# Постоянство хищника

Максим Шаттам

В давно закрытых и забытых шахтах найдены массовые захоронения: десятки женщин, изнасилованных и убитых, пролежали там долгие годы, и, похоже, убийца – тотчас получивший угрюмое прозвище Харон – орудовал многие десятилетия назад. Между тем женщин продолжают похищать и убивать прямо сейчас – и, судя по их изуродованным трупам, это дело рук того же неумолимого хищника, хотя в таком случае ему уже под сотню лет. Но как такое возможно? Значит ли это, что зло длится, самовоспроизводится, не умирает даже со смертью человека?
Максим Шаттам – французская звезда триллера, обладатель престижных премий, автор романов, расходящихся многомиллионными тиражами во Франции и ставших бестселлерами еще в двух десятках стран. В его новом романе, отчасти вдохновленном «Молчанием ягнят» одного из его кумиров Томаса Харриса, бывшая сотрудница парижского отдела расследований Людивина Ванкер, перейдя на работу в департамент поведенческих наук, вместе с новыми и бывшими коллегами вновь сталкивается с тем, что понимает лучше всего на свете. С тем, что зловеще маячит прямо за гранью человечности, только и ждет разрешения войти. Хищник не дремлет – он замер, затаился и наблюдает. В своем постоянстве он незыблем. Он решает, достойна ли ты выжить.

© Editions Albin Michel – Paris 2022

© Е. В. Клокова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®


Я пишу под музыку, чтобы уединиться в творческом коконе. И рекомендовал бы вам читать роман таким же образом. Пусть музыка перенесет вас на страницы этой истории.

Вот альбомы, которые я слушал чаще других:

саундтрек Дастина О’Хэллорана и Фолькера Бертельмана к мини-сериалу Стивена Найта «Рождественская песнь»;

саундтрек Хавьера Наваррете к фильму Скотта Купера «Оленьи рога»;

саундтрек Говарда Шора к фильму Джонатана Демме «Молчание ягнят»;

саундтрек Говарда Шора к фильму Дэвида Кроненберга «Экзистенция»;

саундтрек Майкла Джаккино к фильму Мэтта Ривза «Бэтмен».

Последние три главы (64, 65, 66) я писал, поставив на повтор одну композицию. Если хотите сделать так же, загните уголок первой страницы 64-й главы и, когда дойдете до нее, включайте саундтрек к финальным титрам фильма «Дело СК1» Кристофа Лапинта и Фредерика Теллье.

* * *

Моей жене, моей дочери, моей матери, моей сестре…

Женщинам, вокруг которых все вертится, но они

тем не менее часто становятся жертвами

> Но все же смерть назначит мне свиданье

> В горящем городе, в полночный час,

> Когда весна на север повернет.

> И, верный долгу, я не подведу:

> Я на свиданье вовремя приду.

> Алан Сигер. Рандеву со Смертью[1]

> Умный серийный убийца Эд Кемпер в конце концов понял, что убивает, потому что мать уничтожила его психологически. Он обезглавил ее и сдался полиции.

> Вопрос, заданный ему на суде:

> – Почему вы убили этих девушек?

> – Потому что только так мог сделать их своими. Я забрал их души и храню до сих пор.

> Эд Кемпер, осужден в 1973 году за убийство восьми женщин


## Пролог

Клер не любила, когда что-то сосут.

Терпеть не могла это тщетное, иллюзорное стремление продлить процесс. Пустую трату времени и сил. Но главное – звуки! Клер передергивало от прищелкивания языком, причмокивания влажными губами и громкого глотания.

Напротив нее в автобусе, который катил по ночному пригороду, сидела девушка и упоенно упражнялась с леденцом на палочке. Она засовывала его в рот, крутила, переворачивала кончиками пальцев или ловким языком. Прильнув к экрану смартфона, озарявшему лицо бледным светом, девушка смаковала свою конфету, слюняво причмокивая. И это все сильнее раздражало Клер.

Да еще в полупустом автобусе! С какой стати она уселась напротив? Влезла в личное пространство, обрекла обеих на нежеланное тесное соседство.

Клер прикидывала, что лучше – толкнуть ее коленом, сделав вид, будто устраиваешься поудобнее, или случайно шлепнуть кончиком шарфа, поправляя его? И то и другое неумно и некрасиво. Ведь никто не виноват в ее фобии, верно?

Мизофония. Вот как это называется. Я – мизофонка, схожу с ума, как только слышу причмокивания или громкое глотание.

Из-за этого она чуть не отказалась от будущего мужа. На первом свидании за ужином Тьерри издал один из таких вот мерзотных звуков. И Клер, не успев доесть, поняла, что дальше дело не пойдет из-за его манеры жевать. Да, он симпатяга, но терпеть этот кошмар лет тридцать-сорок – нет уж, увольте. Следующий!

Слава богу, у Тьерри были все остальные достоинства – или почти все. Под конец трапезы за чашечкой кофе без кофеина этот ужасный изъян он свел на нет своим обаянием, мягкостью, манерой общения. Клер не могла не признать, что у ее мужчины есть масса качеств, компенсирующих мерзкую озвучку еды…

В тусклом автобусном салоне засветилась ее улыбка.

Попутчица подняла черные глаза. Кажется, удивилась: чему тут радоваться в этой унылой обстановке? Отлепившись от экрана, взгляд ее погас, будто единственным источником жизни был виртуальный мир, ее профиль в «Инстаграме»[2], ее твиты.

Клер взглянула на конфету, наконец-то неподвижную, и снова улыбнулась, чтобы добавить каплю человечности в эту ледяную пустыню. Девушка едва не отшатнулась. Вернувшись к мобильнику, нырнула туда и сразу успокоилась. Красочный мир был не в реальности, здесь и сейчас, а в этом окошке размером семь на четырнадцать сантиметров.

Карикатура? Увы, нет.

Клер сдержала вздох и прислонилась виском к окну.

Автобус остановился на светофоре у забора строительной площадки. Отражение Клер стало четче – практически реальное лицо. Бледная кожа, недавно высветленные локоны. Довольно крупный нос. Две родинки над морщинкой сбоку от рта. Идеально очерченные пухлые губы. Она гордилась своими губами – подвиг для такой застенчивой девушки. Ей многое в себе не нравилось, но Тьерри не скупился на комплименты ее фигуре, и Клер знала, что это не лесть. Да и коллеги в больнице считали Клер хорошенькой. Некоторые девушки даже завидовали. А этот нескладный анестезиолог подбивает к ней клинья. Постоянно. Достал уже. Не хотелось бы засыпать под его наркозом без охраны армии медсестер. В эпоху#MeToo[3] подобное поведение – уже прошлый век, это опасно для его будущего. Бывают такие люди. Самоубийственно одержимые.

Клер немного подремала. Смена была длинной, четыре часа сверхурочной работы из-за нехватки персонала, а дух товарищества не позволял ей подвести коллег.

Медсестрой она стала не по призванию, просто жизнь вывела ее на этот путь. Жизни Клер доверяла, жизнь всегда удивляла ее. Взять, например, Тьерри: человек, которого она пять лет назад собиралась за чавканье исключить из списка женихов, стал ее родственной душой. Мы строим планы, тратим кучу сил, чтобы просчитать будущее, а жизнь все переворачивает с ног на голову, напоминая, что последнее слово никогда не останется за нами. Это было бы слишком легко.

В юности Клер ничем особо не увлекалась, не знала, кем хочет стать, во всем следовала за лучшей подругой, и все получилось само собой, легко и просто.

Не увлекалась? Не совсем так, у нее была страсть, которая порой не давала ей уснуть даже после бесконечной смены: уголовные расследования. Клер обожала истории об убийствах, желательно изощренных и отвратительных.

Она поглощала книги, подкасты и передачи на эту тему, восторгалась главными криминальными шоу: «Онделатт рассказывает» и «Введите обвиняемого». Клер не знала, откуда взялась эта болезненная тяга. Возможно, чересчур спокойной была ее жизнь, хотелось острых ощущений, хотелось исследовать (в безопасной обстановке) все худшее в человеке. А еще это успокаивало: ужасы случаются с другими, она же никогда не рискует, не нарушает закон, не заводит любовников, не гуляет поздно вечером в опасных местах, короче, не нарывается на неприятности.

Отчего-то ее это расстраивало. Слегка. Совсем немного. Она не хотела становиться жертвой – ни в коем случае, насмотрелась на таких в больнице! – и в ней напрочь отсутствовал мазохизм, но хотелось приблизиться к чужим бедам, пройти по грани законности, хоть однажды увидеть преступление в реальной жизни. Поучаствовать на расстоянии, не испытывая ни страданий жертвы, ни чувства вины преступника. Побывать непосредственным свидетелем, наблюдать трагедию из первого ряда. И посмотреть, как это на нее повлияет.

В известном смысле Клер к этому готовилась. Она не знала зачем – вряд ли с ней случится нечто этакое. И все же благодаря интересу к самым запутанным делам и памяти, как у жесткого диска, она собрала данные, запомнила процедуры, что делать и чего не делать как сыщикам, так и душегубам. Клер была живой базой данных. Готовой ко всему.

И она выжидала, прекрасно сознавая, что все это ей не пригодится. У нее не будет ни компетенции, ни законных оснований действовать, она не вынесет насилия, даже отвлеченного. Конечно, нет ни малейшего шанса, что нечто такое ей подвернется, но готовиться нужно. На всякий случай.

На случай, если во время свадебной церемонии или медового месяца что-то пойдет не так?

Клер собиралась замуж. Теперь уже точно. Не пройдет и пяти месяцев, как она наденет волшебное платье и получит главный поцелуй в жизни. Тьерри придется очень постараться, чтобы поцелуй не остался пустым звуком и они прожили вместе много-много лет! Всем известно, что браки распадаются по вине мужчин. Клер улыбнулась и кивнула.Конечно, косячат они, а не мы… Она сдержала смешок, чтобы не напугать соседку.

Вот и мигающий уличный фонарь. Ее остановка. Год назад лампочка на столбе начала моргать, а дорожная служба все не чешется. Типично для ее района, который на глазах приходит в упадок. Никому нет дела до этой забытой пригородной глуши.

Клер поправила шарф: что бы там ни говорили о глобальном потеплении, март вцепляется в горло с жадностью маньяка-душителя, а ей сейчас никак нельзя болеть. Она нужна коллегам в больнице, и подготовка к свадьбе больше ждать не может, дело и так слишком затянулось.

Она шла по дорожке между кустами мимо парковки к их приземистому дому. Холодный ветер дирижировал вечнозелеными деревьями, и листья шелестели Клер в спину. Фонарь то и дело ярко вспыхивал, и тогда перед Клер ложилась ее собственная тень.

Ставни в этот поздний час были по большей части опущены. Клер на ходу порылась в сумке в поисках ключей.Парень, который изобретет ключ-непотеряйку, будет гением. Или девушка. Почему мы думаем, что именно самец оправдает наши ожидания? Она покачала головой.

Тень снова появилась перед ней.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение.

Клер не знала, как поступить, – остановиться и прочесть сейчас или уже в тепле.

Она остановилась. Раба собственного нетерпения, пленница треклятого телефона, без которого теперь невозможно обойтись. Тьерри написал, что только вышел из книжного магазина, где раздавал автографы его автор, и теперь ведет писателя ужинать, а потом вернется в отель.Поздновато, подумала Клер, но кто он такой, этот мелкий продавец, чтобы возражать маститому романисту? Чертовы знаменитости!

Клер преувеличивала. Тьерри иногда приглашал ее на встречи с литераторами, и среди них попадались неплохие люди, приятно удивлявшие ее. Но она все равно цепенела от ужаса при мысли, что придется отвечать на вопрос о своих любимых книгах. Клер не читала романов – ну, почти. Только в отпуске. У нее не было времени, сил хватало лишь на криминальные сюжеты. Выдумки, сочиненные беллетристами, ее не интересовали. Как они могут говорить о реальных проблемах, если сами далеки от настоящих сложностей и ведут безоблачную жизнь? Перекормленные успехом и деньгами, они понятия не имеют о ежедневных делах обычных людей. Клер не верила, что подобные творцы способны рассказать банальную бытовую историю. А ей нравилось узнавать себя в героях. Конкретных таких, приземленных.

Клер понимала, что слегка перебарщивает. Тьерри часто ее за это укорял. Нет, он не позволял себе снисходительного тона, ему просто не хотелось, чтобы она однажды попала в неловкое положение.Упрек, но в красивом фантике. Клер прислушивалась к его словам, признавая, что он прав, а она порой слишком упертая.

Она вдруг замерзла и поняла, что стоит и пялится в телефон, а пальцы онемели на ледяном ветру. Такой она была, когда уставала, даже могла заснуть стоя.

Ужасно вымоталась!

Тень у ног удлинялась, появляясь и исчезая, как будто мерцала сама Клер.Вот я здесь, а вот меня уже нет. Будто никогда и не было.

Такова судьба каждого человека с начала времен. Мы значимы в собственных глазах и ничего не стоим для других в масштабе тысячелетий.

Клер нащупала проклятый ключ на дне сумочки и подошла к двери.

Листья зашумели громче. Совсем как в фильме ужасов. В одной из своих любимых историй Клер стала бы легкой добычей – декорации что надо. Она бросила взгляд на дверь в подвал, грязный и, конечно же, пустующий по ночам. Идеальное место, чтобы изнасиловать ее, задушить ее же шарфом и спрятать труп в одной из заброшенных секций. Пройдут недели, прежде чем ее найдут, тем более что зимой плоть разлагается медленно и вонь не насторожит соседей.

Она вздрогнула и поспешила открыть дверь подъезда универсальным ключом. За ней никто не следил. На парковке напротив действительно стояли машины, где мог бы подстерегать ее психопат, но он не успеет добежать, дверь захлопнется быстрее.

Несмотря на усталость, Клер не села в лифт, а поднялась пешком на третий этаж. Два поворота ключа – и она наконец дома, в безопасности.

Мухтар поздоровался с хозяйкой, потерся ухом о ее ногу и хрипловато мявкнул. Из-за этого хрипа казалось, будто он вечно болен. Ничего удивительного: разве может повезти коту с таким имечком. Идиотская затея Тьерри – дать ему собачью кличку. По этой логике, если бы у них был ребенок –когда у нас появится ребенок, тут же поправила себя Клер, – Тьерри непременно захотел бы дать ему имя противоположного пола. Вечный дух противоречия. Он верит, что таким способом держит мир в боевой готовности, не дает закостенеть в рутине быстротекущих дней.

Квартира была захламлена до самого коридора. Ее коллекция DVD и книги Тьерри все чаще заставляли думать о переезде. В домик с садом. Побольше.Подороже.

Раздевшись, она написала Тьерри и попросила сообщить, когда он вернется в свой гостиничный номер. Клер не ревновала и не собиралась придумывать всякие глупости о своем мужчине, но подкасты и мрачные истории сделали ее немного параноиком. Надо убедиться, что он в безопасности. Такой у них был ритуал, когда Тьерри отсутствовал.

Но сегодня Клер так устала, что могла и не дождаться ответа. Она приняла обжигающий душ, затем надела любимую ночную рубашку, самую уютную, а значит, самую некрасивую – хорошо иногда спать одной, не нужно об этом переживать. Мухтар уже мурлыкал и трогал лапой одеяло в мечтах о грядущем удовольствии.

– Ладно, старый развратник, иди сюда! – позвала Клер, устраиваясь поудобнее.

Кот тут же свернулся клубком прямо на ней – ничего, потерпим, это ненадолго.

Клер хотела включить телевизор, но сама мысль о том, что придется путаться в пультах от приставки, колонок, плоского экрана, всей этой ерунды, заставила ее передумать. Лучше посидеть в смартфоне четверть часа. Когда веки стали тяжелее, чем Мухтар на животе, она написала Тьерри, что засыпает, и выключила свет.

Одиннадцать секунд спустя она спала.

* * *

Ее разбудил инстинкт.

Любовный инстинкт. Когда ощущение на кончике стопы покинуло глубины подсознания, вторглось в сознание и пробудило мысли более сильные, чем сон, Клер всплыла на поверхность. Медленно.

Жар… нога… кожа…

Тьерри здесь, с ней, в постели. Ее ступни касаются его лодыжки. Еще один их ритуал: не терять контакта ночью, пусть через кончики пальцев, лишь бы оставаться неразлучными.

Тьерри все-таки вернулся. Он редко менял планы в последний момент, в этом ее будущий муж скорее предсказуем, но она всегда рада приятному сюрпризу.

Клер готова была снова погрузиться в сон, она чувствовала, что заснет крепко, если немедленно закроет глаза, но ей захотелось повернуться и обнять своего мужчину, прижаться, чтобы почувствовать его всем телом, пусть даже это будет стоить ей ночного покоя.

Слишком поздно, я уже не сплю.

Она ощущала себя разбитой. Который час?

Непроизвольно, понимая, что, если не узнает время сейчас, будет думать только об этом и все равно сдастся, Клер потянулась к мобильнику, лежавшему на прикроватной тумбочке. Почти два ночи. Она не так давно легла…

Тем временем пришел ответ от Тьерри. Какой смысл читать, если он спит рядом? Но любопытство или зависимость от смартфона победили – Клер прочла сообщение. Тьерри написал, что благополучно вернулся в свой номер и желает ей спокойной но…

Сон тут же слетел с нее, и Клер уставилась на экран: время отправки сообщения – 01:12.

Невозможно. Тьерри не мог быть там меньше часа назад, а сейчас в их постели…

По телу пробежала дрожь. Нет. Нет… только не это…

Она почувствовала, как за спиной медленно поднимается тот,другой.

Клер судорожно сглотнула, не смея обернуться, охваченная парализующим холодом. Реальность медленно надвигалась, накрывая ледяной пеленой ужаса.

В мозгу роились вопросы без ответов. Если рядом не Тьерри, то кто? Ни у кого больше ключей нет!

Она услышала влажный звук и сразу узнала его. Так размыкаются губы, так растягивается рот.

Другой теперь сидит позади нее, и… он…

ОН УЛЫБАЕТСЯ!

Клер содрогнулась. Нужно было действовать, вызвать полицию или швырнуть в лицо злоумышленнику первое, что попадется под руку, но она не могла. Она так долго воображала всякие ужасы, представляла свою реакцию, а теперь от страха впала в ступор.Другой склонился над ней, и Клер почувствовала запах его тела. Голого тела. Нет, это не Тьерри. От тухлого, почти животного запаха пота ее затошнило. Мозг подал сигнал. Хочешь выжить? Действуй сейчас, или умрешь.

Она приподнялась на локте, чтобы спрыгнуть с кровати, ноДругой бросился на нее и придавил всем телом. Отточенным движением зажал ей рот потной ладонью, заставив молчать. С ужасающей ловкостью, словно у него были дополнительные руки, он стиснул ее в удушающих объятиях, не оставив шанса на спасение.

В отсвете мобильника Клер различила верхнюю часть лица напавшего. Она увидела его черные глаза, бездонные, как пропасти. Безжизненные. Такие же, как у акулы-людоеда на охоте. Глаза машины для убийства.

Экран телефона внезапно погас, и Клер свернулась калачиком внутри себя. Как можно глубже.

Слизистые оболочки хищника причмокнули и растянулись с влажным хлюпаньем.

Клер хотелось завыть, истечь кровью, разодрать себе горло, взмолиться о фантастическом болезненном спасении, чтобы отогнать геенну огненную. Но из сдавленной груди не вырвалось ни звука.

Вместо этого ее скрутил жуткий спазм, грудь обожгла влажная боль, плоть лопнула, изойдя кровью.

Акула укусила жертву. Клер знала, что будет дальше. Бежать поздно. Хищник утащит ее в бездну, и она там умрет. А потом он спокойно сожрет ее в безмолвии преисподней. Она бессильна остановить его.

Еще живая, но уже мертвая.

## 1

Восходящая луна освещала мангровые заросли, и их переплетенные тени дрожали под теплым ветром раннего вечера.

Людивина перекатывала во рту кусочек кэроба, то и дело сглатывая слюну.

Заслуженный отпуск вдали от буйного мегаполиса был необходимой передышкой перед большими переменами в жизни лейтенанта Ванкер. Но даже на отдыхе следователь остается следователем, и ее навязчивые мысли медленно варились внутри, словно подогревая очищающее откровение.

Молодая женщина смотрела на мангровое дерево, растущее перед террасой на сваях. Ее завораживала сеть корней, которая держала ствол над черной водой, словно множество паучьих лапок в ночи.

Растительный монстр, подумала она. Бесстрастно караулит свою жертву, готовый запустить в нее когти, только та шевельнется.

О монстрах Людивина знала очень много. Обо всех видах. От самых отвратительных до тех, чья улыбка усыпляет подозрения, самых опасных. Она препарировала их, изучала их шрамы, многочисленных свидетелей страшных ран, в большинстве своем полученных в детстве.Чудовищами не рождаются, ими становятся. Жестокость – вирус человечества, очень заразный, особенно для формирующейся психики. Жестокость разрушает, чтобы укорениться, и наносит непоправимый ущерб. Уничтожает и подменяет собой, словно компьютерная программа – бездушно, без колебаний, неумолимо. Понятно, что бесчеловечное обращение искажает сущность жертвы, соскабливает хрупкую оболочку с податливой материи, подлечивает, вычищает ее и заменяет пустоту тем, чем является: бесчеловечностью. Монстры рождаются в детстве.

Однако на этот счет у Людивины имелись сомнения. Как быть с отпетыми извращенцами, которых не мучили в детстве? Разве не бывает демонов, которые с ранних лет ведут себя странно, а то и с явными отклонениями? Да, с несколькими она даже имела дело. Может показаться, что Зло родилось вместе с ними, сплавилось с кожей, с каждой мышцей, каждой костью, каждым участком растущей коры головного мозга… Редкий случай, но так бывает, что приводит еще к одной гипотезе. Ведь жестокость должна откуда-то появиться, чтобы начать передаваться.

Людивина не могла оторвать взгляд от корней мангрового дерева и спрятанных под ними черных пещер. Может, в мире кроются первозданные пороки? Остатки первобытных аномалий или некое изначальное зло, чьи миазмы продолжают отравлять людей с большим или меньшим успехом?

Она встала и выплюнула кэроб в зеркало тьмы. Из воды взметнулось какое-то существо, проглотило его и исчезло, мягко плеснув волной.

Вот что мы такое.

Она смотрела на зелень вокруг своего роскошного бунгало из досок и соломы, которое светилось в темноте. Природа стрекотала, пульсировала, клохтала, не думая о человеке: пусть живет как хочет, важен лишь тот день, когда он превратится в потенциальный корм, когда его настигнет смерть.

Людивину одолевали сомнения. Готова ли она к очередному переводу? Сумеет ли оставить позади годы, проведенные в парижском отделе расследований, где занималась чрезвычайными случаями? Будет трудно отвыкать от людей, служивших с ней бок о бок.

Она тихонько покачала головой и ухмыльнулась.

Дело не в том, что я бросаю нерешенную проблему. Просто не знаю, готова ли к тому, что меня ждет, не совершаю ли ошибки…

Она так часто размышляла о природе зла, а теперь собралась нырнуть в сердце реактора, к чудовищам. В пасть чудовищ.

В департамент поведенческих наук, ДПН – кпрофайлерам, как журналисты называют его сотрудников.

Людивину перевели туда по рекомендации генерала, который возглавлял уголовный центр национальной жандармерии. Официально назначение еще не состоялось, но подвиги в ПО, парижском отделе расследований, давали ей некоторую свободу. Вступление в должность произойдет через несколько месяцев, за это время нужно оформить документы и проститься со своими.

Настоящей же проблемой был Ницше. И это его знаменитое рассуждение о бессилии разума перед лицом разрушения: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя»[4]. Людивина знала его наизусть. Она испытала это на практике, на собственной шкуре. Пережила тяжелые травмы. Некоторые – совсем недавно. Тяжелые настолько, что она замкнулась в себе, защищаясь, отсекла все эмоции, решила стать военной машиной, мастером рукопашного боя, элитным стрелком, бегать марафоны, отмахнувшись от ран и от жизни, бурлящей под ними. Броня постепенно трескалась, и ей хватило эмоционального интеллекта, чтобы смириться со своими недостатками и даже подкармливать их, надеясь пробудить ту женщину, которой она была, со своими сомнениями, страхами – если не ужасами, – со всем, что делало ее человеком.

Сумеет ли она теперь, зная свои слабости, свои зияющие раны, противостоять высшим хищникам, которые жаждут отыскать их и пролезть внутрь?

У меня есть сила, чтобы защитить себя, потому что я знаю свои пределы. И потому что я видела монстров слишком близко.

И это еще слабо сказано. Но она выздоравливала.

И потом, черт возьми, не все преступники – потенциальные Ганнибалы Лектеры! Пора перестать их мифологизировать, большинство просто неудачники, больные люди с низким интеллектом…

Однако есть и гораздо более опасные. Людивина с такими общалась.Да, я знаю, что меня ждет, и могу с этим справиться.

За спиной открылись створки эркера. Людивина повернулась и увидела стройную спортивную фигуру.

– Ты не идешь спать? – мягко спросил Марк.

Людивине нравился его голос. Глубокий, интонация меняется даже в пределах одной фразы, словно уникальный, почти неразличимый акцент.Однажды это начнет меня раздражать, или всякий раз, когда он будет открывать рот, я стану ворчать, чтобы говорил нормально. Разве это не очевидная, предсказуемая динамика любви? Все, что соблазняет сегодня, завтра будет отталкивать…

Она тут же обвинила себя в цинизме: нельзя все портить под видом так называемой прозорливости.Любовь – это терпимость, повторяла Людивина себе в такие минуты. Одного без другого не бывает. Любовь – это умение каждый день понемногу убеждать себя в том, что такое возможно, что нельзя поддаваться дурным мыслям, как это только что сделала я.

– Иду, – шепнула она.

Марк исчез за занавеской, а Людивина снова окунулась в какофонию ночных голосов природы.

Последняя вспышка откровенности перед тем, как погаснут огни.

Дело не в том, что она боится покалечиться, столкнувшись с самыми отъявленными серийными убийцами Франции, – нет, нелепо так считать. Снова стать бесчувственной Людивиной в доспехах она тоже не боится. Будь это способом защиты, она бы залезла обратно в свой саркофаг после того, что пережила зимой, но ей удалось это перерасти[5]. Она бдительно следила за собой, и Марк в некотором смысле был бальзамом на ее раны.

Нет, ее мучил и лишал сна вопрос, почему она вообще захотела получить эту должность. Зачем ей лезть в головы монстров? Что это говорит о ней самой? Откуда это непреодолимое влечение? Что она пытается понять, ежедневно анализируя бредни жутких извращенцев? Ведь она воспользовалась своей репутацией, чтобы попасть в ДПН. На собеседовании с руководством и в отделе кадров она настаивала на переводе. И, несмотря ни на что, у нее получилось.

Внезапно хор насекомых и земноводных умолк, будто выключили звук. Тишина окутала Людивину, которая все еще стояла на краю террасы.

Длинное тело безмолвно плавало в нескольких метрах от нее. Мгновение назад этого существа здесь не было, а теперь оно смотрело из черной воды. Глаз Людивина не различала, но кожей чувствовала взгляд, улавливала пульсацию крови.

Хочешь, чтобы я прыгнула, да?

Она заметила, что ее босые ноги стоят прямо на бортике. Какая тут высота? Метра два? Не больше.

Персонал курорта предупреждал: «Главное, не подходите к воде, никогда и ни при каких обстоятельствах, она столь же красива, сколь и опасна». Даже чтобы сходить на завтрак или вернуться в номер из главного корпуса, приходилось вызывать дежурного, чтобы тот их проводил. Марк скептически шутил, что все дело в местном фольклоре.

Тем не менее тварь, которая плавала перед Людивиной и к ней приценивалась, не была мифическим животным. У нее восемьдесят зубов, а давление челюстей превышает полторы тысячи килограммов на квадратный сантиметр. Достаточно ста пятидесяти, чтобы сломать человеческую кость.

Людивина сделала полшага вперед, и треть ее стопы оказалась над пустотой. Она ступней почувствовала дерево, не успевшее остыть, а затем ласковый прохладный воздух под пальцами.

Существо не двигалось.

Ты выжидаешь, хочешь понять мои побуждения. Не знаешь, отдамся ли я смерти, когда она явится?

Друг на друга смотрели два живых создания. Одно в полумраке своего помоста, другое – почти невидимое, обманчиво спокойное, готовое наброситься, заметив малейшую слабину.

Людивина сделала шаг назад.

– Извини, дружок, не сегодня.

Тварь все еще смотрела на нее. Людивина улыбнулась абсурдности момента и отсалютовала собеседнику.

– Спасибо за встречу и урок, – вполголоса произнесла она.

В ответ – тишина.

Затем вода накрыла длинное существо, и оно ушло на глубину. Секунду спустя поверхность стала гладкой, словно никто не тревожил зеркального покоя.

## 2

Франция, две недели спустя

Красные полипропиленовые ленты, прикрепленные к решетке вентиляторов, с шелестом развевались под неустанным дыханием лопастей, щекоча сосредоточенное лицо Людивины Ванкер.

Молодая женщина вошла в комнату, держа перед собой «зиг-зауэр», как визитку. Спину ей прикрывал Сеньон, крупный и мускулистый коллега по ПО.

Допотопные обои отслаивались от стен, что придавало пестрым узорам текучую неровность в стиле Дали. Два окна гостиной скрывались за плотными двойными шторами, едва пропускавшими бледный утренний свет. Людивине его хватало, чтобы сориентироваться.

Два вентилятора, установленные по обе стороны от входа, гоняли между стен жирный сырой воздух. К нему примешивалась кислая вонь давно не мытой посуды, сваленной в раковину. Повсюду валялись заплесневелые коробки из-под пиццы и кастрюли с присохшими остатками протухшей еды. Над всем этим барражировали огромные черные мухи.

Мебель была старая. Потрескавшиеся диванные подушки из кожзама напоминали пожилых толстяков, чья кожа полопалась от чрезмерного загара, обнажив поролоновые внутренности. Исцарапанный стол. Пыльный абажур. Перекошенные дверцы шкафов. Грязный плиточный пол.

Прямо перед Людивиной начинался коридор с едва различимыми дверями нескольких комнат. Он был длинным и темным, и на секунду ей показалось, будто он тянется и тянется, словно засасывает ее через взгляд.

Огромный Сеньон прошел вперед и остановился сбоку от первой двери.

– Альбер Докен? – рявкнул он.

Никто не ответил. Ни звука, кроме непрерывного стрекота лент у вентиляторов.

У Людивины вспотели ладони, пистолет норовил выскользнуть, и она все крепче сжимала рукоятку, что было не очень правильно. Если придется в спешке контролировать давление на спусковой крючок, чтобы выстрелить вовремя, не слишком рано и не слишком поздно, застывший от напряжения палец может подвести. Так и происходят несчастные случаи. Трагедии. Но она ничего не могла с собой поделать. Пот лил рекой.

Это же смешно. Абсурдно после всего пережитого позволять эмоциям брать верх во время простого ареста.

Альбер Докен – не рядовой преступник. Простых арестов не бывает. Невозможно предсказать, как все обернется.

Людивина вдруг вспомнила тело, брошенное на коричневом надгробии посреди унылого кладбища, с вывихнутыми и сломанными в суставах конечностями. Гротескный силуэт, словно кукла, побывавшая в нетерпеливых руках капризного ребенка. Пустые глазницы. Кровавые слезы на щеках, напоминающие зловещий грим. Людивина не забыла, как свистел в тот день холодный ветер, как в сером небе каркали вороны, нетерпеливо ждавшие пиршества. Криминалисты глаз не нашли, патологоанатом ясно дал понять, что их извлекли грубо, разорвав веки, а зрительный нерв выдрали, похоже, голыми руками.

Людивина не сомневалась, что преступник забрал глаза в припадке безумия. Учитывая абсурдность этого насилия, жажду переломать все суставы, тело, брошенное среди могил, отсутствие мер предосторожности – повсюду отпечатки пальцев и ДНК, – она была уверена, что преступник психически болен. Он находился на пике бредового состояния. Глаза жертвы так и не нашли, потому что убийца их съел.

Классический случай. В плену своего бреда, стремясь избавиться от преследования, агрессор зациклился на взгляде врага и не придумал ничего лучше, как проглотить глаза, словно перепелиные яйца. Он присвоил их и уничтожил, чтобы вернуть в свою жизнь устойчивость и успокоиться.

Все это Альбер Докен сотворил с родным братом.

Итог медленного психического разложения. Альбер в конце концов погубил того, кто во время приступа шизофренического бреда стал олицетворением всех его несчастий. Как-то так.

Нет, ни один арест не бывает простым. Никто не мог предугадать, что задумал Альбер, пока их ждал.

Возвращение в реальность после отпуска в раю оказалось жестоким испытанием. Сеньон посмотрел на Людивину: белки его глаз ярко сверкают, черная кожа матова. Он подал знак, что можно начинать. Она колебалась. Еще пятеро жандармов ждали снаружи, готовые ворваться.

В висках гудело, пульс оглушительно колотился в ушах. Людивина часто дышала, ноги были ватными, пропала устойчивость, которая нужна в момент действия, ощущение твердой почвы под ногами. Что с ней происходит?

Сеньон уточнил, готова ли она войти.

Глубокий вдох. Руки сжимают влажную рукоятку пистолета. Людивина моргнула, еще и еще раз.

Сеньон медлил, чувствуя, что ей не по себе, но тут она кивнула. Великан резким движением нажал на ручку и носком ботинка толкнул дверь. Они увидели комнату с закрытыми ставнями. Воздух затхлый, воняет чем-то грязным. Затем резко пахнуло дерьмом.

На полу – хаотичный прямоугольник. Скомканные простыни и матрас.

Альбер Докен парил перед следователями, словно косматый пророк. Он плыл, и его огромные, широко раскрытые глаза ловили отсветы из коридора, рот был разинут, толстый язык вывалился на подбородок. Альбер плавно покачивался. То, на чем он висел, продавило борозду на его горле.

На нижней части лица оставалось немного засохшей крови. Крови его брата.

Собственными экскрементами он написал на стене несколько слов.

«Жизнь нас выплевывает – смерть внутри нас, она растет, она нас поглощает».

## 3

Из кухни за открытой барной стойкой ароматы кофе доносились в гостиную, окаймленную длинной верандой. Из-за мартовской серости в лофте на первом этаже было темновато, его едва освещали три свечи, потрескивавшие тут и там, и камин. Картины Фаззино на стене с одной стороны и огромный потертый американский флаг с другой делили между собой пространство, не занятое книжными полками. Людивина смотрела с дивана то на камин, то на сад за стеклом. Ее вьющиеся белокурые волосы были забраны в хвостик. Зимой она не сумела устроить все так, как хотелось, но планировала наверстать упущенное в ближайшие недели, как только отступят холода.

Она положила голову Марку на грудь. Там, под футболкой, находились шрамы от двух пуль, едва не убивших его несколько месяцев назад. Два круглых шрама, которые она любила обводить кончиками пальцев. Такие живые. Полные смысла. Марк спасся чудом. Без последствий. Словно ничего и не было.

– Что там у тебя? – спросил он.

– О чем ты?

– Что у тебя за дело на этой неделе? Я чувствую, что ты где-то не здесь, думаешь о своем. Что-то серьезное?

– Все, чем мы занимаемся в ПО, серьезно.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Марк действительно понимал: он работал в контрразведке и часто расследовал деликатные дела как агент под прикрытием. Марк – лучшее, что случилось с Людивиной пять месяцев назад, осенью. Достойный человек. Он тормошил ее, если нужно, заставлял открываться. Он хотел, чтобы они всем делились друг с другом, ничего не скрывали. Когда следователей двое, велик риск, что каждый будет держать худшее при себе, лелеять свою темную сторону в одиночку, та разрастется до немыслимых размеров и разделит их. Вот Марк и бдил.

И был прав. В драмах, с которыми они ежедневно сталкивались, существовала своя иерархия. Даже смерть могла по-разному влиять на них.

– Убийство. Психотическое. Извращенец, – наконец нехотя уронила она.

– Личность установили?

– Да. Но он нас опередил. Повесился.

Она почувствовала, как Марк тихонько кивнул. Главное сказано.

– Тебе полегчало?

Людивина помедлила. Даже смерть убийцы не снимала тяжесть с души. Никогда. Так она считала. И очень плохо, что не будет суда. Хотя Альбера Докена и так не судили бы. Старая добрая статья уголовного кодекса 122-1. По ней лица, страдающие психическими расстройствами на момент совершения преступления, ответственности не подлежат. Невыносимо для семей жертв, бесит следователей. Она не чувствовала ни удовлетворения от мысли, что все кончено и убийца обезврежен, ни печали от страшной развязки.

Внезапно Людивина не без некоторой вины осознала, что ее беспокоит нечто куда более личное. Проблема в ней самой. В том, что с ней было у Докена.

– Я потеряла уверенность при задержании, – призналась она.

Разговоры с Марком всегда освобождали ее. Это бывало болезненно, но его слова, его внимание или просто взгляд успокаивали, от них становилось легче.

– Технически или эмоционально?

– Я нервничала. Чувствовала, что подведу и себя, и команду.

– Но все закончилось хорошо. Такое случается, особенно после того, через что мы прошли зимой. Это твоя первая операция «в поле».

– Нет, были еще…

– Да брось. Ты была на подхвате при мелких арестах. Я каждую неделю узнаю о тебе всю подноготную, так что все понимаю, даже если ничего не говорю.

– Я знала, что встречаться с контрразведчиком – так себе идея…

– Не увиливай, я серьезно.

Марк сел на диване прямо, Людивина тоже, и они посмотрели друг на друга.

Пламя очага освещало правую часть его лица зыбким оранжевым сиянием, левая оставалась в глубокой тени, и глаз был почти невидим. С этой легкой небритостью Марк ей казался красивым. Дикая, необъяснимая красота. И сексуальная.

Он взял ее руку в теплые ладони.

– Будь к себе помягче, – сказал он тихо, но властно. – Вспомни все, что пережила за последние годы, все, что ты мне рассказала о Людивине бесчувственной, закованной в броню, которая защищала тебя даже от жизни. О Людивине одинокой. О Людивине, боевой машине, жаждущей стать неуязвимой… Знаешь, в чем твоя настоящая проблема? Ты не позволяешь себе быть обычным человеком, хрупким, со своими взлетами и падениями, своими недостатками. Ты ищешь совершенства.

Людивине хотелось отмести эти рассуждения, ей не нравилось, что Марк напоминает о ее слабостях. Настолько это банально, что бесит. Однако она сдержалась и молча слушала. Разговор о своих недостатках ей не нравился. Она хотела бы выглядеть лучше, особенно в его глазах, производить впечатление женщины на уровне, девушки…Идеальной? Ну вот, ты снова начинаешь. Марк прав по всем статьям.

Он как будто прочел ее мысли и добавил:

– Мне не нужен гениальный робот, я ищу живую женщину. Со всеми достоинствами и слабостями. Любовь держится только за наши неровности, просачивается через трещины, а на гладкой душе ничто не задерживается. – Глаза Марка лукаво сверкнули. – Мне нравится идея видеть рождение каждой твоей морщинки, – сказал он, – и поверхностной, и глубокой.

– Они тебя раздражают, – возразила Людивина.

Они прыснули со смеху и тут же снова стали серьезными.

Она состроила рожицу и поцеловала его.

Марк прав. Нужно научиться терпеть свои трещины, любить их, а не пытаться скрыть любой ценой или затолкать на дно души. Старая песня…

Больше всего ее волновало не то, что их сочтут уродством. Плохо, что она оказалась не на высоте перед друзьями и коллегами во время последней операции. Как же трудно найти баланс между непробиваемым, но таким надежным бесчувствием и болотом эмоций! Она должна оставить сомнения.

Людивина любила четкость. Во всем.


Поднявшись на третий этаж старой казармы, где размещался ПО, Людивина сразу поняла: что-то происходит.

Стены, восстановленные прошлой зимой после теракта, показались ей совсем другими, а каждый встретившийся в коридоре сотрудник отводил взгляд – небывалый случай!

Сеньон и Гильем, самые близкие люди, с которыми она делила кабинет, обычно такие словоохотливые, уткнулись в экраны компьютеров.

– Парни, что такое? Я в чем-то провинилась?

Сеньон поднял голову и указал пальцем на потолок.

– Жиан хочет тебя видеть.

– Полковник? Зачем?

– Сказал: «Пусть зайдет, как появится…»

Немного волнуясь, Людивина бросила куртку на стул и уже через минуту оказалась в кабинете шефа, который – ну хотя бы он! – встретил ее вежливой улыбкой, которая не вязалась с властной манерой держаться и сухощавой долговязой фигурой.

– А, Ванкер, садитесь.

– Что-то случилось, полковник?

– Сегодня печальный день.

– Я догадалась. В чем дело?

– Вы нас покидаете, лейтенант. Расстаетесь с парижским отделом расследований. Будете служить в Понтуазе.

– Мне назначили ознакомительную встречу в следующем месяце, значит окончательный перевод летом…

– Все случилось быстрее, чем мы предполагали. Департамент поведенческих наук открывает перед вами двери прямо сейчас, нет времени на торжественные проводы, вечеринку придется отложить, – видимо, им срочно требуется подкрепление. Генерал сам позвонил мне, чтобы ускорить процедуру, они на вас рассчитывают. Вы должны быть там завтра утром. Соберите самое необходимое, за остальным вернетесь позже.

Ошарашенная Людивина молча пыталась переварить новость. Жиан покачал головой и добавил, смягчив тон:

– Нам будет вас не хватать, Ванкер. Было честью работать с вами в этом хаосе.

За минуту судьба пустила под нож воспоминания, дела, эмоции, пережитые в этих стенах. Людивина сама инициировала процесс, но не была готова к тому, что все случится так внезапно.

В коридоре раздались шаги коллег. Она знала, что будет дальше. Взгляды, объятия, улыбки… Вряд ли получится уйти, не пролив слез.

## 4

Герб департамента поведенческих наук – синий круг с силуэтом лежащего тела в центре загадочного желтого треугольника.Довольно туманный образ, подумала Людивина, убирая в стол информационную брошюру, которую ей вручили по прибытии. Чего не скажешь о современных, строгих, безупречно упорядоченных и внушительных помещениях уголовного центра национальной жандармерии в Понтуазе. Настоящий корабль из оцинкованного железа и стекла, где работало множество военных в синей форме.

Капитан Форно шел рядом легким пружинящим шагом. Неизменная улыбка на губах, седая голова, льдисто-голубые глаза – он всегда производил впечатление на людей.

– Генерал сожалеет, что не может сам вас встретить, ему пришлось срочно уехать на фронт, – сказал он, жестом пригласив ее в хромированный лифт.

– Надеюсь, ничего из ряда вон выходящего?

Форно молча нажал кнопку четвертого этажа.

Людивина вздернула брови. Да, они были знакомы с де Жюйя, но она не считала, что заслуживает гида в генеральских погонах. Конечно, она перестала быть неизвестным следователем после дел, которые вела, а уж в НИИ криминалистики, особенно здесь, в экспертных лабораториях жандармерии, куда она постоянно приезжала, ее знали как облупленную. Прошлой осенью де Жюйя как бы между прочим забросил удочку, сказав, что, учитывая послужной список, ей самое место в ДПН. Идея укоренялась медленно, до Рождества, пока Людивина восстанавливалась после бурного года. Бросить Сеньона, Гильема и всю их компанию из ПО казалось невозможным. И все же она чувствовала, как рутина затягивает ее. Дела, пусть сложные и требующие моральных сил, с годами выстраивались в монотонную цепочку, и она опасалась, что постепенно – может, не сразу, но в будущем – лишится аналитических способностей. Карьера любого жандарма – это череда регулярных переводов с должности на должность, а она застряла в Париже. Решение было принято, и январским утром Людивина, не слишком веря в успех, встретилась с руководством, чтобы выразить желание перевестись. Коллегам она ничего не сказала. Не была готова. А теперь они злятся. Знали, что перемены грядут, но не так же внезапно! Людивина не особо волновалась – это никоим образом не повлияет на их дружбу. Сеньон уже успокоился и простил, хотя ему было особенно грустно терять напарницу. Она пообещала, что однажды они снова поработают вместе, жандармерия – тесный мир…

Как ни странно, ее надежда сбылась.

Генерал де Жюйя, известный как тонкий политический стратег, наверняка приложил к этому руку: он всегда добивается желаемого.

– Добро пожаловать в ДПН, – произнес Форно, когда двери лифта открылись. – Я представлю вас начальнику отдела майору Торранс.

Людивина волновалась и была рада компании капитана. Они познакомились некоторое время назад, и она все время просила, чтобы тот держал ее в курсе научных открытий НИИ криминалистики. Он был приятным человеком, с ним можно было общаться непринужденно, не по протоколу. Многие жандармы мечтали попасть сюда. Ведущий исследовательский институт, колыбель инноваций в обрамлении футуристической архитектуры, которая оберегает его секреты, лидеров, легенду. «Французский Куантико» – так его называли журналисты, имея в виду штаб-квартиру ФБР. Людивина ликовала: она будет здесь работать!

Они свернули направо и оказались перед длинным коридором с окном в дальнем конце. Полы с ковровым покрытием, белые стены, много света и тишины. С тем же успехом здесь могла располагаться штаб-квартира крупной компании: ничто не выдавало зловещую природу здешних исследований. Двери по обе стороны коридора открывались в святилище, которое на долгие годы станет ее новым домом. На стене, на видном месте, красовался герб департамента поведенческих наук. Через ДПН прошли сотни уголовных дел, его сотрудники ежедневно имели дело с самыми страшными убийцами и их жертвами. Подумав об этом, Людивина поежилась.

Из первого кабинета вышла стройная изящная женщина и двинулась им навстречу. Лет тридцать на вид. Асимметричное каре такого же черного цвета, как и глаза. Черного, непроницаемого даже на свету. По коже разбросаны родинки, словно, когда она родилась, на нее высыпали их целый горшочек. Это придавало лицу оригинальность, которую она очень умело использовала. Все в ней напоминало пантеру, причем не только внешне, и образ был не гротескно-карикатурный, а будто нарисованный тонкими естественными штрихами. Походка, наклон головы, а особенно взгляд. Она изучала Людивину словно добычу, с головы до пят, оценивая ее слабости, прикидывая, стоит ли овчинка выделки.

Людивину поразила эта женщина. Она повидала много незаурядных личностей и была уверена в собственном профессионализме, но сумела лишь натянуто улыбнуться в ответ.

– Командир отделения майор Торранс, – представил женщину Форно. – А это лейтенант Ванкер, она вливается в ваши ряды.

– Для меня честь работать с вами, майор, – произнесла Людивина, пытаясь вернуть самообладание.

Отношение Торранс мгновенно изменилось, как по щелчку выключателя. Лицо смягчилось, пухлые губы округлились, даже хищный лазерный пучок, которым она гипнотизировала Людивину, превратился в искрящийся букет цветов. Эта перемена потрясла Людивину больше всего, и она запнулась посреди фразы.

Торранс пришла ей на помощь:

– Никаких «майоров», зовите меня Люси. Мы здесь живем не по табели о рангах. Мы исследуем бездну, и нам нужно как можно больше человечности. Извините за прямоту, капитан.

Форно поднял руку, давая понять, что не обиделся.

– Это для нас честь, что вы нас выбрали, – продолжила Люси Торранс. – У вас прекрасный послужной список. Что касается работы, вы оказывались ближе всех к врагу. Не сомневаюсь, вам есть чему нас научить.

Людивина смутилась: она не ожидала, что окажется в центре внимания.

– Вы в надежных руках, – сказал Форно, – и я могу вас оставить. С генералом поговорите на месте.

– В каком смысле?

Форно и Торранс переглянулись, как заговорщики.

– Торранс вам все объяснит, – сказал капитан и быстро зашагал прочь, словно в отделе возникла чрезвычайная ситуация, потребовавшая его срочного присутствия.

Люси отошла в сторону и указала на светлую комнату:

– Жаль, что вы начинаете при таких обстоятельствах. Нет времени представлять вас остальным, мы в самом центре бури. Идемте, я введу вас в курс дела.

К Людивине вмиг вернулись рефлексы следователя.

– Что за буря?

Торранс на секунду задумалась, поджав губы, и ответила:

– Апокалиптическая.

## 5

Небольшая комната для совещаний следователей ДПН была заставлена стеллажами с досье и специализированными книгами, названия которых могли бы напугать простого смертного.

Овальный стол и полдюжины стульев служили рабочими местами. Торранс пригласила Людивину сесть, открыла большой шкаф и спросила:

– Вам не передали сообщение? Я предупредила, чтобы вы захватили вещи на несколько дней.

– Э-э… Нет.

Торранс посмотрела на бедра Людивины:

– У нас вроде один размер… У меня всегда есть запас, я дам вам трусы и футболку, а зубную щетку и дезодорант купим на месте. Правило номер один в ДПН: всегда держите наготове тревожный чемоданчик.

Она достала кожаную спортивную сумку, сложила туда одежду, села и придвинула к себе картонную папку. Людивина успела прочесть слово, написанное черным маркером через всю обложку: «Харон».

Единственное окно в комнате находилось за спиной Торранс, и ее подсвечивал странный белый ореол.

– У меня меньше часа, чтобы ввести вас в курс дела, потом прилетит вертолет и заберет нас.

– Вертолет? Все настолько запущенно? – нахмурилась Людивина.

– Мы должны действовать быстро. Это расследование наделает шуму в прессе, так что нужно успеть получить хотя бы часть ответов.

– Куда полетим?

– На восток, к Мюлузу, где старая шахта. Ее закрыли под руководством бюро геологических и горных исследований, как и большинство из них за прошедшие десятилетия.

– Ее затопили? Я читала, что старые шахты заполняли водой.

– Нет, эту завалили бетонными плитами. Со временем местный молодняк обнаружил несколько входов и устроил там притон. Особенность шахты «Фулхайм» в том, что ее никогда не засыпали, только блокировали входы. Тела обнаружили в помещении, где когда-то хранилось оборудование, глубина там всего двадцать метров.

–Тела? – переспросила Людивина.

Торранс откинулась на спинку стула и серьезно посмотрела на новенькую:

– В этом-то и проблема.

– Много?

– На данный момент семнадцать. И раскопки не закончились.

Людивина не смогла скрыть удивления. О таком массовом захоронении во Франции ей до сих пор слышать не приходилось. В голове крутилась тысяча вопросов.

– Раз этим делом занимается ДПН, там ведь не забытые трупы шахтеров?

– Верно. На первый взгляд только женщины. Если судить по одежде, они там где-то с восьмидесятых годов.

– И более свежих нет?

– Пока нет.

Нераскрытое старое дело. Удивительно.

– Когда закрыли шахту?

– В 1974-м. Тела, само собой, сбросили позже.

– А обнаружили… Когда именно?

– Два дня назад неподалеку прогуливался фотограф. Он заметил, что появился новый проход, и решил полюбопытствовать… Не пожалел.

Торранс взяла папку и достала страницу, чтобы процитировать точно.

– Он позвонил семнадцатого, вызвали бригаду из Энсисхайма, коллеги приехали, взглянули и сразу вернулись, чтобы доложить начальству. Сотрудники страсбургского отдела расследований прибыли, чтобы взять дело в свои руки, но, учитывая масштаб, его передали нам и главному управлению национальной жандармерии. На данный момент в СМИ полное молчание, никто не в курсе, мы делаем все, чтобы не допустить утечки. Но шума на месте не избежать, так что новости вот-вот вырвутся на свободу.

Людивина лихорадочно анализировала данные. Семнадцать жертв. Невероятно. Она колебалась между двумя вариантами. Столько смертей в одном месте в первую очередь наводили на мысль о секте вроде «Ордена Солнечного Храма», о коллективном самоубийстве. Но среди жертв не было мужчин, что ставило ее в тупик.

– Тела лежали в определенной позе?

– Нет. Эксперты уже на месте, чтобы взять побольше образцов и при этом поменьше наследить. Вы все увидите, когда приедем.

– Причины смерти ясны?

Торранс внимательно посмотрела на Людивину. Ум в ее глазах сиял, словно лазерный луч, способный проникнуть сквозь кожу до самой души. И на лице ее появилась улыбка. Сама того не замечая, Людивина не стала ждать информацию, а принялась задавать вопросы. Проактивная позиция. Новой шефине это явно понравилось.

– Многое указывает на то, что это были насильственные смерти, но полные данные получим, когда судмедэксперты извлекут и изучат останки.

– У них были при себе документы?

– Пока эксперты-криминалисты ничего не нашли, но они работают осторожно, не перемещая тела, так что ждем сюрпризов.

Скопление тел – это подсказка, подумала Людивина. Только женщины, скорее всего убитые, спрятаны от посторонних глаз, чтобы никто их не опознал… Это не братская могила, а зал трофеев.

Серийный убийца.

– Вас это напрягает? – спросила Торранс.

– Нет, я… семнадцать жертв, все женщины, в одном месте… Вопрос, умерли они все сразу или были убиты в разное время. Это все меняет.

Торранс кивнула, внезапно посерьезнев:

– Понимаю, к чему вы клоните. Но давайте не будем спешить, у нас еще много работы по сбору улик и доказательств, прежде чем мы сможем сделать первые выводы.

Она права, ты торопишься.

Торранс продолжила:

– НИИ криминалистики отправил на место мобильную лабораторию, она должна была уже прибыть. Возьмут образцы ДНК, чтобы получить первые экспресс-результаты.

Людивина видела эту мобильную лабораторию, шедевр под названием ЛАБДНК: фургон, готовый к работе и оборудованный по последнему слову техники. Среди них иGendSAG[6], гордость института, революционный метод, разработанный в самой жандармерии, который позволял провести генетический анализ менее чем за два часа и стоил дешевле традиционных методов, которые требовали в три-четыре раза больше времени. Мобильная лаборатория не раз доказывала свою эффективность – например, на месте крушения самолета компании Germanwings и во время терактов.

Торранс продолжила излагать факты:

– Приоритет расследования – опознание тел. Нам придется установить подробную виктимологию, попытаться понять, что случилось, хотя прошло три или четыре десятилетия, а в идеале составить психологический профиль преступника. Или преступников. Мы будем поддерживать расследование, выдвигать правдоподобные и обоснованные гипотезы, чтобы помочь коллегам на передовой.

– Миссия ДПН, – кивнула Людивина, желая показать, что знает, куда попала.

Громкий гул прервал беседу: над зданием появился вертолет жандармерии и пролетел мимо окна. Рев винтов отдавался эхом, когда вертолет разворачивался и садился под немыслимым углом на поле стадиона за комплексом из оцинкованного металла.

– Наше такси прибыло, – объявила Торранс, подхватывая сумку. – И последнее, касательно общих выводов: среди тел мы нашли кучу разложившихся птиц. Без голов.

– Птиц? А где головы?

Снаружи стрекотали лопасти вертолета; полозья коснулись травы.

Торранс поморщилась:

– Их нет.

Красота, подумала Людивина. Мощный старт для новичка. И в голове у нее почему-то возникла нелепая идея.

Головы сожрал огромный злой волк.

## 6

Внизу проносилась жизнь.

Маленькая, далекая, на такой скорости почти размытая.

Все эти дома, сады, асфальтированные улицы, по которым катятся разноцветные автомобили…

Эта картина скользила перед глазами Людивины в иллюминаторе вертолета, взмывшего в серое небо. Все эти жизни сплетены в огромную сеть по всей Франции. Каждый занят своим делом, своей судьбой. Никто не замечает над головой машину, которая рассекает воздух наклоненным носом, в которой пассажиры постепенно проникаются смертью и ужасом, готовятся к зрелищу, что скоро предстанет перед глазами и навсегда отпечатается в душе.

Это мой выбор. Я этого хотела. Я не имею права никого винить. Я сама навязываю это себе.

Перед погружением в насилие легко вырабатывается рефлекс поиска виноватых в том, что ей причинят вред, что жестокость ее задушит, что с каждым преступлением ее невинность понемногу разрушается. Истина проста: Людивина сама искала эту боль. Ее мотивация была важнее цены за каждый такой эпизод. И дело было не в полезности, не в глубинном чувстве справедливости, не в стремлении помочь, восстановить равновесие и, уж конечно, не в жажде власти – нет, ее гнало вперед другое.

Приблизиться к пределу собственных возможностей. Пройтись по краю человеческого. Подобраться к монстрам, к их миру. Теперь Людивина ясно это осознавала. В ту ночь в мангровых зарослях пришло понимание: она все делает для себя. Чтобы понять, насколько сильно хочет жить. Далеко ли заманит ее смерть. Так ли уж она ненавидит свои слабости?Хочу увидеть их в действии.

Шлем приглушал рев турбин и винтов, и вдруг сверху донесся механический голос Люси Торранс:

– Это ваш первый полет на вертолете?

Людивина покачала головой:

– Мой первый парень ими увлекался, хотел стать инструктором, и я удостоилась нескольких прогулок!

# Примечания

1

Алан Сигер (1888–1916) – американский военный поэт, погибший во время Первой мировой войны в битве при Сомме; стихотворение «Рандеву со Смертью» («I Have a Rendezvous with Death…», 1916) – одно из самых известных его произведений, помимо прочего – любимое стихотворение Джона Ф. Кеннеди; цитируется в переводе Е. Лукина. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Здесь и далее в тексте упоминаются социальные сетиFacebook и Instagram; действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации». – Примеч. ред.

3

#MeToo — «Я тоже» (англ.), хештег международного движения против сексуального насилия и домогательств.

4

Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла: Прелюдия к философии будущего (Jenseits von Gut und Böse. Vorspiel einer Philosophie der Zukunft, 1886), перев. Н. Полилова.

5

См.: Максим Шаттам. Зов пустоты.

6

GendSAG – быстрый метод анализа ДНК, используемый французской жандармерией, название образовано от Gendarmerie + Sample and Go; буквально: «собери образцы и иди».