек в их поселке – годы работы, во время которой исчезали легкодоступные снаряды. Годы, занятые не разрушением, а созиданием.

У ее ног лежала груда камней. Подобрав один, Аня заполнила им брешь в дорожке перед своим домом. Потом взяла другой и заткнула еще одну дыру. По крыше с грохотом пробежал мальчишка Пикеттов, преследуемый другими детьми. Один из них своротил камень на дорожке неподалеку, и Ане в глаз попала рудная пыль. Рассерженно моргая, чтобы избавиться от нее, она продолжила чинить дорожку, укладывая камни.

### 3. Серый шар

Аня

К северу от поселка высились семь гребней – отвалы бывших рудников. Самые старые превратились в подобие холмов, с вершинами, сглаженными ветром, дождем и временем. Повсюду росли трава, сорняки, старые кусты, была даже небольшая рощица. На оконечности одного из гребней располагался массив антенных башен: тарелки, направленные на восток, юг и север, связывали отдаленный приграничный город с остальной империей посредством микроволн.

Ребята любили по вечерам уходить на холмы – достаточно близко к дому, чтобы не беспокоились родители, и достаточно далеко, чтобы не чувствовать никакого наблюдения. И еще – некое первобытное ощущение высоты, взгляда сверху. Или, возможно, сознание того, что никто не смотрит на тебя сверху. Аня мигом выяснила у ребятишек, игравших в прятки, что Джона, вероятно, сидит сейчас на отвалах и глядит на закат.

По-хорошему, стоило остаться дома и сесть за уроки, но это дело казалось куда интереснее учебы. Нужно было удостовериться, что ее догадка верна, что парень в самом деле выложил камнями все эти дорожки, и выяснить, как давно он начал. Почему она не замечала, как они сооружаются мало-помалу? Лишь потому, что они возникали постепенно, напоминая раскоп, ползущий к многообещающей рудной жиле?

На южной стороне ближайшего к поселку гребня сумели укорениться деревья. Некоторые умерли и теперь стояли без коры, белые и гладкие, – лазай не хочу. Аня заметила на одном из деревьев Джону: он сидел высоко на ветке с раскрытой книгой на коленях, покусывая карандаш или палочку.

Устав от подъема и камешка в ботинке, Аня присела на одно из бревен, заменявших скамейки на окраине города, сняла обувь и избавилась от помехи, думая о пьяном отце, контрольных, крикете и вечеринках, которые она пропустила.

Небо на западе приобрело цвет покрывшихся румянцем щек. Слышался колокольный звон, доносившийся с одного из множества городских шпилей: их очертания на горизонте словно предупреждали богов, что туда не стоит ступать. Аня снова натянула ботинок, глядя на очертания навалочной станции, где земля сыпалась из рудных вагонеток на грохочущие конвейеры, образуя остроконечные горы и затем скатываясь вниз. Издали все это выглядело прекрасно.

Город состоял не только из рудников, хотя об этом легко было забыть. Там имелись рестораны, магазины и бары. Между ними были площади и скверы, где, вероятно, бегали и гонялись друг за другом дети, сидели на скамейках взрослые, беседуя и читая книги, люди гуляли с собаками, возвращались домой с работы или шли поужинать. У кого-то было первое свидание: этим двоим предстояло влюбиться друг в друга, а потом пожениться. Где-то назревал скандал, грозивший закончиться разводом. Казалось странным, насколько заметнее подробности становятся на расстоянии, – идя через город, Аня ничего этого не замечала.

– До чего же много церквей, – сказал Джона.

Повернувшись и подняв взгляд, Аня поняла, что Джона обращается к ней. Он показал в сторону Эйджила.

– Двадцать три – я посчитал. Сейчас звонит Первая Юнионистская, та, на которую ты смотришь. Похоже, у них часы сбились. Они всегда звонят раньше. Ходишь в церковь?.

– Нет, – ответила Аня.

– Угу. Я тоже. Собственно, я не знаю никого, кто ходит. Но церкви все равно есть, и колокола продолжают звонить, будто их кто-то слушает.

Аня завязала ботинок и взялась за другой, злясь на парня за то, что тот донимает ее пустыми вопросами и она не может задать собственные. Прежде чем она успела развязать шнурок на втором ботинке, серое закатное небо осветила яркая вспышка, ослепительная, словно солнце…

На мгновение Ане показалось, что все это происходит у нее в мозгу – ложное срабатывание нейронов, инсульт, удар камнем по голове. Но она не ощущала боли и не слышала никаких звуков – лишь видела, как в центре Эйджила расцвел огненный цветок, превосходивший своими размерами сам город.

Свет был настолько ярким, что Аня отвернулась и уткнулась лицом в предплечье. Когда она осмелилась взглянуть снова, в небе появилось гигантское облако, огромный дымный шар, который расширялся, поглощая все вокруг.

Аня ошеломленно затихла, наблюдая за происходящим, моргая, чтобы убрать зеленые пятна на сетчатке, и пытаясь понять, что же она видит.

Несколько мгновений спустя на нее обрушился грохот взрыва, сменившийся низким рокочущим звуком. Серый шар расширялся уже не так быстро, поднимаясь к небесам и расталкивая облака.

– Видела?! – крикнул Джона. – Рудники…

– Это не рудники, – сказала Аня.

Облако постепенно рассеивалось. Стали видны разрушенные обломки старых зданий, многие из них пожирало оранжевое пламя. Весь город был охвачен огнем.

Ее друзья. Аня внезапно подумала о своих друзьях, о Кайеке и Мелл. Сперва о Кайеке – и тут же возненавидела себя, поняв, что никогда не простит себе этого. Облако поднялось к небу, в лицо ударил горячий ветер. Аня наконец подумала об отце, о том, что сейчас нужно быть дома, там, где ей ничто не угрожало – даже если над всеми остальными нависла опасность.

### 4. Счастливчики

Аня

В самых темных закоулках души Ани, где хранились секреты, таилось чувство вины. Аня всегда хотела, чтобы ее город был разрушен. Он казался ей клеткой, единственным препятствием на пути к лучшей жизни. Возможно, ее мрачные мысли ускорили все эти события.

Забыть увиденное после взрыва было невозможно. Аня не бросилась домой, а присоединилась к рабочим с рудника, которые отправились помогать выжившим. Им встречались бесцельно ковылявшие люди, глухие, бесчувственные, с черной, как рудная пыль, кожей, которая слезала с них, будто березовая кора. Красные волдыри были даже у тех, кто находился за милю от места взрыва, – таким сильным он оказался. Аня подумала, что, возможно, этим обожженным людям повезет и они останутся в живых. Кожу несчастных покрывало нечто вроде сыпи, – казалось, ее вызвала сама вспышка. И запах… он не походил ни на что известное Ане, напоминая вонь от жженых волос, гнили и чего-то металлического. Она обвязала лицо тряпкой – без толку.

Взрыв случился на закате, и вскоре наступила ночь. Во всем городе отключилось электричество, им приходилось работать в свете фонариков, ручных и налобных, а также в колеблющихся отблесках пламени, доносившихся из центрального района, где продолжали гореть здания. Аня всматривалась в лица раненых, надеясь увидеть подругу, одноклассника, кого-нибудь знакомого – и вместе с тем ощущая страх. Неизвестно, кому пришлось хуже: тем, кто умер, исчезнув в мгновение ока, или тем, кто на ее глазах угасал от ран, которых не придумал бы даже дьявол. Некоторым выжившим не суждено было остаться прежними: они смотрели, как гибнут родные, не в силах ничего сделать.

Аня не знала, сколько часов она провела, помогая бинтовать пострадавших и поднося воду к их губам, держа за руку умирающих. Наконец какая-то медсестра отвела ее в сторону, сказала, что она уже достаточно поработала, и велела идти домой – узнать, как дела у родных. Лишь тогда Аня поняла, что едва держится на ногах от усталости и шока. Около полуночи она покинула пункт сбора раненых, устроенный возле рудников, и отправилась домой – туда, где должна была оказаться несколько часов назад. Проходя мимо загонов к югу от железнодорожных путей, Аня краем сознания поняла, что они открыты настежь, охрана исчезла, а изгороди лежат на земле.

Пошатываясь, она пересекла территорию поездного депо, словно на автопилоте. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она шла этой дорогой домой вместе с друзьями. С Мелл. До того у нее не было времени, чтобы оплакивать их, но теперь она упала на колени в гравий возле стальных рельсов и разрыдалась, судорожно всхлипывая и содрогаясь всем телом.

– Аня?

Рядом стоял Джона. Он положил ладонь ей на спину и теперь помогал подняться.

– Со мной все в порядке. – Она оттолкнула его и поднялась сама. – Что ты тут делаешь?

– Я был на перевалочной станции, хотел помочь. Нам велели идти домой. – Он покачал головой, и Аня поняла, что Джона, вероятно, последовал за ней в город, где видел то же самое, что и она. – Что случилось? Кто это сделал?

– Не знаю, – ответила она. – Возможно, сработал годовой запас взрывчатки…

– Взрывчатку не хранят в городе. Кто-то говорил, будто мы повредили линию разлома…

– Нет, это не геотермический выброс. Это взрыв. Я видела.

– На нас напали?

Аня замерла. Об этом она не подумала. Она предполагала, что это несчастный случай, катастрофа на рудниках. Какая-нибудь новая технология, придуманная в университете, сработала не так… В ее голове уже успели возникнуть десятки версий. Но она не думала о том, что это нечто преднамеренное. Что это война. Или нападение. Если так, в любой момент мог раздаться новый взрыв. Ее обдало холодом от ужасной мысли: она, Аня, может внезапно превратиться в туман и пепел. Она поспешила к поселку.

– Подожди! – позвал ее Джона.

Она прошла через главные ворота. Кто-то поставил в них зеленые светящиеся палочки вроде тех, что использовались на руднике, чтобы оставшиеся в живых могли найти дорогу домой. На посту никого не было. Аня заметила на крыше возле изгороди нескольких детей, которые не сводили взгляда со светящегося кратера – города – вдали.

– Не ходите туда, слышите? – крикнула она. – Не ходите в город ни в коем случае!

– Я жду маму, – сказал один из ребятишек.

Было темно, но Ане показалось, что это сынишка Пикеттов. Судя по тому, что она видела, его мама, вероятно, не добралась домой – как и все взрослые, оказавшиеся на улицах города в момент взрыва. Она не знала, как объяснить это детям.

Аня повернулась к Джоне:

– Отведи их домой и уложи в постель, ладно? Завтра утром определимся. Постарайся найти взрослых, которые присмотрят за теми, кто ждет родителей.

Джона кивнул. В бледно-зеленом свете Аня заметила желваки на его скулах, грязь и копоть на лице, испуганный взгляд – наверняка такой же, как у нее самой. Вдвоем они видели то, чего она не пожелала бы худшему врагу. Ей вдруг захотелось сжать плечо Джоны, утешить его, но он направился к дому, чтобы поговорить с детьми.

Аня немного постояла, думая о предстоящих невзгодах, о том, сколько времени они будут осознавать, чего лишились, и как сложно станет без этого жить. Казалось, прервался ход ее жизни. Раньше перед ней лежал заранее предначертанный путь, и в конце его была ясная цель, но теперь все это рассыпалось в прах. Она понятия не имела, что будет дальше, но явно не была к этому готова.

«По крайней мере, я не погибла, – явилась мысль. – Я не пошла в город. Там я наверняка погибла бы. Сейчас я уже была бы мертва».

На нее нахлынула паника, запоздалое ощущение опасности, смешанное с тошнотворным страхом, но следом сразу же пришла волна эйфории.

«По крайней мере, я жива».

Аня со злостью отогнала прочь эту мысль, вспомнив о мертвых и умирающих, о своей сокрушительной утрате – она потеряла всех друзей. Но простая радость оттого, что она жива, никуда не делась: Аня радовалась, что может дышать, ощущать ночную прохладу руками и ногами. Несмотря на усталость, пот и грязь, ей казалось, что она может поднять вагонетку с рудой или раскрошить камень голыми руками.

– Я схожу с ума, – прошептала она. – Я схожу с ума.

Дом и постель – вот что ей было нужно в эту минуту. Оставив детей у главных ворот, она поспешила по выложенной камнем дорожке, почти доходившей до ее двери, – лишь в нескольких местах виднелись небольшие бреши.

Когда она в последний раз видела отца, тот был в стельку пьян. Аня решила, что, если он не проснулся от взрыва и суматохи, не надо его трогать: пусть спит, думая, что мир остался цел.

Но в доме виднелось бледное, дрожащее пламя газовой лампы. Распахнув дверь, Аня вбежала внутрь. Отец был в гостиной, в комбинезоне, выданном компанией, и высоких рабочих ботинках. Он складывая снаряжение в стоявшую на полу сумку.

– Папа! – крикнула она. Бросившись к отцу, она рухнула в его объятия, плача и дрожа.

– Ты жива, – прошептал он, недоверчиво глядя на дочь, будто та была призраком.

– Со мной все в порядке.

– Ты жива, – повторил он, словно все еще не верил.

– Я была на отвалах…

– Мне так жаль. – Отец покачал головой. – Мне так жаль. – Голос его срывался. – Так жаль, – продолжал шептать он, снова крепко обнимая Аню.

Когда она отстранилась, глаза его вдруг расширились.

– Ты… ты же не ходила в город?

– Я пыталась помочь, – ответила она, утирая слезы.

– Прими душ, – велел отец.

– Папа, мои друзья… столько людей…

– Аня, прими душ. Немедленно. – Он повел ее в ванную. – Не жалей воды, пока она еще идет. Как следует ототри всю грязь. Потом собери вещи.

– Куда мы отправимся? – спросила Аня, впервые осознав, что они не останутся здесь, что города больше нет, что все знакомое ей перестало существовать.

– Не мы, а ты. На восток, в Каанс. У меня там двоюродная сестра, которая тебя примет.

– Я не хочу жить с какой-то двоюродной…

– Послушай меня. Послушай. Мария позаботится о тебе. Ты поедешь вместе с человеком из компании, чтобы с тобой ничего не случилось. Так что сложи все, что тебе нужно, в сумку. Но сперва надо принять душ. Та бомба… – Отец отвернулся, на мгновение опустив плечи. – Та бомба – весьма дрянная штука, слышишь? Держись подальше от города. Это приказ.

– Бомба? Джона… мой друг Джона говорил, что на нас напали. Это война?

– Не война, нет. Террористы. Паразиты…

– Папа, поедем со мной. Тебе нельзя тут оставаться. Я не хочу быть одна.

– Ты не будешь одна. Ты будешь с родными. Я… Аня, я сделал кое-что очень плохое. Хочу, чтобы ты услышала обо всем от меня, – наверное, другого шанса рассказать об этом не будет. Я пытался сделать для этого города нечто очень важное, чтобы бросить эту дрянную работу, чтобы ты никогда не занималась тем же самым, чтобы тебе не пригодилось то, чему я тебя учил, и ты могла бы работать там, где пожелаешь, хоть на рудниках, черт побери, хоть в другом месте. А они использовали это против меня. У меня был план, а теперь… я во всем виноват.

Комната покачнулась. Аня оперлась рукой о стену, пытаясь удержаться на ногах.

– Бомба? – Она вспомнила его пьяный шепот, слова о том, что бомба должна была сработать. – Почему? – в замешательстве спросила она, стараясь найти хоть какой-нибудь смысл в его словах.

– Она предназначалась для них, – сказал отец. – Их невозможно остановить. Не знаю, как им это удалось, но я намерен выяснить.

– Кому? – спросила Аня. – Не понимаю.

– Иди в душ. Поговорим, пока ты будешь собираться. И пока буду собираться я.

– А что потом? Куда ты отправишься?

– На запад, – ответил отец. – Я должен закончить то, что начал.

## Часть 2. Новые перемены

> Люди видят только то, что они желают, но никогда – что они владеют тем, чего хотят другие.

> Король кочевников

> Высох колодец,

> проклятье, высох колодец,

> мы все умрем.

> Старое каннибальское хайку

### 5. Руины и обломки

Коннер

Три недели спустя

Большая стена стояла в течение многих поколений. Она нависала над восточной окраиной Спрингстона, защищая город от ветра и песка, огромная, как горы на западе, неподвижная, как созвездия над головой. Для Коннера было естественно сознавать, что стена останется, когда он умрет. Она переживет его, как пережила многих других.

Последствия случившегося вызвали у него когнитивный диссонанс, и он с трудом пытался найти свое место среди руин и обломков. Всего несколько недель назад ему хотелось одного: покинуть город и отправиться на восток, по следам отца. Теперь же он знал, что не найдет там утешения – лишь еще более острую боль. Опасность грозила со всех сторон, и его несчастный дом оказался в ее эпицентре.

– Что, блин, может знать какой-то гребаный сизиф про ремонт водяного насоса? – спросил Райдер. Рослый одноклассник отбрасывал тень на закопанного по пояс в песок Коннера, который не возражал против тени, зато имел кое-что против словоизлияний. – Месяц назад ты таскал песок по два ведра зараз, как и все мы, – продолжал Райдер. – А теперь вдруг решил, что ты особенный?

– Хватит ныть. Бери коромысло и шевели своей жирной задницей, – сказала Райдеру Глоралай.

– Я просто спросил, почему, черт побери, мы должны его слушаться?

– Потому что он слушается меня, а я теперь главная. Потому что никого больше не осталось и ни у кого нет плана. Но если хочешь сосать воду с неба вместо того, чтобы таскать песчаную крошку[1], никто тебе не мешает.

Глоралай показала на бетонный туннель в воронке вокруг водяного насоса: проваливай.

Райдер повиновался, не сказав ни слова, – лишь мрачно буркнул что-то, взваливая на плечи прогибающееся коромысло. Из переполненных ведер сыпался песок.

– Я бы с радостью попросил тебя выйти за меня замуж, прямо сейчас, – сказал Коннер. Подняв маску на лоб, он наслаждался короткой передышкой от сражения с наполовину погребенным насосом, единственным, который еще работал в Спрингстоне.

– Гм? И что же тебе мешает?

Глоралай уставилась на него, отставив ногу и уперев руку в бок. Именно она взяла на себя труд собрать всех оставшихся сизифов и теперь с их помощью поддерживала работу насоса: он качал воду, а песок, постоянно сыпавшийся в воронку, тут же выносился.

– Э… в общем, прямо сейчас я тебя чуть побаиваюсь, – ответил Коннер.

Глоралай рассмеялась:

– Угу, как же. Ты же без ума от всего, что опасно. Как и все дайверы, кого я знала.

Сняв с пояса фляжку, она присела рядом. Капли пота стекали с ее висков по щекам, скапливаясь в ямочке между грудей. Коннер взял фляжку и глотнул воды.

– Без ума от всего, что опасно? – переспросил он, возвращая фляжку. – Если бы мне хотелось того, что опасно, я был бы сейчас над Данваром, а не строил тут из себя великого водопроводчика.

– Ах ты, мой великий водопроводчик, – проговорила Глоралай и поманила его пальцем.

Коннер с помощью своего дайверского костюма сжал под собой песок, поднявшись настолько, что тот теперь доходил ему до колен. Поцеловав Коннера, Глоралай снова толкнула его в песок, все еще рыхлый.

– А теперь порадуй мой насос, – сказала она. – Почему вслух это звучит иначе, чем у меня в голове?

Коннер рассмеялся. Эта девушка, которую он любил, была настоящим чудом. Она обезвреживала любые окружавшие его бомбы, заставляла его смеяться, когда ему хотелось плакать, и давала ему надежду, когда он был готов сдаться. Опустив маску, он взял редуктор, стравил воздух, сдул крошку с загубника и, сжав его зубами, вновь ушел под песок. Отныне мир был раскрашен в цвета, зависевшие от расстояния до предметов и их плотности. Холодный песок – пурпурный и голубой; трубы, опоры и основание старого городского водяного насоса – ярко-золотистые и красные. Коннер дышал размеренно, как учила его сестра, – глубокий вдох на счет «пять», задержать дыхание на счет «пять», выдохнуть на счет «пять», последняя пауза, и все сначала. Платить за заправку баллонов ему теперь не приходилось, но таскать снаряжение было утомительно, и следовало беречь силы – по крайней мере, так он себя убеждал. Они могли потребоваться для набега на Данвар.

Оставалось наложить еще одну заплатку. Трубопровод, ведший к подземному источнику, постоянно покрывался трещинами. Коннеру поручили надевать на трубы разрезанные куски резинового шланга и закреплять их зажимами. Работать в песке было непросто, и он создавал воздушные карманы со стенками из пескамня, куда могли поместиться руки и инструменты. Приходилось действовать на ощупь, сосредотачиваясь на том, чтобы удерживать песок и покрепче затягивать зажимы. Считалось, что нырять на сотни метров – это высокий класс, но такая работа была намного труднее. Коннер вспомнил, что сказала Глоралай, когда он пожаловался на рутину, в которую превратилась их жизнь. «Рутина – это когда человек испытывает свой характер», – сказала она тогда. Похоже, он начал понимать, что она имела в виду.

Затянув зажимы, Коннер вернул песок на место. Поставив чувствительность маски на максимум, он проверил, не меняется ли цвет вокруг старой протечки. Цвет остался прежним. Но, убирая инструменты, он увидел внизу слабые голубые пятна – следы влажной песчаной каши. Скользнув ниже, он обнаружил еще одну протечку. Почему трубопровод вдруг начал разрушаться во многих местах? И как заменить его целиком, если это будет продолжаться?

Проталкиваясь сквозь влажный песок, он встретил сопротивление. Преодолев кашу, он внимательно оглядел трубу на экране маски в поисках трещин. В трубе были маленькие дырочки. Коннер не мог видеть их – в отличие от просачивавшейся воды, оттенки которой менялись от пурпурного до темно-синего, словно в гипнотическом калейдоскопе. Похоже, металлическая труба прохудилась от ржавчины или постоянных изгибов и растяжений, вызванных работой насоса на поверхности.

Нужны были новые шланги и новые зажимы, и он уже собрался возвращаться, но тут его внимание привлек едва заметный золотистый сгусток пескамня, повисший среди каши, всего в дюйме от его маски. Коннер потрогал его пальцем, и сгусток рассыпался, смешавшись с влажным песком. Странно. Может, здесь побывал другой дайвер? В старой маске он вообще ничего не заметил бы, но та, что дала ему Вик несколько недель назад, имела куда большую разрешающую способность, а Роб доработал ее, доведя до совершенства. Коннер уже почти решил, что кусок пескамня – странная диковинка, когда увидел еще один такой же, а потом, приглядевшись, десятки других.

Они распадались от легкого прикосновения. Значит, их не удерживали чьи-то мысли – то были лишь остатки чьего-то пескамня, сохранившиеся в нетронутом виде. Коннер включил маску на запись и просканировал окрестности. Надо попросить Роба выяснить, что это такое. Возможно, кто-то устраивал диверсию в колодце, не желая, чтобы их предприятие завершилось успехом. Может, те же люди, которые обрушили стену. В таком случае понятно, почему заплатки оказываются недолговечными.

Насос пока что работал, из большинства мест протечки теперь сочились редкие капли, и Коннер устремился к поверхности. Он устал и хотел пить. Снимая баллон и сворачивая шланги редуктора, он заметил, что кожух, защищавший основание насоса, больше чем наполовину засыпан песком. В каждый момент времени песок таскали лишь несколько сизифов. Старый резервуар постепенно заполнялся песком, который скользил по крутому склону, и все это напоминало часы.

Пока Коннер пил из-под крана насоса, вернулась с очередной ходки с грузом Глоралай.

– Все хорошо? – спросила она.

– В основном. Осталось несколько небольших протечек, и есть одна новая, которую нужно заделать. Меня больше беспокоит уровень песка.

Не успел он это сказать, как от края воронки отвалился пласт песка и поплыл вниз, оседая вокруг их ног. Оба посмотрели на него так же, как на посуду после совместного обеда: чья очередь этим заниматься?

– На сегодня хватит, – сказала Глоралай. – Пойдем со мной на гребень. Хочу тебе кое-что показать.

Коннер убрал дайверское снаряжение под брезент, покрывавший насос, и последовал за ней по склону – с трудом, медленно. Совсем не то, что дайвинг с его свободой и легкостью. Если бы не проблемы с батареями и зарядом, он бы предпочел не ходить пешком, а летать под поверхностью. К скорости быстро привыкаешь.

Если посмотреть с вершины гребня на восток, можно было увидеть остатки Спрингстона – плоскую песчаную равнину, из которой торчали, будто ребра, обломки рухнувших пескоскребов. На солнце блестели корпуса нескольких припаркованных сарферов со сложенными мачтами, чьи владельцы вытаскивали из-под песка спасенное имущество. В Шентитауне, избежавшем песчаной лавины и обрушения стены, кипела бурная деятельность, шло новое строительство. Но Коннер прекрасно понимал, что рано или поздно появится новая стена и сокрушит всех, кто ей доверял, окрестности снова станут центром, и цикл повторится, пока их всех не раздавит о горы.

– Что такое? – спросил Коннер, садясь возле Глоралай.

– Заметил, что можешь опустить платок? – спросила она. – Как и я?

Коннер поправил завязанный вокруг шеи лоскут ткани.

– Угу, нанос[2] сегодня слабый.

– И так уже несколько недель. Я пыталась тебе сказать. – Она махнула рукой в сторону востока. – В воздухе носится только песок, сдуваемый с вершин старых дюн.

Коннер пожал плечами:

– Нам повезло. Мы заслужили передышку. Может, сумеем слегка откопать насос до того, что произойдет так или иначе.

Глоралай покачала головой:

– Именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Вряд ли что-то произойдет. И так думаю не только я. Песок прекратил поступать, когда ушла твоя сестра… Вик. Ветер лишь гоняет то, что уже есть здесь. Если не смотреть с высоты, как сейчас, этого не заметить. Песок все еще жжет кожу, но он перестал прибывать.

Коннер уже слышал такие заявления и предпочитал не верить им. Но сейчас, сидя рядом с Глоралай, чувствуя, как высыхает пот на коже и холодеет закатный воздух, он заметил, что туманной дымки почти нет. И вспомнил, насколько яркими были звезды в последние несколько ночей, когда не шел дождь. В последние несколько ночей – или несколько недель?

– Шум в тот день тоже прекратился, – сказала Глоралай. – Барабанный бой, который мы слышали с незапамятных времен. Твоя сестра Лилия…

– Сводная сестра, – уточнил Коннер.

Глоралай нахмурилась. Коннер знал, что ей не нравится, когда он называет Лилию так. Но он нашел эту девочку в Ничейной земле лишь несколько недель назад, в тот день, когда пытался сбежать от собственной жизни.

– Твоя сестра говорила, что там, где держали ее, там, где держали вашего отца, использовали бомбы, чтобы копать землю. – Глоралай набрала горсть мелкого песка и выпустила его из кулака. – Все это – их отходы, то, что осталось.

– Понимаю, – кивнул он.

– Да? Что ж, оглядись вокруг. Подумай о том, как долго все это длится, как важно для них то, чем они занимаются, насколько ценно то, что они добывают из земли.

– Ты о том, как дорого мы им обходимся? А как дорого они обошлись нам? – Коннер с трудом сдерживал слезы, чувствуя, как перехватывает горло, будто кто-то стоял сзади и тянул его за платок. Старшая сестра была для него героиней, мифической фигурой: ее чаще всего не оказывалось рядом. В глубине души Коннеру казалось, что она отправилась в очередное приключение и рано или поздно вернется. Он не мог поверить, что она ушла навсегда. – Вспоминая о Вик, я всегда думаю о том, что она по крайней мере забрала с собой кого-то из тех сволочей. Покончила со всем этим. Они держали в плену наших людей. Наши семьи. Так что туда им и дорога.

– Угу, туда им и дорога, – бесстрастно проговорила Глоралай. – Но вряд ли ты меня понимаешь. Взгляни на то, что сделали эти люди. Сколько времени это заняло! – Она обвела рукой бескрайние дюны. – И попробуй сказать, что они не вернутся.

### 6. Недосягаемое

Палмер

Гигантские металлические создания неподвижно стояли с распростертыми крыльями, будто все еще помнили ветер высоко в небесах. Они были погребены на глубине в шестьсот метров. Палмер знал: мало кто видел подобное. Вряд ли кто-нибудь нырял глубже чем на триста метров. Дальше простиралась смертельная зона, где слежавшийся песок походил на сплошной камень и нельзя было одновременно двигаться и дышать. Палмер погружался глубже лишь однажды в жизни, в тот день, когда он и его друг Хэп обнаружили Данвар. Тогда он нырнул почти на четыреста и едва не погиб. Теперь он плыл среди песка, высоко над международным аэропортом Колорадо-Спрингс, обозревая почти нетронутые останки прошлого на глубине в две с лишним сотни метров – больше, чем когда-либо прежде.

Его сестра Вик утверждала, что подобный нырок вполне возможен. Прежде чем отправиться на восток, она даже намекнула, что погружалась на целую тысячу. Палмеру это казалось невероятным – и тем не менее он ей верил. После тысяч ошибок он понял, что в словах сестры никогда не надо сомневаться.

И вот она оставила для него подробные записи о том, как совершать эти глубокие нырки.

Все начиналось с двойных баллонов, закопанных через каждые двести метров. Естественно, другие дайверы тоже пользовались закопанными баллонами, меняя их по пути наверх и вниз, чтобы получить в свое распоряжение больше воздуха, но подход Вик был иным. Она говорила, что нырять на такую глубину со снаряжением на спине нельзя. Надо нырять без баллонов, по возможности без передышек, а по пути назад останавливаться на пять-десять минут, чтобы подышать, успокоиться, наполнить тело кислородом, оставить эти баллоны позади и устремиться к следующим.

Нырок на глубину в тысячу метров… и без баллона. Только Вик могла отважиться на такое. И она доказала, что это возможно. По крайней мере для нее.

Вик также сделала пометки на карте Палмера, которую тот нашел в ящике письменного стола, внутри самого высокого данварского пескоскреба: она указала все свои любимые места для нырков. Карта старого мира со старыми названиями. То, что Палмер знал как дорогу Двух скал – две потонувшие в песке полосы между Лоу-Пэбом и Спрингстоном, вымощенные потрескавшимся камнем, – когда-то именовалось федеральной трассой 25, пролегавшей почти по прямой между Пуэбло и Колорадо-Спрингс, как они именовались на карте. Вокруг были разбросаны старые поселения размером поменьше. Палмер подумал: если во всех них одновременно жили люди, население старого мира могло составлять миллион человек. Может, даже два. Невообразимо.

Именно эта карта привела его сюда, где он парил над стаей безмолвных металлических птиц, размышляя о странностях тех, кто их построил. Давно погребенный мир был настолько же непознаваемым, насколько недостижимым.

Палмер сделал глубокий вдох. Он достиг верхнего комплекта баллонов Вик, закопанного на двухстах метрах. Еще недавно он не осмеливался погружаться глубже, и на его долю выпадали лишь жалкие остатки в хорошо известных местах для нырков. Сестре же были доступны любые сокровища на неизведанных территориях. Обычная дайверская маска даже не позволяла разглядеть туманные очертания аэропорта, пока ты не опустишься на две сотни. Вик, часто исчезавшая из его жизни, жила в мире, невидимом для большинства. Но Палмеру отчего-то казалось: лучше вообще не знать об этих сокровищах, чем обладать картой, с которой можно нырнуть и увидеть их воочию. Палмер не возвращался в Данвар с тех пор, как обнаружил его, но слух все же разошелся, и началось настоящее паломничество. Но пока из города не удалось вытащить хоть чего-нибудь. Дайверы занимались в точности тем же, чем занимался сейчас Палмер, – парили и мечтали, не в силах прикоснуться к тому, чего страстно желали.

«На этот раз будет иначе», – подумал он, уверенный в том, что у него все получится. Он сосредоточился на большом здании с дырой в крыше. Судя по заметкам Вик, там лежали подлинные самородки – чемоданы, полные хорошо сохранившейся одежды, обуви, туалетных принадлежностей, косметики, а зачастую и более редких сокровищ. Груды чемоданов. Драгоценности в короне старого мира, отборные трофеи, маленькие яйца, полные полезных вещей. Содержимое всего лишь одного из них могло принести достаточно денег, чтобы купить новый парус. Новый дом. Новую жизнь или по крайней мере ее начало. Только нырни и схвати добычу.

Несколько глубоких вдохов. Покалывание в конечностях – от кислорода. Костюм гудел, работая на максимуме энергии, как советовала Вик: он ощущал эту энергию в своих костях. «Не слишком беспокойся о дыхании, сосредоточься на песке». Набрав в грудь воздуха, Палмер выплюнул загубник, оставил баллоны позади и нырнул вертикально вниз».

На четырехстах метрах находился еще один комплект закопанных баллонов. Твердый металл выделялся благодаря желтому цвету, но выглядел лишь едва заметной точкой в море синевы и пурпура. Палмер знал, что это такое, лишь потому, что Вик нанесла баллоны на карту. Тяжелый песок, влажный и холодный, заставлял думать о том, что над тобой нависла смерть. Песок гробницы, сдавливающий все тело. Невозможность дышать, даже ясно мыслить – такое же чувство он испытывал тогда, во время нырка к Данвару: отчаяние, которое он пытался превратить в вибрации, уничтожив вязкость песка, уподобив его воде, но тяжесть, тяжесть, тяжесть на его груди, пальцы тяжести на горле, триста метров, смыкается тьма, сужающийся черный круг в поле зрения, триста пятьдесят, он уже бывал раньше на этой глубине, у него все получится, все получится…

# Примечания

1

Песчаная крошка – песок во рту. (Примеч. автора.)

2

Нанос – песок, несомый ветром. (Примеч. автора.)