# Перекресток трех дорог

Мария Вилонова

Древнее пророчество гласит: когда хрупкое равновесие в трех мирах начнет рушиться, настанет время великих героев, рождение которых предскажут особые знаки. Но что, если прорицатели ошибались и ни знаков, ни героев не появилось, а война уже на пороге? Молодой жрец Ферр вместе со спутницей из иного мира отправляется в путешествие, чтобы найти своего пропавшего брата. Но никто не знает, что ждет их на следующем перекрестке.

© Вилонова М., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

## Интермедия. Великие герои

Скромное жильё деревенского старосты полнилось шумом и кутерьмой. Гремела видавшая виды посуда, беспрестанно скрипели уставшие половицы, а из маленькой поварни то и дело выбегали раскрасневшиеся от печного жара да суеты дородная хозяйка с вертлявой дочкой – без остановки таскали к столу нехитрое угощение и, чудилось, вскорости от усердия выгребут погреб до крошки.

За неимением большого общинного дома люди всей крошечной деревушкой собрались здесь. Те, кому места на лавках не досталось, топтались в проходах или уже тяжко наваливались на стены да чужие плечи – питьё старосты, метко наречённое огнёвочкой, и верно оказалось хорошо, а бочонков хлебосольный хозяин не пожалел.

Приход жреца жители посчитали праздником не меньшим, чем с луну назад отгремевший Бъёл. А то и большим – летние обряды обыкновенно хлопотны и растратны, а тут знай себе сиди да слушай легенды со сказаниями под дивную игру сэйд. Только и надо, что подтащить к общему столу какой снеди – пирогов, крынку молока с сыром или молодых овощей, отдать хозяйке, а там уж сама разберёт, кого да чем потчевать.

Выступление вышло кратким – за долгое и вместе расплатиться бы не сдюжили, но люди радовались даже таким крохам. Слишком уж редко в их глушь забредали жрецы, а коль заглядывали, не всякий раз соглашались петь, присмотревшись к небогатым хозяйствам. Нынешний же оказался сговорчивым, сдался просьбам и остался.

Несколько баллад люди выслушали, замерев, будто вдруг очутились пред самой Иритой, а не её жрецом. Но стоило флейте затихнуть, а сэйд сказаться уставшей да отправиться отдыхать, тотчас загалдели, разгорячённые выпивкой и музыкой, без всякого стеснения принялись обсуждать выступление прямиком при сказителе.

Почётный гость глядел на них с хмельным задором да наслаждался. Скромная публика была благодарной, лестные слова тешили, а столь искренний восторг грел сердце поболе сдержанного уважения привычных больших городов с богатыми деревнями. Здесь он сам себе мерещился аж Тагни из легенды о защитниках да потихоньку полнился от того благодушной гордостью.

Из блаженной неги жреца выдернули, разом настойчиво и боязливо подёргав за рукав. Он медленно, тяжко обернулся, и полутёмная комната лихо поплыла перед взором прежде, чем тот остановился на девчушке не старше семи вёсен. Сказитель трудом признал младшую дочь старосты, которую видал подле отца незадолго до выступления. Другая детвора жалась позади, все как один босоногие и чумазые. Они косились на гостя с опаской да любопытством, а их заводила уставилась с упрямой смелостью, и страх в глазах мешался с озорным задором. Руку девочка, однако, отпустила тотчас, как жрец повернул голову, быстро запрятала ладошки за спину, тихонько пискнула, не сумев отыскать прежней бойкости:

– Расскажи о великих героях.

– А ну кыш отсюда! – тотчас рассердился староста.

Люди тем временем затихли да вовсю глядели на сказителя, будто разом жаждали и боялись повторить просьбу. Он же, изрядно охмелев от огнёвочки да уже примерив личину вестника пророчества, нахмурился, взглянул сурово, грозно молвил:

– Для чад верных легенд жалеешь?

– Не по нам новые песни, господин… – пробормотал опешивший хозяин.

– Мне решать! – рявкнул жрец да ударил по старому столу столь сильно, что всякий, кто ещё мог, отпрянул, а детворы приметно убавилось.

Обведя нетвёрдым взором испуганную публику, сказитель смягчился, подтолкнул к старосте опустевшую чарку, а под бородой мелькнула лукавая улыбка:

– На рассказ о героях твоего богатства с достатком. Без песен обойдётесь, но коль не устали, наливай да услышите.

Люди радостно забормотали, страх сменился нетерпеливым восторгом, и хозяин, сам не хворавший жадностью, тотчас отправил сына за новым бочонком. Едва тот очутился на столе, а жрец, получив заслуженную плату, мигом её испил, как всякий взор оказался прикован к нему. Сказитель тяжко опёрся локтями на стол, но заговорил нежданно ладно да твёрдо, и густой голос поплыл в тишине, мешаясь с сумраком и печным дымом в причудливые мороки древней легенды.

Благие времена настали для трёх миров после Великого Раздела. Утихли, уснули до поры туманы на просторах Сэйда, и лишь зыбкие тропы ведут в Ирд чародеев, но не пускают далече от себя ни их одних, ни чудны́х да кошмарных тварей, о коих нынче не упомнят и глубокие старики. В Мерг же смертным не пробраться при жизни, не одолеть призрачной пелены, покуда не пробьёт час и вечный пир не призовёт гостей. Дивным покоем одарили людей добрые боги, окончили для всякого бремя кровавой распри. Но беда отступила не навеки, и новая война да тяжкие времена ещё обрушатся на всякого, живущего под солнцем, луной и звёздами.

Грянет час, когда границы истлеют, станут зыбкими да тонкими столь сильно, что времена великих праздников почудятся порой блаженной неги, ибо любой день обернётся тяготами страшнее Сайма и Бъёла. Вырвутся в Ирд дикие колдовские туманы, укутают земли срединного мира густой пеленой, над коей окажутся не властны и ветра. Придут с ними чудища из тёмных кошмаров, и не сумеют их одолеть даже величайшие из людских воителей. То станет первым знаком скончания миров, ибо сгинут границы, загремит над срединным миром пир мертвецов, а с севера вновь явятся по души уцелевших орды Мерга, не ведающие пощады.

В ту пору не удержать разъярившихся миров да не избежать страшной войны и самим богам. Но надеждой среди тьмы грядущего станут великие герои. В миг отчаянья придут они к людям, польются над срединными землями песни Тагни-вестника – то милосердная Ирита возжелает ободрить да предупредить, и её жрецы подхватят слова сказаний, понесут всюду, исполняя волю своей госпожи…

– Слыхал, Тагни родится студёной зимой, но в миг, когда мир заслышит его крик, поблизости прямиком из-под снега повылезут цветы да травы, а деревья станут зелёными, будто в разгар лета… – свистящим шёпотом пробормотал кто-то из деревенских, не сдержавшись, а остальные согласно закивали, хотя хмельному смельчаку тотчас прилетел в бок локоть соседа.

Жрец благосклонно улыбнулся, не осерчав от дерзости, подтвердил:

– То станет знаком его рождения, знамением самой Ириты. Но кроны диких лесов Ирда до поры укроют дитя, дадут возмужать да окрепнуть пред тёмными временами. После же он выйдет к людям, станет вестником древнего пророчества, гласом сына бога и смертной девы. Когда же тот явится на свет, небеса вспыхнут алым пожаром, и пусть чаду не выпадет знать отца, в багряном зареве он наречёт дитя столь громко, что весь срединный мир будет ведать: пришёл Йорги, а границы ослабели с избытком. Тем добрые боги предостерегут людей да повелят готовиться к грядущему.

– Меня папка тоже Йорги назвал, – с пьяным смешком просипел невысокий мужичок. – А мамка поминала, как повитуха едва избу головёшкой не спалила…

– Молчи, дурень, – осадила его древняя старушка, укутанная в платок. – Герои в знатных родах объявятся, всякий скажет, да будут в золоте купаться. А ты как жил лесорубом, так и помрёшь, хоть самим Эталлом обзовись.

Люди с охотой расхохотались, и мужичок насупился, глянул злобно, но более говорить не стал. Жрец уже было порешил, что довольная публика оставила его да можно вернуться к огнёвочке, когда девчушка вновь подёргала за рубаху, попросила:

– А про остальных?

Сказитель тяжко вздохнул, оглядел толпу, в коей каждый вновь уставился на него вперемешку с пьяной усталостью да любопытством, продолжил, желая лишь поскорее закончить да уже жалея о своей сговорчивости:

– Безымянный родится столь могучим, что погубит несчастную мать, и та не поспеет дать ему имени. В скорби он не примет наречения ни от кого из своего рода. Ну а могучий колдун Юдарь, услыхав песни вестника, спустится с вершин, дабы тоже встать рядом с героями в решающий час.

– И про него, про него расскажи! – загалдели люди с азартом. – Про знамения!

– Не будет там никаких знамений, – отрезал жрец недовольно. – А коль случатся – не вашего ума дело, как на него родителям боги укажут. На то и могучий колдун, что сумеет себя скрыть до времени.

– Мне вот бабка ещё говаривала, что буря страшная будет, аж три луны без остановки! – запальчиво возразил кто-то.

– Не буря, башка твоя дырявая, – сердито поправил другой. – А старик Олки разъярится да выйдет из берегов! Аж до самых северных гор волной докатится, вот Юдарь и придёт посмотреть, чего делается. Утихомирит море, и потом уж Тагни приметит!

– Тебе откуда знать?! Окромя пчёл своих ни гварха не видишь, а о героях судишь!

– У меня тётка под самим Фелбом! Им так сказители поют!

В хмельном азарте люди вовсе позабыли о госте, ввязались в жаркий спор, где всякий говорил своё, на ходу придумывая новые глупости. Жрец тяжко поднялся, доковылял до двери, вывалился во двор, прислонился к стене. Вскинул голову, глянул в ночное небо, усеянное яркими звёздами, а те заплясали перед глазами словно ошалевшие. Птичья трель да стрёкот сверчков звенели в ушах громче тревожного набата, и веки будто налились свинцом…

– А представляешь, – выскользнувшая следом любопытная девчушка посмотрела с весёлым задором, – ежели прямо теперь небо займётся алым пожаром да прогремит голос самого бога? Настоящее чудо!

– Милое дитя, – с горькой усмешкой пробормотал жрец едва слышно, – не дай тебе миры на своём веку узреть тех небес да услыхать того имени…

## Пролог. Мир Сэйд

Ветра пели разными голосами. Она слышала вдалеке бег оленей и лай охотничьих псов, крики птиц. Недовольные вздохи вековых тисов и лёгкий звон в кронах берёз. Смех и танцы за спиной у поросшего мхом холма. Звуки влекли, окружали со всех сторон, и она шла вперёд, тихо ступая по мягкой лесной траве.

Её не окликнули. Сэйды редко отвлекаются, если уж пустились в пляс, и иной раз их веселье тянется не один оборот луны. Обращать внимание они готовы лишь на опасность да случайных путников Ирд, но никак не на одну из них – девочку, у которой и взрослого имени пока не было. А на старое, детское, она бы уже не откликнулась сама. Даже родители – и те оставили дочь в покое, полностью отдавшись танцу. Далеко всё равно не сбежит – родной холм, под которым лежала тропа в мир Сэйд, не отпустит просто так, не позволит уйти. Станет незримой стеной спустя пару яр, и никому не одолеть той преграды в одиночку.

Но даже такое крошечное расстояние казалось юной сэйд огромным. Она впервые пришла в Ирд, срединный мир, впервые слушала его, как раньше слушала ветра родного дома. До пятнадцатого лета оставалось трижды три дня, её взяли с собой, чтобы найти имя. Старцы говорили: должен быть знак. Говорили: нужно услышать, тогда поймешь. Она со всем старанием напрягала слух, разбирала звуки. Некоторые, вроде лая или охотничьего рога, пугали. Другие – тихие шорохи ветров, заплутавших в кронах, звон насекомых, шелест крыльев, – завораживали и тянули отыскать источник. Всё сливалось в единую песню, прекрасную, но ничего особенного в ней не чудилось.

Подол платья цеплялся за цветы и хрупкие ветки. Иные ломались, и ей было искренне жаль, когда слышался недовольный хруст. Даже подумалось взять имя нежной таволги или какого могучего дерева – в качестве благодарности и извинения. Мысль крепла с каждым вздохом и треском под башмаками, а она упрямо отгоняла соблазн. Всё ещё не знак. Каким он должен стать, девочка не представляла, но верила, что поймёт. Лишь бы успеть за отведённое время.

Путь оборвался резко. Незримая сила не дала заглянуть за древний дуб, оттолкнула. Она тихонько вскрикнула от неожиданности, обиженно надулась, остановилась. Назад идти не хотелось. Вернуться ни с чем, почти признать поражение казалось оскорбительным. Раньше, ещё в Сэйде, она представляла, что узнает новое имя сразу же как выйдет в Ирд. Старшие смеялись, уверяли, что у многих поиск занимает целое лето и ничего страшного в том нет. Но она – не многие. И теперь просто обязана это всем доказать.

Девочка огляделась. Можно пройти вдоль границы вокруг холма, там ещё много неизведанного. Любопытство тянуло вперёд, но было что-то странное, едва уловимое, заставляющее остаться на месте. Она неуверенно переминалась с ноги на ногу, задумчиво покусывала губу. Прислушивалась. Старый дуб устало скрипел ветвями, просил не покидать его так скоро.

Она сдалась, стянула со спины клёрс, уселась в корнях, бережно уложила инструмент на колени и тронула струны. Арфа прабабки послушно зазвенела о том, что юная сэйд видела и слышала этим днём, пока родичи плясали у холма. О танце пела тоже, – древние деревья всегда любили узнать о развлечениях своих хранителей. Девочка прикрыла глаза, перебирала пальцами струны, но в детский ещё восторг от новых мест и встреч вплеталась горечь разочарования неудачного поиска.

Она играла долго – сэйды вечно теряют счёт времени, когда дело касается музыки. Открыла глаза уже на закате, когда оранжевые лучи коснулись тёмной коры и скользнули теплом по лицу. Из забытия вывел свистящий шорох крыльев. Перед девочкой на ветке сидел ястреб. Склонил голову и внимательно наблюдал. Она замерла, позабыв о мелодии, вглядывалась в птицу, любовалась. Ястреб крикнул, и звук его голоса отозвался в сердце долгожданной радостью.

– Эйдре… – прошептала девочка, протянула руку к неожиданному слушателю.

Птица взлетела, понеслась прочь, звала и манила за собой. Юная сэйд рассмеялась, вскочила и побежала, на ходу закидывая клёрс за спину. А после подпрыгнула и обернулась белоснежным ястребом, бросилась в небеса, словно пыталась добраться до самого солнца. Под крыльями свистели ветра, ласково повторяли раз за разом имя молодой девы верхнего мира. Эйдре. Белый ястреб.

## Пролог. Мир Ирд

Рисунки на стенах пещеры будто танцевали в неверном свете факела. Двое мальчишек с любопытством осматривали узоры, сплетающие вепрей, оленей, псов, деревья, даже людей. Какие-то совсем древние символы, разобрать которые не смогли бы, пожалуй, уже и старейшие из живущих. Вот что-то, похожее на гигантский котёл. Или вообще голова – зачем котлу могли понадобиться глаза и рот? Странная закорючка, которую сослепу можно принять за человека с копьём. Рядом – непонятные круги, волны, завиточки, чья природа оставалась загадочной и необъяснимой.

Здесь была записана история народа Ирд, но что говорили в своих рисунках предки, не ведал никто. Пещеру нашли задолго до рождения братьев, когда выбирали место для поселения, а их дому уже больше сотни лет. Старейшины и жрецы сочли эти рисунки значимыми, водили сюда учеников поколениями, а ребятня упражнялась в фантазиях, разглядывая неясные сказания о давних временах.

Часть послания разобрать удалось. Что-то дорисовывали новые жрецы, вернувшиеся из странствий или проходившие мимо. Эти истории были понятнее прочих, но Яргу казалось, что они утратят со временем смысл, потеряются в закорючках и завитках, в которых тоже кто-то рассказывал нечто важное.

– Почему бы нам не записывать свои легенды нормально, словами? – недовольно выдохнул он.

Младший брат ткнул парня кулаком в бок. Ферра завораживала пляска теней и давно раздражало вечное недовольство Ярга.

– Ты планируешь вести учёт балладам словно купец прибыли и убыткам? – Наставник не удостоил спесивого ученика даже взглядом. – Тренируй память.

– Дело не в памяти, а в том, что тут, – Ярг резким жестом обвёл стены, – сами духи ничего не разберут.

– Потому мы запишем свои истории, заставим всех читать и сможем никуда не ходить. – Ферр холодно улыбнулся и вкрадчиво добавил: – Только зачем тогда нужны будем мы?

– Больно надо таскаться по дорогам ради песен, – фыркнул Ярг. – Мы будем писать новые истории, мелкий. В удобных комнатах при дворах владык. Удивлён?

– Старые сначала доучи, недоросток. – Младший из братьев увернулся от оплеухи, сделал шаг вперёд и недовольно заключил: – Рисунки просто интересно рассматривать. Можешь замолкнуть хоть на мгновение и не мешать?

Ярг закатил глаза и окинул стены взглядом, полным немого желания покинуть, наконец, пещеру. Учиться у жреца Ирд ему нравилось. Даже идея бродить от поселения до поселения не казалась такой уж плохой. Можно, в конце концов, прийти в большой город, заслужить доверие местного князя, рассказывать ему о прошлом и советовать для грядущего. Многие талантливые жрецы заканчивали странствия именно так, чем он хуже? Единственным неприятным моментом становилось лишь всеобщее нежелание записывать свои сказания – это виделось глупым, недальновидным и опрометчивым. Ярг ждал счастливого дня, когда покинет общинный дом, получит себе сэйда, который станет играть под его баллады, и сможет уже делать всё, что пожелается. До посвящения оставался год с небольшим, срок долгий и полный нравоучений. Утешало лишь то, что младший брат проведёт здесь куда больше наполненных скукой дней, а его освобождение из-под опеки наставника уже маячит на горизонте.

Ферр стоял, всматриваясь в рисунки, но не мог сосредоточиться. Присутствие Ярга злило. Зачем он вообще увязался с ними? Вечно надо всё испортить своим нытьём. Даже учитель ничего не сказал, хотя его, видно, давно утомило разнимать споры братьев. Когда они стали старше, наставник принялся наблюдать со стороны, ругал обоих за поведение, глупые идеи и грубость после, наедине. Сколько бы мальчишки ни наговорили друг другу, отповедь жреца всегда была вдвое больше. Она и теперь наступит, скоро, – Ферр не сомневался. Но был полностью уверен в своей правоте и оказался бы готов сказать это даже в лицо наставнику. По крайней мере, пока.

Свет факела дрогнул. Гулкие шаги возвестили, что пора возвращаться, – учитель закончил рисовать новую часть своей истории. Ферр с сожалением осмотрел пещеру, а после, подчиняясь внезапному порыву, опустил руку в плошку краски, которую держал для жреца, коснулся ладонью камня у самого пола, поднялся и бросился догонять спутников. У выхода обернулся. Отпечаток на миг показался странной белой птицей, а после его поглотила тьма.

## Пролог. Мир Мерг

Ульд с удивлением и радостью рассматривал вид с вершины Духов. Путь сюда занял многие дни – самая долгая дорога, которую мальчик преодолевал прежде. Под ногами лежали земли народов Мерг и Ирд – бескрайние просторы верещатников, горы, буро-коричневые луга, зелёные пятна лесов, тёмные ленты рек. Крепости, города, посёлки и древние руины казались крошечными точками, а людей и скот отсюда не разглядеть вовсе. Далеко на западе сливалась с серебром зимнего неба морская гладь. Целый мир как на ладони, и, если бы не туман, смотреть бы от юга до севера, повсюду, куда пожелаешь обратить взор.

Молодой мерг гордился пройденным путём. Тем, что спешил наравне с отцом, не сбивался, не уставал, как неразумное дитя. Успел дойти ко дню середины зимы, когда солнце и луна правят в небесах вместе, а год начинает спешить к летней поре. В это время духи говорят громче, а граница между мирами живых и мертвецов становится тонкой, зыбкой. У мергов было поверье, что тогда юноши и девы, коим сравнялось пятнадцать вёсен, могут получить от предков предсказание судьбы и начертанного им будущего. Но это всегда означало смерть родича.

С дедом Ульда связывал лишь общий дом. Сколько он себя помнил, отец матери вечно готовился помирать да жаловался на недуги. Сил работать ему недоставало, доживать выпало тяжело, в болезни и немощи. Старца уважали и обращались за советом, но он почти не покидал крова. Сидел в кресле, кутался в шкуры, говорил тихо и неразборчиво. Детям запрещали его тревожить, шуметь рядом и даже расспрашивать. Ульду дед казался чужим, пугающим, странным. От него пахло лекарственными травами, пылью и ветошью, а шамкающий голос чудился криками воронья. Сам же старик не обращал на внука и капли внимания, словно мальчишка ему мерещился в полубреду, и старик всеми силами боролся с мороком.

Всё изменилось с год назад. Дед вдруг подобрался, обратил на внука белёсый взгляд, прекратил разговоры о смерти. Звал Ульда к себе или выбирался с ним под летнее солнце погожим днём. Расспрашивал о мальчике, его занятиях, интересах. Юный мерг даже полюбил сидеть с дедом. Поправлял тяжёлые шкуры на его плечах, с азартом рассказывал о делах по двору, рыбалке, заботах о скотине. Делился историями об увиденном, о щенках, которых принесла собака, о спорах с соседскими мальчишками. С гордостью показывал самодельный лук и найденный в лесу волчий клык. Старик больше молчал, едва заметно улыбался. Редко задавал вопросы, но Ульду и, – он готов был говорить сам, столько, сколько его захотят слушать.

Однажды дед обмолвился о смерти вновь. Обещал, что дотянет до конца осени, чтобы внук получил своё предсказание на Сайм, праздник зимнего солнца. Мальчику это не понравилось, но поделать с волей предка ничего не могли ни он, ни родня. Старик слово исполнил, скончался на третий месяц осени, а Ульду оставалось только скучать по их нежданной дружбе да готовиться в путь к вершине Духов, откуда следовало развеять прах.

У погребального костра он стоял молчаливым и собранным, бледным. После не говорил ни с кем три дня, что никак не вязалось с прежде весёлым и шумным мальчишкой. В начале зимы отец собрался, взял Ульда и отправился в долгую дорогу.

Новые места и неизведанные тропы чуть привели мальчика в порядок. Впечатлений накопилась уйма, прошли они тысячи яр. По верещатникам и болотам, рекам и горам, на которые теперь он смотрел с вершины и поверить не брался, что еще недавно брёл там сам, такой крошечный – вовсе не заметишь отсюда. Сегодня, в день зимнего солнцестояния, на Сайм, голоса духов звучали особенно громко, почти гремели в ветрах, отражались эхом в камнях и метались повсюду. Чудилось, что там слышится и тот голос, что напоминал когда-то крик воронья.

Отец передал Ульду кожаный мешочек. Мальчик глубоко вздохнул – одновременно прощался и переживал о своём предсказании, о том, какую судьбу увидят в нём предки. Затем развязал узел и развеял прах. Зажмурился, прислушался с опаской.

– Йорги! – зазвенело в ушах, носилось в тумане воем и плачем.

Ульд непонимающе нахмурился, обернулся к отцу, ожидая разъяснений. Одно слово, и такое, – разве похоже на начертанное судьбой? Но мерг не стал говорить, даже бровью не повёл на странное пророчество о будущем сына. Лишь махнул рукой и направился прочь. Мальчик догнал его, пошёл рядом, ещё в смятении от произошедшего.

– Что это значит? Почему? – не выдержал он.

Отец не ответил, коротко дёрнул плечом, не взглянув в его сторону.

– Чего они хотят? Что я должен собирать? – Не сдавался Ульд.

– Определишь сам, – безразлично произнёс отец. – Их слово ты получил.

## Глава 1. Тропы без начала и конца

Ферр многие дни провёл один в лесах близ деревни в поисках своего сэйда. Бродил по чаще кругами, часами сидел у речных бродов, о которых знал, выучил все значимые места, где по поверьям могли бы случиться тропы в верхний мир. Земли оставались пусты и немы, воды не приносили ничего, кроме рыбы. Несколько раз по ночам ему чудились пение и пляска, он бежал на звук, спешил как мог, но никого не находил. После успокоился, смирился, бросил торопиться. Жрецы с испытания без сэйда не возвращаются, получается, и ему идти пока некуда.

Двадцатая весна Ферра, год посвящения, выдалась доброй. Кроны вековых дубов и тисов прятали от дождей, улова было вдоволь, лук не подводил на охоте. Кровом юноше стала небольшая пещера, куда не задували холодные ветра, а делом – соорудить и установить силки на зайца, найти пищу да долго бродить в размышлениях. Он следил за пробуждением мира, наблюдал, слагал баллады. Записывать их было некуда, даже сложись у народа у народа Ирда иные обычаи, так что уроки наставника Ферр оценил как никогда прежде. Вечерами напевал сам себе, повторял старые истории и запоминал новые. Днём находилась прорва забот, но никогда ещё он не чувствовал себя столь вольно. Сэйд найдётся, никуда он не денется, но лес полюбился молодому жрецу, а жизнь отшельником пришлась по вкусу.

Лишь тьма ночи приносила тревогу. Ферру мерещился временами в полудрёме голос Ярга, и эти сны крали покой Брат звал и просил о помощи. Ферр открывал глаза, и морок исчезал без следа. Много зим минуло с тех пор, как они виделись последний раз: Ярг не вернулся со своего испытания, сгинул без вести, и Ферр не понимал, как такое возможно.

К брату он никогда не питал тёплых чувств. Но отрицать таланта и старания не мог, сколь бы холодными ни выдались их отношения. Даже представить, что Ярг провалил посвящение, не нашёл сэйда, думалось странным и глупым. Кто угодно, только не он. Бросить и сбежать брат тоже не мог – куда ему идти и что делать, если оставить путь жреца? Они умели многое, были искусными охотниками, следопытами, лекарями, но кто поверит в это без спутника из верхнего мира? Да и начинать всё с начала, отречься от легенд и историй, – мысль сомнительная. С Яргом определённо что-то случилось. Только что, и где теперь брат, Ферр не понимал.

Какое-то время он искал следы, даже обошёл окрестные болота. Без великой надежды, ведь минуло слишком много времени – их испытания свершились с разницей в четыре весны. К тому же Ярг не говорил, куда направляется. Может, он и не бывал в этом лесу, решил попытать счастья в иных местах – пути-то открыты многие. Оставалось лишь попробовать расспросить сэйдов, когда те явятся и позволят себя обнаружить. Если Ярг добрался, чародеи могли ведать, куда привели его дороги.

Лёгкие тревоги о судьбе брата несильно омрачали дней Ферра. Он устал от поисков, но не от жизни бродяги. Звон рек и ручьёв чудился музыкой, птичьи трели дарили покой, услаждали слух и рождали новые баллады. Не желай он всем сердцем стать на путь жреца, идти по миру, петь людям легенды и узнавать новое, остался бы здесь навсегда. Но кому нужны истории без слушателей и вопросов? Где-то на грани неги от пьянящей воли Ферр жаждал её завершения. Понимал, что стоит лишь связать себя с одним из народа Сэйд, от одиночества не останется ничего до конца дней. И медленно начинал тяготиться им, временами вновь ловил себя на мыслях о спешке да на том, что внимательно слушает, надеясь различить в ночных шорохах звуки весёлого пляса и приглушённый топот башмаков.

Так завершился второй месяц его двадцатой весны. Лес набрал зелени и влаги, солнце манило теплом, обещало щедрое лето. Глупо говорить о богатом урожае заранее, но разве не хочется в это верить, когда вокруг всё цветёт и живёт, наслаждаясь лаской родной земли?

Дни сменяли друг друга, сливаясь в один. Ферр привык к распорядку забот – утром неспешно брёл на реку, после проверял силки и до сумерек занимался охотой, скромным бытом, приготовлением пищи да сочинением песен. Учился ходить бесшумно по оленьим тропам, выслеживать и наблюдать за повадками зверья. Не оставлять следов или путать их. Временами казалось, что, не напевай он сам себе, и вовсе позабыл бы человеческую речь да её звучание. А после обернулся бы диким оленем, или лучше – вепрем, и вся жизнь срослась бы для него с корнями древних дубов.

Странную фигуру у высокого холма, где оставил прошлым днём силки, он сперва принял за чудно́го зверя. Поднял лук, приготовил стрелу, но нежданный гость выпрямился и оказался юной девой не старше него. Будто пожаром опалило взор алое пламя кос, переплетённых птичьими перьями и костяными бусинами, нежная кожа напомнила серебро лунного света. Замысловатый наряд из дорогих тканей выдавал знатный род, накинутый на плечи плащ из богатого зелёного сукна подтверждал высокое положение. Тем нелепей выглядела дева здесь, в чаще дремучего леса, с искусной работы клёрсом за спиной, без сопровождения или мужчин рода. Ферр медленно опустил лук, вышел из зарослей у векового дуба, с любопытством изучая гостью.

Дева отвлеклась от силков, перевела на юношу глаза цвета верескового мёда, чуть склонила голову, мягко улыбнулась. Указала изящным жестом вокруг:

– Я нашла ловушки и решила проверить. Они твои?

Ферр кивнул, заворожённый голосом, в коем сплетались озорной звон вешних вод и нежность птичьих песен. Но всё же на краю сознания мелькнула мысль, что эти не знавшие труда руки с тонкими пальцами изломали его силки напрочь и теперь предстоит мастерить новые.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, не сводя глаз с незнакомки. – Не стоит гулять в таком месте одной.

– Ты же гуляешь, – рассмеялась она и подошла ближе, с интересом вглядывалась в его лицо. – Назови мне своё имя.

– Ферриган Ди Ирд. Можешь звать меня Ферр.

– Значит, ты жрец, – заключила дева тоном знатной дамы, не терпящей возражений.

– Ещё не совсем. Я прохожу посвящение – ищу своего сэйда.

В золотых глазах мелькнули лучики хитрой насмешки. Незнакомка опустила ресницы, словно пыталась скрыть это, но Ферр всегда отличался внимательностью.

– Где твой дом? – продолжал выспрашивать он.

– Недалеко. – Она бесшумно зашла за тис, скользнула пальцами по коре и почти за ним скрылась.

– Позволь проводить тебя. Это неспокойное место.

– Потому что здесь бродят сэйды? – Дева выглянула из-за дерева, посмотрела с детским любопытством и весельем.

– Диких зверей стоит бояться больше. – Ферр вздохнул и понял, что устал просить. – Показывай дорогу к своему дому. Я отведу тебя обратно.

Она вышла из-за дерева, с печалью огляделась, пожала плечами и пошла вперёд. Он отправился следом, пытался примечать дорогу, чтобы суметь вернуться после, но мысли расплывались, цеплялись за рыжие косы впереди и думы о случайной знакомой.

– Говорят, сэйды все чародеи, – с лаской заботливой матушки произнесла дева спустя несколько минут. – Что обращаются в животных и могут даже проклясть. Из-за них люди плутают, теряются и гибнут. Или навсегда попадают в шкуры зверья и многие столетия живут, позабыв речь и родных. Разве это враньё?

– Нет, всё так, – отрешённо отозвался Ферр, всеми силами пытаясь не отвлекаться от направления и понять, куда же они идут. – Но разве сами люди или дикие звери менее опасны? Каждый оберегает себя и близких как умеет. Оружием, когтями или колдовством. Никакой разницы.

– А тебе зачем сэйд, Ферр? – поинтересовалась дева, словно это было огромной тайной, а не чем-то, что известно любому дитяти сызмальства.

– Жрецы ходят с ними по деревням и городам, – с удивлением пояснил Ферр. – Мы поём баллады, а они играют для нас. Они же не только чародеи, но и искусные музыканты. Такие, что простым людям с ними никогда не сравниться в мастерстве.

– Так ты ищешь слугу? – В её голосе скользнула печаль. – Того, кто станет играть тебе и другим под твои песни, не заботясь тем, чего желает сам?

– Что за глупости? – возмутился Ферр, раздражённый и вопросом, и тем, что никак не мог осознать ни дороги, ни направления. Казалось, само время замерло и перестало течь. Ничего не осталось, только рыжие косы впереди и её голос, такой убаюкивающий, нежный, сладкий словно добрый сон. – Сэйд, связанный со жрецом, – его друг, спутник. Я видел у них разные отношения, близость и нежность, даже страсть, но никогда не наблюдал сэйда слугой. Такого быть не может. Без их мелодий не станет и наших песен, они дарят нам смысл историй. Они ведут – мы идём, иначе не бывает!

– Забавно, – засмеялась дева. – Но тогда зачем сэйдам вы?

Он задумался и некоторое время шёл в молчании. Кусты и деревья на пути виделись одинаковыми, а солнце будто ни капли не двинулось по небосводу. Когда вновь мелькнул по правую руку тис с причудливо раздвоенным стволом, так похожий на тот, за которым пряталась дева перед началом бесконечной дороги, Ферр остановился. Незнакомка оглянулась, подошла совсем близко, и всё его сознание погрузилось в тёмное золото её медовых глаз.

– Зачем сэйду ты? – требовательно повторила она.

– Разве сравнится танец на крошечном клочке земли у тропы в верхний мир с просторами Ирда? Неужели неинтересно было бы взглянуть на иные места, увидеть людей, узнать жизнь? Как быстро надоедают пляски, раз вокруг не меняется ничего, всё одно, день за днём, год за годом? Где сэйду взять новые мелодии, если он видит и слышит лишь вздохи старых деревьев да плеск давно знакомых вод? И самым могучим чародеям не одолеть силы, держащей их, без связи со жрецом.

Дева смотрела серьёзно, напряжённо. Огляделась, разгладила складки длинного плаща. После схватилась тонкими пальцами за широкий кожаный ремень клёрса, принялась перебирать его искусные украшения в молчании. Ферр ждал, внимательно наблюдал за сдержанными жестами, подмечал и любовался.

– Но союз навсегда связывает с человеком. Та же сила, такая же неодолимая, заключённая в жреце Ирд, – сказала она наконец.

– И, взамен, целый мир, – ласково напомнил Ферр. – От края до края. Если сэйды приходят сюда, значит, они хотят его узнать и услышать, разве нет? К слову, мы давно бродим кругами у этого холма. Где же твой дом?

Она засмеялась, а после взяла его за руки и предложила:

– Я покажу. Если хочешь.

– Ты ведёшь – я иду, – улыбнулся Ферр. – Но сперва скажи и мне своё имя.

Дева сделала шаг вперед, едва коснулась нежной кожей щеки, шепнула у самого уха:

– Эйдре.

А после его закружили ветра, такие сильные, что Ферр едва не выпустил ладоней спутницы. В глаза бил круговорот красок и света, а звон в ушах грозил оглушить. Молодой жрец Ирда зажмурился и ждал окончания пути. Теперь только вперёд, в верхний мир, где предстоит убедить родных Эйдре отпустить её с ним.

## Глава 2. Дорогами тумана

Верхний мир виделся зыбким. Густой туман укрывал всё вокруг, клубился, а в нём чудились диковинные твари и неясные образы. Они менялись и перетекали, растворялись или сливались друг с другом каждый миг. Перед Эйдре серая пелена расступалась, а Ферра обволакивала, тянула, забивала нос и рот, влажным холодом обжигала горло. Он хотел сперва отпустить руку спутницы сразу, как они стали на твёрдую землю, – где видано, чтобы здорового мужчину словно слепца или дитя тянула за собой юная дева? Но чародейка только крепче сжала ладонь и предупредила:

– Заблудишься и останешься тут навеки. Ты обещал мне целый мир, жрец, от края до края. Не исполнишь слова – обращу в болотную жабу.

– А сама цаплей станешь прилетать ко мне каждую полную луну и охотиться, покуда не минут три столетия или пока не съешь? – отшутился Ферр, но смирился и послушно поплёлся за сэйд.

Эйдре звонко рассмеялась, глянула через плечо с озорством и хитростью. Её взгляд согрел на миг, отогнал липкий холод. Молодой жрец хмыкнул, улыбнулся, попытался удержать в памяти медовые глаза и весёлый смех. С такой спутницей ни скука, ни тоска от безделья не грозят, но и просто с ней не будет до конца дней. Только кротости в девах он ценить не умел сам.

– Чудны́е у вас вёсны, – сказал Ферр, чтобы отогнать тишину и вновь услышать мягкий голос чародейки. – Такой непогоды у нас не видят и зимой. Ни света, ни солнца, даже не понять, день сейчас или ночь.

– В верхнем мире мы не знаем ни вёсен, ни зим, – с печалью пояснила Эйдре. – Не можем разглядеть ни луны, ни солнца. Здесь властвуют сумерки, сны и наваждения. Зато у нас рождаются ветра.

– Какие же ветра в таком густом тумане? – удивился жрец.

– А ты не смотри, глаза тебе не помогут, – ласково предложила дева. – Слушай и найдёшь.

Ферр принялся старательно разбирать звуки. Мир вдруг обернулся иным: то, что виделось чудищами, оказалось деревьями, а длинные руки и пальцы из тьмы стали их ветвями. Он узнал шум леса, различил звон ручьёв и рек. За серой пеленой шелестели птичьи крылья, мягко проваливались в мох оленьи копыта. Жрецу не хватало красок, но тем ярче пела повсюду жизнь свои мелодии. Кожи коснулись молодые ветра, несущие из глубины наваждения звуки, и туман расступился перед ним, как уступал путь Эйдре.

– В тебе течёт кровь сэйдов, – довольно мурлыкнула дева.

– Каждый жрец рождён от союза людей верхнего и срединного мира. – Ферр с наслаждением вдохнул свежий воздух. – У нас нет ни иного начала пути, ни иной судьбы.

– Из какого же нашего дома тогда твоя мать?

– Я не знаю ни её, ни отца. Не будь спутником моего наставника мужчина, я мог бы подумать, что они – мои родители.

– Мужчина-сэйд, заключивший союз со жрецом, большая редкость, – задумчиво произнесла Эйдре.

– Они нашли друг в друге братьев ближе, чем я со своим кровным, – пожал плечами Ферр. – Он искусный музыкант, друг и верный помощник, который учил меня не меньше наставника. Добрый дядька детям учителя. Союз говорит о связи, но связь бывает различна. Вы познакомитесь, если я сумею забрать тебя в Ирд. Но о том, что я колдовал словно сэйды, я ему точно расскажу.

– О да, – засмеялась Эйдре, – он будет горд узнать, что его воспитанник смог то, что может любое наше дитя, едва обучившись ходить.

Ферр нахмурился и замолк. Дева обернулась, нежно коснулась ладонью его щеки:

– Не обижайся. Но спесь не ведёт к добру ни в одном из миров. И крепче держи мою руку. Слушай и чувствуй. Тебе еще придётся пройти через наваждение одному, если желаешь забрать меня в Ирд.

Жрец подчинился, позволил вести себя, продолжил разбирать приглушённые звуки. Вскоре к шуму лесной чащи прибавился новый гул.

Большой дубовый дом выплыл из тумана мороком. По двору суетились люди, а их дела мало отличались от обыкновенного быта народов Ирд. Гремела посуда, хрюкали в загоне поросята, стучали топоры. Ферр с любопытством огляделся.

– Я думал, в верхнем мире время проводят в пирах и плясках.

– Глупости, – фыркнула Эйдре и потянула его к крыльцу. – У живых забот хватает всегда. Только духи в глубинах Мерга умудряются пировать без устали, не думая ни о чём ином, – они своё уже отработали прежде.


Сэйды по дороге к общему залу кланялись чародейке и с интересом глядели на её спутника. Шёпот их голосов гулял в стенах и не замолкал ни на миг, пока Эйдре и Ферр не встали перед хозяином дома. Массивный мужчина с рыжей бородой мог бы представиться воином из легенд, но никак не танцором и музыкантом. Чуть подавшись вперёд на огромном кресле, он вцепился широкими руками в подлокотники и смотрел хмуро.

– Кто ты? – Его голос рокотом камнепада прогремел в наступившей тишине.

Ферр почти услышал, как с трудом сдержался сэйд, чтобы не назвать своего гостя сопляком, и лишь законы вежливости остановили его от подобного обращения. Видом им было и впрямь не сравниться. Русоволосый юноша не отличался заметной силой, был высок, ловок, жилист, но свободная одежда жреца скрывала мышцы. Простенький лук или охотничий нож Ферра отец Эйдре, смеясь, переломил бы одной рукой. Вот широкоплечий, мускулистый красавец-Ярг произвёл бы на сэйда лучшее впечатление, а Ферру оставалось заслуживать расположения иными путями: учтивыми речами, хитростью да умом.

Он с почтительным поклоном представился и твёрдо произнёс, не отводя тёмно-зелёных глаз:

– Я пришёл просить союза с твоей дочерью.


Вежливость молодого жреца чуть растопила сердце хозяина дома. Он со вздохом откинулся на спинку кресла, отчего то опасно затрещало, побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Хочешь испытания? Сгинешь ведь. Возвращайся, пока не поздно.

Краем глаза Ферр видел Эйдре. Чародейка стояла в окружении других дев дома чуть в стороне, опустила пушистые ресницы, являя миру всё очарование скромности и кротости. Тонкие ладони изящным жестом скрещены на юбке, хрупкая фигура того и гляди покачнётся от любого дуновения ветра. Жреца позабавил вид сэйд. Право слово, нежный весенний цветок, чистый и ранимый. Это ли дивное создание совсем недавно грозило обернуть его болотной жабой, водило кругами у холма, звонко хохотало и язвило? Её ли медовый взгляд затягивал и убаюкивал, лишая сознание самого жалкого подобия воли? Нет ни в одном из трёх миров угрозы, что способна была бы отныне заставить Ферра свернуть и уйти в любую сторону света одному, без неё. Не так он воображал себе своего сэйда прежде, но теперь не готов был представить никак иначе.

– Я вернусь в Ирд только с Эйдре. Или не вернусь туда вовсе.

– Отступись, мальчик, – устало велел хозяин. – Наваждение забирало людей и посильнее, и посмелее тебя. Плохонький гость в доме – тоже гость, у меня нет причин желать твоей гибели.

– Я обещал твоей дочери срединный мир от края до края. – Упорства Ферру было не занимать. – И она его получит.

– Последний раз повторяю добром – уходи! – В голосе сэйда зазвенел гнев.

«Ласкою станут просить – не слушай. Пред оскорбленьем смири свою гордость. В ярость не верь, не сердись, не мешкай. Трижды ответь, и откроют тебе дорогу». Простенький напев из тех, что учил любой жрец в раннем детстве, успокоил мысли и чувства. Ферр мягко улыбнулся и без колебаний повторил:

– Я уйду только с ней.

– Будь по-твоему, – махнул рукой хозяин. – В середине священной рощи живёт белый олень с рогами цвета крови. Добудь его мне, и я благословлю твой союз с моей дочерью.

Ферр поклонился, развернулся и направился к выходу. Чародейка со свитой собралась за ним, но отец окликнул её:

– Эйдре, чтобы ноги твоей не ступало по тем землям, пока жрец не вернётся с добычей.

Ферр отправился один. Вышел со двора, окунулся в липкий туман, прислушался. Пелена расступалась перед ним, но далеко видно не было. Он бесшумно шагал по мокрому мху, брёл наугад, крепко сжимая лук ради своего спокойствия. Сколько Ферр шёл сквозь наваждение, он не ведал. Дорогу обратно запомнить оказалось невозможно. Он решил полагаться на умение читать следы да на то, что те не сгинут в мороке прежде, чем он отыщет оленя.

Вдалеке почудился крик ястреба. Молодой жрец помешкал мгновение, затем решительно отправился на звук. Белая птица сидела на ветке старого тиса, а в янтаре глаз мерещилась озорная улыбка.

– А тебе, я погляжу, запретить ещё надо суметь? – улыбнулся Ферр, подставляя руку.

Эйдре слетела на предплечье, постаралась не слишком сильно сжимать могучие когти, а в ястребином клёкоте ему почудился звонкий смех.

– Знаешь, куда идти? – Жрец и не сомневался в ответе.

Ястреб крикнул, взлетел и исчез в пелене тумана. Ферр уверенно зашагал вперёд, понимал, что Эйдре поведёт его голосом. Глаза здесь и верно не помогали ничуть.

Ферр долгое время пробирался сквозь наваждение и чащу – от дерева до дерева, влекомый звуком. Сколько прошло с момента, как отправился на испытание, он представить не брался. Голодный и продрогший, он заставлял себя двигаться, не останавливаться, запрещал мыслям возвращаться в большой зал дома Эйдре, где потрескивал очаг и запекался на вертеле чудесный поросёнок. Раз за разом осекал усталость, вспоминал глаза цвета мёда, рыжие косы с вплетёнными костяными бусинами, тёплую ладонь на своей щеке и нежный голос. Думы о чародейке согревали и придавали сил. Он нашёл своего сэйда, так что теперь точно отступать не намерен. Ферр с удовольствием ждал мига, когда представит деву верхнего мира наставнику и его спутнику, воображал её игру под свои стихи, их дороги по землям и деревням Ирда. Тоски с такой не сыскать, скуки не вспомнить. Она не позволит сидеть на месте, не даст собой командовать, не станет смиренно исполнять его слово. Будет сама тащить вперёд, дальше и дальше, с задором да любопытством. Такую сэйд поди переупрямь и покори, но жизнь с ней обещает веселья от вершины гор до морского дна. Пусть Ферр и подозревал, что станет временами с печалью вспоминать спокойную жизнь отшельника, уже не сомневался: без Эйдре покоя ему не сыскать отныне вовсе. Странная вещь – союз между жрецом и его сэйдом, колдовская. Но, единожды её коснувшись, не согласишься променять ни на что вовеки.

В какой-то миг крик ястреба замолк. Ферр осторожно вперёд, уже различая под ногами оленью тропу. Туман расступился у большого озера, а на его берегу пил воду дивный зверь. Куда крупнее обычных оленей, с белой шкурой и чёрными ногами, алыми ветвистыми рогами. Его красота завораживала, но жрец поднял лук, приготовил стрелу. Следил и целился из укрытия в кустах несколько долгих мгновений. Затем вздохнул, тихо позвал:

– Эйдре. – Опустил оружие, поднял руку для ястреба.

Чародейка села на предплечье, посмотрела с волнением и тревогой.

– Отвлеки его. Только не напугай. Сможешь?

Дева перекинулась лесным жаворонком, слетела ближе к оленю, запела. Зверь поднял голову от воды, заслушавшись птичьей трелью. Эйдре подобралась ближе и села ему на рога. Он снова опустил морду в озеро, но теперь звон голоса жаворонка отвлекал от лёгких шагов Ферра.

Жрец крался к оленю, на ходу напевая стих-заклинание смирения нрава диких животных. Чародейка уловила ритм, подхватила песней. Зверь заметил юношу, напрягся, но не убежал.

– Тише… – шепнул Ферр, накинул на шею оленю веревку и обвязал, а после нежно потрепал у белого уха: – Вот так. Молодец. Пойдём.

Птица спорхнула с рогов, закружила рядом, указывая дорогу. Он шёл, продолжал напевать зверю, но уже чтобы успокоить, подбодрить и его, и себя. Смерти такой красе он не хотел. Пусть отец Эйдре делает с живым оленем что пожелает, но Ферр твёрдо решил, что сам его крови не прольёт.

Спустя время, когда вновь послышался впереди шум двора дома сэйд, чародейка села на плечо Ферру, перекинулась белой змеёй и свернулась кольцом вокруг шеи.

– Устала? – с сочувствием спросил жрец. – Смотри, заметят тебя.

Змея повернула к нему треугольную голову и глянула с таким безразличием, что большего не смог бы показать и настоящий полоз. Ферр успокоился, решив, что отсутствие девы давно обнаружили, а куда она направилась, – догадались без труда.

Отец Эйдре ждал у крыльца. Тёмные глаза искрились смехом, в бороде пряталась весёлая улыбка. Жрец передал оленя растерянным слугам, а после поклонился хозяину:

– Ты велел добыть тебе зверя, но не сказал, жив он должен быть или мёртв. Я решил сам.

– А ещё я велел одной своевольнице не ступать на те земли, но не упомянул воздуха. – Сэйд гулко расхохотался. – Ты не силач, уж прости, но хитрец. Весь под стать ей. Идём, я скреплю ваш союз в верхнем мире.

Эйдре вновь обернулась человеком, и они отправились в общий зал. Их руки обвязали изящной серебряной цепочкой, укрыли красно-белой тканью. Хозяин нараспев читал заклинание, трое сэйд играли ему на клёрсах. Когда песня закончилась, ткань сняли, и цепочка скользнула, обвила предплечья крошечной змейкой, а после растворилась обрывками тумана. Отец Эйдре взял большой рог и полил их руки водой. На запястье Ферра остался узорный ястреб, у Эйдре – белый горностай.

– Ёрку, – шепнула чародейка, рассматривая свою руку. – Имя той из нас, чья кровь течёт в тебе.

– Того, – поправил Ферр и усмехнулся краешком губ, вспоминая такую же отметку на запястье наставника. – Это имя моего отца.

Эйдре глянула с любопытством, но выспрашивать не стала. А может, поняла всё сама.

Девы из свиты поднесли им два рога доброго мёда, а после пригласили к столу, где Эйдре должна была проститься с домом, а сэйды поприветствовать нового брата из мира Ирд.

– Ты не серчай, – добродушно попросил Ферра хозяин на пиру. – Не хотел я на тебя рычать, но правила, будь они неладны. Ум да смекалка любы мне больше силы, сам видишь, какая дочь выросла. Друг с другом не пропадёте.

– В обиду я её тоже не дам, – пообещал жрец.

Эйдре выглянула из-за плеча Гратту, посмотрела с насмешкой и вызовом.

– И она меня, – добавил Ферр со вздохом.

Чародейка и её отец рассмеялись.

– Скажи, – осторожно произнёс Ферр. – Не встречался ли вам в верхнем мире мужчина по имени Ярг?

– Не припомню такого, – задумчиво ответил хозяин. – Тоже жрец?

Ферр кивнул и рассказал о брате. Они нахмурились.

– Странная история, – сказал, наконец, Гратту. – В туманах верхнего мира сгинули многие из вас, но тогда о них знаем мы. Если он не напал и не попытался забрать сэйда силой, должен был прийти сюда. А стало быть, кто-то из нас должен был о нём слышать. Этот дом теперь и твой тоже, так что я поспрашиваю соседей и друзей. Если чего узнаю, – отправлю весть.

После пира их проводили в Ирд. На крыльце отцу Эйдре поднесли узорчатый сундук. Он поднял крышку, достал искусной работы тисовый лук, укрепленный роговыми пластинами с вырезанными на них заклинаниями, и подал Ферру:

– Хитрость и ум чтились нашим народом во все времена. Но ими едиными не решить всех бед на пути. Отдаю тебе свой лук с пожеланием отца служить долго и разить метко. Да услышат моё слово во всех мирах от туманов Сэйда до глубин Мерга.

Заклинания на луке вспыхнули белым и золотым. Жрец с поклоном принял дар. Гратту обернулся к Эйдре, снял ножны, в коих покоился короткий кинжал с костяной рукоятью, передал ей:

– Дороги срединного мира опасны. Я не желаю никому узнать удара своей дочери, но, если того не избежать, пусть рука твоя будет твёрдой.

Чародейка забрала дар, поклонилась отцу, сжала ладонь Ферра и ветра бросили их прочь от туманов Сэйда.

Лес у холма встретил летней жарой: время в верхнем мире течёт иначе. У границы, которая не пускала прежде, Эйдре вцепилась пальцами в плечо Ферру, посмотрела встревоженно. Он нежно взял её за руку и провёл сквозь незримую стену. Дева рассмеялась, покружилась на месте, а после обернулась лисицей и бросилась вперёд меж кустов и деревьев. Жрец шёл медленно и размышлял о том, что видел и слышал. Он устал, но решился возвращаться домой, – не в пещеру же тащить юную чародейку. Эйдре вернулась к нему спустя полчаса, приняла свой облик, заглянула в глаза:

– Тебя что-то тревожит?

– Если Ярг был груб с сэйдом, что с ним стало?

Она вздохнула, расправила складки юбки, потеребила ремень клёрса.

– Его прокляли. Обратили диким зверем.

– Это проклятье можно снять?

– Если за девять лун не вспомнит, что был человеком, останется зверем навеки, – тихо сказала чародейка.

Ферр поморщился и печально улыбнулся. Брат не отличался ни терпением, ни сдержанностью, и такая судьба не была бы удивительной. Но он же слышал голос во сне, разве мог Ярг просить о помощи, позабыв, кем был?

– Тот олень… Он тоже проклят? – спросил жрец, наконец.

– Да. Многие столетия назад. Никто уже не вспомнит теперь, кем и за что. Он живёт в священной роще дольше, чем по земле ходит отец моего отца.

– Что с ним сделают?

– Накормят и отпустят. Никто не желает ему смерти.

– А если бы я его убил?

Эйдре пожала плечами.

– А что бы ты выбрал сам? Вечную жизнь в шкуре зверя или стрелу?

– Стрелу, – без раздумий решил Ферр.

Чародейка нахмурилась и отвела взгляд. После посмотрела вновь, золото мёда успокоило его сердце.

– Мы будем много ходить по миру, сможем искать твоего брата. Не думай о худшем из исходов, пока неизвестно наверняка. А прежде всего тебе нужен отдых.

Ферр ласково взял её ладонь, поцеловал, а после не пожелал отпускать. Эйдре шла рядом, рассказывала о том, что напевали ветра, смеялась. Постепенно думы жреца утратили тоску и тревогу, обратились на возвращение домой, встречу с близкими и грядущие песни с его сэйд.

## Глава 3. Странник

Ульд разглядывал с холма быструю реку, у которой приютилась небольшая деревушка. Летний ветер трепал волосы цвета смоли, солнце жгло бледную кожу. Мерг накинул капюшон поношенного плаща, подхватил посох, окликнул Игви и отправился в путь.

Из своих двадцати трех вёсен пять он провёл в странствиях. Колдуну мергов везде сыщется работа: сделать предсказание, усмирить неупокоенных духов, продать обереги или побороться с проклятьем, навлечённым на чью-то бедовую голову недобрым словом, – много о чём могли просить люди. Тех, кто ведает нижний мир, опасались, но ценили. Найти приют на долгое время не вышло бы – замучают или просьбами, или косыми взглядами. Приходилось бродить от деревни к деревне, продавать услуги, останавливаться ненадолго и уходить в ночь, избегая расспросов и пустых поручений. К дороге Ульд привык давно, но одиночество не приносило радости. Потому однажды он взял щенка, выходил и выкормил. Теперь молодой пёс по кличке Игви, вымахавший рослому Ульду до самого пояса, носился повсюду за зверьём и птицами, оглашая округу заливистым лаем.

Косматая бурая морда верного друга высунулась из кустов впереди. Уши дёрнулись, нос втянул воздух. Миг, и Игви скрылся вновь, увлечённый азартом погони за чем-то, ведомым лишь ему одному. Мерг проводил пса взглядом, прислушался к хрусту веток и продолжил путь, не сомневаясь, что его нагонят вновь не у ближайшего, так у следующего за тем куста.

С Игви шагалось веселее. Помимо пса в скромном владении Ульда имелись сумка, большую часть которой занимали заготовки под обереги, да надежно спрятанный за полой плаща меч с начертанными отцовской рукой защитными рунами. Воином мерг был неплохим, раз за пять лет странствий умудрился сохранить жизнь и все конечности в целости. Сталкиваться разом с опасностями двух миров – срединного и нижнего, – требовало сноровки во многом, включая бой. Везло молодому колдуну редко, оставалось рассчитывать лишь на себя да свои умения.

Близ деревни Игви нагнал хозяина, пошёл рядом спокойно. Ульд прислушивался настороженно: местность болотистая, в таких краях людям частенько досаждают заплутавшие на тропах к Мергу мертвецы. Но духов слышно почти не было. Видать, поблизости жила ведьма, а значит, работы может и не найтись. Колдун вздохнул, но зайти к людям решил всё равно. Не заработать, так пополнить припасы.

Поселение встретило гостя ужасной вонью. Игви недовольно мотал головой, поджимал уши, едва слышно рычал. У болот временами смрад стоит знатный, особенно в летнюю пору, но запах гниющей плоти в их занятии сложно перепутать с иным, а потому Ульд шепнул:

– Ищи. – И поспешил за псом.

Дорога привела их к богатому дому почти в центре деревни. Мерг с недоумением оглядывал работающих во дворе людей, словно не чующих вони, и труп чёрной козы на крыше, который трепали вороны. Дела до сомнительного соседства с мёртвым животным будто не было никому, ни жильцам, ни соседям. От повседневных забот не отвлёкся ни единый житель деревни. Если бы не жуткий запах, Ульд бы решил, что перегрелся на солнце и коза ему теперь мерещится в бреду. Он подумал уже, что местные обычаи велят делать такое странное подношение духам ко дню урожая, но отказался от этой мысли, сочтя слишком дурной по меркам любого из миров.

Он заглянул во двор и позвал:

– Хозяева! Не найдётся ли работы для мерга?

– Колдун! – К нему, словно к давно потерянному сыну, побежал по двору краснолицый мужчина, раскинув руки. – Сделай с ней что-нибудь!

– Вам нужен мерг, чтобы снять дохлую козу с крыши? – Ульд всеми силами старался сохранить лицо и голос спокойными.

– Не с козой! – Хозяин с трудом отдышался и с отчаяньем пояснил: – С ведьмой местной. Она меня прокляла. Закинула падаль на дом да запретила любым способом снимать, иначе…

Он развёл руками и уставился со страхом и грустью. Нарушения запретов при проклятии и верно не несли доброго будущего, а иногда обрывали настоящее. Ульд оглядел зажиточный двор, слуг, краснолицего хозяина, и вкрадчиво поинтересовался:

– А что же ещё она тебе запретила?

– Свиней чужих брать, – отмахнулся он: вторая часть проклятья, видно, пугала не слишком.

– Понимаю… – Ульд с трудом сдержал смех и лишь уголок губ дёрнулся в едва заметной улыбке.

– Чего ты понимаешь? – взбеленился хозяин, горя коего не оценили в полной мере.

– Проклятье на тебе тяжёлое. – Светло-серые, почти прозрачные глаза колдуна смотрели серьёзно и мрачно. – Сложное. Мои услуги дорого обойдутся.

– Что хочешь отдам, – заверил хозяин. – Заплачу хоть деньгами, хоть свиньями, у меня много. Только сделай с ней что-то.

– Поросят себе оставь. Десять лигор возьму. Половину вперёд.