# Одна маленькая ошибка

Дэнди Смит

Элоди Фрей мечтает походить на свою идеальную сестру Аду, гордость их родителей. Решившись бросить престижную работу ради писательской карьеры, Элоди надеется, что вот-вот наступит ее звездный час, но проходит год, а успеха так и не предвидится. И надежда сменяется отчаянием.

А потом Элоди допускает маленькую ошибку – и крошечный камешек порождает целую лавину событий. Идеальная мечта превращается в идеальный кошмар. Не представляя, как выпутаться из ситуации, порожденной почти невинной ложью, Элоди идет на отчаянные меры, – но знала бы она, куда они ее приведут…

> Маме и папе, которые никогда во мне не сомневались

© Е. О. Згурская, перевод, 2024

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

## Раньше

### Глава первая

Тридцатью одним днем раньше

Элоди Фрей

Опять он. Уверена, этот мужик меня преследует. В понедельник поздно вечером он торчал возле библиотеки, затем вчерашним утром появился в парке напротив моего дома и вот уже в четвертый раз на неделе заходит в «Кружку».

– Элоди, блин! – одергивает меня Ханна.

Я опускаю взгляд и обнаруживаю, что перелила молока и теперь на деревянной стойке лужа.

– Черт, – отставив пакет в сторону, я хватаю полотенце, чтобы вытереть столешницу. А параллельно рассматриваю незнакомца, которому тут как будто медом намазано. Всякий раз, когда мы пересекаемся на улице, я лишь украдкой кошусь на него, а затем покрепче прижимаю к себе сумку и ускоряю шаг. Но сейчас, когда я надежно защищена стойкой и очередью посетителей, можно не торопиться. Это крепкий, солидный мужчина лет сорока, темноволосый, коротко стриженный, в круглых очках с черной оправой. Такие очки наводят на мысль о серийных убийцах: так и представляется, как их хозяин стоит над женским трупом и спокойно протирает линзы, забрызганные кровью.

Незнакомец таращится на доски над стойкой, изучая меню, – делает вид, что раздумывает над заказом, хотя всякий раз берет одно и то же. На этой неделе Ханна уже четыре раза готовила для него кофе без молока и сахара, а сегодня только среда.

Он определенно какой‐то… не такой. Будто неживой. Не приносит с собой ни газеты, ни книги, не пролистывает сообщения на телефоне, как большинство тех, кто приходит сюда один; чаще всего он садится за столик в углу, откуда отлично просматривается вся кофейня, и пялится. На меня в основном. Обычно чужой взгляд ощущается так, словно о кожу тушат две зажженные сигареты, – но у него взгляд ледяной и колкий, будто мне в спину утыкаются два остро заточенных ножа.

Сейчас, когда я подняла глаза, наши взгляды столкнулись – всего на мгновение, но вдоль хребта все равно ползет холодок. Я отворачиваюсь и продолжаю вытирать стойку, хотя на ней уже не осталось ни капли молока.

– Элоди, – торопливо окликает Ханна, – помоги немножко!

Чтобы поставить очередной заказ возле кассы, требуется всего пара минут, но Ханна вздыхает так, словно я нарочно стараюсь двигаться как можно медленнее.

Я снова поднимаю взгляд: незнакомец по-прежнему таращится на меня, словно хочет сожрать. Может, это просто паранойя… а если нет?

Пока Ханна не успела попросить о чем‐нибудь еще, я тихонько ухожу в подсобку, прихватив пакет полужирного молока на тот случай, если напарница меня хватится. На прошлой неделе, когда я упомянула своего предполагаемого преследователя, она отнеслась к моим словам скептически: ага, мол, посетители только затем сюда и ходят, чтобы хоть издали взглянуть на Элоди Фрей, владычицу сердец, потому что мужики к ее ногам так и валятся, точно поверженные короли.

В кладовке висит резкий, горьковатый запах кофе – мне не нравится его вкус, но я просто обожаю аромат. Он напоминает мне о рождественских каникулах в коттедже «Глициния» и об уюте, что царил там на кухне по утрам: каждый день нас ждал горячий кофейник, помогающий согреться после прогулки вдоль ветреной набережной.

Вытащив из кармана фартука телефон, я набираю сообщение для Джека, моего лучшего друга:

> 15:26 Элоди: Этот жуткий тип опять тут. Меня точно однажды покажут в жутком новостном сюжете и скажут: пропала, а через несколько месяцев со дна озера труп выловили.

Палец замирает над кнопкой «Отправить». Как только Джек получит сообщение, он тут же бросит все дела – чем бы он там ни занимался сейчас – и примчится сюда. Искушение велико, но… если так вдуматься, от незнакомца толком и нет никакого вреда, не считая моих трясущихся коленок. Закон не запрещает стоять возле библиотеки или сидеть в парке на лавочке и уж точно не запрещает обожать кофе. Кроссхэвен – городок маленький; не настолько, чтобы все друг друга знали, но достаточно, чтобы частенько встречать одних и тех же людей.

Я удаляю сообщение, но еще пару минут провожу в кладовке, чувствуя, как в ложбинку между ключиц стекает капля пота. На дворе середина июля, и в Сомерсете невероятно жарко – впору яичницу на асфальте жарить.

Ненадолго закрыв глаза, я представляю, как медленно захожу в Кельтское море, как холодная вода облизывает кожу, и мне снова отчаянно хочется оказаться в «Глицинии». С прошлого визита миновал уже целый год – Джек все собирается еще раз съездить в этот загородный домик, принадлежащий его семье, но все время находятся какие‐то другие дела и расходы. После того как я отказалась от карьеры маркетолога ради писательства, денег хватает впритык, а вся та сумма, что мне удалось скопить во время работы в «Эй-си-эйч маркетинг», ушла на аренду и счета.

Электронную почту я проверяла всего десять минут назад – и все равно заглядываю еще раз, мечтая увидеть письмо от Лары, моего агента. В душе ворочается робкая надежда, что, может быть, сегодня, вот именно сегодня я получу сообщение о…

Но папка «Входящие» пуста. Удручающе пуста.

Я жду письма, в котором большими огненными буквами будет сиять «да» от издательства. От одного конкретного редактора: Дарси Уилмот из «Харриерс». Она единственная, кто согласился ознакомиться с моей рукописью, а значит, и мой последний шанс на публикацию. Она уже прислала Ларе несколько писем, всякий раз соловьем разливаясь о том, как ей нравится моя книга, но о договоре пока даже не заикнулась.

Покрепче сжав пакет молока, я стараюсь сосредоточиться на рабочей рутине. Но стоит выйти из подсобки, как тревога накатывает снова. А что, если тот мужик по-прежнему здесь и все так же таращится на меня через эти свои круглые очки серийного убийцы?

Ханна раздраженно оглядывается через плечо, совершенно не замечая моей паники. Я поднимаю пакет с молоком повыше, как белый флаг, затем ставлю его на верхнюю полку холодильника.

А потом оборачиваюсь и оглядываюсь. Сердце бешено колотится.

Хоть бы его здесь не оказалось!

Обвожу взглядом зал кофейни.

Прошу, заклинаю, пусть его здесь не будет!

Его и правда нет. Облегчение накатывает горячей и теплой волной.

– Если собираешься исчезнуть, хотя бы предупреждай заранее. – В голосе Ханны слышится плохо скрываемая злость. – А то народу сегодня уйма.

Вообще‐то нет. В промежутке между обеденным перерывом, когда посетителей и впрямь хватает, и временем закрытия в кофейне всегда наступает странное затишье. Занято всего лишь несколько столиков; за одним сидит пожилой джентльмен по имени Джордж, непременно устраивающийся у окна с кроссвордом, за другим – компания мамочек, которые обмениваются свежими сплетнями за стаканчиком обезжиренного латте, параллельно укачивая на коленях младенцев, а за третьим притулилась студентка колледжа: целиком сосредоточившись на экране ноутбука, она что‐то быстро выстукивает на клавиатуре.

– Угу, – откликаюсь я, демонстративно оглядывая практически пустую кофейню, – прямо не протолкнуться.

Колокольчик над дверью звякает. Это Ричард. Вот радость‐то. Я тут же нахожу себе занятие – принимаюсь чистить кофемолку. Ричард обходит вокруг стойки и, как и всегда, встает слишком близко – я чувствую запах дешевого лосьона после бритья. Однако он мой босс, поэтому про личное пространство напоминать как‐то не с руки. Я поднимаю взгляд:

– Что‐то не так, Ричард?

– Вы с Ханной поменяетесь завтра сменами. Выйдешь с утра.

– Но я сегодня до вечера, к тому же я на этой неделе все дни открывала и закрывала кофейню.

– А Ханне надо готовиться к экзамену, – пожимает плечами босс.

Я оглядываюсь на Ханну – та вытряхивает крошки из витрины с маффинами и делает вид, что вообще не слышит нашего разговора.

– Лето на дворе. У нее нет никаких экзаменов.

Ричард лезет в холодильник за лимонадом, и я замечаю мокрые пятна у него под мышками.

– Ну, у нее дела по учебе, поэтому она очень просила.

Не сомневаюсь. По учебе? Во «Флитс» проходит студенческий вечер, и я готова на недельную выручку поспорить, что Ханна попросила поменяться сменами, чтобы отправиться туда и хлестать текилу, пока из ушей не польется. Но если Ричард и в курсе, ему наплевать.

– Ладно, – откликаюсь я, потому что спорить бесполезно – разве что начать флиртовать с ним, но одного взгляда на эти ручьи пота достаточно, чтобы отбить всякое желание кокетничать.

Компания мамашек уходит, и я принимаюсь вытирать их столик. Господи, на этой работе чувствуешь себя персонажем «Дня сурка» – подал кофе, вытер столик, загрузил посудомойку, и так по кругу. Но если Дарси предложит договор на публикацию, все мои страдания окупятся.

Когда я прохожу мимо, Ричард замечает:

– Ты такая красотка, Элоди. Тебе стоит почаще улыбаться.

Мне отчаянно хочется сказать: «Я и улыбаюсь, просто не тебе». Вместо этого я молча расплываюсь в ответной улыбке – потому что именно так должны вести себя хорошие девочки, если не хотят вылететь с работы.

Следующие полчаса Ричард и Ханна напропалую флиртуют, а затем, едва за боссом закрывается дверь, моя напарница заявляет:

– Я на перерыв.

Дождавшись, пока она уйдет, я вытаскиваю из витрины бискотти и как бы невзначай прохожу мимо столика Джорджа. Старик неспешно потягивает кофе, ломая голову над очередным кроссвордом. До выхода на пенсию Джордж трудился уличным сапожником, а теперь коротает дни за одним и тем же столиком возле окна с карандашом в руке. Я ловким движением подсовываю ему стащенное печеньице, и Джордж поднимает влажно блестящие голубые глаза.

– У тебя будут неприятности, – предупреждает он.

– Только если вы кому‐нибудь расскажете, – улыбаюсь я.

Джордж – наш самый милый и преданный посетитель, и он всегда оставляет чаевые, хотя ему почти восемьдесят и он давно на пенсии.

– А не подскажешь ли: «Ощущение, что вот-вот произойдет что‐то плохое», двенадцать букв?

Я медлю пару секунд, перебирая в уме подходящие слова.

– Предчувствие.

Старик медленно кивает, берет вместо карандаша шариковую ручку и осторожно вписывает буквы трясущейся рукой.

– Смелый вы человек, Джордж, – замечаю я лукаво. – Чернила‐то не сотрешь.

Он с улыбкой разворачивает бискотти и разламывает пополам.

– Раз уж мы с тобой сообщники, – говорит он, протягивая мне кусочек, – я тебе полностью доверяю.

Кофейню я закрываю сама. Еще светло, но я все равно стараюсь управиться побыстрее, чтобы успеть на пробежку по парку до того, как стемнеет. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в этот момент снова чувствую на себе чей‐то взгляд. Несмотря на жару, по спине ползет колючий холодок. Я оглядываюсь – и сердце пропускает удар. Это он. В каких‐то пятидесяти метрах от меня, все в той же темной куртке и джинсах. А от стекол очков отражается солнце, так что он сейчас и вовсе похож на какую‐то нечисть.

Наша кофейня закрывается последней, так что улица пуста. Сердце в груди бешено колотится. А он направляется в мою сторону, и я застываю, будто ноги приросли к тротуару. Преследователь шагает решительно и целеустремленно, и мысль о том, что я сейчас на улице совершенно одна с мужиком в два раза крупнее меня, помогает сдвинуться с места. Я резво направляюсь в другую сторону, радуясь про себя, что успела переобуться в кроссовки перед уходом.

От центра до моего дома – минут пятнадцать пешком. Обычно я срезаю путь через Мемориальный сад, но в этот раз вместо привычной короткой дороги я иду длинной, через жилые улицы. Незнакомец по-прежнему идет за мой. Я чувствую его взгляд.

Впереди, на другой стороне дороги, виднеется группка людей – они не спеша направляются в ту же сторону, что и я. Возможно, если держаться поближе к другим пешеходам, преследователь отстанет. Поэтому я перехожу дорогу и стараюсь затесаться в чужую компанию – а затем, улучив момент, коротко оглядываюсь через плечо. Сработало: он слегка замедлил шаг.

Покопавшись в сумке, я вытаскиваю телефон и ключи от дома. Зажав один из ключей между пальцами, я готовлюсь использовать его как оружие, если понадобится. Второй рукой я крепко держу телефон. Может быть, позвонить кому‐нибудь? Например, Джеку. Или в полицию. И что я скажу? Этот человек не причиняет мне вреда. Не накажут ли меня за ложный вызов? Ладно, не буду никуда звонить. Как только доберусь до дома, хотя бы до двери, все закончится. Все закончится.

Я слегка замедляю шаг, раздумывая, стоит ли приводить преследователя прямо к двери моего дома. С другой стороны, он наверняка уже в курсе, где я живу: несколько раз я замечала его в парке напротив моих окон. Можно резко свернуть и пойти куда‐нибудь в людное место, скажем в бар, и попросить Джека встретить меня там. Но как только Джек меня увидит, то сразу поймет, что я не в своей тарелке, и тогда придется либо объясняться, либо лгать. К тому же до дома уже ближе, чем до центра.

Я снова украдкой оглядываюсь – и он по-прежнему идет за мной. Теперь явно быстрее. Не то чтобы бежит, но шагает слишком торопливо для обычной прогулки. Я опрометью бросаюсь через дорогу, не дожидаясь просвета в трафике: стоит мне замешкаться, и преследователь меня догонит. Одна из машин едва успевает повернуть, недовольно сигналя. Сердце колотится, и его стук отдается в ушах. Спотыкаясь о тротуар, я сворачиваю за угол, на свою улицу. Лучше укрыться в доме, чем носиться по улицам. Я взбегаю по каменным ступеням, трясущимися руками открываю дверь и, заскочив внутрь, захлопываю ее и прижимаюсь спиной к створке, чувствуя тепло нагревшейся на солнце древесины.

Всё. Спасена.

### Глава вторая

Двадцатью восемью днями раньше

Элоди Фрей

Моя сестра живет в двухэтажном георгианском особняке с каминами, затейливыми карнизами и ставнями, покрытыми полуматовой краской. Красиво, что уж тут говорить. За версту несет деньгами и статусом. Дом Ады расположен в том самом районе, который мы с ней в детстве обожали. После школы мы частенько бродили по Пич-авеню, наблюдая, как наши ровесницы вылезают из дорогущих машин, одетые в форму частных школ, с зализанными в хвост волосами; как они вальяжно идут по извилистым дорожкам к огромным особнякам, покачивая этими своими хвостами, а следом за ними тянутся родители, кто в жемчугах и бриллиантах, кто с массивными золотыми часами. Ада всякий раз тыкала пальцем в белозубо улыбающихся мужчин в накрахмаленных сорочках и начищенных до блеска ботинках и говорила: «Вот за такого я замуж выйду, когда вырасту». И вышла‐таки. С точки зрения моей сестры, внушительный счет в банке – как у Итана, ее мужа-финансиста, – это лубрикант покруче любого «Дюрекса».

Лавируя между множеством машин, припаркованных возле дома, я слышу смех и музыку, а ноздри щекочет запах барбекю, долетающий из-за ограды. На прошлое Адино сборище я ничего не принесла к столу и нарвалась на ехидный комментарий сестры насчет гостевого этикета. Поэтому вчера полночи проторчала на кухне, чтобы приготовить крамбл с сезонными фруктами.

Неловко прижимая к боку стеклянную посудину с десертом, я берусь за латунное кольцо массивного дверного молотка и, постучав, жду, переминаясь с ноги на ногу. Волноваться глупо – я знаю всех, кто сегодня собирается у Ады, – но встречаться с семьей мне тяжко. Родители так и не согласились с моим решением оставить карьеру маркетолога. С их точки зрения, бросать все ради писательской стези безрассудно и безответственно. Они не понимают, что заполучить в свое распоряжение агента, особенно такого мастера своего дела, как Лара, – все равно что приручить единорога.

Парадная дверь распахивается, и меня встречает Итан с бокалом красного в руке.

– Элоди! – радостно восклицает он. – Заходи скорее, заходи и присоединяйся к вечеринке!

Мужа моей сестры обожает вся семья, и, хотя мы с ним ладим, я все равно чувствую себя кошкой, которую всучили заядлому собачнику.

Итан провожает меня к двери, ведущей в сад, и на секунду я останавливаюсь, оглядываясь по сторонам. Моя сестра никогда ничего не делает наполовину. Передо мной возвышаются два шелковых шатра, украшенных флажками и электрогирляндами, на деревьях висят бумажные украшения, легонько покачиваясь на летнем ветру; слева – ряд деревянных столов, где сырные тарелки и разноцветные миски с салатами теснятся рядом с десертами, а справа шипит и щелкает мясо на гриле. Я несу свой крамбл мимо красиво расставленных пирожных «Павлова» и бисквитов королевы Виктории, попутно замечая, что изгородь успели перекрасить в темно-синий, а летний домик – в дымчато-розовый. В общем, вечеринка образцово-показательная: красивые и дорогие люди среди красивых и дорогих вещей.

Едва успев взять бокал, я замечаю родителей: они сидят вместе на качелях. В том, как папа с мамой смотрят друг на друга, чувствуется близость, какая возникает между людьми после тридцати пяти лет брака. Папа легонько обнимает маму за плечи, другой рукой держа бутылку с сидром, а мама расслабленно прижалась к нему, потягивая вино. Он что‐то шепчет ей, слегка прищуриваясь, и она краснеет и с шутливой укоризной легонько шлепает его по коленке. Лет в тринадцать я бы похихикала над ними, но в свои двадцать восемь уже немного завидую. Я тоже хочу таких отношений – спокойных и крепких. Может, у меня такие и были бы, думаю я, впервые за долгое время вспоминая о Ноа. О том, как его руки бережно раздвигали мне ноги, пока он шептал на ухо слова любви в кровати отеля в Копенгагене, куда неожиданно увез меня на выходные. И о том, как он лежал, такой неподвижный, на больничной койке, весь опутанный трубками капельниц и проводами датчиков, едва дыша из-за боли в сломанных ребрах.

Затолкав воспоминания как можно глубже, я снова оглядываюсь на родителей; мама вся сияет, да и папа тоже, но вовсе не из-за моего появления. Это Ада вызывает у них такую гордость. Сестрицу окружает компания женщин, которых словно на одном заводе собирали: одни и те же длинные платья с цветочным узором, высокие каблуки и волосы чуть выше плеч, уложенные теми самыми «небрежными» пляжными локонами, на создание которых обычно уходит не меньше часа. Ада запрокидывает голову и смеется. Неизменная королева бала.

Наше с ней родство очевидно для всех, даже мама путается, глядя на наши детские фотографии. У нас одинаковые резкие скулы, крепкие подбородки и длинные ресницы, но у меня губы более пухлые. Однако у Ады глаза серые, а у меня – зеленые, и цвет волос слегка различается: ее оттенок ближе к карамельному, а мой – к медовому. Ада старше меня на четыре года и повыше на треть головы. Правда, аттестат о полном среднем образовании она в свое время так и не получила, да и в университет не пошла, но это не помешало ей удачно выйти замуж и заиметь роскошный дом, новенькую машину и супруга словно с журнальной обложки. Мне же родители прочили два пути: либо университет, а затем карьера и насыщенная жизнь в центре, либо брак, ипотека и дети. Я пошла по первому пути, но затем отклонилась от него, и теперь родители воспринимали меня как некий сломавшийся механизм, нуждающийся в починке. В то время как способность моей сестры подцепить правильного мужика всячески восхвалялась, все мои достижения ценились не выше поломанных безделушек, найденных на дне мусорного бака. Что ж, если полки магазинов украсит книга с моим именем на обложке, возможно, мама с папой начнут смотреть на меня так же, как сейчас смотрят на Аду.

Я беру еще один бокал. В этот момент подходит мама:

– Милая, а я и не заметила, как ты появилась.

Я вымучиваю широкую улыбку, прежде чем обернуться.

– Да я пришла‐то всего пару минут назад. Отлично выглядишь, – добавляю я, оглядывая темно-синий пляжный костюм, который мама прошлым летом ухватила на распродаже в «Маркс и Спенсер». К тому же она похудела – всего на несколько фунтов, но, честно говоря, на лишний вес она и так никогда не жаловалась.

– Хожу на горячую йогу вместе с Адой, – улыбается мама.

– Это по тем купонам, которые я тебе на день рождения подарила?

– А, так вот откуда они взялись! – Ее улыбка становится шире. – Веришь, нет, совсем из головы вылетело.

– Вы бы хоть предупредили, что пойдете, – отвечаю я, стараясь не выдать обиду. – Я бы тоже подтянулась.

Мама отхлебывает из бокала.

– Чем старше становишься, тем сложнее удерживать прежний вес. Давным-давно у меня тоже была такая фигура, как у тебя. Я тебе так скажу, Элоди: мужики как вино, с возрастом хорошеют, а женщины в этом смысле как мясо – с годами только портятся. Ладно, пойдем, – добавляет она, – поздороваешься с папой.

Мне пересказывают последние новости, и, когда свежие сплетни заканчиваются, мы просто сидим в уютном молчании. Я допиваю второй бокал мерло, и у меня уже кружится голова. Если Ада знает, что я здесь, но до сих пор не подошла поздороваться, это грубейшее нарушение того «свода правил степфордской жены» [1], которого она так старательно придерживается. Краем глаза я замечаю ее бледно-голубое платье – сестренка фланирует по лужайке, одаривая притворно-любезной улыбкой то одних гостей, то других, – и едва ли не в тысячный раз невольно задумываюсь, как мы умудрились вырасти такими разными и откуда между нами появилась такая холодность.

Мама с восторгом оглядывает сад.

– Красота‐то какая, правда, Мартин? Видно, что Ада изо всех сил потрудилась над оформлением. Надо и нам как‐нибудь забор перекрасить.

Папа кивает, а я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, потому что уж Ада‐то точно не трудилась над забором. Подловить ее с малярным валиком и банкой краски оттенка «Сапфировый салют» так же маловероятно, как в шерстяных носках и «кроксах».

– Тебе ту лампу на крыльце уже починили? – поворачивается ко мне папа.

Я отрицательно качаю головой.

– Я отправила домовладельцу письмо, но он на любой вопрос отвечает в лучшем случае через неделю.

– Не трать время, – бурчит папа. – Сказал же, зайду и сам сделаю.

– Спасибо, но я уже говорила: если ты там что‐то не то припаяешь и оно сломается, отвечать буду я. И могу потерять депозит.

– Ну да, а под дверями в темноте болтаться зашибись как весело.

Мне тут же представляется, как тот мужик в «очках маньяка» идет за мной вечером до самого дома, тихонько поднимается следом по ступенькам, пользуясь тем, что уличная лампа не работает, и, пока я судорожно шарю по сумке в поисках ключей, жарко сопит над ухом…

– Ты в порядке, лапушка? – спрашивает мама. – Какая‐то ты дерганая сегодня.

Я киваю. Про парня, который вроде бы преследует меня, я пока не говорила ни ей, ни папе: не хочу, чтобы они разволновались, особенно у Ады на вечеринке.

– Таких хлопот можно было бы избежать, если бы ты купила жилье, а не снимала, – продолжает мама с интонациями школьной учительницы, распекающей непутевую ученицу. – Только деньги зря тратишь.

Я на секунду прикрываю глаза, гася нахлынувшее раздражение. Подобный разговор происходит стабильно раз в месяц. Мама с папой купили свое первое жилье в 1984 году за 34 тысячи фунтов и все никак не могут понять, что из-за взлетевших цен на рынке жилья и снижения зарплат ипотечные взносы сейчас совершенно неподъемные. Все мои знакомые ровесницы смогли обзавестись собственным домом только благодаря каким‐нибудь родственникам, благополучно почившим и оставившим в утешение жирное наследство. Ну или как Ада, за богатенького замуж выскочили.

Поняв, что я не желаю в сотый раз обсуждать жилищный вопрос, мама решает сменить тему:

– Кстати, у тебя кавалер не появился?

Вот так: от Сциллы удирал да к Харибде попал. Похоже, придется взять еще один бокал вина, чтобы вытерпеть этот разговор до конца.

Папа, извинившись, уходит проведать Итана, и постепенно вокруг гриля собирается целая мужская компания. Зять бросает на решетку кусок мяса, языки пламени тут же вздымаются вверх, шипя и плюясь искрами, и мужчины наблюдают за ним с детским восторгом.

– Нет пока… – отмахиваюсь я. Мама огорченно хмурится. С тех пор, как не стало Ноа, у меня так и не появился ухажер. Мои родители обожали Ноа: с ним было легко и весело, и, когда мы приезжали в гости из Лондона, он всегда покупал для мамы букет цветов, а для папы – бутылку сидра. Теперь они почти так же любят Джека, и мне совестно, что я не могу стать прежней, ведь родители отчаянно хотят видеть меня счастливой и благополучно устроившейся. Со смерти Ноа прошел уже почти год, но я все равно пока не готова к новым отношениям.

– В смысле, я сейчас сосредоточилась на своей книге, – добавляю я, чтобы отвлечься. – Сегодня все утро просидела в библиотеке, придумывая новые идеи для своего агента.

Мама хмурится еще пуще, и мне становится обидно. Я только сейчас понимаю, как отчаянно мне хочется, чтобы она тепло улыбалась и сыпала вопросами, как делает всякий раз, когда Ада объявляет об очередном бессмысленном ремонте. Помню, какой гордостью лучились мои родители в тот день, когда я оканчивала школу. Мама тогда надела лучшие туфли – атласные, с маленькими бантиками; обычно она приберегала их для самых-самых торжественных мероприятий. А папа плакал, глядя, как я топчусь возле застиранной синей шторы с пластиковым свитком в руках, служившим реквизитом для фотографий. Я стала первой в нашей семье, кто поступил в университет, но это достижение померкло в сравнении с блистательными подвигами Ады – ее роскошной свадьбой на Амальфитанском побережье, роскошным домом, роскошной машиной и роскошным мужем. С тех самых пор, как я решила написать книгу, между мной и родичами словно выросла стена.

– Все идет просто замечательно, – вру я, хотя мама ни о чем и не спрашивала. От этой лжи в стене между нами прибавляется кирпичей. – Лара говорит, рукопись вызывает большой интерес. Просто огромный. Так что ждем таких же больших контрактов.

– Лара? – хмурит брови мама.

– Мой литературный агент…

– Агент?

– Лара из «Бекворт и Голд».

– Ах да, точно.

На этом разговор снова прерывается. Мама первой нарушает повисшее молчание:

– А от Арабеллы есть какие‐то вести?

Арабелла – основательница и генеральный директор «Эй-си-эйч маркетинг». В последний раз мы с ней виделись, когда я подавала заявление об уходе. Через девять месяцев Арабелла вместе с неким солидным инвестором основала еще одну компанию и спросила, не хочу ли я устроиться туда, но на тот момент у меня уже появился агент, и я не смогла бы одновременно заниматься и карьерой, и книгой. В итоге я отказалась. Родители знали о моей давней любви к писательству, но, судя по всему, им и в голову не могло прийти, что я брошу работу, дабы строчить романы. Сказать по правде, я пошла в престижную маркетинговую компанию только ради того, чтобы угодить папе с мамой, но после смерти Ноа сочла, что мое счастье куда важнее, чем работа, которой мои родители смогут хвастаться перед друзьями.

– Нет, – отвечаю я честно. – Я уже давно не получала от нее вестей.

Мама задумчиво гоняет в бокале остатки мерло, не глядя на меня.

– Знаешь, дорогая, пожалуй, тебе стоит позвонить ей и узнать, требуются ли еще твои услуги.

Эти слова обжигают болью, резкой, колючей, как будто мама случайно опрокинула мне на колени стакан с кипятком. Она и впрямь меня не понимает – вернее, если уж называть вещи своими именами, попросту не желает понимать. Некоторые люди годами пишут и не добиваются даже половины того, чего удалось добиться мне.

Не дождавшись ответа, мама поднимает голову и сурово смотрит мне в глаза.

– Тебе всего двадцать восемь, Элоди, но все же стоит быть поаккуратнее. Иначе, когда перевалит за тридцать, ты однажды проснешься и поймешь, что совершила ошибку, которую уже не исправить. Что тебе уже под сорок, а похвастаться до сих пор нечем. Ни дома, ни мужа, ни карьеры, ни детей. Ради чего надо было влезать в долги, оплачивая учебу в университете, – чтобы ты потом в кофейне работала?

Мама еще никогда не говорила со мной настолько прямо. Мерло основательно развязало ей язык, и теперь она меня просто‐таки без ножа режет.

– Ты у нас всегда была умненькой, – мамины пальцы крепко стискивают мою руку, – и мы не сомневались, что именно тебе должны достаться все блага. Мы волнуемся за тебя, детка. Нам хочется, чтобы ты была так же счастлива, как твоя сестра, а не сидела возле разбитого корыта.

От сравнения с Адой стена между нами становится еще на пару слоев толще. Настойчивое «мы» ясно свидетельствует, что мама с папой уже поговорили – и сошлись на том, что у меня ничего не выйдет. Эти тревожные мысли гложут не только их, они и мне самой покоя не дают, копошатся в черепе по ночам, как жуки, мешая заснуть. Но сейчас, когда мама озвучивает их, меня накрывает паника – настолько сильная, что становится трудно дышать.

– Знаю, ты рассчитываешь на контракт с издательством, но это практически то же самое, что надеяться на выигрыш в лотерею. Никто не даст гарантий, так ведь? – Мама смотрит на меня с такой надеждой, словно я сейчас скажу, что она ошибается и выпустить книгу на самом деле проще простого. Но я не могу такого сказать. – Понимаешь, если бы была хоть какая‐то уверенность, мы бы… ну, не волновались так. Мы вовсе не хотели тебя расстраивать, Элоди. Ты ведь понимаешь, правда?

– Да. – Мой голос звучит как будто издалека. Мама явно мне не верит, и я повторяю: – Да, понимаю, – и, проглотив обиду, добавляю: – Спасибо, мам.

Как же меня бесит, что в двадцать восемь я все еще отчаянно нуждаюсь в похвале родителей.


Отголоски маминых слов до сих пор звучат в ушах, и наслаждаться вечеринкой совершенно невозможно. Я подумываю о том, чтобы уйти, но мама расстроится, а я не хочу портить вечер еще и ей, поэтому слоняюсь по лужайке, вежливо болтаю с троюродными сестрами, которых вижу только на семейных праздниках, с девушками, которых помню еще со школы, – они учились в одной параллели с Адой. Все они либо помолвлены, либо замужем и беременны, либо уже с детьми. Ада с мужем тоже пытаются завести ребенка. Итан обмолвился об этом на Рождество. Мама была на седьмом небе от счастья и на следующее же утро побежала покупать свежий выпуск журнала «Мать и дитя». Возможно, появление племянника или племянницы поможет мне снова сблизиться с Адой. Я оглядываюсь на сестру: та вместе с мужем пьет шампанское, и они дружно смеются над чем‐то – ни дать ни взять парочка из рекламы дорогих яхт.

В патио я встречаю дядю Грегори и от него узнаю, что Руби и Том недавно купили кабриолет в честь грядущего пополнения в семье. Я киваю и улыбаюсь – и тут дядя неожиданно спрашивает, как обстоят дела с моей книгой.

– Прекрасно, – откликаюсь я, обрадованная его интересом. – Рукопись сейчас у редакторов, ее отправили на ознакомление в «Харриерс». У меня как раз в понедельник встреча с агентом по этому поводу.

– В манерном Лондоне?

Я киваю, хотя внутренне меня корежит, когда дядюшка называет Лондон манерным.

– Ну, будем держать кулачки, – дядя салютует бокалом. – Как знать, может, ты у нас станешь новой Джоан Роулинг.

Я вежливо улыбаюсь в ответ – мне это уже миллион раз говорили.

В этот момент к нам подходят Ада и Руби.

– Элоди, – прохладно кивает моя сестра и, подавшись вперед, делает вид, что целует меня в обе щеки, словно шапочную знакомую с работы – как будто мы не плескались с ней в детстве в одной ванной, как будто это не я застукала ее над унитазом с пальцами во рту, когда на пятнадцатом дне рождения Катрина Харрисон обозвала Аду «жирухой», как будто это не Ада рыдала в три ручья в тот вечер, когда ее бросил Адам Личфилд.

Руби следует примеру Ады и тоже изображает пару поцелуев. Руби на год старше Ады, к тому же она единственный ребенок в семье, хотя всегда считала Аду своей сестрой, а меня – лишь досадной помехой.

– Вечеринка отличная, – говорю я сестре.

– Спасибо, пришлось потратить целую кучу сил и нервов, – отвечает она. – Нас чудовищно подвела компания, устанавливающая шатры, но в конечном итоге мы сумели решить проблему. Оно того стоило: хорошо, когда вся семья собирается вместе.

– Элоди мне как раз про свою книгу рассказывала, – вворачивает дядя Грегори.

– И как идут дела, все в порядке? – спрашивает Ада, и я медлю, пытаясь понять, насколько ей на самом деле интересно. Сестра выдерживает мой взгляд, ничуть не меняясь в лице, поэтому я отвечаю настолько честно, насколько это возможно, – опуская тот факт, что мне отказали девять издателей.

– В понедельник поеду в Лондон на встречу с агентом.

– В манерный Лондон, – повторяет дядя Грегори. – Толковая у тебя сестренка, Ада.

Она кивает, отхлебывая шампанского.

– А в кофейне как дела? – спрашивает Руби с гаденькой ехидцей.

– В кофейне? – хмурится дядя.

– Ага, Элоди работает в «Кружке» в центре, – радостно сообщает Руби. – Разве тетушка Мередит не говорила тебе?

– Ты же вроде в какой‐то престижной маркетинговой компании работала, разве нет? – укоризненно интересуется дядюшка, оборачиваясь ко мне, и я краснею.

– Работала, да… а теперь не работаю. Взяла перерыв, чтобы сосредоточиться на книге. Я бы физически не смогла соблюсти сроки сдачи рукописи, если бы продолжала заниматься карьерой, поэтому… – Я умолкаю, и повисает выразительная пауза: от меня явно ждут дальнейших объяснений. Приходится презентовать свою позицию, как раньше приходилось регулярно презентовать идеи маркетинговых стратегий клиентам. – Учеба в университете далась мне нелегко. Годичный перерыв после защиты диплома я, в отличие от многих моих друзей, тоже брать не стала – сразу с головой нырнула в работу и несколько лет оттрубила в Лондоне с его бешеным темпом жизни. – После «задушевных бесед» с мамой я рада возможности высказаться прямо. Дядюшку мои слова явно впечатляют, ухмылочка Руби хоть немного, но тускнеет, однако у Ады лицо остается совершенно непроницаемым. – И сейчас я хочу посвятить хоть немного времени делу, которое мне по-настоящему близко. – Я делаю глоток вина, довольная тем, как получилось сформулировать последнюю фразу, и слегка пожимаю плечами. – А кофейня – явление временное.

– Так ведь ты же там уже целый год работаешь? – Руби с наигранным недоумением приподнимает бровь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но дядя Грегори меня опережает:

– Не переживай, Элоди, ты девица башковитая, так что преодолеешь любые трудности. – Он жмет мне руку, причем без всякой снисходительности.

Краем глаза я замечаю, как Руби ухмыляется. Дядюшка, извинившись, уходит, оставляя нас втроем. Пока мы молча пьем, я гадаю, о чем бы таком поговорить. Было бы куда проще, останься мы с Адой наедине. Пока Руби торчит рядом, я чувствую себя неловко; трое – это, как говорится, уже толпа, к тому же, хоть Ада и моя сестра, именно я чувствую себя третьей лишней.

– Дом выглядит превосходно, – говорю я Аде. У нее всегда был талант создавать шикарную обстановку. – Тебе стоило бы заняться дизайном интерьеров.

Вообще‐то я хотела сделать ей комплимент, но сестра едва заметно поджимает губы – видимо, углядев в моих словах издевку. Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы объясниться, но тут встревает Руби:

– Да, Адалин, надо было пойти и получить диплом – сейчас бы работала вместе с Элоди в «Кружке».

Краем глаза я замечаю, как Ада закусывает губу, чтобы не рассмеяться, и краснею от стыда. Но торчать тут и препираться с ними я не собираюсь.

– Как бы там ни было, отличная вечеринка, Ада, – говорю я, повернувшись сначала к сестре, а затем перевожу взгляд на кузину: – Поздравляю с беременностью и с кабриолетом, Руби. Уж такая радость – и одно и другое.

И ухожу, не дожидаясь ответа.

Спустя бесчисленное количество бокалов вина и явно недостаточную порцию барбекю, не сумевшую впитать весь алкоголь, я стою возле шоколадного фонтана, заметно пошатываясь. Джек так и не приехал и на сообщения мои пока что не ответил.

Я совсем одна.

И выпила куда больше, чем стоило.

И меня мутит. Конкретно мутит.

Зайдя в дом, я отправляюсь прямиком наверх, в ванную комнату: не уверена, что сумею выстоять очередь в общий туалет на первом этаже. Хватаюсь за ободок унитаза и опускаюсь коленями на толстый серый коврик. Господи, мягкий‐то какой! На ощупь нежнее моих пододеяльников из супермаркета. Как же грустно осознавать, что у моей сестры коврик в туалете лучше, чем мое постельное белье…

Спустя пять минут спазмы еще продолжаются, но меня уже хотя бы не тошнит. Надо идти домой; больше всего мне хочется избавиться от каблуков и лифчика и улечься в кровать.

Но, выйдя из туалета, я слышу, как Ада спрашивает кого‐то: «А как насчет этого?»

Голос сестры заставляет меня задержаться возле двери гардеробной – может, удастся перехватить Аду вдали от посторонних глаз, и тогда я смогу объяснить, почему заговорила про дизайн интерьеров. Со стороны она, конечно, выглядит счастливой, но иногда я смотрю на нее и понимаю, что не все так радужно. Самая большая проблема сестренки – ее перфекционизм. Если она не уверена на сто процентов, что сразу достигнет успеха, то отступает, стремясь избежать провала. Но Ада обожает интерьеры и с ее талантом могла бы стать звездой. Может, ей просто нужна поддержка, пара теплых…

– Симпатичное, но фиолетовый мне не к лицу. – Второй голос принадлежит Руби, и все мои надежды побеседовать с сестрой наедине рассеиваются как дым. – Не пойму, как меня угораздило пролить на платье вино. Да еще красное. Спасибо, что согласилась одолжить мне наряд.

Привалившись к стене, я достаю из сумки телефон и начинаю набирать сообщение для Джека – нужно предупредить его, что я ухожу. Он собирался меня домой отвезти, но я и такси обойдусь.

– Все в порядке, мне не сложно.

В этот момент я вспоминаю, во сколько мне обойдется поездка на такси отсюда и до дома, и решаю пойти пешком. Погода хорошая, к тому же по дороге я, наверное, успею протрезветь.

– Ох, ну какая ж я неуклюжая. Честное слово, Адалин, если у меня и есть хоть одна общая черта с твоей самовлюбленной сестричкой, то это точно неуклюжесть.

Я замираю, не успев нажать на кнопку «Отправить». Ада хихикает, и я даже не знаю, что меня сильнее коробит: едкие слова кузины или реакция на них родной сестры. Затем слышится лязг вешалки.

– А это не подойдет?

– Сейчас попробую, но мое здоровенное пузо туда может и не влезть.

Слышится звук застегиваемой молнии, затем шелест ткани. Я надеюсь, что сеанс перемывания костей закончен, но Руби, судя по всему, уже понесло.

– Элоди думает, что она вся из себя особенная: типа, отучилась в университете, так, значит, она теперь круче всех. Круче нас, – Руби фыркает. – Слышала, как она распиналась? «Учеба давалась нелегко», «Мне нужно время на себя», а сама при этом в какой‐то паршивой кофейне работает.

Они обе смеются, а меня охватывает такой стыд, что горит не только лицо, но и шея. Меня саму воротит от собственного пафоса. Я так старательно сдерживалась во время разговора с мамой, что вывалила все накопившееся на дядю Грегори, Руби и Аду.

– Ты, кстати, в курсе, что ваша мама ходит и всем рассказывает, будто Элоди до сих пор маркетологом работает, только уже из дома?

Я мрачнею, не в силах поверить: мама ведь знает, что я уже не маркетолог.

– Я слышала, как она перед этим разговаривала с родителями Итана. Явно стеснялась. Посмотри на себя, Адалин, на то, что у тебя есть. А у Элоди? Еще чуть-чуть, и она пойдет в «Асду» [2] товар по полкам раскладывать.

От этих слов у меня внутри все холодеет. Да, мама разочарована, да, она волнуется, но как же больно слышать, что ей настолько стыдно, что она готова врать другим.

– Когда тетушка Мередит сказала, что у Элоди появился агент, я забила фамилию в поисковик, и результаты, честно говоря, оказались удручающие. – В голосе Руби столько торжества, что хоть ложкой зачерпывай. – Так что не светит ей никакой договор на публикацию.

– В самом деле? – Может быть, мне всего лишь показалось, но Ада, похоже, несколько огорчилась.

– В самом деле. А я только рада. И тебе тоже стоит радоваться. Она такая воображала – неудивительно, что ее последний ухажер аж под машину бросился.

Я судорожно охаю, словно получив удар под дых. А следом за шоком накатывает ярость. Как она смеет приплетать сюда Ноа? Да как она смеет, мать ее?!

– Руби… – Тон Ады становится укоризненным, и, несмотря на обиду, я признательна ей.

– А что? – откликается кузина совершенно невинным голоском. – Он же и правда бросился.

– Это был несчастный случай.

– Но водителя ведь так и не нашли?

– Нет.

Как бы мне хотелось, чтобы сестренка вместо очередного платья выдала Руби хорошую затрещину! Ада ведь поддерживала меня после трагедии – пришла ко мне в тот же день, когда мать Ноа сообщила мне, что он умер. Сестра была рядом и в следующие дни, слившиеся для меня в одно сплошное пятно, состоящее из сочувственных шепотков, слез и бесчисленных литров темного виски, без которого я не могла уснуть по ночам. А в день похорон Ада подняла меня с пола спальни, отволокла в ванную и помогла принять душ и помыть голову. А потом накормила разогретой в микроволновке лазаньей и заставила переодеться в чистое белье, плотные колготки и костюм из черного бархата – недавно купленный ею же самой, судя по всему, потому что Ада вытащила завернутый в упаковочную бумагу комплект из блестящей коробки, обнаружившейся возле кровати. Прикосновения ласковых рук сестры ощущались как целебный бальзам – она словно собирала меня из осколков, чинила и чистила с той особой заботой, с какой возилась в детстве со своими куклами. А после похорон семь ночей спала со мной в одной кровати, пока наконец я не пришла в себя настолько, что уже могла сама одеваться и умываться. И на восьмой день, открыв утром глаза, я обнаружила, что Ады рядом нет, – и холодная отстраненность, возникшая между нами, вернулась. Я так и не поняла, в чем дело, но стена между нами явственно свидетельствовала, что объяснений мне не дождаться.

Глубоко расстроенная маминым враньем, ядовитыми словами Руби и тем, что Ада поддерживает их обеих, я разворачиваюсь и торопливо сбегаю вниз по лестнице. Оказавшись возле двери, я рывком распахиваю ее и сталкиваюсь нос к носу с Джеком, таким здоровенным, широкоплечим, и с поднятой рукой – он как раз собирался постучать. Несколько мгновений мы удивленно таращимся друг на друга, но затем Джек замечает мои слезы, мрачнеет и решительно шагает через порог.

– Что стряслось? – Он отмахивается от шампанского, предложенного официантом, встречающим гостей возле двери, и сгребает меня в объятия.

Я утыкаюсь в Джека носом, глубоко вдыхаю запах сандала и выделанной кожи, и буря у меня в душе слегка утихает. Джек отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо. Встревоженно нахмурившись, он большим пальцем стирает мне слезу со щеки.

– Расскажи, что случилось.

По всему коридору разносится смех, долетающий из сада, где продолжается вечеринка. Джек, коротко оглянувшись на дальнюю дверь, снова хмурится, а затем берет меня за руку и затаскивает в столовую, захлопывая за собой дверь. Мы остаемся вдвоем, и я некоторое время молчу, опасаясь, что снова разревусь, если начну что‐то говорить. Джек садится напротив меня, подавшись вперед. Он явно хочет помочь, но не знает как.

Несколько раз вдохнув и выдохнув, я рассказываю ему про сегодняшний вечер. Лицо Джека все это время остается непроницаемым, но его реакция видна по глазам. Темно-голубые, они напоминают моря Исландии, и сейчас в этих морях бушует шторм. Джек всегда стоял за меня горой.

– Да что эти две курицы могут знать, а? – Он нервно запускает пальцы в собственную шевелюру. – Господи Иисусе, ты, по крайней мере, хоть как‐то барахтаешься! Добиться договора с издательством – это не за богатенького выскочить.

– Не стоило на тебя все это вываливать. – Мне стыдно, что я его так разозлила.

– Они просто завидуют.

– Все так говорят, когда им надо чем‐то утешиться. Чему может завидовать Ада? А Руби?

– Ты талантливая, храбрая и амбициозная. У тебя есть все качества, которых нет у них, и…

– Джек.

– Я серьезно. – Он берет меня за руки. Ладони у него теплые, а длинные пальцы напоминают цепкие древесные корни. Именно эти руки придерживали мне волосы, пока я расставалась с лишними стаканами текилы, именно они сломали нос Крису Флинну, когда тот обозвал меня фригидной из-за того, что я ему не дала, и собирали мне книжный шкаф, когда я переехала обратно в Кроссхэвен, в маленький дом с единственной спальней. – Руби – это такая бюджетная версия Ады, и единственное значимое событие в ее жизни – беременность. Следующие несколько месяцев она будет раздуваться, как воздушный шарик, и ныть из-за отекающих лодыжек, пока наконец Тим…

– Том, – поправляю я.

– …Том не утомится от нее и не начнет трахать секретаршу.

– Джек! – укоризненно хмурюсь я, про себя покатываясь со смеху. Друг улыбается.

– А твоя сестрица завидует, потому что бросила школу в шестнадцать и моталась с одной бессмысленной работы на другую, пока не оказалась в нужное время в нужном месте и не встретила парня с нужным количеством бабок на счету. И чем она занята теперь? Устраивает посиделки с дамочками, ходит на йогу и без конца передвигает мебель.

– Не жизнь, а сказка.

– Не жизнь, а болото.

– Ну, хоть в этом мы с ней похожи.

– Ты‐то как раз не в болоте. – Джек крепче сжимает мне пальцы. – Ты знаешь, чего хочешь, ты идешь к цели, а они могут отправляться к черту, раз не желают уважать твой выбор. А твои родители… Я люблю и Мартина, и Мередит, но вся их жизнь катится по общепринятой траектории: работа, дом, свадьба, дети. Как по мне – скука смертная. А ты по этому пути не пошла, ты выбрала свой, вот они и всполошились. Но все поменяется, когда родители зайдут в книжный магазин и увидят твое имя на обложке.

Талантливая, храбрая и амбициозная – мне нравится, что он видит меня такой. Как будто мне всё по силам. Как будто я всё могу. Иногда я думаю, что Аде тоже не помешал бы такой Джек.

– Спасибо, – шепчу я.

– Так и будет, – говорит он так уверенно, словно явился из будущего и уже знает наверняка. И я улыбаюсь: Джек никогда не сомневается в собственной правоте.

– Этот день какой‐то бесконечный, – вздыхаю я устало. – Если честно, больше всего мне хочется домой, в кровать.

– Без проблем. Сейчас шампанского с твоей сестрой тяпнем и поедем.

– Не надо, оставайся. Я такси возьму, – вру я, не желая уточнять, что собиралась пойти пешком, ведь тогда Джек решит, что просто обязан меня подвезти.

– Нет уж, я все равно не в настроении веселиться. Пойдем, – он встает и подает мне руку. Я принимаю ее.

– А где твоя родительница? Она же вроде собиралась заглянуть?

– Не сегодня.

– Мама расстроится.

Наши матери, Кэтрин и Мередит, с детства были не разлей вода, и сейчас сложно поверить, что Джеффри, муж Кэтрин, сумел убедить ее надолго переехать в Америку, да еще перед самым рождением Джека.

– Ей нездоровится. Мигрени. Я задержался, потому что она никак не могла найти свои таблетки.

Кэтрин мается мигренями уже тринадцать лет, с тех самых пор, как Джеффри умер. Я до сих пор вздрагиваю, стоит вспомнить об отце Джека и о том чудовищном запахе, который ударил нам в ноздри сразу же, когда мы заглянули к ним домой по дороге из «Глицинии», таща с собой пляжные сумки и надувные матрасы, не успев толком отряхнуть со ступней морской песок.

– Ладненько, дай мне пять минуточек, и я отвезу тебя домой, – говорит Джек.

– А можно я тебя в машине подожду?

– Не будь трусихой, – друг укоризненно смотрит на меня, – попрощайся со всеми.

Я собираюсь возразить, но Джек уверенно тащит меня в коридор, на ходу успевая прихватить бутылку шампанского со столика возле двери.

Оказавшись в саду, Джек подходит поболтать то к одному гостю, то к другому, а я просто таскаюсь за ним хвостиком и надеюсь, что никто не заметит моих заплаканных глаз. Мой спутник вызывает восторг у всех, с кем разговаривает. В тусклом свете садовых фонариков он и впрямь прекрасен: точеные скулы, мужественный подбородок и все такое… Я вспоминаю, со сколькими девчонками он переспал, и никак не могу понять, почему ни одна из них не задержалась дольше чем на одну ночь. Джек ведь мог бы сделать свою избранницу совершенно счастливой, если бы захотел. И было бы у него сейчас все, что теперь есть у Ады: и дом, и роскошные вечеринки в саду, да вообще жизнь как с картинки.

Пальцы Джека на мгновение стискивают мою руку чуть крепче – значит, углядел Аду. Лицо у него каменеет, и я начинаю беспокоиться: сейчас точно ляпнет что‐нибудь эдакое.

– Джек, пожалуйста, – предупреждающе начинаю я, – только не надо…

– Ада! – окликает он, не обращая на меня внимания. Сестра оглядывается и, заметив нас, натягивает улыбку гостеприимной хозяйки. Ада с Джеком не ладят; он считает ее лицемерной пустышкой, а она его – самовлюбленным нахалом. Выпустив мои пальцы, Джек направляется к моей сестре, и я торопливо шагаю следом.

– Извини, припоздал, – говорит Джек, расцеловав Аду в обе щеки. – Матушке нездоровится. Просила ее извинить.

– Бедняжка, – воркует сестра. – А Чарли?

– Братишка в Вест-Энде: у Тобина сегодня торжественное открытие. Ладненько, вот, держи, – Джек протягивает Аде бутылку. – Это от нас всех.

– «Дом Периньон»? – округляет глаза сестрица. – Право же, не стоило…

– Так ведь с тех пор, как вы переехали в этот шикарный дом, уже почти год прошел. Вот мы и решили отметить такое событие.

Я в шампанском не разбираюсь, но, судя по лицу Ады, бутылка и впрямь очень дорогая. В отличие от моей сестры, Джек не женился на денежном мешке – он в нем родился.

– Спасибо. Итан будет рад. Мы обожаем «Дом Периньон».

Разговор сворачивает на виноградники во Франции, и мне остается лишь неловко переминаться с ноги на ногу. Впрочем, Джек хотя бы ничего лишнего не ляпнул, и это радует.

– Должен признать, сад потрясающе обставлен, – замечает он, и Ада гордо задирает подбородок.

– Благодарю!

– Ты отлично потрудилась. Слава яйцам, что есть Итан, правда? – Джек улыбается так широко и обезоруживающе, что смысл сказанного доходит до Ады не сразу, зато, дойдя, бьет наотмашь. – Ладненько, наслаждайся шампанским.

Не успеваю я открыть рот, как Джек хватает меня за руку и тащит прочь. Я с трудом поспеваю за ним, но, оглянувшись на Аду, замечаю, в какой она ярости. Сейчас моя прекрасная, безупречная сестрица выглядит истинной уродиной: рот перекошен, лоб сморщен.

Пока Джек деловито роется среди курток и пальто, я злюсь молча, но стоит нам выйти на улицу, как меня прорывает:

– Ну и зачем ты это устроил?

– Ты и впрямь думала, что я закрою глаза на то, как она с тобой сегодня обошлась? – Джека мой гнев ничуть не смущает.

– С Адой я сама разберусь.

– Да не надо уже, – пожимает плечами друг. – Я за тебя разобрался.

– Я тебя не просила.

– А тебе и не надо просить. – Он делает шаг ко мне, но я отступаю на такой же шаг; пусть видит, что я злюсь на него за вмешательство, но раздувать из этой мухи целого слона не собираюсь.

– У меня для тебя что‐то есть. – Джек демонстрирует ключи от машины.

Похоже, я еще не протрезвела, потому что совершенно не понимаю, что это значит.

– Слышал, у Руби новый кабриолет… – тянет он, и по позвоночнику у меня ползет холодок.

– Ты что, ключи у нее украл? – Я вспоминаю, как Джек копался в пальто и куртках, хотя сам туда ничего не вешал.

– Это, конечно, не «кадиллак» Джеффри, но тоже подойдет.

Когда я в свое время получила водительские права, два дня спустя мы взяли у Джеффри раритетный «кадиллак», чтобы просто покататься. Я вспоминаю, как Джек закрыл мне глаза руками, когда мы неслись по трассе, и сердце на пару секунд замирает: теперь ясно, куда он клонит.

– Ты собираешься угнать машину Руби?

– Мы ее вернем потом.

– Нет.

– Да она ничего не узнает.

– Нет.

– Почему ты каждый раз позволяешь о себя ноги вытирать?

Я хмуро отворачиваюсь – возразить мне нечего.

– По-моему, будет несправедливо, если мы поставим Аду на место, а Руби уйдет безнаказанной. Зачем же нарушать мировую гармонию, Элоди? – Он произносит мое имя с невероятной нежностью. Я поднимаю взгляд, и Джек оказывается так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. – Как далеко ты зайдешь?

Эти слова – наш лозунг с детства, родившийся в тот день, когда мы познакомились неподалеку от коттеджа «Глициния». Джеку было девять, а мне – шесть. Мы сразу же подружились и, взявшись за руки, убежали на дальний берег, куда не долетали строгие крики родителей, запрещающих подходить близко к морю. И там, на маленьком пляжике, Джек подбил меня снять туфли и шагнуть в воду. И тоже спросил, как далеко я зайду. Не знаю, что имелось в виду: «в воду» или «чтобы впечатлить меня», – но я забрела по пояс, пока он шагал рядом. Это был маленький праздник непослушания. Только для нас двоих.

Потом, в летние каникулы перед моим поступлением в университет, мы с Джеком неожиданно сорвались в Амстердам, опять‐таки под тем же лозунгом, и несколько дней шатались по кофешопам, поглощая брауни с гашишем. А четыре года спустя, в двадцать четвертый день рождения Джека, мы вломились на свадьбу, где организатором подвизалась моя лучшая подруга Марго, – и, к ее вящему ужасу, Джек выдал такую роскошную поздравительную речь для счастливой пары, что никому и в голову не пришло, будто он впервые их видит. На таких безумных выходках наши отношения и строились.

Я вспоминаю яд, что лился изо рта Руби, – ее слова, ее суждения, – и в душе снова разгорается пламя обиды и злости. Именно она первой начала поливать меня помоями, хотя Ада, конечно, тоже хороша. И, решившись, я смотрю Джеку в глаза. Потому что не могу не ответить так, как отвечала всегда:

– Лучше спроси, как далеко я не зайду?

Спустя несколько минут мы уже несемся по извилистым сельским улочкам на новеньком кабриолете. И на этот раз уже я закрываю Джеку глаза.

### Глава третья

Двадцатью шестью днями раньше

Элоди Фрей

Прямо с утра я собираюсь сесть на поезд до Лондона и отправиться на встречу с агентом. Еще на платформе я замечаю мужчину и женщину, явно пока незнакомых, но уже посматривающих друг на друга очень выразительно. Всякий раз, когда их взгляды встречаются, в воздухе ощущается нечто этакое, и я гадаю, чем в итоге оно окажется: просто заметкой на полях или первой строчкой романа.

Наш с Ноа роман начинался с похожей строчки: двое людей, случайно забредших в одну из кофеен Саут-Бэнк. Я тогда взяла на работе небольшой отпуск за свой счет – писательский зуд стал настолько невыносимым, что я больше не могла его игнорировать. Именно любовь рассказывать истории стала моей первой и самой долгой любовью. И самой безоблачной: бумага моему перу никогда не отказывала. Расстаться с такой любовью совершенно невозможно, и стоило мне отдаться ей целиком, я испытала невообразимое удовольствие. Оставалось лишь гадать, зачем же я так долго сопротивлялась.

Мои пальцы плясали по клавишам с бешеной скоростью, и тут неожиданно подошла официантка и поставила передо мной чашку кофе, хотя я ничего не заказывала.

– Это от него, – девушка кивнула на парня, сидящего в углу: на пару-тройку лет старше меня, привлекательного, с темными волосами и широким ртом, словно специально скроенным для обезоруживающих улыбок.

Поезд подходит к платформе, люди толкутся, устремляясь к дверям. Мое место оказывается в последнем вагоне – к счастью, практически пустом. Вообще‐то, надо бы еще раз заметки просмотреть перед встречей, но воспоминания не отпускают.

Темноволосый подошел к моему столику и представился:

– Ноа Ним. Ага, как дерево.

А на руках у него были пятна краски. И глины.

– Я заметил, что вы уже неделю сюда ходите каждый день, – продолжил он приятным грудным баритоном, как будто специально настроенным для погружения слушателей в медитацию. – Садитесь за этот столик, заказываете чашку чего‐нибудь горячего и пишете.

– То есть вы за мной следили?

– Ох, как‐то совсем жутко звучит. Просто… обращал внимание, – пояснил он и посмотрел так тепло и выразительно, что по спине у меня побежали мурашки, а к щекам прилила кровь. – Как‐то раз вон тот мужик зашел сюда с собакой без поводка. Та как побежит – и прямо под ноги одной из официанток. Вилки-ложки – на пол, кофе во все стороны, шум, гам, а вы даже не оглянулись, только печатали и печатали. И я подумал: нет, с этой девушкой обязательно надо познакомиться. И посмотреть, что же она такое пишет.

Я не ошиблась насчет его улыбки. Она и впрямь обезоруживала.

Ноа пересел ко мне, и мы проболтали до самого закрытия кафе так запросто, словно знали друг друга всю жизнь.

На первом настоящем свидании мы отправились в пеший поход по Суррейским холмам. Там, на вершине, мы пили просекко и любовались закатом. А потом, когда стемнело, Ноа развел небольшой костер и достал из рюкзака пачку маршмеллоу. Пока мы жарили их над огнем, беседа текла сама собой: Ноа безостановочно расспрашивал меня о жизни, внимательно выслушивая каждый ответ. Он вообще был необыкновенно красивым, добрым, заботливым и творческим… Помню, как подумала, что весь этот день получился похожим то ли на кино, то ли на книгу и что мне безумно повезло. Тихо тлели догорающие угли, над головами простиралось ночное небо, от прогревшейся за день земли исходило тепло, а мы целовались…

В первый раз Ноа посоветовал мне уйти с работы, когда мы отправились на блошиный рынок.

– Ты выглядишь такой живой, когда мы обсуждаем твою книгу…

– Не могу же я просто взять и бросить карьеру.

– А почему нет? Я вот бросил. Ушел из банка, попробовал себя в гончарном деле, влюбился в него без памяти и пошел преподавать керамику в колледж. Лучшее решение в моей жизни. Ну, не считая идеи заказать для тебя ту чашку кофе. – Мы остановились возле лотка с подержанными книгами. – Ты рождена для того, чтобы стать писательницей, Элоди. Чертов маркетинг постепенно все соки из тебя высосет, и неужели ты готова умереть, так никогда и не позанимавшись любимым делом? – Ноа взял с прилавка одну из книг и объявил невысокому старичку за прилавком: – Однажды у вас тут будет продаваться книга моей девушки!

– Ноа! – Я со смехом ухватила его за руку и потащила дальше.

А он чмокнул меня в щеку и добавил:

– Если не собираешься писать ради себя, пиши ради меня.

Прислонившись головой к стеклу окна, я вспоминаю, как прибиралась в нашей квартире после рокового ДТП. Ноа скончался за несколько дней до моего двадцать восьмого дня рождения. И через месяц после смерти любимого я нашла приготовленный для меня подарок, завернутый в белую и желтую бумагу. Там оказалась темно-зеленая глиняная ваза. Я повертела ее, рассматривая, и на донышке обнаружила вырезанную рукой Ноа надпись: «Для Элоди Фрей, писательницы».

«Неужели ты готова умереть, так никогда и не позанимавшись любимым делом?»

В тот день я достала из кармана телефон и отправила в «Эй-си-эйч маркетинг» электронное письмо.

«Если не собираешься писать ради себя, пиши ради меня».

К письму прилагалось заявление об увольнении.

Я прибываю на вокзал Паддингтон чуть раньше половины двенадцатого и гоню все мысли о Ноа прочь, как рассевшихся на ветвях памяти птиц.

После уютно-старомодных георгианских улочек Кроссхэвена, где со всех сторон бальзамом льется в уши мягкий говорок английского Юго-Запада, Лондон, колючий, суетливый, шумный, переполненный акцентами всех мастей, основательно раздражает.

Пассажиры пригородных электричек снуют на платформах, как муравьи. Я не была в столице с Рождества, и вновь привыкнуть к ней получается не сразу. Я прожила в четырехкомнатном студенческом доме в Кэтфорде почти четыре года, прежде чем переехала в квартиру Ноа в Эктоне. Помню, как постоянно ныла, что до работы приходится добираться по сорок минут на пригородной электричке, битком набитой людьми, где головы не повернуть и приходится толкаться локтями со случайными попутчиками, от которых несет бейглами с луком. Теперь же я хожу пятнадцать минут пешочком до «Кружки» – не так утомительно, но и впечатляет куда меньше.

Уйдя с работы, я потратила все сбережения на то, чтобы переехать обратно в Кроссхэвен, сменив роскошный офис с панорамными окнами на парк на небольшую комнатку для персонала над «Кружкой», со старенькими, облезлыми стульями и крохотным холодильником, который весь год, что я провела тут, то и дело ломался. И все это для того, чтобы написать книгу. Ради меня. Ради Ноа. И вот сейчас я встречусь с агентом и узнаю, правильно ли я тогда поступила.

Лара попросила привезти какие‐нибудь наработки для второй книги, что я сочла хорошим знаком. Если «Харриерс» все‐таки предложили нам контракт, то, вероятно, им интереснее издать не одну книгу, а несколько, а значит, Лара собирается лично мне сказать, что пора ставить подпись под договором и открывать шампанское. Возможно, я слишком размечталась, но отчего‐то мне кажется, что впереди ждут хорошие новости, и потому мысли о выходе книги в свет сами лезут в голову. Для презентаций у меня есть на примете два магазина: «Типпиз», мой любимый книжный в Кроссхэвене, и «Уотерстоунс» на Пиккадилли. Я обязательно организую для гостей коктейли и маленькие капкейки, украшенные рисунком с обложки моей книги. А еще скажу речь, в которой поблагодарю Джека, Марго и Лару. И мама будет плакать, а папа – сиять так, как сияет всякий раз, когда сестренка приезжает на своей новенькой «ауди».

К тому моменту, когда я добираюсь до метро, деловитое жужжание лондонских улиц уже привычно резонирует у меня внутри; но почти у самого «Ботанического кафе», где мы условились встретиться с Ларой, сквозь привычный гул снова пробивается разочарованный мамин голос, и меня накрывает неконтролируемая паника. Я чувствую, как ужас сдавливает меня со всех сторон, не давая вздохнуть.

Остановившись, набираю номер Джека. И едва в трубке раздается его голос, заявляю:

– Я так нервничаю, что меня вот-вот стошнит.

– Так себе будет парфюмчик для важной встречи.

– Не уверена, что смогу на нее пойти. Я же…

– Ты свои наработки не забыла прихватить?

– Нет, но…

– Значит, ты готова. Прекрасно. Я тебе уже говорил, но скажу еще раз: Элоди Фрей, ты талантливая, амбициозная и храбрая.

Я цепляюсь за эти слова. Очень хочется, чтобы они оказались правдой, поэтому я усиленно заталкиваю панику поглубже до тех пор, пока та не съеживается до легкого волнения.

– В котором часу ты возвращаешься в Кроссхэвен? – спрашивает Джек. – Я тебя на станции встречу.

– Слушай, от станции до моего дома – десять минут пешком. Тебе нет смысла тащится по пробкам через полгорода, чтобы меня подвезти.

– А если тот парень опять где‐то рядом ошивается? Фрей, очнись, он тебя до самого дома преследовал!

– Да кто знает, за мной он шел или нет? Может, я просто себя опять накрутила, – отвечаю я, сама понимая, что тот мужик действительно шел за мной. С другой стороны, я его уже несколько дней не видела. До сего момента я старалась вообще о нем не вспоминать: как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Но сейчас мысли о нем опять начинают лезть в голову – очень вовремя, учитывая, что у меня через пять минут важная встреча.

– Ты тогда сказала: не хочу, мол, чтобы про меня сняли передачку вроде тех, которые по Четвертому каналу показывают, про похищения и убийства. Так вот, я тоже не хочу стать гостем такой передачки! С другой стороны, если сумеешь сбежать, можно написать об этом книжку и продать миллионным тиражом.

Я не выдерживаю и смеюсь.

– Вот только что я людям‐то скажу? – продолжает Джек. – Сяду такой: «Ой, знаете, Элоди говорила, что ее преследуют, но мы с ней подумали и решили – да ладно, пускай идет одна поздно ночью домой, а то, может, зря мы на человека наговариваем. Типа, лучше недобдеть, чем перебдеть…»

– Ты и так уже много для меня сделал. – После того случая я два дня подряд ночевала у Джека: было слишком страшно оставаться дома совсем одной.

Джек вздыхает:

– Мы еще долго собираемся прикидываться, будто у тебя есть выбор? В котором часу прибывает твой поезд?

– Ровно в девять. После встречи с агентом я собиралась посидеть где‐нибудь в баре с Марго.

– Я тебя встречу. – В трубке что‐то шуршит; видимо, Джек переложил телефон из одной руки в другую. – Давай, Элоди, уверен, ты их там всех порвешь. Я знаю, как это для тебя важно, и если редактор откажется от твоей книги – значит, она овца тупая.

Я невольно улыбаюсь. Все‐таки его уверенность заразна, как сезонная простуда.

– Позвони мне потом, – добавляет он.

– Непременно.

– Еще увидимся, Фрей. В лучшем мире.

Завершив звонок, я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и захожу в кафе.

Мне не доводилось бывать здесь раньше. Огромные окна, голые кирпичные стены, бамбуковые стулья, и зелень, зелень повсюду: темная, светлая, желтоватая, с мясистыми или блестящими листьями, в корзинах под потолком, в золотых горшочках в центре стеклянных столиков, в старомодных вазонах в каждом свободном углу. И это очень хороший знак. Если бы Лара собиралась сообщить плохие новости, то вряд ли выбрала бы такое роскошное кафе. Хватило бы и какой‐нибудь дешевой забегаловки, и пусть бы я там рыдала над бутербродами.

Лара дожидается меня за столиком, рассчитанным на двоих. На ней платье, которое с виду обошлось не дешевле крыла от самолета, хотя вряд ли: Лара постоянно твердит, что литературным агентам платят гроши. Она как‐то обмолвилась, что бо́льшую часть нарядов покупает в винтажных лавочках, и даже прислала мне список лучших магазинов такого типа, однако мне там попадались только поеденные молью ночнушки и бабушкины свитера, воняющие захолустным домом престарелых.

Я подхожу поближе. Лара, заметив меня, широко улыбается и встает. Каждый раз теряюсь, с чего начинать с ней беседу: то ли с рукопожатия, то ли с дружеских объятий и приветственных поцелуев, и если целовать, то в одну щеку или в две? А то, глядишь, однажды я повернусь не вовремя и вместо щеки наткнусь на губы.

Лара раскрывает руки и, сграбастав меня в объятия, расцеловывает в обе щеки.

– Отлично выглядишь, – говорит она.

Тут подходит официант, но я так нервничаю, что просто тыкаю пальцем в первое же попавшееся блюдо в списке меню. Мы заводим с Ларой светскую беседу, я улыбаюсь и киваю: «Да-да, для июля и впрямь жарковато», «Да, доехала нормально, спасибо», «Нет-нет, ни вина, ни кофе, достаточно стакана воды. Да, точно. Благодарю» и прочее, а сама чувствую, что вот-вот лопну, потому что единственное, что меня интересует, это ответ от «Харриерс». А Лара между тем рассказывает, как съездила на каникулы в Тоскану и как ее трехлетняя дочка Индия подружилась с мальчиком-итальянцем из местных, и теперь они обе просто обязаны на следующий год поехать именно туда.

– Ну, а у тебя как дела? – спрашивает она наконец. – Что новенького?

Не придумав ничего умнее, я выпаливаю:

– Да ничего, по-прежнему работаю в «Кружке» и пытаюсь понять, насколько правы были мои родители и насколько я сглупила, бросив работу в маркетинговой компании.

– Ах да, точно. – Ларе явно неловко, и я изображаю смех, не давая повиснуть тягостной паузе. Все время забываю, что люди, спрашивающие «как дела», на самом деле не ждут честного ответа. Мой неожиданный душевный стриптиз основательно подпортил милую беседу, но я считаю, что стоит хотя бы объяснить его причину.

– Понимаешь, дело в том, что даже моей маме приходится врать друзьям о том, где я работаю. Послушать ее, так бариста хуже проститутки. Может, в чем‐то она и права, конечно: секс-работникам, по крайней мере, чаевые побольше оставляют, и можно на дому работать. – Я снова смеюсь, но уже как‐то истерически. Приходится хлебнуть воды, чтобы успокоиться.

– Божечки мои, – бормочет Лара, помолчав. – Ну, по крайней мере, из этого потом неплохой роман получится.

Мне так стыдно, что хочется уткнуться лицом в стол и не поднимать головы до конца беседы. Я и сама знаю, что язык мой – враг мой, но не всегда умею вовремя заткнуться.

Официант приносит наш заказ, и я приятно удивлена, разглядев, во что ткнула пальцем. Это куриный салат с милыми съедобными цветочками, так и тянет его сфотографировать – правда, не уверена, что это уместный ход на деловой встрече. Впрочем, я так и не поняла, насколько он вкусный, этот красивый салатик: из-за волнения я поглощаю его так быстро, что не успеваю толком распробовать.

– Что ж, Элоди, – Лара прокашливается и наливает себе вина в бокал, – раз так, давай поговорим про «Целующиеся скалы». Мы получили ответ от «Харриерс».

Сердце в груди екает. Вот он, тот самый момент, которого я так ждала. Жаль, что нельзя нажать на «паузу», чтобы немного отдышаться. У меня так дрожат руки, что приходится спрятать их под стол и крепко сжать между коленями. «Ну воздайте же мне должное, – умоляю я мысленно. – Пожалуйста, воздайте должное моему жизненному выбору».

В воздухе разливается такое напряжение, что становится трудно дышать, как будто перед грозой. Все, о чем я мечтала, – прямо передо мной, так близко, что можно рукой дотянуться.

– Хочешь, зачитаю тебе письмо вслух?

Я киваю. Никогда, никогда в жизни я ничего не желала так отчаянно, как этого договора на публикацию. Ради себя. Ради Ноа.

Лара вынимает телефон и принимается пролистывать сообщения. Сердце у меня так колотится, что пульсация ощущается где‐то в пальцах.

– Так вот, – начинает Лара, и я выпрямляю спину. – Дарси пишет: «Прошу прощения за такую большую задержку с ответом. Книга Элоди мне безумно понравилась – и персонажи очень грамотно проработаны, и описания совершенно фантастические, очень остроумные и пикантные, и язык у нее замечательный».

Невольно расплываюсь в улыбке. Чудесно, просто чудесно. Я так счастлива, что, кажется, вот-вот взлечу, поймаю восходящий поток, как воздушный змей, и поднимусь в небеса, не сдерживаемая ничем, кроме тоненькой веревочки, и буду парить там и парить, а все мои страхи останутся ползать внизу, точно мелкие букашки.

– «Однако, – продолжает Лара, – я не уверена, что эта книга нам подойдет: она получилась слишком похожей на другой роман, выпущенный нашим издательством, под названием “В глубине души”. К тому же, если говорить в целом, у рукописи Элоди нет тех крючков, которые могли бы зацепить сегодняшнего читателя. Нынче высокий спрос на истории, основанные на реальных событиях, более жесткие и мрачные, а мы и так уже издали порядочное количество легких романтических историй, поэтому еще одна нам, пожалуй, ни к чему. Если Элоди напишет что‐нибудь другое, мы с удовольствием рассмотрим ее рукопись».

Веревочка обрывается, ветер умолкает, и я шлепаюсь на землю с такой силой, что аж зубы клацают.

Лара убирает телефон в сумочку и внимательно смотрит мне в глаза. Я не хочу показаться слабой, нужно принять вид решительный и профессиональный, поэтому все силы уходят на то, чтобы сохранить равнодушное выражение лица, хотя под столом я так сжала кулаки, что ногти больно впились в кожу ладоней.

– Мне очень жаль, Элоди, – говорит Лара сочувственно, – все эти отказы действительно болезненны, но, с другой стороны, все редакторы очень хвалят тебя и подбадривают. А то приходит иногда ответ, а там три слова: «Не годится, спасибо». А тут пусть и отказали, но дали весьма полезные разъяснения.

Я молча киваю, как болванчик. Где‐то в груди ворочается что‐то большое и тяжелое – отчаяние, наверное. Лара смотрит на меня в упор, ожидая хоть какой‐то реакции, но в душе у меня лишь опустошение и шок. Даже нелепо: я ведь знала, что с огромной долей вероятности провалюсь, как мне и твердили со всех сторон. Знала – но и это не конец света, верно? Совсем не конец. Я отхлебываю еще воды и, наконец‐то проглотив подступивший к горлу ком, хрипло спрашиваю:

# Примечания

1

Отсылка к фильму «Степфордские жены», снятому по роману Айры Левина. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Британская сеть гипермаркетов, аналог российской «Ленты».