# 2028

Илья Полетаев

Лишь чудо спасло студентов от гибели в тот день, когда наступил Конец света. Уцелевший университет стал для них новым домом – и крепостью: в его стенах выжившие создали общину с непререкаемыми правилами, и каждый день с оружием в руках поджидают кровожадного врага из непроглядной мглы.

Теперь мир не принадлежит людям. Университет, возможно, последний очаг человеческой цивилизации. И он в опасности, когда угроза извне множится и подкрадывается все ближе, а внутри появляется нечто, что постепенно ввергает выживших в безумие.

Развеять всеобщий морок способен Павел – он не такой, как все. Но сможет ли он разобраться с тем, что происходит в общине, в своих способностях, а главное – постичь древнюю тайну университета, чтобы вовремя всех спасти? Или же единственная надежда – оружие?

– Знание – свет, помогающий узреть истину во мраке.

Платон.

## Глава 1. Они не вернулись.

Вестибюль был погружён во мрак, и только маленький костерок, разведённый в центре, образовывал мерцающий островок цвета с неровными границами. А всё, что находилось за ними – подпирающие потолок два белых столба из мраморной плитки на ступенях, находящаяся за возвышением стена с обрамлённым белой рамкой сине-белым университетским гербом, усохшие полутораметровые растения в керамических горшках возле неё и уходящая в обе стороны лестница на верхние этажи – скрывалось во тьме.

Нас сидело здесь трое. Очередной дозор. И время тянулось слишком долго. Мои напарники, чтобы хоть как-то ускорить его течение, вели разговор: вполголоса, словно боялись привлечь к себе ненужное внимание, хотя в помещении, сейчас казавшимся мне из-за темноты без конца и края, более никого не было.

– Так вот, в тот день, по идее, много народа было там, в торговом центре. Ну, когда это случилось. Ходили люди себе по магазинчикам, по территории просто гуляли, кто в маке тогда… точнее, во «Вкусно и точка», – Антон усмехнулся, – время проводил. Никто ведь не ожидал… А потом прилетело: пробило на хрен крышу почти всю, и огромные такие глыбы там остались лежать, в центральном атриуме. А сейчас, как мне знакомый из поисковиков сказал, над торговым центром свечение какое-то странное, зеленоватое такое. И знаешь, его через эту всю непроглядную мглу видно.

– Да ну? – недоверчиво глядел на Антона Вася. – Неужто яркое такое?

– Да отвечаю тебе. Сполохами такими бьёт. Ну знаешь, блин, как бы яснее… Словно плещет из жерла вулкана. Зелёный такой яркий свет.

– М-да… – Вася поёжился.

– Хрен его знает, что там такое образовалось, но людей то сколько там было… И после катастрофы никто оттуда больше не показался.

Я молча слушал его и глядел на багровые угольки от хвороста на дне ржавой бочки, которые неохотно доедал огонь. А потом посмотрел на центральный выход справа, перегороженный турникетами. Раньше через него толпами шли студенты, прикладывая свои пропускные к прибору с маленьким экранчиком. Сейчас турникеты служат непроходимой преградой, за ними двустворчатые двери были дополнительно запечатаны железными листами: некоторые из них со временем прогнулись, но были и специально оставлены между ними бреши, чтобы хоть немного было видно ту сторону. То, что было снаружи….

Случилось это четыре года назад. Вроде, суббота была тогда. Полдень. Я находился в университете на паре. Половина моей группы была в аудитории, другая решила провести тот осенний день по-своему: кто дома, кто в общежитии, а некоторые, наверное, на прогулке были. Мы сидели и слушали лекцию преподавателя, как внезапно, разрезая нудно тянущуюся учебную рутину, раздался вой сирены. Ошеломлённые, студенты непонимающе озирались друг на друга, что-то исступлённо бормоча. Наш преподаватель медленно подошёл к окну, держа в руке раскрытую книгу, вгляделся в него и так застыл на некоторое время, непрерывно и лихорадочно теребя свои круглые очки. Я приподнялся со своего места и взглянул в окно рядом.

Лазурное небо прорезали многочисленные полосы чего-то стремительно падающего на землю. Сначала, под влиянием творившегося в то время, я подумал, что это были ракеты. Но по мере того, как многочисленное нечто приближалось, вырисовывались их формы и размер. Это были не ракеты. Прорезая нашу атмосферу, сотни, нет – тысячи астероидных глыб летели вниз, массированным дождём пробивая всё, что лежало на их пути: воздух, деревья, строения, почву. Нескончаемым градом они испещряли землю, и я в испуге устремил взгляд в потолок: боялся, что одна из комет вот-вот пробьёт университетскую крышу и похоронит нас всех под её обломками. Но время всё шло, кометы разных размеров с непостижимой скоростью и силой падали с неба, а наш потолок так и остался целым и невредимым.

Всё это, как потом стало ясно, длилось всего несколько минут, но тогда мне казалось, что эта бомбардировка идёт целую вечность. За окном от ударов внеземных тел ввысь поднялось огромное облако, чем-то напоминающее песчаную бурю. Оно жадно поглощало собой всю округу, медленно ползя до стен нашего университета, стоящего на возвышении.

Позади меня раздались истошные вопли девушек, парни в ужасе выбегали из аудитории. Краем глаза я увидел, как преподаватель – атеист до мозга и костей – несколько раз энергично перекрестился, а с губ его исходили какие-то слова. Сквозь вой сирены, шум и крики – сквозь весь этот образовавшийся гомон их не было слышно, но я почему-то сразу понял, что тот читал «Отче наш».

А потом наступила тишина. И мрак.

После случившегося дни тянулись целой вечностью. Жизнь вокруг словно остановилась на мгновение, а потом исчезла вовсе: пропала связь, отключилось электричество, не работали ни сотовые, ни телевидение, ни радио. Мы остались в стенах университета – все, кто в тот день по своей воле решил отправиться на пары, – словно погребённые в бетонный саркофаг под тоннами непроглядной мглы. Отрезанные от внешнего мира.

Нас выжило, по меньшей мере, три сотни: студенты и преподавательский состав с некоторых кафедр, а также ректор.

Первое время здесь творилась настоящая истерия. Многие студенты срывались, не могли связаться со своими родными; парни, внешне внушающие силу и уверенность, плакали, сидя на холодном полу у стен. Кто-то пытался вырваться наружу, и поначалу таких была, как минимум, половина. Студенты уходили, и после того, как их силуэты тонули в серой плотной мгле, больше их никто не видел. Они словно исчезли из этого мира.

Постепенно к каждому выжившему приходило осознание того, что за стенами университета, не пострадавшего по каким-то невероятным причинам, мир сгорел дотла, и всё живое, что было в нём, – погибло.

Шли дни, а потом и месяцы. Медленно спадал страх, уходил в тёмные уголки сознания, и на его место пришло чувство опустошённости; затем наступило какое-то безразличие ко всему вокруг; и в конце концов каждого настигло смирение. Мы приняли новую реальность.

Многие из нас в одночасье лишились родных, дома, друзей – всего того, что наполняло жизнь смыслом. Потеряв этот луч света, который был для всех ориентиром, мы стали бродить вслепую, впотьмах нащупывая себе дорогу, шаг за шагом отмеряя наш путь, и радуясь, что нам удалось прожить ещё один день.

Постепенно мы адаптировались, организовались и стали выживать. Университет стал нашим пристанищем, нашей крепостью, и его обитатели, незнакомые ещё вчера друг другу, сегодня стали чем-то большим – стали родными. И хотя никто из нас не мог заменить кому-то реальных родных, поддержка, которую каждый старался оказать ближнему своему, помогала справляться со всеми невзгодами. А стены университета стали нашей защитой от губительной среды внешнего, мёртвого мира.

У нас получилось выстроить систему, благодаря которой мы смогли наладить новую жизнь. Общее руководство взял на себя профессорский состав во главе с ректором: они сообща решали вопросы касательно разделения труда, распределения провизии и укрепления университета. Община была разделена трудовой повинностью – каждый был пристроен к своему делу, но впоследствии многим пришлось совмещать несколько работ.

Сам университет обеспечил нас жизненно необходимым: едой, водой и источником тепла. Не знаю, задумывались ли о будущем возводившие эти стены люди, но оказалось, что реальность не ограничивается тем, что мы видели каждый день. Под учреждением оказались тайные секторы, сооружённые под большое хранилище на случай чрезвычайных ситуаций. В них были отсеки с законсервированной провизией, защитными противогазами и респираторами и даже оружием: старые автоматы, винтовки, пистолеты, всё отечественного производства. И многим пришлось взять в руки оружие впервые в своей жизни.

И на протяжении четырёх лет, с того самого момента, как жизнь наша разделилась на «до» и «после», предоставленные сами себе, мы продолжаем жить по новым законам. Никто их не смел нарушить, ибо они оберегали нас от пропасти.

И один из них: необходимость беспрерывно нести дозор, следя за забаррикадированным центральным выходом, за которым простирался новый, таинственный и опасный мир.

– А я вот думаю: ну не может быть так, чтобы все люди, всё население Земли разом погибло, – после продолжительного молчания сказал Вася. – Это тогда что получается? Не только в нашем городе, не только в нашей стране, но и в других – во Франции или Германии, например – тоже всё уничтожено. Уже четыре года прошло, а я всё никак в это поверить не могу.

– В самое страшное верится труднее всего, – ответил ему Антон.

– Но ведь мы же уцелели. Чудом, но уцелели, – не отступал от своего Вася.

– Понимаешь… нам просто повезло. То, что мы сейчас здесь, за костром сидим, греемся и болтаем. Везение-то такая штука: к одним людям лицом поворачивается, к другим жопой. Думаешь, за эти четыре года, если бы кто-нибудь там – Антон кивнул в сторону запечатанных дверей, – спасся, на связь бы не вышли, никак о себе не заявили? Тишина и глушь. Даже мародёров нет. Я уже не знаю: хорошо это, или плохо.

– Но ты говоришь про отдельно взятый город, а я про весь мир, – Вася не желал уступать ему.

– Всё полетело к чертям, вот что я думаю. Мы остались одни в этой Вселенной.

Вася вздохнул, опустил свой потускневший взгляд вниз, и на некоторое время воцарилось молчание. Было слышно, как с шипением горели чёрные угольки на дне бочки, озаряясь багровыми рубцами, пронизывающими их поверхность. Я молча смотрел на них, воображая, что внутри каждого уголька сейчас бушует целая Преисподняя.

– Ну а ты что думаешь, Паш? – Вася посмотрел на меня поверх танцующих сполохов. Его глаза наполнились какой-то надеждой, что я сейчас скажу именно то, что он хочет услышать. Будучи безучастным к этому разговору, я понял, что отвертеться не получиться.

– Ну… знаешь, я стараюсь не думать об этом. Вообще.

– Тоже смирился? – разочарованно спросил Вася.

– Не до конца, но я уверен, что внутри каждого есть хоть маленький огонёк надежды. Даже у Антона.

Тот хмыкнул, молча смотря на костёр. Антон сидел спиной к лестнице и лицом к главному выходу. Мы с Васей сидели по бокам. Никто и никогда из дозорных не садился спиной к дверям. Острая настороженность не позволяла поворачиваться к ним спиной, особенно в последнее время.

Васю, в целом, такой ответ удовлетворил, и он немного оживился.

– Слушай, а ведь твой друг стал поисковиком, верно? – спросил он у меня.

Все бы мы не продержались так долго, если бы не нашлись самые отчаянные головы среди выживших. На заседании нашего нынешнего управления было принято решение о создании группы, занимающейся вылазками наружу. Её возглавили двое бывших охранников университета. Оба были закоренелыми ветеранами, чей характер отлился в горниле советской армии. В нынешних обстоятельствах на их плечах лежала важная миссия – обеспечение выживших всем необходимым и разведка близлежащей местности. Поисковики, как их стали у нас называть, были не только нашими добытчиками, но и глазами и ушами там, снаружи.

Группы образовались две. Немногие решались стать их членами. Даже те из студентов, что внешне смотрелись весьма внушительно и излучали всем своим естеством силу, не хотели рисковать своими жизнями, предпочитая заниматься другими делами, не менее важными для жизни нашей университетской общины. Поисковиками становились в основном те, кто в прошлой жизни либо имел отстранённый, одиночный и бродячий образ жизни, либо занимался чем-то похожим. И те и другие не боясь опасностей: первые, из-за отсутствия привязанности к социуму, имели какой-то особый дух, а вторые горели приключениями и сами лезли туда, где опасность. А она там, в гуще тумана, среди останков омертвелого мира, могла поджидать где угодно.

Правда, некоторые из поисковиков после нескольких вылазок всё же просились в другие профессии, и их иногда заменяли, если те наотрез отказывались рисковать своими жизнями. Их никто не судил, все прекрасно понимали смертельную опасность этой деятельности.

И вот в очередной раз один из поисковиков попросил о замене. Тогда было несколько кандидатов, и я вместе со своим другом Виталиком был в их числе.

Виталик был старше меня на два года. Более рассудительный и возмужавший. Мы с ним живём в одной аудитории и за эти четыре года стали «не разлей вода». Да что там говорить: для меня он был старшим братом. Мы вместе шли в дозор, вместе работали на плантации, поровну разделяя обязанности. А потом его выбрали в поисковики. Меня не взяли, но я не особо разочаровался из-за этого.

Поисковики, конечно же, пользовались большим уважением в нашей общине. Девчонки прямо вешались на них. Думаю, именно поэтому я и изъявил желание присоединиться к ним – хотел стать героем, чтобы девчонки горящими глазами смотрели и на меня тоже. Но меня не взяли, и сейчас я сижу здесь, в дозоре. Занимаюсь приевшимся делом.

– Да, – ответил я. – Виталик его зовут, у него вот первая вылазка. До этого всё время на инструктажах пропадал, так что в последнее время мы с ним мало виделись.

– Эх, крутое это дело, я так скажу. Но опасное. Очень опасное… – резюмировал Вася.

Потом мы сидели молча. Огонь пульсировал в обрезанной железной, уже изрядно закоптившейся бочке, и сизый дым уходил от неё вверх, в темноту, и растворялся там. Я поднял глаза, сам не зная, зачем, и уставился в неё, стараясь достать взглядом до потолка. Но тот вредно скрывался во мраке. Однако чернота от копоти, которая скопилась на нём из-за постоянного горения костра, всё же слегка выделялась.

Антон вдруг осторожно поднялся и молча уставился на выход. Глаза его раскрылись, впились в двери впереди. Вася недоумённо посмотрел на него.

– Тох, ты чего? – спросил он.

Но тот не ответил. Некоторое время он молча смотрел на выход напряжёнными до боли глазами.

Я обратил на него внимание и тоже повернулся в сторону дверей. Некоторое время мы пялились на выход молча. Я ничего не видел, но и сказать, что Антону что-то просто показалось, тоже не мог. Всё-таки, со зрением у меня были небольшие проблемы, хотя очков я не носил.

Лишь спустя минуту, которая в этот момент мне показалась целой вечностью, Антон сказал:

– Там есть кто-то… Мимо бреши вот прошёл. Тень какая-то…

Вася даже зажмурился и подался вперёд, а у меня сердце застучало ещё сильней. Кто там может быть такой высокий и широкий, что Антон увидел его с такого расстояния да при таком освещении?

– Да не, показалось, наверное. – Наконец Антон медленно опустился, но взгляд его так и не уходил с дверей.

Тут сверху раздались гулкие шаги, разлетевшиеся эхом по пустому и тёмному вестибюлю. Вниз кто-то спускался. Мы немного встряхнулись и обернулись назад. Привидение Антона не только завлекло наше внимание, заставив аж забыться, но и нагнало немного дрожи.

По лестнице спустился Андрей Скворцов – один из троих охранников. Он же занял пост главы дозора, и под его началом караул вели ежесуточно, не прекращая никогда.

Ему было за сорок, он был высок и строен. Служил раньше в рядах Вооружённых сил России. Армейская выправка, опыт боевых действий в Чечне, а также умеренный характер отлично слаживались на организации дозора. Студенты его слушали и уважали, а он, в свою очередь, с большим уважением относился к своим старшим коллегам.

Спустившись к нам, Андрей шагнул в освещённый багровый островок и осмотрел нас. На нём была тёмная охранная униформа, немного засаленная и поношенная от времени, а на голове сидела такого же цвета кепка. Вместе с ним к нам спустился один из студентов.

– Так, парни, пересменка. Павел, давай на стену иди, а Толя тебя здесь заменит. Остальные пока тут будьте, – скомандовал Андрей.

Я молча поднялся и, взяв у спустившегося студента его респиратор, поднялся по левой от центра лестнице и канул во тьму.

На втором этаже было также мрачно. Весь центральный корпус здания освещался весьма скудно. На первом этаже, в вестибюле, источником света был костёр. На втором же у стен на расстоянии шести шагов друг от друга стояли столы, на которых горели керосиновые лампы. Таких столов в продольном и широком коридоре было всего шесть, и свет, льющийся из закопчённых стеклянных ламп, едва доходил до противоположной стороны. По образу и подобию освещались и два других этажа, что были выше. После катастрофы электричество стало дефицитным ресурсом. И его использовали только для самых важных целей. А давали его нам генераторы. Во время одной из первых вылазок в ближайшем гипермаркете поисковики нашли пару уцелевших и приволокли их сюда. Они оказались рабочими, но так как их у нас всего пара штук, используются они строго по расписанию.

Я ненадолго остановился возле лестницы. Продольный коридор в центре разделяли две двустворчатые стеклянные двери, что образовывало буферную зону, по двум сторонам которой уходили вверх и вниз бетонные лестницы. Всматриваясь во мрак второго этажа, я до сих пор не мог понять, зачем он был так расчленён. И в былое время эти двери были всегда открыты. Лично мне казалось, что в случае какой-либо чрезвычайной ситуации они могли создать препятствия во время эвакуации.

Потом я повернул направо и пошёл по коридору. Встречающиеся через каждый пятый шаг огоньки в замутнённых стёклах керосинок прорезали серый бетонный пол полосами тёплого неровного света, и когда ступаешь на эту короткую световую дорожку, на полу рождается блеклая тень, быстро появившись в чуть озаряемом вертикальном отрезке и тут же канув в темноту вместе со своим «хозяином».

Впереди показался силуэт, чуть освещённый стоящей в конце коридора последней лампой. Студент, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, умиротворённо насвистывал себе что-то под нос. Когда я подошёл к двери аудитории, он повернулся ко мне.

– О, Пашок, здорово. Тебя сюда вместо Толяна отправили?

Я лишь молча кивнул, кладя ладонь на рукоять двери. Не спеша открывать её, поинтересовался:

– Сегодня тихо было?

– Да, пока ничего странного не привиделось. Ну, думаю, в любом случае стоять на стене куда интереснее, чем сидеть в вестибюле.

Караульному, которого звали Юра, видимо, было очень скучно и ему хотелось поболтать, пусть даже и самую малость.

– Там-то ты просто сидишь и глаза пузыришь в одну точку, а на стене… Понимаешь, постоянно стоишь с ощущением, будто на тебя из тумана кто-то смотрит. Да пристально так. Ты высматриваешь впереди всё, что может на глаз попасться – и ничего. А ощущение это не уходит, держится постоянно…

Я хорошо понимал, о чём говорит Юра. Та завеса плотной серой мглы, которая окутала всю округу, установила границу между двумя мирами. Мы стоим на стене, вглядываемся в неё, а она скрывает за собой чей-то незримый взор, который точно так же наблюдает за нами, но уже с той стороны. И это ощущение чьего-то присутствия особенно остро проявляется с наступлением ночи, что сейчас и царит снаружи.

– Ну, хоть и страшно, но время летит как-то быстрее, – добавил Юра спустя мгновение. – Ладно, не буду тебя держать тут. Автомат твой на столе лежит.

Я кивнул, надел серый респиратор, открыл дверь и вошёл в аудиторию.

Она была довольно просторной. Почти весь центр занимал продольный коричневый деревянный стол. У стены с противоположной стороны от входа располагались стеклянные витрины, в которых покоились и печально смотрели на потолок пустыми черепными глазницами останки древних людей. Их соседи – гипсовые бюсты мыслителей античных времен – выглядели оживлённее. А огромный бюст Ленина, что располагался у начала стола по другую от меня сторону, острым взором встречал всех входящих сюда, будто бы оценивая.

Я подошёл к столу, поднял укороченный автомат Калашникова, закинул его за плечо и, держась за ремешок, стрельнул ответным взглядом белой голове с залысиной и с очень серьёзным выражением лица.

– Что? Не такого ожидал ты будущего, да? – прогундосил я сквозь пластиковую маску, усмехнувшись.

С балкона внутрь вошёл парень в похожем респираторе, недоумённо посмотрев на меня.

– С кем это ты тут разговариваешь?

Я лишь мотнул головой и отшутился в ответ, после чего вышел на балкон и занял своё место крайним справа от других студентов-дозорных.

Балкон, гордо именуемая нами «стеной», удлинялся почти во всю длину центрального корпуса. Её простор позволял собирать здесь немалое количество людей, которые могли бы в ширину выстроиться шеренгами по четыре человека. Удобное расположение прямо над центральным входом сыграло роль в её обустройстве в караульный пункт. К уходящим кверху квадратным бетонным столбам, расположенным друг от друга на расстоянии нескольких метров, были приторочены железные подвески для факелов, по три на каждый массивный столб. Их огня хватало, чтобы осветить всю «стену», но их главное предназначение было не в этом.

Захвативший наш мир туман был необычным. В отличие от других, способных возникнуть и при техногенных катастрофах, этот не имел ни запаха, ни влаги, ничего. Он оседал плотной серой завесой, сквозь которую невозможно было что-либо увидеть буквально дальше вытянутой руки.

Но огонь рассеивал завесу. Мгла, словно боясь обжечься, обступала его вокруг, трусливо уходя от ярких багровых сполохов. Пространство освобождалось от её власти примерно на пять метров вокруг. Уходящие на вылазку поисковики брали не менее трёх факелов с собой, их зажигали ещё в вестибюле, перед выходом. На балконе же факелы горели на подставках, и призрачная мгла вокруг наших стен рассеивалась, давая караульным возможность видеть хотя бы площадку напротив входа снизу.

Но это была не единственная особенность тумана. Он был словно… живым. Он пребывал в постоянном движении – медленном, ленивом; он густо перетекал по местности, и даже в те дни, когда нет ветра, нет даже слабых его порывов, мгла куда-то плыла. Словно была у неё какая-то своя дорога, какой-то только одной ей известный путь, и она его никогда не заканчивала. Постоянно текла, как мёртвая густая кровь по жилам ещё не до конца окоченевшего трупа.

А ещё мгла сводила с ума. Всякий, кто заходил в неё, словно терял себя. Разум несчастного расщеплялся на тысячи осколков, которые потом невозможно было собрать воедино. Туман давил на подсознание. Будучи пустым и призрачным, он в то же время плотно ощущался. Его можно было словно потрогать, почувствовать своим прикосновением. Он обволакивал тело, укутывал его бережно и словно с заботой, а потом проникал в голову, в разум.

Те, кто уходил в самом начале, пропадали в нём навсегда. Но однажды один из студентов всё же вернулся. Глаза его были мутными, зрачки рассеяно блуждали по векам, губы шевелились в невнятном бормотании, испуская длинные слюнявые сгустки. Бедолага постоянно трясся и чего-то боялся, боялся отчаянно, как можно бояться лишь увидев воочию саму смерть во плоти. А потом он окончательно свихнулся и умер.

Через некоторое время мы поняли, что мгла проецирует страхи людей, делает их настолько реальными и физически осязаемыми, что у попавшего под её влияние нет сил противостоять. Человек сходил с ума и медленно, мучительно умирал, а страх его всё это время был перед глазами.

Мгла захватила всё, кроме огня. У неё не было власти подавить его силу. И факелы создавали для нас защитную ауру, а респираторы и противогазы, которые мы надевали, выходя на «стену» и на вылазки, гарантировали нам ещё один день жизни на этом свете.

Но за враждебной завесой таилась и другая опасность…

На стене сейчас стояли одиннадцать студентов, включая меня. Караульными тут руководил Егор, который подошёл ко мне в аудитории. Когда наступил конец света, он учился на четвертом курсе на экономическом факультете, и долгожданный красный диплом уже виднелся на горизонте. Образцовость и хорошие успехи в учебе гарантировали ему много возможностей. Однако катастрофа перекроила его судьбу, как и судьбы всех оставшихся в живых.

Сам же Егор был довольно приятным человеком, добрым, понимающим. Он смог всё пережить, не упав духом, не сломавшись. Однако, как и у всех, силы держаться дальше и слабый проблеск надежды медленно вытекали по капле из его тела, и внутри росла пустота.

Одетый в длинное серое пальто, перехваченное двумя кожаными ремнями, на которых висела коричневая кобура, в вязаной чёрной шапке, синих выцветших джинсах и старых кроссовках, Егор прохаживал вдоль стены, скрестив руки за спиной и не спуская взгляда со сгустившегося марева, что начинало царствовать уже за площадкой перед центральным входом.

Парень остановился в центре, а потом подошёл к бетонному парапету и облокотился на него.

Раньше отсюда открывался вид на уходящую вниз аллею. Три дороги вели от университета в сторону магистрали. Их обступали растущие по обе стороны деревья, образуя собой настоящий живой коридор. Зимой, когда наступала ночь, когда свет фонарей освещал территорию, а снег мягко покрывал асфальт, газонную траву и ветви, аллея становилась сказочной и умиротворённой, и было приятно прогуливаться по ней неспешным шагом после поздних вечерних пар.

Сейчас же от всего этого осталось лишь воспоминание.

Не знаю, было ли сейчас небо чистым, или же захвачено ноябрьскими густыми облаками, но свет луны не мог пробить эту непроглядную толщу. Днём же солнце также было в недосягаемости от нас. Тепло и свет мы добывали себе сами, как пещерные люди в незапамятные времена.

Я стоял и всматривался в беспросветный туман, но через какое-то время краем глаза стал обращать внимание на двух стоящих слева студентов, горячо ведущих спор:

– Люди летали на нашу орбиту, долетали до Луны, даже до Марса руки свои протягивали. И там – один из них вскинул голову вверх, – никто не видел никакого рая, никаких блаженных садов или парящего в невесомости дворца. Там был один единственный космос с его мириадами светящихся звёзд. Бесконечная Вселенная, в которой, в отличие от нашей Земли, царят иные законы сил тяготения. Вот что там, на небе, находится на самом деле.

Его собеседник лишь покачал головой.

Это были Максим и Роман, и вели они один из своих извечных споров.

Максим был мой одногруппник, являлся заядлым атеистом и всячески придавал сомнению любую теорию, выступающую в защиту существования божественного проявления в этом мире в любом из его видов.

Роман же учился на историческом, наш с Максимом сокурсник, и был, насколько мне известно, из религиозной семьи. Он мне рассказал когда-то, в один из дозоров в вестибюле, что они каждое воскресенье всей семьёй посещали церковь, и поэтому я считаю Романа верующим до мозга и костей человеком.

И именно это послужило разделением почвы между двумя знакомыми, делая из них вечных оппонентов, но при этом между ними сохранялась дружба. Эта парочка всегда шла на смену вместе: противоположные, как полюса, они, тем не менее, сходились, образовывая какую-то странную связь между собой.

– И никто не ходит по облакам, и не ездит на колеснице по небосводу, – продолжал аргументировать Максим. – Мифы и сказки из различных священных писаний в пух и прах рассыпаются, когда ты видишь всё своими глазами. А я верю тому, что вижу. Хотя и глаза нередко обманывают человека, и даже на них полностью положиться нельзя. Но люди всё молятся и молятся, стоят перед образами в золочёных рамках на коленях. Нет, я не хочу затронуть чувства верующих, не хочу их оскорбить как-то, но действительно…

– Разве с тобой ничего не случалось в жизни такого, чего бы ты не мог объяснить с рациональной точки зрения? – наконец, не выдержав, спросил Роман, посмотрев на Максима.

– Если какое-то из явлений, которые происходят в нашей жизни, нельзя объяснить простым языком, то это значит, что твоя научная картина мира ещё не так расширена, и некоторые феномены тебе кажутся странными лишь только потому, что тебе не хватает знаний, чтобы их понять.

– Ну, хорошо, а вот что ты скажешь по поводу того, что мы сейчас стоим здесь и разговариваем? Что крыша нашего университета цела, и мы всё ещё продолжаем под ней жить?

– Всё это цифры. Математика, грубо говоря, – уверенно ответил Максим.

– В каком плане?

– Раньше те, кто следил за всеми летающими объектами, старались рассчитать точное перемещение того или иного тела. Сам вспомни, сколько раньше говорили о том, что к нашей земле приближается очередной астероид, и «по нашим расчётам, он может достигнуть нашей орбиты через такое-то время». Их все и сбивали, а если как-то ошибались в расчётах, то какой-либо камушек всё-таки падал к нам. Челябинск вспомни, например. Так же и тут. Любое движение имеет свою траекторию, которую можно рассчитать. Если происходит какое-то изменение, объект приземляется в другом месте. И по тем же самым расчётам наш университет просто оказался вне траектории полёта астероидов, поэтому он и уцелел.

– Хочешь всё списать на научное обоснование? – Роман взглянул на Максима чуть исподлобья.

– Другого, как по мне, тут и быть не может, – ответил тот.

– Тогда ответь ещё вот на что: допустим, астероиды просто промахнулись, вследствие твоих цифр, мы уцелели благодаря этой твоей математике, но как тогда объяснить то, что произошло с нашим миром?

– Последствия после катастрофы, такие случались и раньше. Помнишь, как в одном из американских штатов какой-то поезд сошёл? По-моему… – Максим задумался. – Да, поезд, а потом в воздух попали химические вещества. Люди стали чувствовать недомогание, возросло число онкологических заболеваний. Среда загрязнилась. Так же и здесь, просто масштабы последствий оказались намного шире…

– Я не про сами последствия говорю, – Роман чуть вздохнул. – Я говорю про природу изменений в нашем мире. Он теперь не такой, как раньше, это чувствуешь своим нутром. Вот горит огонь. Казалось бы, что-то сохранилось от того старого мира, привычное что-то. И этот огонь странным образом разгоняет туман, который, в свою очередь, является чем-то неописуемым. Словно не просто туман, а целый живой организм, не имеющий плоти. Он боится огня и отступает от него, как живое что-то. И вот ещё что. Вот сейчас мы с тобой разговариваем, немного бодренькие, а вспомни, что было предыдущим дозором? Боялись лишний звук издать, и словно внутри что-то сжималось, и настрой был подавленным. И ровным счётом противоположное было в позапрошлую смену. У этого тумана будто бы меняется настроение само по себе. И его изменения охватывают и нас.

Роман ненадолго замолчал, задумавшись, а потом продолжил:

– Он бодрствует – бодрствуем и мы. Ему грустно – тоска одолевает и нас. А когда он злится… – Роман осекся, осмотрелся, после чего продолжил: – Нам приходится защищаться… От того, что вылезает из него, подползает к нам. И как, скажи мне, научные законы эволюции могут объяснить возникновение этих всех тварей, которые, по тем же самым законам, должны были подохнуть из-за отсутствия благоприятного климата, еды и прочего? Если человечество погибло, то как они умудрились выжить? И они ещё популяризируются. Они существуют, как и этот туман, вопреки всем известным законам. И мы тоже – остатками – как-то существуем. Тоже вопреки.

И Роман замолчал, но его последние слова заставили задуматься и меня.

Достигнув пика своего развития, человечество было уничтожено. Не само себя погубило, но убили его извне. Природа, космос, Бог – неизвестно. Как и неизвестно, выжил ли кто-то ещё кроме нас, хоть малая кучка таких же отчаянных душ, или мы последние представители нашей цивилизации, которые безнадёжно стараются сохранить свой маленький, тлеющий огонёк. Которые изо дня в день выбираются из своей пещеры, как неандертальцы прошлого. И которые всё ещё борются с враждебным внешним миром. Для чего? Какая в этом цель, и есть ли конец этой борьбы? Я стоял и думал над этим, но спросить это в слух не решился.

– Скажи мне, как ты это объяснишь своей наукой? Вычислениями? Математикой? – спустя минуту спросил Роман у Максима.

– Эта дрянь залетела к нам вместе с астероидами из космоса. А то, что было там, не до конца ещё изучили. Не успели просто. – Максим пожевал желваками и устремил взгляд куда-то в сторону, явно не желая отступать от своего даже перед таким аргументом.

Роман, смотря на него, молча усмехнулся и потом перевел взгляд вперёд. Спор они больше не продолжали.

И в этот момент, справа, с моей стороны, из тумана медленно выбрело нечто. Оно двигалось осторожно, перемещая свою тушу на четырёх искривлённых лапах. Я стащил с плеча ремень, не сводя глаз с пришельца, и взял в руки автомат. А существо продолжало хромая ковылять по зернистому бетону, будто и не замечая огней на балконе и дозорных. Его туловище покрывала бурая свалявшаяся шерсть, местами выдранная клочьями, а на левом боку и вовсе отсутствовавшая, как и сама плоть. В зияющей дыре вырисовывались рёбра, за которыми можно было различить торчащие органы. Существо на миг остановилось по центру площадки и тоскливо подняло свою морду, наконец обратив внимание на балкон. И сейчас его увидели все.

Наверное, когда-то это была собака. Черты её морды, туловище, хвост и лапы указывали на это. Ростом она была не такой высокой. Овчарка, может быть, подумал я про себя. Один глаз собаки был, вроде, нормальный, а второй показался мне издалека сплошным белком в глазнице. От прежнего вида собаки осталось только… Да ничего не осталось.

Один из студентов медленно снял с плеча свою винтовку и устремил дуло вниз, прицеливаясь. Егор, стоявший рядом, положил ладонь на ствол.

– Не стоит, – тихо проговорил он.

Собака некоторое время смотрела на нас снизу и, казалось, будто зловеще и со злорадством улыбается нам. А потом, тяжело опустив голову, словно та дополнительным весом нагружала её и без того ослабшее туловище, поплелась в сторону уходящих вниз ступеней и через некоторое время скрылась во мгле.

– Вот что стало с нашим миром… – тихо проговорил Роман и перекрестился.

Потом наступило молчание – какое-то гнетущее и вязкое. То ли увиденное заставило всех погрузиться в самих себя, то ли, как говорил Роман, окутавшая округу мгла переменилась в настроении, которое затронуло и наши души тоже.

Прошёл час после этого. Мы в безмолвии несли своё дежурство. А потом, ещё через полчаса, во мгле показались маленькие мерцающие точки. Сначала блекло и в отдалении, а потом всё ярче, выстраиваясь в ряд огоньков, что двигались в нашу сторону. Два, три, четыре огонька, неровно колыхающихся на легком ветру. А вслед за ними, наконец, показались и силуэты.

Первым из тумана по бетонным ступеням поднялся человек, одетый так же, как и Андрей, во всё чёрное и с противогазом на лице. На его спине громоздился камуфляжный походный рюкзак. Шёл он впереди мерцающих огоньков, а в руках держал свой – факел. За ним из завесы вышли остальные семеро. Остановившись на площадке возле центрального входа, человек в противогазе посмотрел наверх и поднял руку. Егор медленно кивнул в ответ со «стены» и вошёл в аудиторию.

– Поисковики вернулись, – бодро отметил Максим. – Интересно, что нашли в этот раз?

Я проводил вернувшийся отряд взглядом, чуть подавшись вперёд и наклонившись над парапетом.

– Паш, смотри не свались, – усмехнулся Максим. – А то придётся тебя потом соскабливать.

Отряд миновал раскрывшиеся двери центрального и исчез из вида.

Потом я простоял в дозоре ещё пару часов. За это время не показалось больше ничего необычного и подозрительного, только один туман тёк перед глазами. Некоторые из студентов начали тихо перешёптываться от утомительной скуки. Их ли это были ощущения, или же сам туман просто начал скучать?

Я всё смотрел вперёд, всё ждал, но никто из тумана больше не показался. Когда прошёл ещё один час, и округа начала медленно наливаться бледным светом, на балкон вернулся Егор.

– Парни, смена. В аудиторию, сдаём оружие.

Все охотно подались внутрь, и только я медленно шёл вдоль парапета, не отводя глаз с горизонта. Вошёл я последним, на входе в аудиторию немного задержавшись; ожидая, что именно сейчас кто-то выйдет из тумана. Но никто больше не показался на горизонте.

Я вошёл внутрь самым последним.

На вылазку уходили две группы. Обратно вернулась только одна.


В аудитории нас уже ожидала сменная группа, примерно столько же человек сейчас собирались встать в караул. Здесь стало как-то тесно и даже, как мне показалось, душно.

Мы передали сменщикам оружие и респираторы, и мигом покинули аудиторию.

Студенты разбрелись кто куда. После смены времени у всех было много: кто-то сразу уходил в свою аудиторию и ложился спать, кто-то бродил по университету за компанию с друзьями, кто-то направлялся в другой корпус – в коворкинг.

Я не спеша шагал по второму этажу. Продольный широкий коридор был разделён границей: одна его сторона была освещена льющимся с запылённых окон тусклым утренним светом и огнями керосинок, вторая же скрывалась в тени, и по центру коридора проходила тусклая граница света, которую обе стороны будто боялись нарушить. Двери с теневой стороны были по большей части закрыты, лишь пара из них зевом прохода показывали свои внутренности: там, где раньше стояли столы с техникой и прочими необходимыми вещами, сейчас была пустота. Все необходимые вещи были перенесены в другие корпуса, а брошенные аудитории пустовали, не нашлось им должного применения.

Я миновал застеклённые двустворчатые двери и спустился по левой от меня лестнице в вестибюль. Там сейчас стояли несколько человек из вернувшейся поисковой группы. Возле костра сидели уже другие студенты, хотя я надеялся встретить Антона или Васю и расспросить у них о новостях, которые им удалось узнать первыми.

С поисковиками общался Андрей. Лишь только я миновал костёр, начальник караула пожал одному из них, обёрнутому в чёрный плащ, руку и поисковики спешно удалились. Я проводил их взглядом, после чего подошёл к Андрею. Тот молча стоял на месте, смотрел куда-то в пол и о чём-то думал. Лицо его было озадаченным.

– Извините, что отвлекаю, – обратился я к Андрею. – Я видел, группа вернулась…

Андрей ответил не сразу. Он сделал пол-оборота на мой голос, пальцем правой руки поглаживая себя по щеке, а его взгляд был всё также устремлён в пол. Лишь спустя несколько секунд он словно вернулся в эту реальность и посмотрел на меня.

– Да. С вылазки вернулись. Говорят, кое-что нашли, но не так много. Но, в целом, вылазка удалась.

Андрей говорил отрезано, рублеными фразами. Я смотрел в его лицо и чувствовал, что начальник чем-то озабочен.

– Всё хорошо? – решил спросить я прямо.

– Да. Паш, – Андрей положил руку на моё плечо, – иди отдохни. Тебе придётся сегодня снова выйти в ночную. Двоих забрали на фасовку, у них там что-то не так идёт, и ты должен будешь сегодня выйти вместо одного из них.

Я лишь молча кивнул. Мне показалось, что Андрей просто перевёл тему разговора.

– А где вторая группа? – уже не чувствуя неуверенности, задал я вопрос напрямую.

Андрей некоторое время смотрел мне прямо в глаза, а когда открыл было рот, чтобы что-то сказать, позади него раздался бас, будто овчарка гавкнула.

– Андрей, надо поговорить.

Поодаль от нас, в открытом дверном проёме, отделяющем небольшое помещение от вестибюля, стоял пожилой человек в чёрной охранной форме. Это был Виктор Петрович – командир одной из поисковых групп. Ему было уже за семьдесят, он был среднего роста, жилист, а лицо, скуластое и исхудавшее, испещряли морщины. Седые волосы в короткую стрижку и острая, как ежовые иголки, борода слегка отблёскивали здешний багровый свет. Видимо, Виктор Петрович снял противогаз и всю амуницию только что, и его голова была ещё влажной от пота. Однако, хоть командир поисковиков и был в приличном возрасте, его прыти могли бы позавидовать некоторые из числа наших студентов. Этот человек, несмотря на свой старый вид, излучал энергию и силу, а его голос был железным. Слушая его, очень не хотелось ему не повиноваться.

Андрей лишь слабо похлопал меня по плечу и сказал:

– Иди, отдыхай. – Он развернулся и пошёл к Виктору Петровичу. Оба зашли в помещение и закрыли за собой дверь.

Когда дверь заперлась с той стороны на замок, я медленно развернулся в сторону костра. Меня потянуло пойти к двери, подслушать: пластиковая преграда была не толстой, и через неё было всё хорошо слышно. Но я быстро одёрнул себя от этой мысли: как бы это паршиво выглядело со стороны – Павел подслушивает разговоры взрослых! Какой абсурд!

Но и уйти я не мог. Внутри у меня в этот момент загорелось какое-то непонятное чувство; странное, резко и глубоко кольнувшее ощущение. Я снова посмотрел на закрытую дверь: о чём они могли разговаривать в такой приватной обстановке, находясь сугубо наедине? И главное – где второй отряд, который должен был вернуться вместе с первым? Они почти всегда возвращались вместе. Конечно, были и непредвиденные случаи… очень редко. Может, сейчас такой из них?

Ладно, когда они вернутся, я обязательно спрошу у Виталика, почему они задержались. И как там вообще – снаружи?

Вздохнув, я отправился в сторону лестницы. И, поднимаясь по ней, осознал, что родившееся в душе чувство поднимается следом за мной…

## Глава 2. Предчувствие.

Но что это за чувство, которое никак не оставит меня?

Оно отогнало во мне усталость. Если после выхода из аудитории мои глаза слипались от её подступи, то сейчас меня всего будто бы перевернуло сверх наголову. Разум разогнался, и хотелось думать.

Погружённый в свои мысли, я поднялся на третий этаж, прошёл по центральному коридору и свернул в перпендикулярно уходящий от него в соседний корпус. Белые стены здесь сомкнулись плотнее, а перед глазами в противоположную моему движению сторону лился белый кафель на полу. В тусклом освещении нескольких керосинных ламп, которые находились на редких столах и здесь, кафель показался мне куда-то утекающим ручейком.

Этот корпус отвели под жилые помещения. После катастрофы, когда около трёхсот человек оказались заперты в стенах университета, было решено выделить два корпуса для обустройства жилищ. Корпус на третьем этаже заняла уцелевшая профессура и начальство, а на втором располагались студенческие жилые аудитории. В аудиториях средних размеров студенты жили парами, а в тех, что побольше, группами по пять-семь человек. Моя аудитория находилась на втором этаже, но в противоположном корпусе. Делил я её вместе с Виталиком.

Пройдя мимо одной из аудиторий, я задержался. Дверь была открытой. Из аудитории доносились голоса: ректор вела беседу с кем-то, каким-то мужчиной. Вроде, с деканом. Мне от чего-то показалось, что все вокруг притаились, подозрительно пряча какие-то секреты от посторонних ушей. Даже стены здесь создавали ощущение закрытости и замкнутости. Я молча стоял напротив входа, а беседовавшие внутри сначала меня не заметили. Через некоторое время ректор откинулась на своём кресле и заглянула за плечо своему собеседнику.

– Всё в порядке? – спросила она. Мужчина обернулся и окинул меня строгим оценивающим взглядом.

Я понял, что поступаю неприлично, вторгаясь в приватную беседу и воруя внимание ректора; кроме того, меня ужалило чувство стыда из-за чрезмерного подозрения ко всему окружению, хоть и возникло оно лишь на мгновение.

В ответ на вопрос я молча кивнул и пошёл дальше. Свернул налево и вышел в корпус, параллельный главному.

Здесь когда-то располагалась кафедра физической культуры. Теперь же её просторный спортивный зал выделен под плантацию по выращиванию различных культур. Студенты естественных наук используют свои знания, чтобы разводить растения из семян и выращивать грибы, которые сыграли не малую роль в нашем пропитании. Конечно, много провизии у нас было в хранилище, консервов нам хватало, но после первого года стеллажи начали опустошаться. Приносимые консервы, сухпайки, полуфабрикаты поисковиками извне компенсировали наши потери, но все отлично понимали, что и снаружи нетронутые запасы еды рано или поздно истощатся. Огромный гипермаркет, расположенный за проезжей частью, мы разоряли по два раза в неделю, таща оттуда всё нужное в университет. Поэтому начальством было принято решение обустроить и развить плантацию для предотвращения массового голода.

По всему спортивному залу были расставлены длиннющие ряды столов, позаимствованных из аудиторий. Ряды образовывали секторы: в одном разводили семена, в другом их рассаживали и выращивали овощи, а третий отвели под грибы. Необходимый для работы свет давал генератор. Студенты делились на группы и посменно занимались сортировкой: бобы, грибы и всё, что получалось вырастить, раскладывали по ящикам и коробкам и сгружали в комнаты, где раньше находились раздевалки. Работа нелёгкая – ей занимались те, кто был приспособлен к тяжёлому физическому труду. Таких, в основном, брали из числа дозорных. Вот и приходилось некоторым выполнять две повинности: стоять в карауле и работать на плантации. Успех от этой работы был, но было и много неудачных результатов: иногда целый сектор не приносил урожай, и тогда приходилось начинать цикл выращивания по новой.

Я и сам работал на плантации. Каждый студент был приспособлен к разноплановой работе: сегодня ты вкапываешь в ящички с землёй семена, а завтра стоишь на стене с оружием в руках. Трудовая повинность касалась абсолютно каждого, кроме тех, кто числился в рядах поисковиков. Они имели освобождение от других работ, потому что их работа считалась самой опасной и ответственной: поисковики не только пару раз в неделю отправлялись в гипермаркет за провизией, но и занимались разведкой местности.

Для них были установлены чёткие границы, за которые они не переходили. Одна из таких – гипермаркет внизу, за которым расстилался огромный пустырь, а дальше граница земли очерчивалась водной гладью широкой реки. Рядом с гипермаркетом был ещё один большой спортивный магазин и торговый комплекс. И если в первый иногда забредали в поисках чего-то необходимого, то второй избегали. Конечно, торговый комплекс включал в себя множество разноплановых магазинов, в том числе и ещё один гипермаркет внутри, и первое время поисковики доходили и до него. Но что-то странное творилось в стенах огромного комплекса… Поисковики говорили о существах, описать которых они толком не могли. Кроме того, в тот день, когда всё это случилось, рядом с торговым комплексом располагался большой приезжий цирк с животными. И наши разведчики, сидя после первых вылазок у костра, с трудом поведали о том, во что превратились эти животные.

От этих новостей мурашки исходили по коже. Первое время всем было трудно засыпать по ночам, зная, что где-то там, за дорогой, совсем близко к нам, развелись страшные твари, чья природа и характер были нам неизвестны. И только одно лишь чудо уберегает нас от них, делая нас недосягаемыми для их нюха и чутья. Цирковые звери и не подозревают о нашем присутствии… Или подозревают, но не решаются перейти магистраль и подползти к нашим стенам. Пока…

А делает эта всякая мелочь. Первый год после гибели мира мы прятались в стенах учреждения, не навострив свою бдительность, не ожидая какого-либо нападения извне. Мы думали, что раз всё вокруг сгорело в пожаре метеоритного дождя, то некому было посягать на наши чудом спасшиеся жизни. Как же мы ошибались…

Первая волна тварей грянула на второй год. Это были не то собаки, не то огромные крысы. Их стая, не очень большая, приползла к нашим стенам, стараясь проникнуть внутрь. Тогда всеобщий переполох чуть не стоил всем жизни: некоторым тварям удалось вломиться через центральный вход в вестибюль, а потом пробраться и на второй этаж. Эти шныряющие по коридору порождения забредали в аудитории, сеяли ужас, и кому-то не повезло оказаться на их пути. Но именно в тот день поисковики должны были отправиться на очередную вылазку. Наверное, это и спасло всех нас от неминуемой гибели.

Виктор Петрович вместе с Алексеем Третьяком – командиром второй группы – смогли организовать оборону. Вооружённые студенты из их отрядов отстреливали мутантов на втором этаже, и спустя целый день продолжительного боя смогли очистить его и вестибюль, и убить тех, кто находился снаружи. Никто не знал, что это за твари, и поэтому никто не геройствовал. Стрелки медленно, методично продвигались по этажу, иногда им приходилось подолгу занимать позиции возле угрожающе распахнутых дверей аудитории, из которой доносились шум и ужасное верещание. И потом – громыхание автоматных очередей, разносящихся эхом по всему этажу; багровые отсветы, озарявшие пол, стены и потолок, а когда выстрелы затихали – протяжный звон наливал уши, и запах пороховой гари ещё долгое время висел в воздухе. Битва за наш университет была тогда выиграна. Первая битва.

Потом были другие волны: одна через полгода, потом ещё две – через год. Но несмотря на то, что они были явлением редким, после того чуть не ставшим для всех роковым дня было принято решение организовать круглосуточный дозор, вооружив студентов оружием. Двери главного входа мы укрепили с обеих сторон железными листами, в других частях здания заперли и наглухо заколотили досками, а окна перекрыли решётками. Такие меры предосторожности вселили в нас спокойствие и уверенность, и вот уже три года мы не теряем бдительность, готовясь встретить тех, кто снова явится к нам из мглы.

Что же их потянуло к нам тогда? Что приводит их к нам снова? Чувство голода? Стремление к теплу? Страх? А если последнее, то от кого такие мерзкие твари могут бежать? Кто может быть ещё страшней и опасней, чем они сами? Туман скрывает множество тайн, и даже поисковики, решающие шагнуть в его беспросветное царство, не сталкиваются и с большинством из них. И слава богу.

Ну а мы до сих пор живём, цепляемся своими пальцами за этот мир. Возводим, разграбляем, защищаемся и даже заводим семьи. Некоторые из студентов решились на женитьбу, у некоторых даже родились дети. В глазах молодых родителей горело счастье. И казалось, привычное для нас никуда не ушло. Однако правила жизни изменились кардинально.

Смотря на их счастливые лица, я нередко задавался вопросом: понимают ли они, что делают? Осознают ли всю опасность для жизней, рождающихся в этих стенах? Ведь за ними расположился враждебный, непонятный нам мир, и наше будущее стоит под угрозой полного уничтожения. Так не является ли легкомыслием, или даже преступлением их действия? Смогут ли они защитить новую жизнь, если и самим нужна защита?

В очередной раз я подумал об этом, проходя мимо центральной части корпуса. Слева от меня спускалась двойная лестница, ведущая в ещё один вестибюль. В отличие от первого, он был освещён лучше, и людей здесь было намного больше.

Этот корпус был всегда многолюден. Чуть выше, за поднимающимися ступенями, у перехода на четвёртый этаж располагается огромная аудитория с двустворчатыми дверьми по обеим сторонам от лестницы. Раньше в ней проходили потоковые занятия с огромным числом студентов, а также проводили конференции и торжественные мероприятия. Сейчас она используется нами для собраний, на которых решаются важнейшие вопросы.

Возле закрытых дверей сейчас сидели на ступенях студенты: кто отдыхал после рабочего дня, кто только готовился заступить на смену. Они обменивались новостями, сплетнями; кто-то пускал шутку, не всегда приличную, и группа заливалась звонким смехом.

В просторном вестибюле на первом этаже тоже сейчас находились студенты. За стенами с решетками с обеих сторон располагались технические помещения. Раньше в них находился гардероб. Я хорошо помню эти длинные очереди, выстраивающиеся по обеим сторонам. Пока стоишь и ждёшь, обсуждаешь с сокурсниками прошедшие пары; узнаешь, у кого какие хвосты закрыты, ну а кто идёт на отчисление. Сейчас тут обустроены мастерские и склад с различными инструментами. Рядом расположился технический персонал: работники занимаются уборкой помещений и ремонтом. По самому вестибюлю расставлены столы, сооружены небольшие палатки, в которых ремонтируют всё ещё имеющуюся в распоряжении технику.

Как и тогда, в прекрасные времена прошлой жизни, вестибюль сейчас был наполнен гулом голосов, и только не хватало музыки из радио – собственного, университетского, – которая когда-то разлеталась по этой части университета.

Я прошёл мимо раскрытых застеклённых двустворчатых дверей, таких же как и в коридоре центрального корпуса, поздоровался с идущими навстречу знакомыми. Потом вышел на перепутье окрашенного в жёлтый цвет коридора: здесь располагался деканат одного из институтов, влево уходил другой коридор, а справа был выход на лестничную площадку. Я осмотрелся; много студентов сейчас было и здесь. Потом двинулся дальше, в сторону коворкинга.

Из общего гула голосов до меня долетели обрывки разговора. У зарешеченного окна справа стоял студент с парнем, одетым в чёрную куртку, серые плотные штаны, заправленные в кожаные берцы, и с длинным рюкзаком – почти баулом! – на спине.

– А собаку вы видели? – обратился к нему студент.

– Собаку? Какую ещё собаку? – недоумённо спросил тот. Чуть замедлив шаг, я взглянул на него: это был один из вернувшихся с вылазки, которого я встретил в вестибюле. – Не натыкались мы ни на каких собак.

– Она как раз спустилась по ступеням в том направлении, откуда вы пришли, – студент немного недоверчиво глядел на поисковика. – Вы должны были, по идее, на неё наткнуться.

– Не, никого мы не видели. Ни души вообще. Да и тихо было в этот раз, спокойно. Прям как на кладбище.

Не задерживаясь более возле них и не привлекая к себе лишнего внимания, я пошёл дальше.

За квадратом входа впереди расступался просторный зал, озаряемый багровым светом горящего костерка в центре помещения и керосиновых ламп, стоящих на столах у стен. Низкий потолок упирался в каменные квадратные приземистые столбы, стоявшие по центру. Белая побелка на стенах в некоторых местах осыпалась, и кое-где проступали небольшие трещины. Устеленный серым кафелем пол был вычищен насколько было возможным, и в определённых его местах отражались бликами от горящего костра.

Привычно именуемый нами «коворкинг» был сейчас запружен людьми. Раньше в этом месте рядами стояли разноцветные диваны, сейчас же большинство из них отсутствовали, и эта пустота будто бы делала помещение шире и объёмнее, а наличие скамеек и стульев в некоторых его местах не нарушало ощущения простора.

В основном студенты располагались по центру, за костерком. Сидели на полу: кто на голом кафеле, кто на расстеленной ткани. Другие сидели на скамейках у стен: кто беседуя, кто в обнимку и держа в руках слабо извивающийся свёрток. С противоположной от выхода стороны стены помещения чуть сужались, и в том месте располагались столы и некоторые из тех самых диванов: словно находились они там не просто так, а как напоминание о прошлой жизни.

Рядом, за бетонным ограждением, располагался закуток, называемый среди студентов «баром», в котором хранились в работающих на генераторе холодильниках различные напитки. Из алкоголя там не было ничего крепкого – лишь низкого градуса напитки, чтобы после дозора, вылазки или другой тяжёлой работы унять напряжение и успокоить нервы. Их выдавали по талонам, которые необходимо было заработать в смене на плантации, в дозоре или в техперсонале. Талоны распространялись только на данные напитки, а еда и вода здесь были бесплатными, но раздавались по времени, разделённому на завтрак, обед и ужин. Такая система позволяла равномерно распределять провизию. Для питания мы использовали столовую, которая находилась за коворкингом. Там работали те, кто в той или иной степени умеет готовить, и даже у некоторых, стоит признать, получается это отлично.

Коворкинг был погружён в полумрак; багровые пятна костра и керосинок мерцали на стенах, тёмном от копоти потолке, на полу – но даже в таком скудном освещении здесь ощущался некий комфорт. Бывает, придёшь сюда из вечно пустого главного корпуса после дозора, сядешь возле костра в центре, послушаешь байки, шутки или звон гитарных струн, и приятное тепло разливается внутри.

Здесь была сердцевина нашей общины, магнит для наших душ. Коворкинг впитывал в себя все наши страхи и опасения, как деревья – углекислый газ, а взамен вырабатывал умиротворение и счастье, и давал их нам вместе с теплотой. И мы дышали уютом, который прямо пропорционально рос от нашего пребывания здесь, от наших голосов, смеха и разговоров. Это помогало нам не забывать нашу прошлую жизнь.

Я спустился по тоненьким ступеням, пожал руку сидящим рядом на скамейках знакомым и подошёл к костру, вокруг которого сгрудилась немалая группа. Среди отдыхавших у огня я заметил Антона. Поздоровавшись со всеми, присел рядом с ним. По ту сторону обрезанной закоптившейся бочки сидел Владислав – наш местный музыкант – и о чём-то оживлённо спорил с соседом, держа на коленях гитару.

– Тох, хотел у тебя спросить кое-что, – обратился я к Антону. – Ты ведь долго оставался ещё в вестибюле. Не слышал, что говорили поисковики, когда вернулись?

– Не-а, они и не говорили ничего. Виктор Петрович сразу, не снимая противогаза, пошёл в караулку, другие в вестибюле остались, всё также при снаряжении. Кто у выхода стоял, кто сидел на скамье у стены. Нам показалось, что они словно ждали чего-то, или кого-то.

– Ничего больше подозрительного не видел? – я не спускал глаз с Антона.

– Да нет, вроде. Только это. А, вот ещё что, – Антон чуть приподнялся и поправил свой настил, – Виктор Петрович, всё так же в противогазе, позвал одного к себе. Они долго находились в вестибюле, никто не снимал рюкзаки, даже респираторы не снимали, и держали руки на оружии. Потом Виктор Петрович пару раз выходил к ним, по вестибюлю проходил, рацию из рук не выпускал. А я ещё думаю, чего это они одни вернулись?

Тут я почувствовал какое-то облегчение внутри от убеждения, что нахлынувшее странное ощущение опасности – это не моя собственная паранойя. Не я один проникся к этому с должным вниманием. И, увидев в Антоне напарника по проблеме, спросил:

– Ты тоже думаешь, что что-то случилось?

– Ну, знаешь, на вылазках всякое бывает. Задержались немного, кто знает? Они всегда возвращаются. Это вопрос времени.

Я опустил глаза, потом перевёл взгляд на огонь. Больше Антона не спрашивал по этой теме.

– Да нет же, говорю тебе: в музыке важна сама мелодия, её звучание, её ритм. То, как она льётся. Именно музыка настраивает нас на определённую волну, вызывает те или иные чувства. Вспомни великие композиции прошлого: Бах, Вагнер, Чайковский. Какую силу они имели! А слова в музыке – дело вторичное. Многие слушают песни, наслаждаясь её ритмом и темпом и не вникая в смысл срифмованных строк. – Владислав горячо доказывал свою позицию собеседнику, после чего взял гитару и начал настраивать струны.

– Вторичное не вторичное, но не сходятся эти твои строки: «И лучи восходящего солнца оживят эту землю, и мир возродится из пепла». Это звучит претенциозно, – возразил его собеседник.

– Вместе с ритмом самой музыки слова будут звучать как надо, – убеждённо ответил Владислав. – Вот, послушай.

Он проиграл мелодию для разогрева, потом сосредоточился, взял гитару поудобнее и начал играть вступительную, мерно льющуюся мелодию, которая становилась всё грозней, как и его голос, напевающий вслух слова:


Слышишь?

Завывает ветер – предвестник печали.

Унося в бездну радость и память.

О том мире, который мы потеряли.

И осколки бьются об острые скалы.

Разлетаясь о скалы.


Знаешь…

Грозный рокот льётся над небесами.

Унося всё прежнее и оставляя,

Нашей доле, тяжёлую, горькую правду.

О мире, который родился из мрака.

Родился из мрака.


Но воспрянем!

Сплотившись пред бездной, сжимая огонь свой.

И знамя!

Что вьётся над нами в порыве холодного,

Ветра!

Развеет морок и лучи восходящего,

Солнца!

Оживят эту землю и мир возродится из пепла.

Возродится…


Когда Владислав закончил и бережно, как своего ребёнка, уложил гитару на колени, вокруг костра повисло молчание. Было видно: каждый рядом сидящий погрузился в себя. Я и сам смаковал смысл слов, что текли в такт звону гитарных струн, словно воссоединяясь в медленном, но грозном танце, как танцор и его партнёрша; внушая одновременно и чувство безнадёжности, и ощущение внутренней несгибаемости, и желание собрать все свои силы в кулак и вернуть утраченное. Наше время, наши мечты, наши надежды и наше будущее. Да, сочетание слов, их расстановка были сложными, такие редко используются в музыке, тем более что каждая строка не наполняется новой рифмой – здесь слова будто бы рождаются сами по себе и вместе составляют единое целое. И если прочитать их на листке бумаги, то сложно будет проникнуться той силой и мощью, которые передадутся при их прослушивании в такт с музыкой. Нет, это надо обязательно слушать.

Вокруг сновали люди, и было много голосов: смех, шутки, кто-то с кем-то спорил, но сейчас всё это до меня долетало откуда-то из далёкого-далека. Некоторые из тех, кто сидел на скамейках у стен, тоже слушали музыку Владислава. Я взглянул на них – их лица, погружённые в сумрак, стали задумчивыми.

Потом один из студентов почесал подбородок и сказал:

– Мрачноватенько…

– Воинственно, – вставил я. – Грозно даже. Такое подошло бы для каких-нибудь военных времен.

– А сейчас разве не такое время? – спросил у меня Антон, вальяжно развалившись боком к костру на своей подстилке. – Песня соответствует актуальности.

– Ну, она ещё не закончена, – на лице Владислава проступила гордость. – Это только первые куплеты и припев, я буду её расширять.

Сидевший рядом с ним парень, некоторое время назад споривший о слаженности строк, сказал:

– Знаешь, Влад, беру свои слова назад. Это хорошие строки, припев хороший, воодушевляет. Но это надо слушать. Если просто слушать слова, без музыки и интонации, будет совсем не то.

– Мне она напомнила одну песню… По мотиву и ритму. Забыл, как называется, но в нашей стране была когда-то у многих на слуху. Там слово с «воспрянем» немного созвучно, – сказал один из студентов.

– Да, понял, о какой ты говоришь, – посмотрел на него Владислав.

Потом мы сидели молча. Я, наконец расслабившись, чуть откинулся на локти и прилёг. Постепенно тревожное ощущение отступало, и возвращалась позабытая моим сознанием слабость. Начало клонить в сон.

К нам подошёл ещё один. Держа в руке бутыль, которую купил в баре, пришедший присел рядом с Владиславом по ту сторону костра, откидывая подолы своего тёмного плаща. Это был один из поисковиков, которого я встретил в вестибюле. Он был высок и строен, отчего в темноте его плащ напоминал собой сложенные чёрные крылья летучей мыши. Парень мимолётно поздоровался со всеми и отхлебнул напитка, смотря на огонь.

– Здорова, Илюх. Как оно?

– Жив-здоров, и на том спасибо, – ответил Илья. – Слышал твою песню. Крутая. Мне понравилась.

– Как вылазка прошла? – спросил Владислав.

– Да как обычно. Добрались мы до гипермаркета, потом обратно.

– Встретили кого-нибудь по пути? – поинтересовался Антон.

– Слава богу, нет. Пусто было. В отдалении только кто-то то ли выл, то ли ревел, не разберёшь. Дорога сегодня была свободная.

– Много натащили? – подключился к расспросу один из студентов.

– Консервы: тушенка там, перловка, что нашли. Брусочки для огня и розжиги притащили сюда. В целом, ходка удачная вышла.

Я молча его слушал и присматривался. Илья был старше меня. Он уже закончил учёбу, вроде с красным дипломом, и после этого решил подать заявление в аспирантуру, но на другую специальность. Возможно, именно это спасло ему жизнь и не дало сгинуть. Сейчас он был одним из поисковиков. Характером он был жёсткий, внешне выглядел всегда серьёзным, даже суровым. Суровость его была во взгляде, в немногочисленных словах, в голосе. Думаю, именно для таких и созданы подобные дела, которые наполнены различными смертельными опасностями. Я не был с ним хорошо знаком, да и не тянуло как-то. Что-то было в нём отталкивающее для меня: может, его жесткость, его хладнокровие. У него было мало друзей: Влад, с которым он был хорошо знаком ещё до катастрофы, и ещё кто-то, из поисковиков. Но сейчас, сидя напротив меня, сняв свою чёрную шапку и поглаживая коротко стриженые тёмно-русые волосы, он пробудил во мне интерес. Я был уверен – он знает, по какой причине задержалась вторая группа и не вернулась. Я это чувствовал, нутром ощущал. Илья опустошал бутылку, и в его глазах, обращённых на огонь и отражающих танцующие огоньки пламени, я увидел какую-то озабоченность.

– А слышали, кстати, байку о том, что когда строили этот университет, то обнаружили вырытые туннели, которые вели в катакомбы, находящиеся на глубине многих десятков метров под землёй? – спустя некоторое время один из студентов нарушил молчание.

– Да бред всё это, – ответил Илья, кашлянув.

– Почему ты так думаешь? – поинтересовался тот.

– Если бы они существовали на самом деле, то о них бы узнали все, это сто процентов. А так, кто-то просто любит байки потравить, чтобы скучно не было.

– Но ведь даже есть те, кто их видел своими глазами, – не отступал студент.

– И эти «те» сейчас здесь, вместе с нами? – приподняв бровь и усмехнувшись, спросил Илья.

– Ну… никто не называет их имен…

– Потому что, чтобы байка сработала, нужно, чтобы в ней присутствовала какая-то вещь, кажущаяся нам настолько реальной, что мы начинаем верить в эту байку. Но эту вещь проверить нельзя на подлинность, и байка начинает обретать силу, – ответил поисковик, допивая остаток на дне. – Да и вообще, сейчас много баек травят. В такие-то времена. Вот прям делать нечего – берут и придумывают, ёпт. Словно и нет других каких-то жутких вещей. Нет, давайте ещё что-нибудь выдумаем!

– А по поводу торгового центра – правда? – спросил Антон, чуть подавшись вперёд и внимательно смотря на Илью.

– Смотря о какой «правде» ты спрашиваешь, – ответил вопросом на вопрос Илья.

– Про зелёное свечение над крышей комплекса.

Студенты замолкли, все как один посмотрев на Илью. Вокруг костра вновь сгустилось молчание. Мне даже показалось, что к нашему разговору подключились и другие уши.

Илья чуть подумал, повертев дном бутылки по полу, потом, не поднимая взгляда, сказал:

– Знаете, там и так хватает разного дерьма. Некоторое из них вы и сами видели. Скажите, вы хотите придумывать себе ещё что-то? Чтобы скучно не было?

– Но об этом говорил один из…

– Кто? – не дав докончить студенту, резко спросил Илья.

Все замолчали. Илья осмотрел каждого.

– Скажите его имя. Как его зовут?

Никто не ответил. Я мимолетно глянул на Антона, убеждавшего нас с Васей в истинности слуха, но и тогда Антон не назвал имя того, кто ему это сказал.

– То-то же. Послушайте-ка меня внимательно, – Илья подался вперёд, сгорбившись и подогнув под себя ноги. Поисковик осмотрел каждого сидящего у костра; на его лице с низко сомкнутыми бровями зловеще плясали багровые отблески. – Не стоит забивать себе голову всякими байками. Это сейчас вообще ни к месту. И не фантазируйте о том, что там, – он кивнул на заколоченные большие окна за нами. – Думайте о том, что здесь. Так вам всем будет проще.

Никто ему не ответил. На миг на всех нашло мрачное настроение. Студенты понурили взгляды, и их лица погрузились в темноту, что живой субстанцией подползла к костру в этот момент, и даже огонь будто бы нервно шарахнулся назад, словно попятился, выставив перед собой сполохи.

Разрядил обстановку Владислав. Словно чувствуя мрачное напряжение, музыкант взял свою гитару и сказал:

– А давайте-ка я сыграю что-нибудь душевное.

И его пальцы стали играть, и гитара дала голос, что в миг разлетелся по хмурым душам всех сидящих. Мелодия грела их, и от того там почувствовалась оттепель. Владислав играл музыку, одну из тех, что были популярны в старое время. И это нас всех успокаивало. Успокоился даже сам Илья, поняв, что немного переборщил.

Я лежал напротив, смотрел на него из темноты, как бы исподтишка. Я был уверен: поисковик знает что-то. Знает ответ на мой вопрос. Но я не смел задать его. Уж точно не сейчас и не при всех, тем более когда настроение у группы начало подниматься. Слушая музыку, что грела не только уши, но и сердце, я вновь почувствовал, как глаза мои смыкаются.

– Ладно, парни, погнал я отдыхать. – Я медленно встал, попрощался с каждым.

– Давай, Паш, спокойной, – сказал Владислав.

Я развернулся и хотел уже идти к выходу, но заметил возле бара одну девушку. Так и стоя возле костра, как истукан, я смотрел на неё. Она расплатилась талоном и купила бутыль, внешне похожую на ту, что была у поисковика. Наблюдая за ней, за тем, как она выбирает напиток, как достаёт из кармана своей коричневой курточки кусочек заветной бумажки, я почувствовал, как усталость снова отошла, будто море перед приливом. Я давно знал, как её зовут. Саша. И она, как и все, часто бывает здесь. Но вот уже на протяжении четырёх лет никак не решаюсь подойти и заговорить с ней. Конечно, были моменты, когда мы пересекались во время работы, но за процессом не разговоришься, только обрывочными просьбами что-то подать или помочь перенести.

Она была на курс старше меня, училась на филологии, насколько мне известно. У неё была уверенная, смелая походка, при которой она одним взмахом закидывала назад свои каштановые пряди. Внешне Саша выглядела бойкой, в душе была общительной девушкой, с которой все разговаривали свободно. И только из всех трёхсот человек не мог подойти и заговорить с ней лишь я один. Так, чтобы просто поболтать. Всегда я придумывал себе отговорки, и всегда потом жалел. И вот сейчас она стоит возле бара, открыв бутылку, и пьёт. Саша развернулась, и мне показалось, что взгляд её стрельнул именно в меня. Внутри что-то словно ёкнуло. Я отвернулся и увидел Васю, который шёл вместе с другом в сторону столовой.

– Паштет, идёшь завтракать? – спросил тот, чуть замедлись.

– Да нет, аппетита нет. Устал очень, спать сейчас иду.

– А, ну смотри. Не проспи тогда ужин, а то придётся голодным всю смену стоять.

Вася ушёл, а я всё стоял спиной к ней. Услышала ли она? Обратила внимание на нас? Я всё никак не мог решиться подойти, а ведь она там стоит сейчас одна, и это отличный повод, чтобы начать разговор.

Я вдохнул полной грудью, наконец точно решив. Потом развернулся и увидел, что кто-то к ней уже подошёл. Какой-то парень, высокий, уверенно облокотившись локтем о стойку, о чём-то с ней разговаривает. Он заказал тоже бутылку, и вот они стоят вместе, как мне показалось, слишком близко друг к другу. Увидел, как Саша посмеялась над какой-то его шуткой, а потом хлопнула его по плечу, даже как-то по-мужски, что ли. И я почувствовал укол ревности. Я смотрел на них и представлял, как тычу этого хмыря носом в кафель.

Потом помотал головой и быстро пошёл отсюда прочь. Настроение снова испортилось, и как назло чувство усталости не подступало. Я миновал коридор с жёлтыми стенами, вышел на лестничную площадку, спустился на второй этаж и оказался в продольном жилом коридоре. Идя мимо полуоткрытых аудиторий, корил себя за трусость и неуверенность. Наконец, дошёл до нужной белой двустворчатой двери. Она находилась напротив расступившегося пространства с большими заделанными окнами. Раньше здесь была кафедра политологии. Сейчас же эту комнату мы делим с Виталиком.

Я открыл дверь и вошёл внутрь. Комната пустовала. Возле запечатанного с противоположной от входа стороны окна по обеим сторонам располагались матрасы: слева – мой, справа – Виталика. У стены справа стоял старый шкафчик, в котором мы хранили свои вещи, а напротив располагалась маленькая деревянная тумбочка, почти пустая за исключением пары фонарей, двух книжек и стопки ненужной бумаги. Рядом со входом была ещё одна дверь, ведущая во второй кабинет, но сейчас там было что-то типа склада неработающей техники.

Закрыв дверь, я медленно прошёл по комнате и остановился у окна. Было сумрачно, свет дня неохотно протискивался сквозь узкие щели между прибитыми досками. После звона голосов в коворкинге мои уши ещё привыкали к тишине, что витала в этой комнате. Она ощущалась плотно, отдавая слабым, еле заметным звоном. Я молча смотрел в бреши между заколоченными досками. Сквозь узкие щели прорисовывалось ничего: серая плотная мгла закрыла собой всё.

Простояв так некоторое время, я развернулся к лежанке справа, посмотрел на неё. Застеленная, пустующая. Перед своим выходом на первую вылазку Виталик тщательно заправил её, хотя раньше такого за ним я не замечал.

Я присел на свою лежанку, на неубранную и чуть смятую постель, прислонился спиной к стене и положил на неё затылок. Прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину, ловя эфемерную пустоту, что сейчас царила в комнате. Ощущая одиночество. Снова посмотрел на лежанку напротив. Так я сидел до тех пор, пока усталость снова не подступила ко мне. Сняв ботинки и не раздевшись, я завалился набок, укутался одеялом, и через минуту уже забылся во сне.

## Глава 3. Вопросы, требующие ответов.

Когда я проснулся, комната была погружена в кромешную тьму. Я понял – уже поздний вечер. Сколько я проспал – не знал. За время подобной жизни, когда весь организм перестроился на непрерывную частоту повышенного внимания, я приспособился просыпаться без будильника. Да и таких вещей сейчас у нас уже не было. Но само по себе время оставалось; механические часы, висевшие на стене в коворкинге и напротив аудитории, ведущей на балкон, отсчитывали стрелками секунды, и мы точно знали, какой нынче час.

Спать мне удавалось по семь часов, ни больше, ни меньше. Выработал мой организм такой режим сна. Но сейчас было очень темно, и мне казалось, что я проспал довольно долго.

Я приподнялся на локтях, поморгал глазами, зевнул и осмотрелся. Потом, когда чуть отошёл от спросонья, сел на матрас и слегка потянулся. Глаза мои машинально устремились вперёд, где по другую сторону находился ещё один матрас. Пустующий.

Веки всё ещё не хотели разлипаться полностью, но я смог заметить, что матрас оставался заправленным так же, как и при моём приходе. За четыре года жизни в вечном мраке глаза наши приспособились ко тьме, и хоть моё зрение было неидеальным, я точно подметил для себя, что за всё время, что я спал, матрас напротив не трогали. А это значит только одно…

Сколько же я проспал?

Комнатную тишину, текучую и плотную, резко прервал размеренный скрёб по входной двери, будто кто-то ножом или когтем водил по древесной поверхности с той стороны. Я обернулся на выход, чуть затаил дыхание, прислушался. Скрёб протяжный, но настойчивый, будто бы снаружи кто-то усердно хотел попасть внутрь.

Стараясь лишний раз не шуметь, я поднялся с матраса и побрёл к двери, не надевая ботинок. Приближаясь к ней, я услышал с той стороны ещё один странный звук: чьё-то протяжное, заунывное завывание. Подойдя вплотную, я прислонился к холодной жёсткой поверхности одним ухом, напряжённо вслушиваясь. Скрежет царапающего когтя был отчётливым. Вой был тихим и мрачным. Но потом оттуда раздалось ещё и приглушённое рычание.

Там кто-то был. По ту сторону двери.

Сердце усиленно забарабанило в груди, перебивая преломлённые, неприятные, вызывающие дрожь звучания извне. Что-то с той стороны неистово стремилось поспасть сюда, но будто делало это на последнем издыхании.

А потом всё стихло. Пропали разом все звуки, даже удаляющихся шагов не послышалось. Я простоял у двери некоторое время, всё ещё боясь издать лишний звук, а снаружи утвердилась гробовая тишина. Сердце не успокаивалось, и звуки его ударов, как мне показалось, наполняли сейчас комнату. Сглотнув, кажется, ещё громче, ком в горле, я приложил ладонь на рукоять двери. Поскрипывая своими старыми петлями также предательски громко и неприятно, она отворилась внутрь.

Я осторожно выглянул наружу. Светящиеся керосиновые лампы куда-то пропали, и непроглядный мрак заполонил собой длинный коридор. Я сделал неуверенный шаг вперёд и вышел из аудитории. Почему так темно и так тихо? И ещё в нос ударил резкий, неприятный запах…

Ничего не видя в этой густой темноте, я вернулся в аудиторию, подошёл к тумбочке и достал один из ручных фонариков. Держась за тоненькую железную рукоять, я покрутил выключатель, и лампа озарила стены комнаты холодным светом. Взглянув на чернеющий зев выхода, я выставил руку вперёд, как бы отсюда, изнутри стараясь рассеять мрак впереди. Но он висел плотно, лампа выхватывала блеклые стены в трёх шагах от меня. Пришлось всё же идти.

Выйдя, осмотрелся снова. В свете лампы выплыл из тьмы угол стены справа, от которого, поблёскивая, тянулись размазанные полосы чего-то алого. Я шагнул ближе, всмотрелся. Кровь. Свежая. И всё ещё ароматизирующая железом.

Горло вновь перекрыл подступивший ком. Поводив фонарём по сторонам, я обнаружил чуть дальше зияющие пулевые отверстия. Отпрянул назад, повернулся влево, светя в густую тьму. Холодный свет выхватил ещё стены и пол на расстоянии двух метров от меня. Туда же, по полу, уходил ещё один длинный багряный след. И больше ничего. Ни тел, ничего…

Меня пробил сильный озноб, по спине пробежались мурашки. Что произошло? Почему меня не разбудили? И главное – где все остальные? Свет лампы затухал после двух метров и не мог показать, что было ещё дальше. Но идти вперёд я побоялся. Испугался рассекать тьму. Но… что это? Меня пронзило странное чувство. Словно… в этот самый момент оттуда, с другого конца, кто-то сейчас пристально смотрит на меня…

Я развернулся, будто на параде и, превозмогая страх, поплёлся по тёмному коридору в противоположную сторону – к центральному корпусу. Спустя пять шагов остановился, вспомнил, что не надел ботинки. Кругом стояла тишина, будто мёртвая. Всё здание словно погрузилось в глубокий сон, и не было слышно ни единого отголоска даже из самых дальних его недр. Где все? Где выжившие? На нас напали? Твари смогли прорваться внутрь? Но почему меня не разбудили? Почему не предупредили?

Создалось впечатление, что во всём тёмном, безмолвном, пустом университете я был один. А потом, откуда-то сзади, долетел приглушённый звук смачного чавканья. А к нему и слабый утробный рык присоединился спустя мгновение.

Я тронулся с места, стараясь не оборачиваться назад, но всё время меня подмывало сделать это. Некоторые двери аудиторий, мимо которых я проходил, оказались выбиты. Я вышел в центральный корпус, поводил фонарём, освещая пространство. Выход на балкон был открытым нараспашку, и оттуда медленно текла по полу, обволакивая мои щиколотки, густая белесая пелена. Я почувствовал, как ноги начинают мёрзнуть, будто окунувшись в студёную прорубь.

Неуверенно, с трудом вытягивая каждый шаг из этого, казалось бы, зыбучего марева, я пошёл по центральному коридору. Нужно было найти хоть кого-нибудь. Нужно было понять, что произошло. Но возле распахнутых, измазанных кровавыми разводами и отпечатками чьих-то рук застеклённых дверей я ощутил что-то странное, будто холодок прошёлся по самой моей душе, и вновь остановился. Снова почуял шёрсткой чей-то пристальный, сверлящий затылок взгляд. По спине пробежали мурашки.

Пробрал сквозняк, проникая под куртку, вгрызаясь в кожу. Я застыл на месте, а лицо моё парализовалось страхом, необъяснимым безмолвным ужасом. Я боялся обернуться и посмотреть, но знал – за моей спиной кто-то находится. Этот кто-то безмолвно застыл и выжидал, пока я обернусь. А потом, словно со всех сторон и будто бы из ниоткуда, донёсся голос, разлетевшийся эхом в голове.

«Стой».

На другом конце коридора громыхнула очередь; сверкнул, как молния, багровый отсвет вдали, и из-за поворота в другой корпус раздалось чьё-то протяжное верещание. Мгновение – и тут же чей-то надрывный вопль, уже человеческий, старался пересилить его. А потом вновь загромыхал автомат, и тьма впереди озарилась несколькими новыми вспышками.


Я резко вскочил, схватился за куртку и стал жадно сжимать её в районе груди. Сердце бешено колотилось, словно птица, стремящаяся вырваться из клетки. Потом вытер лицо, посмотрел на ладонь – влажная.

Скинув одеяло, сел на край матраса. Просидел какое-то время, медленно потирая лицо. Потом осмотрелся: в комнате стояла кромешная тьма, было уже поздно. Сколько я проспал?

Всё ещё не отойдя от спросонья, стал глазами водить по тёмной комнате, желая убедиться, что нахожусь в реальности. Потом мои глаза остановились на матрасе напротив. Он пустовал; постель его была нетронута. И даже, как мне показалось, всё на нём находилось в том же положении, как и перед сном. Значит, Виталик так и не приходил. На всякий случай осмотрел место у матраса в поисках каких-либо вещей, которые говорили бы о его присутствии. Возможно, вернувшись, он не стал ложиться сразу, а просто оставил вещи и пошёл по своим делам.

Пусто.

Сидя на матрасе, я посмотрел на белую дверь, чьи контуры блекло вырисовывались из темноты, и прислушался. Меня пробрало чувство дежавю. Никаких странных звуков за ней не послышалось. Потом я надел ботинки, встал и подошёл к ней. Замер возле неё, прислушался ещё раз, на всякий случай, а потом неуверенно положил ладонь на ручку и открыл. Обстановка снаружи показалась мне привычной. Коридор освещался слабо, но всё же освещался. По нему сейчас сновали студенты, направляясь кто куда. Я стоял у выхода, пялился на всех, кто проходил мимо, а те словно не обращали на меня внимания.

«Кошмар… Это был просто кошмар», – подумал я, потом шагнул назад и закрыл дверь.

– Ну и приснится же такое, блин… Жуть похлеще, чем в каком-либо фильме ужасов…

Пройдя по комнате пару раз, я остановился у матраса и начал заправлять его.

«Но каким он был реальным, правдоподобным. Насколько тонко я ощущал всё, что в нём было. А ведь во сне не ощущают ничего. Ни холода, запахов».

Я обернулся, посмотрел на пустующий, прибранный соседский матрас.

– Всё же, он не вернулся…

Из пелены забытья до меня добрался в слегка раздробленном, искажённом виде тот голос, разлетавшийся по всему пространству и исходящий отовсюду. Показался он мне знакомым, но вспомнить его детальнее у меня не получилось, как я не напрягал мозг.

Единственное, что я понял наверняка – Виталик не вернулся. Ибо, если бы вернулся, то вещи его лежали бы здесь. Оставил бы их в аудитории тихонечко, заботливо не будя меня, а сам отправился бы в коворкинг, купил бы выпивку и, сидя у костра, начал бы хвалебно рассказывать всем о своей первой ходке. Но прошёл уже день, сейчас вечер. Так долго никто из поисковиков никогда не задерживался. Значит, что-то могло произойти… Но что?

«Нужно узнать это. Обязательно. Я должен», – смотря на пустующий, опрятно гладкий матрас, решил я для себя.

Но у кого спросить? Виктор Петрович наверняка знает, что произошло. Но я не мог представить, с какой стороны лучше зайти. Можно было бы плюнуть на всю предосторожность и спросить в открытую. От этой мысли я осёкся: не хотелось вот так, напролом и в наглую начинать этот разговор с таким человеком, как он. Да и вряд ли Виктор Петрович будет открыт для откровений; скорее, пошлёт, куда подальше, и это в лучшем случае. Он и знать то не знает о моём существовании.

Я выкинул эту смелую идею из своей головы. Вышел из аудитории, поднялся на третий этаж, пришёл в коворкинг. Внимательно осмотрелся, всё ещё надеясь увидеть Виталика средь здешней гомонящей толпы. Но нужного лица так и не встретил. Потом решил заглянуть в столовую: половина рядов сейчас пустовала. Вторая половина была занята лишь на треть: студенты сидели за столами и ужинали, сопровождая это дело разговорами. Среди ужинавших его не было тоже.

Разочаровавшись в тщетности своих поисков, я покинул столовую. Шёл через коворкинг не спеша, уткнувшись глазами в пол. Кто-то из студентов сейчас смеялся над какой-то шуткой, и мне стало как-то тошно от этого. Настроение было паршивое, и ещё паршивее было то, что мне вот-вот заступать на смену с таким настроением. К нему подключилось ещё и это чувство, вновь вспыхнувшее глубоко внутри. На входе висели часы. Я посмотрел время, оставался один свободный час.

Что делать? Нужно хотя бы перекусить, а то я целые сутки ничего не ел. Но аппетита не было вообще. Оставаться здесь я тоже не хотел, не хотел среди тех, кто отдыхает у костра в хорошем расположении духа. Моя мрачная физиономия привлекала бы ненужное внимание, а попытки расспросить, в чём дело, и вовсе бы раздражали.

Я поднялся по ступеням и побрёл по коридору. И впереди, среди потока людей, увидел Илью: поисковик вышел от лестничной площадки и нёс что-то габаритное в руках. Шёл он спокойно, но широким шагом, и его затылок всё дальше отделялся от моего взора, норовя скрыться среди других голов. Я машинально ускорился, осторожно обходя встречный людской поток. Нужно догнать его, спросить. Я ведь хотел сделать это вчера, но так и не решился. Но сейчас упустить момент уже нельзя.

Я ускорил шаг ещё больше, почти сорвался в бег, но спина в чёрном длинном плаще постепенно терялась в гуще. Тут же передо мной один из профессоров опустил тележку и окликнул меня.

– Павел, здравствуй. Не поможешь мне?

Я чуть не налетел на поклажу профессора и не свалил его добро на пол. Это был Константин Александрович. В его тележке была целая гора различных книг. Профессор достал платочек из кармана, снял очки и протёр своё лицо.

– Решил книги перевести на четвёртый этаж, но уже на четвёртой тележке то и… – профессор махнул рукой, улыбаясь. – Хотя не староват, сил ещё – ого-го! – он подмигнул мне. – Но от помощи бы не отказался. Если не отвлекаю, конечно.

Я помялся на месте, посмотрел вперёд: силуэт Ильи уже почти затерялся среди толпы. Мне нужно было к нему, догнать и задать вопросы, ответы на которые для меня сейчас были самым важным, кажется, во всей жизни. Но отказать в помощи Константину Александровичу я не мог: хоть мы и были на разных факультетах – Константин Александрович был доцентом кафедры истории, – но знали друг друга очень хорошо. И дело было даже не в этике, когда тебя просит преподаватель. Я просто не мог отказать этому человеку.

Я молча кивнул и подошёл к тележке.

– Спасибо, Павел. Да вот, подумал тут, что неплохо было бы нам организовать свою внутреннюю библиотеку, чтобы все книги и рукописи в ней хранились. Конечно, у нас есть уже библиотека, но туда-то попасть трудно… – Константин Александрович надел очки, положил платочек в карман и пошёл рядом. Я, взявшись за ручки, покатил телегу вперёд. – Особенно в последнее время. А ведь и ста метров-то не будет от университета до её входа. За пол минуты можно дойти. Раньше. А сейчас…

Одетый в серый официальный костюм, невысокого роста преподаватель вошёл на лестничную площадку и пропустил меня вперёд. Я развернул телегу и спиной стал подниматься наверх. Колесо чуть подпрыгивало на каждой ступени. На четвёртой одна из книг свалилась с вершины горы и упала на бетон.

– Я подниму, – сказал Константин Александрович, медленно нагибаясь и поднимая со ступени кожаный переплёт. – «История политических учений», – сказал он, смотря на обложку. – База в изучении политологии.

Я выкатил тележку на пролёт, развернулся и стал подниматься дальше. Профессор следовал снизу, придерживая книжную гору.

– Я раньше преподавал эту науку, хотя сам историк по образованию. Да и себя определяю больше к истории, – продолжил Константин Александрович. – А по политологии вёл пары. Эта наука эклектична, включает другие направления, и этим она сложна. Но поднимает в изучении очень важные вопросы. Наверное, настолько важные, что на них некогда стоял весь наш мир.

Наконец, преодолев последнюю ступень, я выкатил тележку в коридор четвёртого этажа и уже вёз её по прямой. А профессор шёл следом, продолжая:

– Я вот сам осознал, что именно изучает политология. Это не политические процессы, как таковые, не действия политиков, а первопричины, мотивирующие их создавать эти самые процессы. По сути, политология человека изучает, анализирует его с разных сторон, но в контексте политической деятельности. Вот у немцев, – Константин Александрович достал ключи, подошёл к двустворчатой двери и начал поворачивать замок. Я стоял рядом, молча слушая, – эта наука называлась философией политики. Философия тут ключевое слово. А философия познаёт глубинную природу человека, его взаимодействие с миром. Человек – главный объект изучения, который и на сегодняшний день полностью не раскрыт.

Профессор открыл дверь и пропустил меня вперёд. Я завёз тележку в просторную аудиторию передом. Раньше здесь располагались очень длинные столы, занимающие собой почти всё пространство. Сейчас же на их месте было скопление различных книг. Они были сложены в кучи, в стопки, некоторые из которых доходили аж до потолка. Лавируя между ними, я осмотрелся.

– Как их здесь много, – удивился я. – Они все были принесены из библиотеки?

– Какая-то часть из них. Поисковики ходили туда несколько раз, забирали книги. Сейчас, говорят, их осталось там всего ничего, и то в основном чьи-то публицистические работы. – Константин Александрович прошёл ко столу, что стоял у окна по другую сторону от входа, и положил на него ключи. – Но большинство было свезено сюда из других корпусов университета. Просто здесь решено было организовать этакое «книжное Эльдорадо».

– Как вы уговорили руководство? – поинтересовался я, остановив тележку там, куда указал профессор.

– Мы долго дискутировали на эту тему, но в итоге они посчитали это не столь важным. Дескать, есть и другие вещи, на которые стоит обратить внимание. Поэтому, я занялся этим лично, по своей собственной инициативе.

Я прошёлся, удивляясь тому, сколько книг здесь сейчас находится. И сколько будет привезено ещё. Сможет ли вместить эта комната столь многочисленное количество разной литературы? Тут были и художественные произведения, и научные труды исследователей прошлого столетия, и даже находились папки с чьими-то работами: курсовые, дипломные, рефераты. Я подошёл к столу, возле которого стоял профессор, и спросил:

– А зачем? То есть, какой вы видите смысл в этом?

Константин Александрович молча посмотрел на меня, и в его глазах я заметил лёгкий тон разочарования. Я и сам укорил себя за свой вопрос, который был озвучен нетактично. Грубо даже, в каком-то смысле.

– Посмотри, Павел, на всё это, – сказал профессор, обводя взглядом свои книжные владения. Я внимательно проследовал за его взглядом, – и ответь мне: что для тебя книга? Можно в самом широком смысле.

– Ну… – я задумался, почесав подбородок. – Это, на мой взгляд, зависит от жанра и целей, с которыми она написана. Сложно сказать, если честно.

– На самом деле, этот вопрос из разряда наипростейших в нашей жизни. – чуть вздохнув, ответил профессор. – Понимаешь, в книгах хранятся не только чьи-то исследования и открытия, либо же вымышленная история, сказка, фантастика и тому подобное. Научная публицистика и художественная литература – разные по своей сути, но они скрепляются в единое целое, когда речь заходит об истории человека. Все эти строки и исписанные страницы являются нитью, соединяющей человека с тем временем, в котором он живёт. Читая текст, мы как бы сохраняем в памяти какую-то часть прошлого, либо настоящего, чтобы не забыть об этом в будущем. Все произведения искусства, все научные открытия – это всё то, что связывает нас со временем. И это очень важные вещи, которые не дают забыть нам о том, кем мы являемся; не дают нам перестать быть людьми, в конечном счёте.

– Но ведь, сейчас же многое из того, что написано в тех научных работах, что было изучено в прошлом – является не совсем уместным для нынешних реалий, – осторожно сказал я. – Я не хочу показаться грубым, но всё-таки это всё сейчас как-то обесценено и не имеет веса. Не сможет нам как-то помочь с тем, с чем мы столкнулись.

– Память, которую мы сохраняем, не является для нас руководством к действию, – тепло сказал Константин Александрович. – Она не решает наши проблемы. Прошлое не выстроит для нас будущего. Но память о прошлом, о тех достижениях, к которым мы пришли, должна являться опорой в нашем пути к своему будущему. Это и история человечества, – профессор ещё раз обвёл взглядом заполненную наполовину книгами аудиторию, – и наше наследие, и напоминание нам о том, кто мы есть. Человек должен оставаться человеком даже в самые тёмные времена. И культура вместе с наукой помогают человеку справиться со всеми трудностями. Являются для него как бы лодкой посреди огромного океана, которая принесёт его к берегам, где его ждёт спасение.

Когда Константин Александрович закончил, он прошёл между книжными горами, осматривая каждую, как мне показалось, с особой бережностью. И это заставило меня проникнуться его словами. Все эти книги – нить, что связывает нас с прошлой жизнью в это мрачное, тяжёлое время. И, возможно, профессор это понимает более тонко, чем все остальные. Поэтому, несмотря на препятствия и проблемы, с которыми мы сталкиваемся каждодневно, и из-за которых руководство отказалось тратить время на это кажущееся им бессмысленным дело, профессор находит время, чтобы создать это книжное хранилище. Чтобы сохранить свет в кромешной тьме, в которой мы блуждаем. И эта его цель показалась мне не только благородной, но и священной.

– Возможно, вы правы, – сказал я, выйдя из раздумий. – Это действительно может помочь нам сейчас как-то. Пусть и чисто символической эта помощь является.

– Я рад, если ты осознал это. Важно не переставать надеяться. Надежда очень слабая, но я не перестаю верить в неё, – Константин Александрович подошёл к столу и сел на его край рядом со мной. – Хоть и не мы уничтожили мир, но сами всячески стремились к этому. И случившееся без нашего участия – это чаша, которую нам всем надо испить до дна, каким бы горьким для нас не был каждый глоток. Всю жизнь мы тратили время на то, чтобы гробить наш мир постоянными спорами, перерастающими в большие конфликты, в которых гибли миллионы ни в чём не повинных людей. Из-за территорий, ресурсов, да чёрт знает из-за чего – повод всегда находили. И всякий раз нам давалась отсрочка. Но, похоже, Бог устал нас предупреждать, и в кои-то веки низверг на нас наказание… И это наказание мы должны перенести. Но я уверен: рано или поздно ему придёт конец.

После этих слов мы сидели молча, в мраке ночной аудитории смотрели на настоящую сокровищницу, расстелившуюся перед нами. И хоть сокровища были не из золота, их ценность была велика. Пусть даже и многими несправедливо недооценённая.

Потом я встал, обратившись к профессору:

– Константин Александрович, был рад помочь Вам, но мне скоро на дежурство.

– Конечно, конечно, Павел, – профессор резво поднялся, протянув мне руку. – Спасибо тебе огромное за помощь. Заходи, если что.

Я пожал ему руку, улыбнувшись, после чего вышел из аудитории. После разговора с профессором о важности книг внутри меня загорелась надежда – это был крохотный огонёк, вспыхнувший в темноте. Может, действительно нам дана возможность переосмыслить многое в нашей жизни? Возможность понять, что мы много раз совершали страшные ошибки, и сейчас всё, что с нами происходит – это путь к искуплению? И все те ужасы, с которыми мы сталкиваемся – это наказание? И искупив свою вину перед мирозданием, мы сможем вновь обрести нормальную жизнь?

В любом случае то, что мы ещё живём, любим, помним и создаём что-то новое (тут я вспомнил про музыку Владислава), говорит о том, что мы ещё движемся в каком-то направлении – в направлении к нашему искуплению. Да, может, лишь только наша горсть людей, единственно оставшаяся на планете. Но тогда именно с нас должна возродится из пепла человеческая цивилизация. Новая, без своих старых пороков.

Погрузившись в мысли, я спустился по лестнице на третий этаж и пошёл бы дальше, если бы моё внимание не привлёк один из студентов. Я замедлил шаг, посмотрев на него: парень стоял у стены на лестничной площадке и вёл себя странно. Он был словно напуган чем-то, постоянно жался к стене, что-то бормотал себе под нос. Чуть сгорбившись и опустив лицо, студент учащённо вертел головой, словно беседуя с кем-то, но фразы, долетавшие до моих ушей, были рваными, составленными из бессмысленных слов. Я остановился возле него, косясь с опаской.

– Всё в порядке? – спросил я, держа дистанцию.

Услышав голос, студент будто бы выбрался из небытия. Он взглянул на меня тревожными глазами, его лицо разгладилось, но я всё равно увидел в нём отблески какого-то острого отчаяния. Парень лишь кивнул мне в ответ, после чего решил быстро ретироваться. Мигом пошёл к лестнице, спустился и исчез и вида.

Я знал его. Это Григорий. Он всегда казался мне странным парнем. Был он слишком замкнутый, во время работ на плантации ни с кем особо не разговаривал. Но та его странность резко контрастировала с тем, что я увидел сейчас. Он был словно озабочен чем-то. Нет – одержим.

Вздохнув, я вышел в жёлтый коридор, потом зашагал в сторону коворкинга. Посмотрев там на время, решил для себя, что нужно всё-таки найти Илью. У меня было в запасе полчаса. Разговор с ним оставался для меня в приоритете.

Я пошёл обратно, мигом преодолел коридор на третьем этаже, лестницу с главной аудиторией, затем корпус, где располагалось жильё руководства. Я понятия не имел, где искать поисковика, просто шёл по тому пути, по которому он шёл сам. Решил, что нужно спуститься в вестибюль в центральном корпусе. Быстро миновав продольный коридор и лестницу, я оказался там. Сейчас в белом вестибюле было привычно мрачно; свет от горящего по центру костерка едва доставал до противоположных стен и центрального выхода. Здесь несли дежурство четверо студентов. Услышав мои спешные шаги, они немного встрепенулись.

Я поздоровался с ними, потом осмотрелся, немного подождав; надеясь, что Илья выйдет из караулки, отделённой от вестибюля пластиковой перегородкой. Но простояв возле костра некоторое время, я двинулся прочь отсюда.

Где же мне искать его? Илья мог быть в совершенно любой части университета, и обойти его весь, заглядывая во все возможные аудитории, я не мог. Время поджимало. Но стремление выведать у поисковика нужную мне информацию заставляло меня не останавливать поиски.

Не знаю, почему, но я автоматически, словно ведомый кем-то, спустился со второго этажа по лестнице, расположенной рядом с аудиторией, выходящей на балкон. За лестницей простирался ещё один коридор, такой же мрачный, как и весь этот корпус. Здесь коптились на столах восковые свечи, и стены слабо озарялись багровыми отсветами. Эта бетонная кишка вела в хранилище. Когда-то тут располагалась вся университетская бухгалтерия и находился кабинет постановки на учёт, в котором студенты получали отсрочку от службы в армии.

Я двинулся по коридору, мимо запертых запустелых кабинетов. В один момент какая-то мелкая тень промчалась в дух шагах впереди, выбежав на островок танцующего света и юркнув с лёгким писком во тьму. Мышь. Очень не любил я мышей, но они лучше, чем крысы, хотя и такие иногда забредали в аудитории к некоторым…

Пройдя длиннющий, суженый коридор с низким потолком, я вышел к массивной стальной двери и толкнул её. Махина с ленивым громким скрежетом подалась внутрь и впустила меня в продольное широкое помещение. Справа вдоль стены под потолком шли огромные серебристые трубы. Я пошёл вдоль них, уверенный, что поисковик будет сейчас в хранилище.

Свернув направо и открыв дверь, которая томилась во мраке и оттого была заметна не сразу, я спустился по гулко звенящей стальной лестнице на этаж ниже и остановился перед дверью. Приложился – оказалась открытой. Широченное, на всю территорию университета подземное помещение, поделённое на сектора, было заставлено трёхметровыми стеллажами. Они создавали секции, между каждой из которых проходила дорожка. Сейчас многие из полок пустовали, хотя раньше все они были заполнены почти до отвала. Здесь мы хранили продовольствие и хозяйственные вещи.

Я шёл не спеша по центру, заглядывая в каждую секцию по обеим сторонам. Меж стеллажей было пусто. Так я дошёл до двери на другом конце просторного сектора, положил ладонь на ручку и нажал – дверь оказалась открытой тоже. Вошёл в оружейную. Комната была поменьше, и по другую сторону от выхода в островке света я увидел копошащийся на корточках чей-то силуэт. Рядом с ним стоял каменный столб с прикрученной к нему подставкой, в которой пыхтел факел. Его багровый свет освещал посетителя хранилища. Пройдя несколько шагов вперёд, я разглядел его. Это был Илья.

Услышав шаги, поисковик обернулся, посмотрел на меня, потом приподнял брови и спросил ехидным тоном:

– Заблудились, товарищ студент?

Я продолжал молча идти к нему. Для меня отчётливо виднелась тема нашего разговора, но вот я не мог ухватиться мыслями за то, с чего бы его начать. Некоторое время я молча стоял и пялился на поисковика. Илья смотрел на меня в ответ, явно ожидая моих слов, но когда их не услышал, развернулся ко мне ещё больше, с подозрением косясь на меня.

– Нет, я искал тебя, – наконец, решившись, ответил я. – Хотел поговорить с тобой.

Илья снова приподнял брови, отвернулся и продолжил копошиться в рюкзаке.

– Ух ты.

– Я хотел тебя спросить о второй группе, которая с вами отправилась вчера утром на вылазку, – я подошёл ближе, смотря на поисковика сверху вниз.

– Да, помню такую, – отозвался Илья, не оборачиваясь.

– Но ночью вы вернулись одни, без второй группы. Почему?

– Ну, так получилось. – Вздохнув, ответил поисковик, а потом встал. В руках у него были две палки. Одну он положил на полку стеллажа, достал оттуда серую тряпку и начал её наматывать на вторую.

– Я не думаю, что это просто задержка… – пробуя каждое слово на вкус, произнёс я спустя некоторое время. – Их же до сих пор нет. Той группы, я имею в виду. Она не вернулась.

– А ты хорошо проверял? – Илья посмотрел на меня.

– Да, – ответил я, но потом одёрнул себя, догадавшись, что поисковик просто решил поиздеваться надо мной. – Что случилось? Почему вы не вернулись все вместе? – спросил я уже раздражённо.

Илья не ответил. Молча наматывал отрезанный кусок ткани на деревяшку и даже не смотрел в мою сторону. Потом, закончив, положил факел на полку, оторвал двумя короткими движениями ещё ткани и принялся наматывать её на другую палку. Я понял, что поисковик решил проигнорировать мой вопрос и это меня начало раздражать ещё сильней. Я шагнул к нему, вперившись глазами в его лицо.

– Ответь!

– Слушай, пацан, тебе не кажется, что ты начал задавать слишком много вопросов? – спросил Илья пониженным тоном, в котором зазвучали нотки угрозы. Поисковик стрельнул в меня суровым, почти волчьим, взглядом.

– Я просто хочу знать, что произошло, – стараясь не сдавать позиции, ответил я, но голос мой на некоторых словах неуверенно сорвался.

– Зачем тебе это знать? – Илья отвернулся, продолжая делать факел.

– Да потому что там мой друг! – не выдержав, возмущённо ответил я. – Второй отряд не вернулся после вылазки, и вы тут что-то скрываете ото всех. Я это чувствую. Что-то случилось, о чём вы не хотите говорить. А я хочу знать правду!

– Правду? А зачем тебе эта правда? – кинув смастерённый факел на полку, Илья повернулся ко мне, посмотрел прямо в глаза. Хранилище было погружено во мрак, и взору поддавались только рядом стоящие стеллажи с обеих сторон. Прикрепленный к столбу факел выуживал их из мрака, но его света было недостаточно, и половина лица поисковика оказалась скрыта в тени, отчего оно налилось таинственностью.

Поисковик смотрел на меня испытующе. Я чуть сглотнул, но вытерпел этот суровый взгляд.

– Потому что это касается и меня, и всех нас, – ответил я. – Я уверен, что пропажу скоро заметят все. Тогда вопросов точно будет не избежать.

– Ну, вот тогда на них и будут даны ответы, какие надо, но не сейчас. Всему своё время. – Илья юркнул в тень, поднял с пола свой рюкзак, закрыл и просунул его на нижнюю полку.

Его ответ немного обескуражил меня. Я понимал, что он ничего мне не скажет, но что-то заставляло меня не отступать назад.

– Они пропали, верно? – спустя минуту спросил я.

Илья выпрямился, стоя ко мне спиной, смотря куда-то во мрак впереди себя.

– На вас кто-то напал? Вы с чем-то там столкнулись? – продолжал я.

Поисковик не отвечал. В наступившей тишине я слышал, как срывается его дыхание с ноздрей.

– Что там произошло?

– Слушай, – Илья резко обернулся, сделал шаг ко мне и посмотрел мне в глаза сверху вниз. Он был на пол головы выше меня, – за этими стенами находится гиблое место. Кругом. Везде. Мёртвая земля, мёртвые строения, даже воздух неживой. И ничего там нет, кроме всего этого. Правду хочешь знать? А ты уверен, что ты с этой правдой сможешь спать потом, есть, у костерка греться? Не нужно допытываться до этой правды. Вы находитесь здесь, у вас есть своя работа, а у нас своя. Мы её выполняем, как вы свою, и эта кооперация продлевает нам наши дни. Поэтому, не нужно пытаться что-то разнюхивать, выискивать. Нужно заниматься своими делами и не отвлекаться на стороннее, тогда мы проживём подольше.

Его тёмные глаза пронзили меня, как ножи, и я немного опешил. На мгновение в хранилище наступила тишина, но потом поисковик добавил:

– Так что, завязывай играть в Шерлока Холмса, пацан. Прекращай своё бессмысленное расследование и не трать время попросту. Каждый занимается своим делом и не лезет в дела других, ясно?

Вдруг за его спиной раздался приглушённый стеной шорох. Илья обернулся, всмотрелся в темноту. Я выглянул из-за него, и мы вдвоём притаились, прислушались. Даже дыхание ослабили. Через какое-то время из запертой подсобки по другую от нас сторону раздался гулкий звук падения – что-то увесистое и габаритное рухнуло на пол. Илья машинально схватил лежавший на полке справа автомат, вытащил магазин, посмотрел, потом вставил снова, снял с предохранителя и передёрнул затвор. За дверью вновь раздался приглушённый шум. Поисковик медленно двинулся к ней, выставив дуло автомата вперёд, и скрылся в темноте. Я застыл на месте, прислушиваясь. Темнота впереди, хоть глаз выколи. Но шум стих, как и стихли шаги поисковика. И не было его минуту, потом ещё одну, и ещё. Я подождал, переминаясь с ноги на ногу, а когда уже не выдержал, потянул руку к висячему факелу. Но тут поисковик вернулся, выйдя из мрака.

– Крыса, наверное, – сказал Илья.

И внезапно, разрывая тишину и вливаясь в наши уши, раздался трещащий голос из динамика, скрывшегося где-то в углу помещения. Шум охватил собой всё хранилище, и я от неожиданности и его резкости зажмурился, прикрывая свои уши.

«Внимание, пожарная тревога. Немедленно покиньте опасную зону. Внимание, пожарная тревога…», – с треском крутился на повторе громкий женский голос. Поисковик поднял голову, посмотрев в тёмный потолок, а после взглянул на меня. Убрав руки от ушей, я начал озираться по сторонам. Илья взял ещё один автомат, здоровее того, что был у него, и протянул мне. Я посмотрел на него, потом на вытянутую руку, в которой поисковик держал оружие, и принял махину с длинным прикладом в свои руки.

Ни говоря ни слова, Илья двинулся к выходу. Какое-то время я стоял на месте, глядя удаляющемуся между стеллажей переднего хранилища поисковику в спину, а потом пошёл следом за ним.

Голос в динамике не переставал вещать: «Внимание, пожарная тревога. Немедленно покиньте опасную зону».

И это значило только одно.

## Глава 4. Оборона.

Длинный и тёмный коридор сейчас мне казался ещё длинней. Мы бежали вперёд, а трещащий голос преследовал нас, подгонял, звучал нам в спины и был слышан отовсюду.

«Внимание, пожарная тревога! Немедленно покиньте опасную зону».

Плащ Ильи дыбился перед моими глазами. В полумраке он мне напоминал крылья огромной летучей мыши, распахивающиеся снова и снова на каждом шаге, и сам поисковик – весь чёрный на фоне полумрака – будто не бежал, а летел. Я старался не отстать от него ни на дюйм, но бежать со здоровенным огнедышащим агрегатом в руках, очень увесистым, было крайне неудобно.

С лестничной площадки впереди навстречу мчались голоса, несколько голосов, взвинченных и нервных. Они будто опережали своих хозяев. А потом раздался встречный топот ботинок. Студенты сбегали по лестнице вниз и бежали по коридору в противоположную нам сторону. Двое, трое, четверо – они мчались в хранилище. Стремительно встретившись с ними и так же попрощавшись, даже взглядами не обменявшись, мы в считанные секунды преодолели лестницу. Чёрные берцы поисковика гулко отстукивали по каждой ступени. Илья вылетел в коридор на втором этаже и остановился по центру. Он озирался, словно терзал его выбор, в какую сторону бежать дальше. Я вынырнул из лестничной площадки и остановился рядом с ним, но только для того, чтобы немного перевести дыхание. Такой резкий и стремительный кросс с оружием в руках разжёг целый огонь в лёгких, и сейчас мой раскрытый рот зачерпывал в себя воздух, как экскаватор своим ковшом землю.

Из аудитории слева выбежал Юрий, держа в руках укороченный автомат.

– Лезут! – загорланил он взбудоражено. – Они по стене лезут!

Илья, наконец, решил для себя. Он тут же ринулся к распахнутым дверям аудитории, из которой доносились одиночные, прицеливающиеся выстрелы. Я кинулся следом.

На стене было восемь человек, не включая нас с поисковиком. Студенты рассредоточились по всей длине стены, прицеливались в то, что вылезало в поле зрения из серой мглы. Когда я добрался до парапета и глянул вниз, то увидел распластанные на зернистом бетоне туши тварей. Покрытые бурой шерстью, многие из них были уже явно мёртвые, а другие издавали приглушённый тоскливый вой, вздымая своими изуродованными брюхами и цепляясь когтистыми лапами за трещины в асфальте, стараясь отползти от центрального выхода подальше. Тел было не меньше десятка. Уже не меньше десятка. А из тумана вырисовывались всё новые.

Я не знаю, что двигало этими тварями – ужасной помесью уличных дворняг и крыс. Они мчались к главному входу. Лезли вперёд, несмотря на трупы своих сородичей под лапами. Их увесистые плотные туши с гулом врезались в заколоченные железными листами двери, но даже отсюда, по звуку было слышно, что долго сдержать такой натиск ограде не удастся. Твари все выныривали из тумана, всё атаковали, бесконечным своим потоком.

Я взялся за автомат и прицелился. Тяжёлый и неудобный, зараза. Выстрелил. Громыхнуло рядом с ушами, а под ноги упала пустая гильза, подпрыгивая и падая вновь на бетон. Одна из тварей, что бежала следом за своим собратом, завыла и повалилась наземь. Я попал ей в нижнюю часть брюха. Мутант попытался подняться, хоть пуля и сбила его агрессивную спесь, и тогда я прошёлся по нему очередью, прицелившись уже точнее.

Рядом со мной стоял Егор. Держа двумя руками пистолет, он тщательно прицеливался, одновременно раздавая указания остальным.

– Стрелять по готовности! Вы слышите?! Берегите патроны!

Но как можно было подготовиться в такой ситуации, когда всё разворачивается стремительно, и перед глазами появляются всё новые и новые? Нам удавалось остановить некоторых до того, как они добирались до дверей, но большинство преодолевало этот рубеж, скрываясь от пуль под козырьком балкона. Илья стоял рядом со мной по другую сторону, я увидел его, когда старался прицелиться в очередную тварь. Поисковик подбил её лапы, попав куда-то в туловище, но тварь, поскользнувшись и упав, тут же поднялась и помчалась дальше. Поисковик выругался, стреляя уже во всё, что движется, не прицеливаясь слишком долго.

Спустя некоторое время – не знаю, сколько мы потратили на этот живой тир минут – на стену прибежал Виктор Петрович, уже в респираторе, в сопровождении трёх студентов, вооружённых такими же здоровыми, как у меня, автоматами, и в таких же намордниках. Он остановился по центру, с ходу прицеливаясь и давая очередь вниз. Его подопечные остановились рядом, тоже открыв огонь, но не так резво.

– В кучу не сбивайтесь! Рассыпьтесь! – басом скомандовал старый охранник. – Илья, на первый этаж! Помоги Андрею! – Виктор Петрович посмотрел на поисковика, и тот молча ринулся в аудиторию.

Твари лезли из мрака, новыми порциями, и тел на площадке перед центральными дверями, мёртвых и бездвижных, становилось всё больше.

– Старайтесь их просто остановить! – Виктор Петрович одновременно стрелял и раздавал указания. – Как упадут – добивайте!

Автоматы и винтовки громыхали, и в воздухе застоялся запах пороха. Гильзы падали под ноги, и в скором времени их здесь лежало целое множество.

Потом волна поубавилась, это стало заметно. Не было уже такого натиска; твари вылезали из мглы меньшими группами, потом и вовсе поодиночке. Отстреливать их стало намного проще и, наверное, это можно списать на везение, когда последний из мутантов был сражён мной, после чего мой магазин опустел. Я пару раз нажал на спусковой крючок, когда пытался добить раненую тварь, ползущую меж наваленных кучами тел, как земляной червь, но услышал только холостые щелчки. Один из студентов выстрелил, попав в крысино-собачью морду, и тварь замерла окончательно.

После продолжительного грохота автоматных очередей внезапно наступила тишина. Уши звенели, заглушая собой звуки барабанящего сердца в груди. Студенты стояли, словно вделанные в бетон, притаившись и всмотревшись в серую пелену, что сгущалась в десяти метрах от нас. Никто не издавал ни звука, стараясь вслушаться в какой-либо шорох. Однако наступило глухонемое затишье, и твари больше не высовывались.

Так мы простояли в немом ожидании несколько минут, это точно. Лишь убедившись, что атака прервана, или вовсе закончена, Виктор Петрович выпрямился, опустил автомат дулом в пол, достал из нагрудного кармана рацию и проговорил:

– Андрей, что там у тебя?

Он держал её у своего лица, зорко вглядываясь в туман. Рация молчала, ответный голос в ней не прозвучал. Немного подождав, Виктор Петрович хотел было повторить свой вопрос, но в этот момент затрещало:

– Всё в порядке у нас! Сдержали их!

– Все целы? Никто не пострадал? – спросил Виктор Петрович.

– Так точно! – раздался голос, перебиваемый треском.

Старый охранник вздохнул, положил рацию в карман, свесил автомат на плечо дулом вниз и обратился к нам:

– Отбились. Но пока не расслабляемся. Ждём.

Студенты молча стояли, смотря на пространство снизу, свободное от мглы и заполненное мёртвыми тушами. Сколько же их было здесь? Я начал считать, и когда дошёл до двадцати, то прекратил. Неприятное было занятие, да и чувство тревоги не отпускало. В любой момент из завесы могли появиться новые. Так мы стояли минут десять, наверное. Часов не было, но я мысленно отсчитывал секунды, отвлекаясь от этого неприятного и лениво ползучего ожидания. Нет ничего хуже этого чувства. В такие моменты, как я думал, человек на самом деле не испытывает ни страха, ни волнения по отношению к чему-либо или кому-либо. Это что-то не пугает его на самом деле, внушает страх именно ожидание встречи с этим. Раньше боялись идти к стоматологу, но боялись не самих стоматологов, а испытывали страх из-за длительного ожидания этой встречи. И нервы в этот промежуток утомительно льющегося времени натягиваются как гитарные струны. А когда приходишь, наконец, к стоматологу, располагаешься под слепящим светом и слышишь ласковый голос, доносящийся из-под марлевой маски, то страх спадает как таковой.

Мы не боялись этих тварей, поначалу лишь испытывали страх. Потом научились с ними бороться, и когда те вновь вылезают из мглы, мы делаем уже привычное для себя. Неидеально, конечно, ибо среди нас мало тех, кто в прошлой жизни держал в своих руках оружие и тем более стрелял, даже по мишеням. Однако справляемся.

Я глянул вниз ещё раз, рассматривая дохлые туши, и только сейчас заметил среди них что-то здоровое, отличающееся от остальных тел своими габаритами. В гуще лежали две твари, которые внешне напоминали собой тигров, но изуродованных, мутировавших, с облезлой наполовину шерстью. Они были такого же размера, как и те, из кого они вышли, но их внешний вид был лишь тенью своих «прародителей». Я почувствовал, что волосы под шапкой встают дыбом.

Прошло ещё минут десять, и тогда Виктор Петрович сказал:

– Всем вольно. Мы…

Договорить он не успел. Из мглы, разносясь повсюду и усиливаясь в многократном количестве, раздался протяжный вой множества голосов. Ужасных, режущих слух, не принадлежащих ни одному нормальному живому существу, которых могла бы породить природа. Вой, вперемешку с верещанием, будто бы надвигался на нас, шёл из недр мглы, подгоняемый её течением, и его поступь быстро достигла наших стен.

Все на стене встрепенулись. Я увидел, что каждый схватился за своё оружие, словно за единственный талисман, способный сберечь и спасти их жизни. Стволы у некоторых изрядно дрожали, и даже Виктор Петрович, озирая пространство впереди, чуть отшагнул от парапета. Вой окружал нас, был громким, сбивающим спесь, от него тряслись поджилки и застывала кровь. Бегая по серой завесе глазами, я отшагнул, приложив ладонь к груди. Сердце заколотило с бешеной силой, и сквозь серую куртку и водолазку я ощутил его барабанящие удары.

И тут началось. Внезапно, как вспышка молнии тёмной и беспросветной ночью, ринулось целое полчище этих тварей. Ослеплённые страхом перед нахлынувшей большой волной, мы не сразу сумели среагировать на них. Волна налетела на площадку перед центральным входом, твари мчались вперёд, топчась по мёртвым телам своих сородичей, будто бы по простеленному к парадному ковру. Кто-то выстрелил, снизу донеслось верещание, но бурое тревожное море уже долилось до дверей. Отсюда я услышал гулкие и тяжёлые удары туш о твёрдую поверхность.

– Ого-о-нь! – закричал Виктор Петрович и тут же спустил крючок.

Свинец полился водопадом, дула начали синхронно извергать огонь, и пространство заполнил ещё один звук. Я стоял, безнадёжно прицеливаясь в мчавшиеся снизу тела. Под ногами раздавался железный грохот, вырываемый из сонма других звуков. Я был пуст, патронов у меня не было, и я не знал, что делать. Сейчас все палили без остановки, без какой-либо подготовки, лишь бы пролить пространство снизу массивным свинцовым дождём. Твари падали: кто насовсем, кто поднимался и ковылял вперёд вновь.

Зачем они это делают? Откуда такой напор, такая ярость? На миг мне почудилось, когда я беспомощно наблюдал за текучей большой бурой рекой снизу, что атака стала какой-то необычной. Какой-то… организованной?

– Егор! – внезапно, разрывая грохот выстрелов, раздался голос Виктора Петровича. – Принеси боеприпасы! Живо! Возьми кого-нибудь и притащите сюда ящик!

Егор тут же ринулся от парапета, на ходу перезаряжая пистолет.

– Павел, за мной! – крикнул он и тут же исчез в проходе.

Я ринулся следом, держа опустошённый автомат в руках. Его вес перетягивал, заставлял наклоняться моё тело вперёд. Или же это страх так бил по моим силам и выносливости? Тот вой, то полчище, что обрушилось на нас, и та их странная организованность – всё это внушало ужас в моё сердце. Теперь они не набегали вразброд, а словно строем пытались пробиться к нашим стенам. Мчались друг за другом, но словно в шахматном порядке, и попасть по ним становилось сложней.

Мы мигом преодолели лестницу, коридор снизу. Наверное, на всё это у нас не ушло и полминуты. Забежав в оружейное хранилище, Егор начал метаться вдоль стеллажей, выискивая запертые ящики. Он осматривал полки, перебегал от одной стороны к другой.

– Проклятье! Да где же…

Темнота била в глаза, которые ещё не привыкли к ней. Я плохо видел, и поэтому лишь безмолвно тащился за ним, как собачка, которая расценивала все эти движения как призыв к игре.

– Нашёл! Помоги мне!

Я подбежал к Егору, и мы вместе спустили один из продольных прямоугольных ящиков на пол. На зелёной деревянной поверхности чёрным маркером по-жирному было выведено: «Патроны».

Ухватившись поудобней, мы понесли тяжёлый ящик. Я шёл впереди, и когда мы вышли из-за стеллажа и уже собирались пойти к выходу, за той самой запертой дверью, ведущей в подсобку, снова раздался грохот, словно что-то очень массивное упало на пол, разбрасываясь содержимым.

– Стой, стой! – сказал Егор, глядя через плечо в темноту. Туда, где была эта дверь.

Мы остановились, прислушались. Из запертой комнаты доносился шорох: что-то брело по полу, расталкивая сваленные лежащие предметы. Как будто человек, но не человек – странный писк доносился из темноты, из-за двери.

«Крыса…»: – подумал я, вспоминая слова поисковика. Но писк был громче, и наполнен каким-то странным скрежетом.

– Ну-ка… – Егор тихонечко опустил свою часть, вынул из кобуры пистолет, перезарядил и шагнул в темноту. Я опустил ящик и машинально схватился за автомат, ступая следом за Егором. Мы медленно подходили к двери, за которой не успокаивалась возня, а через мгновенье раздался слабый скрежет, словно кто-то пытался лапой отворить эту дверь. Я сглотнул, крепче сжимая автомат. Подойдя к двери, я вспомнил, что пуст, но от ощущения стального металла в руках, способного плеваться огнём и разить наповал, я испытывал хоть и символическую, но защищённость.

Егор притаился, подойдя к двери вплотную. Он взглянул на меня, потом слабо сглотнул и, прицеливаясь пистолетом, лежащим в одной руке, вторую положил на рукоять двери. Чуть надавил на неё, и тут же дверь резко распахнулась под чьим-то весом, сбила Егора с ног, и из чёрного открывшегося жерла подсобки на него набросилась тварь, клацая выпирающими, как у крысы, клыками и вереща на всё помещение.

Егор закричал, забарахтался под тушью мутанта. Своими руками он упёрся в его бурую шерсть, стараясь отвести брызжущие слизью клыки-кинжалы от своего лица.

– А-а-а, с-сука! Отстань! – заорал студент, пытаясь защититься. Тварь напирала на него всем весом, и уже почти скрыла Егора под своим массивным телом.

Я остолбенело пялился на это, не зная, что делать. Выставил автомат перед собой, прицеливаясь, но одёрнул себя. Потом в глаза попал слабый блик, исходящий от чёрного лоснящегося дула пистолета, который лежал в пол шага от моих ног. Я тут же кинулся к нему, поднял и, не прицеливаясь особо, несколько раз выстрелил в тушу твари. Уши заложило нескончаемым звоном, я чуть отошёл, хватаясь за них. Потом увидел, как тварь, свалившись набок, брыкалась и пыталась подняться, беззвучно для меня открывая свою пасть и надрывая глотку. Егор тем временем резво отполз назад и упёрся спиной о стеллаж. Когда существо попыталось подняться, я прицелился и выстрелил ещё раз. Пуля пробила череп твари и та рухнула набок, с застывшей раскрывшейся пастью. Её морда была устремлена на Егора. Тот оторопело сидел, широко и звонко вздымая грудную клетку. Потом, не спуская глаз с твари, поднялся, упираясь трясущимися руками о стеллаж. Отошёл, но тварь больше не реагировала на него – молча лежала и пялилась своими чёрными глазками-пуговками в пустоту.

Егор подошёл ко мне, с его губ срывалась отдышка. Он положил ладонь мне на плечо, видя, что я стою как вкопанный, сжимая двумя руками «макаров». Я смотрел на тело убитой твари на таком близком расстоянии впервые. Потом перевёл взгляд на Егора. Его губы то смыкались, то размыкались, что-то произнося, но я ничего не слышал, звон оглушил меня. Постепенно он стал спадать, и слова студента долетели до меня.

– Ты. В. Порядке? – рублено проговорил Егор. Видимо, выстрел оглушил и его тоже.

Я лишь молча кивнул в ответ. Егор взял из моих рук пистолет, хлопнул меня по плечу и кивнул на ящик. Мы молча ухватились за него и понесли в сторону выхода, оставив убитую тварь рядом с распахнутой дверью в подсобку.

Выйдя из хранилища, мы пошли по просторному коридору с тянущимися вдоль левой от нас стены серебристыми трубами. Я почувствовал, что железная рукоять ящика впивается в мои ладони. Шёл молча, следом за Егором, но моё лицо заливалось багряным цветом, а на кончик языка наплывало множество самых острых ругательств. Мне хотелось крикнуть, резко бросить ящик и остановиться, чтобы отдохнуть. Он был тяжёлый, а рукоять, как нож, жадно впивалась в ладонь, прорезала её. Я возненавидел ящик, проклинал его всеми проклятиями, которые я знал, и которые придумывал на ходу. Но я не мог бросить этот ящик, мы слишком долго провозились в хранилище, а впереди нас ждал ещё один продольный коридор, в котором надо немного петлять, чтобы обойти столы со свечами, а за ним ещё и лестница…

Наверное, прошла целая вечность изнурительного труда, настоящего мучения, прежде чем мы ступили на второй этаж и вышли в центральный коридор. Егор сразу свернул влево, а я услышал автоматные очереди, доносившиеся с вестибюля на первом этаже. Именно там сейчас находился основной рубеж, именно так пытались сейчас сдержать главный натиск. И выстрелы, эхо которых разносилось по всему этажу, говорили о том, что посылались они уже не наружу…

В этот миг из памяти вырисовался коридор, погружённый во мрак – пустой и безжизненный. Образ прошедшего сна явился перед моими глазами в столь реальном виде, будто в один миг кнопка щёлкнула и фотоаппарат вспыхнул яркой вспышкой, а после кратковременного ослепления – новая картинка перед глазами. Я стоял там, посреди коридора, а в его дали гремела автоматная очередь, и полы вместе с полотком интенсивно озарялись багровыми отсветами.

Потом что-то потянуло меня назад, очень резко, и от этого я ощутил жжение в ладони. Голос, словно спрятанный вдали и прорывавшийся сквозь облака забытья, прокричал:

– Павел! Павел!

Я резко помотал головой и обернулся.

– Что встал?! Живо! – рявкнул Егор, еле сдерживаясь, чтобы не материться.

Мы поковыляли в аудиторию. Сил уже не было, мы оба тащили эту здоровенную деревянную махину на последнем издыхании. Впереди грохотали выстрелы – более реальные и приближённые.

Увидев нас, Виктор Петрович стремительно отошёл от парапета, вынимая опустошённый магазин из автомата.

– Какого чёрта так долго?! Вас только за смертью посылать! – приглушённо прорычал он через респиратор.

Мы поставили ящик, и я огляделся. Студентов на стене стало меньше, и помимо всех, кто остался тут, лежали ещё и тела. Мёртвые тела, наполовину облезлые и изуродованные. Их было всего два, но и этого мне хватило, чтобы ком подступил к горлу.

Виктор Петрович быстро отдёрнул крышку, начал заполнять свой магазин, осматриваясь. Студенты отстреливались, кто-то прибежал к нам и тоже стал набирать патроны. Егор подошёл к парапету и стал стрелять из пистолета, а я сел рядом с Виктором Петровичем и в спешке стал заполнять свой магазин.

– Эти твари пробились внутрь. – Виктор Петрович мигом заполнил магазин и вставил его в автомат, после чего перезарядил. – Почти половину я отправил вниз, там сейчас самый концерт.

Он подошёл к парапету, встал рядом с Егором и прицельно начал стрелять. Я сидел у ящика, второй студент мигом зарядил винтовку и подбежал к парапету, а я всё сидел, патроны выскальзывали из моих трясущихся пальцев, становились предательски скользкими, вредными, не хотели вставляться, не хотели, чтобы их посылали ковыряться в этих бурых тушах. Я ощутил, что постепенно теряю самообладание, так ещё и посмотрел на лежащее тело мутанта неподалёку. Это был тигр, точно тигр, но изуродованный, очень изуродованный. Я увидел его впервые и вблизи, и меня пробрал озноб.

Внезапно справа от меня раздался крик, а за ним последовало и рычание. Я обернулся – один из студентов попятился назад, отшатнувшись от парапета. На неё взобралась тварь, цепляясь за каменную поверхность своими длинными и острыми когтями. Как они могут так карабкаться? Это не дерево, а бетон! А потом увидел тушу мутанта уже во весь рост. Тварь опёрлась задними лапами на край парапета, готовясь к рывку.

Я пытался всунуть последний патрон в магазин, но он никак не лез. Я озирался в ту сторону, материл и проклинал этот грёбаный патрон. Тем временем тварь чуть подогнула лапы, уже прицеливаясь для прыжка. Студент поскользнулся и упал в тот момент, когда мутант прыгнул вперёд. Доля секунды отделила лицо несчастного от широко раскрытой пасти и растопыренных кривых когтищ. Бестия приземлилась совсем рядом с парнем. Траектория её полёта была сбита. Порождение взревело, валяясь на боку. Виктор Петрович, присев на одно колено и прицелившись, выстрелил ещё раз в тварь. Она распласталась рядом со студентом, одна лапа тяжело опустилась на его живот. Бедолага пялился на тушу широко раскрытыми глазами, словно парализованный, а потом стал лихорадочно отползать, скинув мохнатую лапу с себя и убрав из-под брюха мутанта левую ногу. Он отползал спиной и так врезался в стену, ружьё выскользнуло из его рук, а рот жадно хватал воздух. Только сейчас я разобрал, кто это. Максим.

Виктор Петрович стал громогласно раздавать приказы, но я плохо разбирал, что он говорит. Вставив последний патрон, я сунул магазин в автомат и перезарядил. Встал, молча подошёл к парапету и открыл плотный огонь по всему, что двигалось снизу. Меня залила дикая злоба, ненависть к этим ужасным созданиям. Усталость отступила, ладони не болели. Я вдавил спусковой крючок. Дуло автомата рычало, изрыгало пламя как дракон. Свинец рассекал воздух, впивался в тела мутантов. Они падали, вставали, опять падали. Я закричал, ведя автомат плавно в сторону, стараясь поразить как можно больше тварей. Кто-то из студентов как будто подхватил мой настрой. Его карабин загремел в такт моему оружию. Виктор Петрович кричал, но я его не слышал. Кровь пульсировала в висках, ярость заливала глаза. И только тогда, когда дуло выплюнуло последнюю пулю и выдохнуло сизым дымком, когда грохот прекратился, я очухался. Держа автомат навесу и прицеливаясь, я смотрел через мушку на конце дула вниз, на площадку, водил дулом туда-сюда, и к своему ужасу обнаружил, что там, внизу, не осталось свободного места. Всё пространство заполонили мёртвые тела, они лежали повсюду, были везде. Отсюда казалось, будто асфальт треснул и из-под его трещин пророс бурый ковёр с жёсткой шерстью. Я медленно опустил автомат, глядя вниз широко раскрытыми глазами.

Внизу ещё доносились выстрелы, но было понятно, что бой постепенно затихал. Или же твари смогли сломить оборону и убить всех там?

Я молча стоял, снова почувствовал усталость. От такого наваждения колени согнулись и я присел, опираясь на автомат.

– Какого хрена боекомплект зря тратишь?! – раздался гневный голос Виктора Петровича над моей головой. Я молча поднял лицо, посмотрел на него как истукан. – Глухой, что ли? Я орал: стреляйте прицельно, они отходят!

Старый охранник, ощерившись, смотрел на меня, хотел сплюнуть, но вспомнил, что в респираторе, и просто дёрнулся к парапету. Достав из кармана рацию, он начал вызывать:

– Андрей, приём! Как слышишь меня? Приём! Что у вас там?

Голос по рации с треском ответил:

– Сдержали, слава тебе господи, – голос Андрея срывался на вздохах. – Гады пробились внутрь, но далеко не смогли убежать. Двоих на лестнице грохнули, ещё почти десяток в вестибюле валяется.

– Что среди своих? Раненые, потери? – спросил Виктор Петрович, проходя по балкону.

– Четверо раненных, не слабо так. Нужно будет в лазарет отнести. Потерь нет, – ответили с того конца.

– Понятно. Оттащите раненных и попробуйте закрыть двери. Мы прикроем.

– Тут всё на петлях свисает. Боюсь, вторую такую волну мы не остановим. Сметут нас тут к херам, – ответил голос Андрея.

– Отбросить упаднический настрой! Двери нужно закрыть и чем-нибудь подпереть. Мы вас прикроем тут, а вы давайте в темпе, пока затишье. Всё, конец связи.

Виктор Петрович сунул рацию в карман и прошёл по балкону.

– Занять всем боевые позиции и глаз не спускать со ступеней! Дула всем наружу.

Студенты перегруппировались, сконцентрировались у парапета и все как один взяли на прицел территорию у входа. Я молча смотрел в туманный горизонт через эту маленькую вилку, не видел ничего, но в то же время перед глазами у меня застыл образ убитой твари там, в хранилище. Её мерзкая морда, её поганая пасть, застывшая, будто в зёве. Я столкнулся с новым порождением этого мира лицом к лицу, впервые за четыре года. То, что в отдалении казалось мерзким, вблизи являлось просто невообразимым и немыслимым. Я не понимал, как такое могло появиться на свет? Читая различные фантастические книги в прошлом, смотря фильмы, играя в игры, я и вообразить не мог, что такое может произойти в реальности. Все те образы, выдержанные в массовой культуре, никак не смогут сравниться с этим. Не хватит фантазии, чтобы описать весь этот ужас, бредущий на четырёх кривоватых лапах.

Тогда, когда они впервые пришли к нам, стремясь убить, ведомые голодом, мне удалось скрыться в одной из аудиторий, спрятаться от их хищнических глаз. Я лишь увидел, что невообразимое существо плетётся на другом конце этажа, не заметив ни моего присутствия, ни почувствовав моего страха. Оно проковыляло куда-то, скрывшись за одной из открытых дверей, а я просто побежал, заперся в своей аудитории и не выходил, пока всё не кончилось. Смелости мне только хватило на то, чтобы не запирать дверь на ключ. Чтобы и Виталик, мой друг, тоже смог укрыться вместе со мной. Но он не прибежал, а помог отбиться от них, как я узнал потом. Многие поступили тогда как я – спрятались, закрывшись в аудиториях.

И сейчас, следя за горизонтом через разрез прицела, я корил и ненавидел себя больше, чем этих тварей: за то, что повёл себя тогда как трус, забившись в угол, словно крыса. Но сегодня я вернул должок. Да, я почувствовал: что-то перевернулось во мне и пытается вырваться наружу, и я просто не могу воспрепятствовать этому. Поливая бетон под ногами горячими гильзами, я ощущал облегчение. Будто этот поток смывал с меня всю грязь, а огню я исповедался о глубоко утаённом и больно коловшем. Словно камень с души свалился.

А внизу валялись их тела – мёртвые и бездыханные. Я позволил своим глазам скользнуть от прицела вниз, пройтись по ним, посмотреть. И в голове прокрутились слова Константина Александровича: о его вере, о надежде, о том, что это всё – наказание для человечества. Но если Константин Александрович говорил о надежде, значит, он верит в то, что можно вернуть себе мир, возродить человечество из руин и начать новую жизнь. Но как можно начать новую жизнь в мире, в котором теперь обитают эти чудовища? Как нам ужиться с ними, если мы друг для друга самые злейшие враги? Их не приручить, как собак, не усадить в клетки и не выдрессировать. Я уверен, что они вообще лишены хоть какого-либо животного разума. Даже с волками можно договориться, они охотились на людей, будучи голодными. Но и у тех опасных хищников были какие-либо понимания, ощущения, чего лишены эти мутанты. Они стремились нас смести, и я не уверен, что один только голод вёл их вперёд, заставляя переступать через тела погибших сородичей. Словно заведённые механизмы, которыми кто-то управляет. Они шли, чтобы уничтожить, а пиршество устроили бы просто как празднование своей победы. Как мы можем надеяться на что-то светлое, когда делим мир с этими тварями? Я не знаю.

Я погрузился в свои размышления, надеясь получить хоть какой-либо позитивный ответ у себя в голове, и не заметил, как прошёл час. Мы стояли на стене, держа под прицелом центральные ступени, уходящие вниз, в туман. Отсюда я слышал, как запечатывают чем-то двери, как заколачивают молотком железо. Наверное, их сильно покорёжили, ибо работали долго и усердно.

Когда по рации доложили о завершении работ, мы прождали ещё час: стоя здесь, на стене, как замершие статуи, не делая почти никаких движений; стоя там, в вестибюле, держа под прицелом двери и не издавая ни звука. Всех нас обуяло это чувство повышенной опасности. Мы не знали, когда враг снова явится к нам, но мы были готовы ко встречи с ним. Хотя возможно он отступил, вернулся в царство беспросветного тумана, чтобы в норах, руинах и расщелинах зализать свои раны. Он сломал о нас зубы, и сегодняшняя битва была выиграна нами. Но не была выиграна война.

Спустя час после последнего радиосообщения Виктор Петрович перекинул автомат за плечо и сказал:

– Похоже, эти твари всё-таки отступили. Нюхнули пороха, гады. Думаю, мы прождали долго. Можно смениться и отдохнуть.


Они не явились ни через час, ни через два, ни через сутки. Всё это время, медленно тянувшееся, плотное, вязкое, мы находились в состоянии повышенной боеготовности. Никто из нас, дозорных, не спал, да и похоже, все остальные в университете не смыкали глаз. Не могли просто сделать этого, опасность не позволяла. Хоть твари больше не вылезали на свет, но из мглы мы ощущали их постоянное наблюдение. Притаившись там, они следили за нами, выжидали, видимо, взвешивая все риски перед тем, как ринуться в атаку снова. Ощущение их присутствия не отпускало нас, оно нависло над нами, цепко держась за сознание, и мы не выпускали оружие из рук ни на секунду. Когда была пересменка, и дозорные уходили, чтобы хоть немного отдохнуть и перекусить, на их место приходили другие. Многие из новых не стояли в дежурстве ни разу и не держали в руках оружие. Это дело было для них непривычным, и с автоматами и винтовками наперевес они со стороны выглядели неуклюже.

Это было не их делом. Их делом было выращивание грибов и растений на плантациях, готовка в столовой, починка приборов. Попадая в чужую для себя среду, человек с большей вероятность начинает теряться, когда вокруг него меняется привычный уклад вещей, а зона комфорта остаётся где-то позади. Те, кого поставили на стену следить за горизонтом, выглядели потерянными, чувствующими себя не в своей тарелке. Но по другому было нельзя, сейчас каждый человек становился частью большого, общего дела – обороны. Нашей обороны.

Мы прождали сутки, и когда стало ясно, что твари отползли окончательно, не угрожая нам сиюминутно новой атакой, было принято выйти наружу и расчистить территорию возле центрального входа. Виктор Петрович вместе с Андреем Скворцовым и дюжиной поисковиков занялись этим делом. Половина из отряда занималась расчисткой, другая половина следила за периметром. Всё было организовано согласно инструкциям, которую никто не смел нарушить.

Я стоял на стене всё это время, лишь в определённые моменты уходя внутрь, чтобы немного отдохнуть. Во мне образовалась вереница различных чувств, среди которых чувство опасности было главенствующим. Я не мог себе позволить уйти, даже просто, чтобы поесть. Хоть голод и терзал меня, но он отступал на второй план. Целые сутки я провёл в дозоре, как и большинство здесь, внимательно следя за стеной тумана, что тёк поодаль от наших стен. Странно, хоть факелов было достаточно, чтобы осветить пространство, но туман каким-то странным образом отползал довольно далеко от нас, будто боясь не огня, а самого нашего университета – стен этой настоящей крепости, гарнизон которой до сих пор продолжает держать оборону, не сдаваясь. До последней капли крови.

Воздух завлёк удушливый запах, сладковатый. Запах гниющей плоти. Убитые твари, распластавшиеся в огромном количестве у наших стен, начали постепенно гнить, и вонь от них врезалась в ноздри даже сквозь респиратор. Я не знаю, куда поисковики уносили тела, их было слишком много, но я уверен, что запах этот не развеется, а будет здесь висеть теперь всегда. Как напоминание нам о том, что нужно держать ухо востро и не терять бдительность. Или как ещё одно препятствие помимо непроглядной мглы. Видимо, сама изменившаяся, изуродованная природа решила испытать нас на прочность. И я не знаю, какие ещё сюрпризы она преподнесёт, когда ей станет скучно играть с нами и она решит окончательно нас уничтожить.

Поисковики возились снизу целый день, и только когда сумерки опустились на эту мёртвую землю, последнее тело твари было унесено в никуда и там же брошено. Виктор Петрович вернулся с отрядом внутрь, и мы плотно запечатали центральные двери, свалив рядом с ними ещё и мешки с песком и землёй вперемешку. После этого нам была дана команда «Вольно», и мы могли уже отдохнуть как следует.


В столовой было темно и пусто, хотя сейчас по расписанию для большей части здешнего населения был ужин. Я сидел за столом у стены возле окна, впереди стояли пустые столы, такие же находились и сзади. В просторном помещении кроме меня по другую сторону сидели ещё две группы, за разными столами, поодаль друг от друга. Висела тишина, и были слышны только скребущийся звук вилок о дно тарелок да редкие тихие голоса, перебрасываемые в двух-трёх словах. Студенты угрюмо ели, притиснувшись друг к другу поближе, но как бы группами, своими. Каждый был погружён в себя, их физиономии были погружены в тень, глаза – в свои тарелки. Никто не поднимал головы, не осматривался, будто бы каждый считал, что он здесь один. После произошедшего что-то переменилось здесь, в каждом из нас. Долгое время жили мы словно в другом мире, позабыв о реальности, погружённые в свои заботы. Но реальность подползала всё ближе, и в определённый момент обрушилась на нас, как огромная лавина океана.

Ещё до прихода сюда я посетил лазарет. Он был в этой части здания, но на этаж выше. Аудитории этого корпуса мы организовали под палаты: в них располагались раскладушки, находились медицинские шкафчики, куда приносили всё необходимое, что находили в брошенной аптеке в гипермаркете. Запасы были скромные, и кроме всего прочего людей с медицинским образованием у нас почти не было. Было несколько человек, которые были просвещены в этой теме постольку-поскольку, ибо преподавали раньше «Основы безопасности жизнедеятельности». Они занимались уходом за раненными. Среди них по горькому случаю оказался и Антон. Парню одна из тварей прокусила ногу и расцарапала бедро, когда он, отползая спиной назад, пытался отстреливаться от тех, что смогли пробиться внутрь. Сейчас Антон лежит в одной из аудиторий, с перебинтованной ногой и бедром. «Врачи» оказали ему помощь, и вроде бы он преобладает в бодром расположении духа и постепенно идёт на поправку.

Я сидел, ковыряясь вилкой у себя в керамической тарелке, перебирая кусочки грибов, запечённых в собственном соусе. Сейчас, когда нашлось время, чтобы поесть, делать этого мне не хотелось, пропал аппетит. Я смотрел на эти грибы. У нас почти всё сейчас на этих грибах: жаренные грибы в соусе, варёные грибы в масле, жареные на углях шампиньоны, даже есть бутерброды с грибами. И только чай у нас не на грибах, а обычный. Похоже, от этих грибов я постепенно схожу с ума, но с другим у нас сейчас сильный дефицит, поэтому приходится ковыряться в них и с трудом проглатывать каждый опостылевший кусок.

Когда надоело ковыряться, я взял кружку, выпил остаток чая, потом поднялся с места, взял поднос и отнёс его на кухню. Там сейчас работала одна девушка, так как двух её напарников забрали на дежурство.

Потом я вышел из столовой и стал держать путь в свою аудиторию. Спать хотелось неимоверно, несмотря на паршивое настроение. Проходя через коворкинг, я заметил, что здесь тоже что-то изменилось: людей здесь было много, как и всегда, и голоса их звучали, но не было слышно ни смеха, ни шуток, а только приглушённые переговоры. Даже музыка у костра, ставшая для нас чем-то повседневным, сейчас не звучала: вокруг бочки сгрудились студенты, так же переговариваясь вполголоса. Кругом царило какое-то безмолвие, остро гнетущее душу. Мы словно находились в осаждённом положении, ожидая, когда наш враг вновь попытается пойти на штурм. Те, кто и вовсе перешёптывался, как-то странно озирались по сторонам, будто бы боялись, что звучание их голосов может просочиться сквозь эти стены и добраться до ушей тварей, провоцируя их на новое нападение. Страх теперь воцарился среди нас, ожидание новой схватки, которая была лишь делом времени.

Неужели это начало конца? Я шёл и думал о том, что такое происходит впервые. И раньше были нападения, но случившееся накануне является из ряда вон выходящим. И не сама эта массивная, хорошо организованная атака наталкивала меня на мрачные мысли, а то, что она несла за собой – те семена страха и опасности, которые она закинула сюда, постепенно начинали давать корни, проникая в наши души всё глубже и захватывая наш разум. Андрей Скворцов был прав: ещё одна такая волна может стать для нас последней. И почему вернувшиеся поисковики не сообщили о большом скоплении мутантов там, снаружи? Почему они ничего не увидели, ведь невозможно не заметить такое огромное количество мутантов – целой армии, которая попробовала эти стены в массивном штурме и отступила, но не как проигравшая бой, а скорее отход был тактическим. Неужели, находясь там, поисковики не почуяли эту угрозу? Не увидели скопления такой силы? Или же увидели, но чтобы не сеять панику, решили умолчать об этом, надеясь, что удастся скрыться от этой угрозы, тихо затаившись за этими стенами и не издавая ни единого звука? И связано ли всё это с исчезновением второй группы, которая, как мне казалось, уже точно не вернётся назад, домой. Они просто не смогут это сделать: между ними и университетом сейчас находится целое полчище этих тварей. Из этого выходит только одно…

Погружённый в свои мысли, я шёл по коридору с жёлтыми стенами, и навстречу мне шагал Виктор Петрович. Шёл он резво, отбитым шагом, словно на параде, держа в руке тлеющую сигарету. Он прошёл мимо меня, будто не заметив. Я остановился, неуверенно обернулся, смотря ему в спину, а потом, так же неуверенно позвал его:

– Виктор Петрович!

Тот резко остановился и не спеша обернулся ко мне. Мы стояли на расстоянии восьми шагов, молча смотря друг на друга. Виктор Петрович, приподняв брови, изучающе глядел на меня, и я не знал, что ему сказать. Я не знал, зачем я его остановил, привлёк его жёсткое внимание к себе. Спрашивать о пропавшем отряде сейчас было крайне неуместно, да и в более благонадёжной ситуации он бы не ответил мне. Возможно, послал бы куда подальше, или же поиздевался надо мной, как это сделал Илья раннее. Но раз я отвлёк его, молчанием своим всё ещё отнимая его секунды, то сказать что-то нужно.

– Вы видели их атаку? – произнёс я чуть пониженным тоном. – Видели, что она была не такая, как предыдущие?

Виктор Петрович, не спуская с меня глаз, поднёс сигарету к губам и прикурил. Выдыхая сизый дым и чуть щурясь, он сказал:

– Павел, так? Егор рассказал про тебя, как ты спас его там, в хранилище.

– Откуда там взялась эта тварь? – Понимая, что командир поисковиков пытается сменить тему, задал я ещё один волнующий меня вопрос.

– Она прогрызла дыру в стене. Откуда идёт эта глубокая и широкая нора, мы не знаем, но техперсоналу я сказал заделать брешь как можно скорее и не жалеть для этого цемента.

Виктор Петрович снова прикурил, а я подумал, что больше вопросов у меня к нему нет. Поисковик развернулся и пошёл дальше, но через пару шагов снова остановился и глянул на меня.

– И ещё, в следующий раз слушай приказы и не валяй дурака, – жёстко сказал он. – Один патрон как прибавляет нам новый день, так и отнимает его. Боеприпасов у нас не так много, и безалаберное расточительство будет отныне жёстко пресекаться. А теперь иди, отдохни как следует. Думаю, ты это заслужил.

Поисковик, стиснув сигарету в зубах, развернулся и зашагал в сторону коворкинга. Я некоторое время стоял на месте, глядя ему вслед, а потом вышел на лестничную площадку и спустился на второй этаж.

Если эти твари способны грызть стены, то они могут вылезти в любой части университета, в любой его аудитории. Мы не можем охватить всё здание целиком, чтобы каждый его камень был под нашим бдительным взором. И это значительно прибавляло нам проблем.

Думая об этом, я шёл по коридору на втором этаже, и увидел сидящего справа на полу студента. Это был Максим. Облокотившись о стену, парень молча смотрел в точку перед собой, а в сжатой руке у него, как я чуть позже разобрал, что-то было. Услышав приближающиеся шаги, Максим обернулся и посмотрел на меня. Я остановился рядом с ним.

– Ты как, в порядке? – спросил я.

– Пойдёт, – коротко ответил он.

Я постоял немного, посмотрел на него, а потом не спеша опустился рядом с ним, не спуская с него глаз.

– Ты тогда здорово себя показал, – сказал я. – На стене, я имею в виду.

– Угу, – отозвался Максим.

– Было очень тяжело, но мы выстояли, – продолжил я спустя некоторое время, смотря тоже вперёд.

– Знаешь, я заснуть не могу. Никак не получается, – не отводя взгляда со стены напротив, сказал Максим. – Меня отпустили тогда, сказали, что выгляжу я неважно. Сказали, что мне нужно отойти. Я пытался заснуть, но не получается. Выпить тоже пытался, всё без толку. Тот момент у меня до сих пор перед глазами.

– Да уж, жарковато было, – сказал я, усмехнувшись.

– А ведь тогда я был на волосок… – всё так же пялясь в стену, сказал Максим.

– Но ты выжил, это главное. – Я посмотрел на него и чуть толкнул плечом. – Эй, всё уже позади, так что расслабься. – Потом я опустил взгляд на руку, которую Максим сжал в кулак. Из-под неё вниз свисало что-то серебристое. – Что это у тебя?

Максим медленно повернул голову и посмотрел на меня, потом так же медленно разжал кулак. В раскрытой ладони я увидел серебряный крестик на цепочке. Я лишь молча усмехнулся, посмотрев в сторону.

– Ты только это… Ромке не говори, окей? – Максим пристально глядел на меня. – А то подумает, что он оказался прав, а мне просто так как-то спокойнее на душе становится.

– Я – могила, – ответил я, улыбаясь и поднимая руки. Потом я поднялся и сказал: – Ладно, давай, я спать пошёл.

Максим лишь молча кивнул и продолжил сидеть у стены, смотря перед собой.

Зайдя к себе в аудиторию и закрыв дверь, я прошёлся по комнате, по привычке глянул на расположившийся справа матрас. Ухоженный, застеленный, пустой. Его хозяина не было здесь, и матрас, оставленный им, томился в одиночестве во мраке комнаты.

Не раздевшись, а только разувшись, я устало повалился лицом вниз на подушку и почти сразу забылся в глубоком сне.

## Глава 5. Кошмары.

Меня разбудил громкий стук в дверь. Я резко вскочил, растерянно озираясь по сторонам сонными глазами, ещё ничего толком не соображая.

«Да ведь только прилёг, блин», – спустя мгновение подумал я.

Потом ясность постепенно озарила мой сонный рассудок. В комнате уже было светло – наступил день. Похоже, придя минувшей ночью в аудиторию и завалившись на матрас, я сразу же уснул, и в этот раз так крепко, что время будто сложилось гармошкой. Я спал как мёртвый. Но проснувшись сейчас, ощущал ещё слабый недосып.

Решив, что стук мне всё же померещился, я снова уложил свою ватную голову на подушку и уже собирался задремать, как в дверь снова постучали – громче и настойчивей. Выругавшись под нос, я нехотя поднялся. Немного посидев на краю матраса и погладив спросонья щетинистый подбородок, я встал и направился к двери. Но тут же одёрнул себя: не дойдя до неё трёх шагов, я остановился, пристально глядя вперёд. В сознании всплыл фрагмент из недавнего кошмара. А вдруг я всё ещё сплю, и это мне всё же мерещится? И вспомнив неприятные детали из недавнего сна, желание подходить к двери и открывать её у меня значительно поубавилось. Но за дверью снова постучали, и приглушённый голос просочился сквозь древесную поверхность:

– Пашок, блин, ты живой там, или как? – кто-то недовольно пробурчал по ту сторону. Я постоял, подумал немного: мутанты так настойчиво не стучатся, да и говорить они не умеют. И если это сон, то, по крайней мере, по ту сторону двери стоит вполне живой, как я, человек.

Я подошёл к двери и открыл её. В коридоре стоял Максим, скрестив руки на груди и недовольно косясь на меня исподлобья.

– Ты что, спишь ещё, что ли? Ну ты даёшь, блин. Тут собрание созывают в вестибюле, всех караульных собирают. Видимо, какая-то важная новость. Так что давай, обувайся и выкатывай своё сонное тело из аудитории.

– А… хорошо, сейчас пойду, – поморщившись и почесав затылок, ответил я.

Максим вздохнул, покачал головой и ушёл. Я вернулся к матрасу, тяжело опустился и начал лениво надевать ботинки. Идти мне очень не хотелось, но тут за мою память зацепились два слова: «важная новость». Я тут же взбодрился. А что если эта новость о второй группе, что так и не вернулась? Вдруг сегодня я получу, наконец, ответ на терзавший меня вопрос?

Уже энергичнее зашнуровав ботинки, я вышел из аудитории, закрыв за собой дверь. Добравшись до лестницы, ведущей в вестибюль в центральном корпусе, ещё со второго этажа я услышал слабый гомон голосов, доносившихся досюда. Видимо, народу там скопилось много, подумал я и не ошибся, когда спустился вниз. Здесь было, наверное, добрая сотня, если не больше, собравшихся в сумраке просторного вестибюля. Точное количество караульных я уже не помню, но смен было много, и в каждой выставляли порядком больше десятка. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и такое большое количество собрали из новых людей, которых решили ставить в дозор после минувшей атаки мутантов, тем самым увеличив численность охраны.

Осторожно отодвигая столпившихся передо мной людей, я углублялся в эту гомонящую массу, ища глазами своих знакомых. Некоторые неохотно расступались, кто-то недовольно высказывался, но их слова пролетали мимо моих ушей. Собравшиеся стояли перед караулкой, дверь которой была ещё закрыта. Все пребывали в ожидании чего-то волнительного, все ждали эти «важные новости». Пройдя мимо двоих беседовавших, я слухом зацепился за их разговор:

– Да может о пропавших что-то скажут. Давно те уже не возвращаются. Не то что-то, – сказал первый.

– Ну да. С учётом того, сколько дряни вылезло на свет, и скольких мы положили, не думаю, что вторая группа просто задержалась, будто на прогулке. Возможно, они и не вернутся. Я вообще не представляю, как они всё это время находились там. Их же там столько… тварей этих, я имею в виду, – ответил второй.

Я недовольно посмотрел на студента, хотел ему высказать за его мрачные, полные пессимизма слова, но сдержался. С другой стороны, правда в них тоже есть: если там водится такое огромное количество тварей, то выжить снаружи, вдали от безопасных стен, шансов невероятно мало. И, видимо, всё это время поисковикам везло возвращаться назад, не сталкиваясь с большими проблемами, но везению рано или поздно приходит конец.

Наконец, увидев в гуще спин знакомый затылок, я подошёл. Максим стоял во втором переднем ряду, выглядывая из-за плеч на закрытую дверь караулки.

– А, и ты подогнал, хорошо, – сказал он, глянув на меня.

– Здорово, Паш, – поздоровался стоявший рядом Роман.

Спустя минуту дверь открылась, и в вестибюль вышла ректор университета вместе с Виктором Петровичем и Андреем Скворцовым. Увидев их, студенты постепенно смолкли. Ректор остановилась по центру, на два шага выйдя вперёд. Виктор Петрович и Андрей стояли по обеим сторонам за ней. Осмотрев собравшихся, она начала:

– Всем добрый день. Мы собрали всех, кто имеет дело к несению дозора, чтобы сделать несколько объявлений. Во-первых, в связи с осложнившейся обстановкой, связанной с угрозой нового нападения со стороны… – ректор запнулась, видимо, ища правильное слово, чтобы обозначить угрозу подходящим именем.

– Мутантов, – вставил Виктор Петрович, держа руки скрещенными на груди. – Называйте их мутантами.

– Да, спасибо, – сделав пол оборота головой, поблагодарила ректор. – Так вот, вследствие повышенной опасности из-за возможности нового нападения со стороны мутантов, нами было принято решение о временном прекращении вылазок за территорию этих стен, для обеспечения большей безопасности для студентов. Виктор Петрович займёт пост начальника дозора, а Андрей будет его заместителем. Теперь устанавливается строгий контроль за использованием провизии, и ежедневные нормы потребления будут снижены для рационального расходования запасов.

– И как долго это продлится? – спросил кто-то из толпы.

– Пока не знаем, – откровенно, с грустным лицом ответила ректор. – Пока угроза не спадёт, и мы не убедимся, что возобновлять вылазки станет безопасным не только для отряда поисковиков, но и для тех, кто остается в университете, – чуть помолчав и посмотрев на планшет, что лежал в руках, ректор через некоторое время продолжила: – Во-вторых, в связи с тем же повышенным уровнем опасности, на совещании профессорского состава было принято решение увеличить смену дозора до четырёх часов, тем самым вместо восьми часов смена будет длиться двенадцать. Прибавленные четыре часа позволят стабилизировать производственную нагрузку, чтобы дополнительно не срывали людей с других работ. Кроме того, к дозору у центрального входа и на стене прибавляется ещё обход всех этажей университета, чтобы наверняка быть уверенными. Как вы, наверное, слышали, одна из… один из мутантов прогрыз себе вход в подсобку, что находится в оружейном хранилище. Есть вероятность того, что подобные дыры могут появиться в любой части университета на первом этаже, но осмотреть верхние этажи не будет лишним. Поэтому, чтобы не быть застигнутыми врасплох, необходимо совершать почасовой обход помещений с целью выявления подобных вещей. У каждого обходящего будет при себе огнестрельное оружие, и вести дозор по этажам вы будете парами.

Студенты зашептались. В переднем ряду я увидел Егора – он с кем-то переговаривался. По его выражению я, почему-то, был уверен, что темой разговора было вовсе не данное объявление.

– Помимо этого, – продолжила ректор чуть позже, – определённое число дозорных закрепляется за данной деятельностью. Это значит, что подобные будут освобождены от других трудовых повинностей, в частности – силовой работы на плантации. Ящики перетаскивать придётся тем, кто остаётся там работать. Сейчас я назову фамилии тех, кто освобождается от других работ. Тех, кого назову, прошу откликнуться. – Ректор, облизнув кончик пальца, откинула лист, надела очки и прочитала: – Костров Павел?

– Здесь, – удивлённо сказал я. Максим взглянул на меня и улыбнулся, чуть толкнув локтем.

– Зиновьев Максим? – сказала ректор.

– Я! – ответил он резко и его улыбка стала ещё шире. Я посмотрел на него и тоже улыбнулся. – Ты прикинь – свобода, – в пол голоса сказал мне Максим.