Проклятие дома на отшибе
Мистика
Елена Касаткина

Корректор Галина Васильевна Субота

© Елена Касаткина, 2025

ISBN 978-5-0064-7766-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Очень трудно представить, что ведьма, которую сейчас сожгут – ты.

Пролог

Ночное небо тихое, глубокое, прохладное и неисчерпаемое, как и их разговоры. Пусть они будут подольше…

– Ты не серчай на меня, сынок, – Евдокия тяжело вздохнула и оперлась на клюку. – Всё-таки Зинаиде дом нужнее. У неё детишек, вон, полон двор. И хозяйство она вести будет. А ты человек вольный, ни жены, ни детей, по полгода дома не бываешь. И потом… Ты мужик, сам себе дом построить сможешь. Ты же у меня вон молодец какой.

Григорий посмотрел на безмолвное небо. На синем холодном фоне белые быстрые облака летели с лёгким звоном. Самые хрупкие натыкались на звёзды и исчезали.

– Да я, мать, не сержусь.

– Вот и хорошо, Гриша, прям камень ты у меня с души снял. Я хоть и знаю, что ты не из злобливых, что только с виду такой лихой да разбитной, но всё же как-то неуёмно мне было. Вроде как обидела я тебя своим решением. Обделила.

– Да ладно, мать. Твой дом, твоя и воля, чего уж. – Григорий подхватил её под руку. – Не устала?

– Да. Пора возвращаться. – Евдокия оперлась о руку сына. – Какой же ты у меня хороший, Гришенька, душа у тебя открытая, добрая и тёплая, как вот рука твоя.

Погладила шершавую кожу тыльной стороны его ладони и прильнула к ней щекой.

– Ну что ты, мать, перестань. – Григорий погладил седину склонённой головы. – Горло пересохло, давай до колодца дойдём, а там уж и домой повернём.

Они двинулись дальше. Шли молча, каждый думая о своём. Или не думая вовсе, а просто наслаждаясь тёплым сентябрьским вечером, быстро переходящим в ночь, любуясь желтоглазым месяцем в чёрной прорве неба.

– А звёзды-то какие сегодня, сынок! – Евдокия прислонила клюку к бревенчатой обивке колодца, поправила отворот суконного сушуна.

– Ага, – Григорий заглянул в колодец. – А в воде… что алмазы! Глянь.

Евдокия просунула голову за свайку ворот и заглянула в чёрный неисчерпаемый квадрат колодца. В полумраке застывшая вода похожа на жидкое серебро.

Она хотела стряхнуть с лица неведомо откуда взявшуюся паутину, подняла руку, и в этот момент дюжая молодецкая сила подхватила её и перебросила через сруб.

Время – безграничная мистическая сущность, которую невозможно ни остановить, ни ускорить извне. Оно живёт по своим законам. Время – лишь игра восприятия, и сейчас оно остановилось.

Она падала в бездну. Почему-то вспомнилось то время, когда её сын заболел ветрянкой, а она вдруг решила, что он в смертельной опасности, и стала кричать. Она и не представляла, что способна так страшно кричать. И даже то, что она своим криком напугает сына, не останавливало её. Что-то запредельно страшное, глубинное рвалось из неё наружу. И она не могла сдержаться. Она помнит испуганные глаза трёхлетнего малыша и белое от ужаса лицо мужа. Что это было тогда, сказать трудно. Было ли это предчувствием грядущих событий? Или предвестием её душевного нездоровья? Теперь не имеет значения. Потому что всему своё время. И её время пришло.

Чёрный провал принял и поглотил её.

Часть первая

Глава первая

– Здесь! – Он воткнул в землю кол и стукнул сверху молотом.

– Но почему здесь, Гордей? – спросила высоким взволнованным голосом женщина и поёжилась. – Место какое-то холодное, неуютное. Это же яр.

– А на яру и смерть красна! – Мужчина поднял голову, подставляя лицо ветру.

– Вот именно. Пугает меня место это безлюдное. Ни животных, ни души человеческой. Вона даже птиц не видно. Будто стороной обходят.

– Так мы первые будем. А там, глядишь, и другие подтянутся. Места сколько! Ого-го! – Мужчина раскинул руки и обернулся вокруг своей оси. – Земля здесь хорошая, плодородная и ничейная. Бери, сколько можешь.

– Отшельник ты, Гордей. Людей не любишь, сторонишься.

– А за что их любить, Глуша? Я их нутро знаю, насквозь вижу, потому и не люблю. – Он приобнял её за плечи, прижал к себе. – Мягкая ты! Аппетитная! Сейчас колья вобью и… – глянул на молодое с раскидистой кроной дерево. – Вот тут, под каштаном, попежимся, ать? Семя своё надо тут оставить, чтоб дети наши и их дети здесь жили и дом свой любили.

– Как же тут? На земле, што ль?

– Так на траве, не на земле, платок свой расстели да кофту брось… Ай, – откинул молот. – Успеется с кольями. – Расстегнул пуговицу на штанах.

Гликерия как раз вошла в ту пору женской красы, когда уже и не девочка, но ещё и не старуха. Хищное время пока только готовилось наложить свою лапу на её сияющую красоту. Но это произойдёт нескоро.

В любви он был неистов. Она податлива. Осознание своей женской силы придавало ей особую прелесть, которую ему хотелось выпить из её приоткрытого рта всю, без остатка. Выпить и наполнить снова, именно здесь, под шелест молодого каштана, единственного свидетеля их любовной утехи.

Гордей встал, поправил ворот съехавшей набок рубахи, натянул штаны, застегнул пуговицу, подобрал молот и мешок с кольями и пошёл размечать территорию.

Прикрыв глаза в истоме успокоения, растворённая каждой клеточкой своего тела в безмятежности, Глуша замерла. Он был с ней. Он был внутри неё. Это ли не счастье?

Замуж Гликерия вышла в двадцать один год. Это была большая любовь, настолько большая, что она боялась в ней утонуть. Раствориться без остатка. Понимание того, что это невыразимое счастье, невероятное чудо, явленное только ей одной, приводило в отчаяние. Страх потери был настолько силён, что она старалась не выпускать из своих ладоней руки любимого. Вскоре желание быть рядом с ним переросло в пытку сладкой зависимости, когда отчётливо понимаешь, что ближе уже невозможно.

Первой родилась Аннушка, через пять лет Вовка. С рождением сына стало понятно, что делить территорию с родителями Гордея больше нельзя. Тогда и решили построить свой дом.

Гликерия сжала ноги и немного полежала, наслаждаясь ощущением наполненности. Ей нравилось чувствовать внутри себя его семя.

Гордей вбил последний кол и глянул на жену.

– Сына мне родишь, ещё одного. – Вытер пот со лба. – Лёнькой назовём.

– А если девка?

– Сына, я сказал! – Выпрямился, посмотрел в небо. – Звёзды-то какие… Развесились, прям как бусы твои, стеклянные.

***

Влажный и холодный порыв ветра сорвал с каштана последние жёлтые листья и понёс их вслед за серыми перелётными гусями. Листья за ними не поспевают. Косяк летит высоко, выше тяжёлых серых клочьев плохо взбитых ватных облаков, и ещё выше, туда, где между ними и солнцем нет никакой преграды.

Промозглый и колючий ветер хлещет по щекам. Зябко Аннушка выдернула голую ногу из подмерзающей жижи. Октябрь в этом году студёней, чем в прошлом.

– Папа, мне холодно, у меня ноги замёрзли.

– А ты пошустрей меси, тогда теплей будет. – Гордей подхватил огромным черпаком перемешанную с соломой глину и плюхнул её в деревянную форму.

– Не могу больше, папа! – Аннушка всхлипнула. Колючая солома впивается в пятки, но она не чувствует боли. Ступни замёрзли, стали каменными.

– Эх ты! – Отец прислонил черпак к дереву. – Чего ревёшь?

Аннушка утёрла рукавом слёзы. Плакать тоже холодно. На ветру капельки быстро остывают и скатываются по щекам на шею ледяными струйками.

– Ещё полчасика хотя бы! Иначе не успеть до ноября. – Гордей присел, потрогал жижу. – Хорошие лампачи должны получиться. Поднялся, схватил черпало. – Потерпи. Дома ноги попаришь – отогреешься. А сейчас надо постараться. Зато какой дом отгрохаем, эх! У тебя с Вовкой своя комната будет.

– Я не хочу с Вовкой, он по ночам ходит. Я пугаюсь. Лучше я с маманькой.

– С маманей нельзя. Маманя тебе скоро ещё одного братика подарит. – Гордей улыбнулся собственным мыслям.

– Не хочу братика, хочу сестрёнку.

– Меси давай, чего стоишь? – Гордей зачерпнул застывающую жижу, плюхнул в форму.

Аннушка дёрнула вмёрзшую ногу, жижа чавкнула, откуда-то, словно из-под земли донеслось тяжёлое уханье и жуткий, похожий на стон, вопль.

– Папа! – Аннушка вскрикнула и выпрыгнула из жижи. Подбежала к отцу, прижалась. – Что это?

– Чего ты, дурочка?

– Спужалась. Кричит кто-то!

– Да ну! Коты это. Или зайцы.

– Нет! – трясёт головой Аннушка. – Нет здесь котов.

– Так птица, наверное. Не обращай внимания, скоро домой пойдём.

Слова отца немного успокоили.

– Кто может так жутко кричать? – пробубнила под нос Аннушка, ступая в глиняно-соломенное болотце. – Загадка.

***

Странная штука жизнь. Иногда вокруг всё кажется привычным и обыденным. Но иногда сидишь так на лавочке, видишь, к примеру, каштан… Листья золото-оранжево-красные. Завораживает. А ты мимо него каждый день ходишь… И что? И ничего. Обычный каштан. Разве что Глуша под ним Лёньку зачала.

Гордей устало прильнул спиной к забору. Тогда каштан молодой был, а сейчас поглядеть – не обхватишь ствол, во какую силу из земли набрал. Силищу! А крона-то как разрослась! Ветки, что его руки. И листва такая, что от дождя всей семьёй можно укрыться.

День близился к завершению. Тяжёлый трудовой день. Заказов последнее время много. Гордей давно заметил, осенью люди помирают чаще. Словно какая-то связь у людей с природой. Так и есть. Есть связь эта. И он её чувствует. Во всём.

Тихо. Никого вокруг, ощущение – будто остановился в пространстве. В тишине отчётливей ощущается ход времени. И вдруг ветерок. Подхватил опавшую листву, понёс куда-то.

Так шагает осень. Воздушный подол её платья накрыл землю, внося в действительность прохладу, дождливость и печальную умиротворённость, созвучную его настроению.

Гордей посмотрел в неожиданно потемневшее небо. От линии горизонта на него двигались дымные тучи. Гроза, что ли? Может, пронесёт? Над головой зашелестело. Ветер, пока ещё не сильный, перебирал пожелтевшие листья каштана. Гордей прикрыл глаза, прислушался, казалось, будто в шелесте листвы он слышит голоса. Слова непонятные, неразборчивые, которые постепенно сливались в клубок стенаний, криков и стонов.

Он открыл глаза, но ничего не увидел, блёклая муть накрыла землю, с вмиг померкшей высоты на него спустилась рванина грязных туч. Гордей набрал в лёгкие воздух и почувствовал, как туман заполнил их, делая всё, что находилось внутри, неясным. А снаружи… В серой пелене тумана стали проявляться пока ещё нечёткие очертания, которые постепенно обретали силуэты людей. Их было много. Они стояли на краю рва. Поодаль стоял офицер. И ещё четверо между ним и людьми.

«Пли!» – крикнул офицер.

Раздался грохот, и всё заволокло дымным туманом. Гордей вздрогнул и открыл глаза. Грозный раскат неба разрывал тишину.

Фу-ты ну-ты, привидится же такое! Это от усталости. Утомился он сегодня, вот и накрыло.

Горизонт полоснула молния, и канонада загрохотала со всех сторон. Гордей торопливо поднялся и пошёл в дом.

– Что-то ты без аппетита? Али невкусно тебе? – Гликерия обиженно смотрела на тарелку с куриной лапшой.

Утопив в миске ложку, Гордей задумчиво гонял по золотистому бульону куски розового мяса, содранного с птичьей голени. Уж как она старалась, чтоб мужу угодить, с вечера тесто подготовила, яиц не пожалела, десяток вбила. Замесила, раскатала, тоненько порубила, на полотенце рассыпала, дала высохнуть. Жирный бульон из старой квочки получился, наваристый. Лапша в нём словно из кукурузной муки, жёлтая, аппетитная; даже есть жалко. Она и не ела, мужа ждала. А он, вроде, и не замечает стараний её. Сидит отрешённый, словно пыльным мешком кто по голове ему тюкнул.

– Слышь, Гордей?! – не получив ответа, прикрикнула Гликерия. – Уж не заболел ли?

– Здоров.

Гордей зачерпнул бульон и принялся есть. Гликерия всматривалась в его лицо, стараясь понять: вкусно ему, али нет. Но каменное выражение не подавало никаких признаков удовлетворения.

Вычерпав всё, Гордей отодвинул миску, вытер губы полотенцем и встал.

– Спать пойду.

– Не рано ли? Восьмой час только.

– Сонливо что-то. Усталь навалилась.

– Может, на погоду?

– Видать, на погоду.

Покинув кухню, Гордей плотно притворил за собой дверь, ведущую в жилую часть дома. Короткий коридорчик имел углубление с левой стороны в виде небольшой ниши, в нише за шторкой располагался широкий диван. Напротив находилась комната Вовки с Лёнькой, заканчивался коридорчик просторной светлицей с окнами во всю стену. Это их с Глушей личное пространство. Из светлицы шла дверь в комнату Аннушки.

Гордей постоял минуту в коридоре, подумал и отодвинул занавеску. Широкий диван с горкой подушек служил местом дневного отдыха Гликерии. Плюшевое покрывало манило теплотой и уютом. Гордей задвинул за собой занавеску, стянул с ног сапоги и лёг, отвернувшись к стенке.

Картина расстрела не выходила из головы. Что это было? Сон, явь, бред? Пусть не отчётливо, пусть в тумане, но он видел расстрельную команду и людей, в затылки которым целились офицеры с расстояния менее метра.

За окном раздавался глухой рёв надвигающейся стихии. Небо гудело, освещая вспышками молний серые сумерки. Вряд ли удастся заснуть в такую бурю. Он услышал лёгкий трепет занавески и почувствовал спиной холод, будто от двери подул сквозняк. Кто-то прошёл за его спиной и сел на край дивана. Он хотел обернуться, посмотреть в ту сторону, но голова оказалась тяжёлой, как стопудовая гиря. Сердце колотилось так, что от его ударов в ушах стоял гул. Но даже сквозь него он расслышал низкий хриплый голос:

«Прими дар».

Гордей дёрнулся, отрывая голову от подушки. В свете сверкнувшей молнии он увидел серую тень. Размытый силуэт. Тёмное пятно смотрело на него траурными язвинами.

«Нет, нет».

– Гордей!

Тень оторвалась от дивана и, перелетев через него, испарилась.

– Гордей!

Рука легла на плечо. Он вскочил, опустил ноги и ошалело уставился на жену.

– Ты чего здесь-то? Пойдём в комнату, я расстелила.

– Пойдём, – ответил он судорожно и стал шарить рукой под диваном.

– Что ты? – Гликерия непонимающе смотрела на мужа.

– Сапоги…

– Да вот же они, – кивнула в угол. – Зачем они тебе, ужо иди так.

– Курить хочу.

Он полез в карман, вынул пачку «Беломора».

– Ой, – вскрикнула Гликерия. – Что это с пальцами?

Гордей вытянул руку. Трясущиеся пальцы изгибались шишковидными наростами.

Глава вторая

Ночь была холодной. Неожиданно для середины мая столбик термометра опустился ниже нуля. Днём ожидалось плюс 23. Резкие перепады температур этой весной озадачивали не только простых обывателей, но и прогнозистов-метеорологов, которые растерянно оправдывались, ссылаясь на капризы природы, замученной неблагоразумным поведением самих граждан.

Григорий отошёл от окна и потянулся за спецовкой. Температурный скачок поставил его в тупик. Полудохлый аккумулятор уже давно требовал подзарядки, а он всё тянул. И вот дотянул. Что, если откажет?

Ехать было необходимо, причём срочно, он и так уже задержал поставку товара. Позвонивший вечером клиент поклялся отрезать ему всё, что можно отрезать мужику.

Сев за руль и вставив ключ в замок зажигания, он хотел было перекреститься, но вместо этого три раза сплюнул через плечо и, надавив, резко повернул ключ. Двигатель судорожно дёрнулся, стартер натужно завыл.

Его охватила тоска. Рутина засасывала, а хотелось разнообразия, но кардинально менять что-либо в своей жизни он не собирался. Всё ограничивалось лишь изменениями внешнего вида: он то отпускал, то брил бороду, сделал несколько татуировок, обрил голову, купил пару модных шмоток, но так и оставался для всех Гогой-Магогой. Даже попытка изменить манеру поведения не помогла ему отделаться от прилипшей со времён лихой молодости клички.

Ему всегда была свойственна излишняя торопливость. И раздражающая неразборчивость. С годами ничего не поменялось. Мутирующие навыки выживания свели на нет значение опыта. Да и хрен с ним, с опытом. Ему некому его передать, детей нет и не будет. К чему ему дети? Вон у Зинки трое оболтусов, и что за радость? Вечная головная боль. Так ей и надо. Дом присвоила, зараза. Чтоб ей…

После двадцатисекундного трепыхания двигатель всё-таки завёлся. Дорога встретила едким запахом дизельных выхлопов и пыльной позёмкой, переметавшей узкие улочки посёлка.

Он был заражён дорогами. Большими, малыми, морскими, звёздными и даже горными. На них он становился бездомным, таким и был на самом деле. Выезжая из посёлка на широкую дорогу, ему неожиданно пришло в голову, что было бы неплохо, чтобы она привела его туда, где бы его ждали. Как в детстве, не отвлекаясь, не суетясь, привычно копошились на кухне, нет-нет, кидая взгляд в окно, прислушиваясь к шагам, а вдруг… Он сжал руль и «добавил газу».

К обеду распогодилось, солнце палило нещадно, прогревая воздух до обещанных температурных высот. Лицо Григория покрыли мелкие капельки пота, которые сливались в струйки и стекали, щекоча кожу лица и шеи. Григорий крутил баранку, изредка протирая лицо обрывком старой рубахи. Жара становилась невыносимой, он чувствовал спиной, как сзади по спецовке расплылось мокрое пятно. Не отпуская руль, он расстегнул одной рукой молнию и почесал волосатую грудь.

Впереди показалось окружённое невысоким кустарником озеро. Григорий свернул с дороги и притормозил у развесистой ракиты. Поодаль на белом покрывале загорали две девушки. Одна из них нехотя подняла голову, посмотрела на подъехавший автомобиль без особого интереса и тут же уткнулась в лежащую перед ней книжку. Заглушив мотор, Григорий вышел из машины и огляделся.

Это было не озеро, а глубоко врезавшийся в берег залив, русло старицы, отгороженное от основной акватории косой. Вытянутая коса переходила в остров, вокруг которого болталось несколько ветхих судёнышек. Тихая заводь – отличное место для рыбалки. В центре затона колыхалась всего одна лодка со спящим рыбаком; широкая соломенная шляпа съехала на упирающийся в удило подбородок.

Скинув спецовку, Григорий направился к затону. Мелкий песок приятно шуршал под ногами. У самой кромки воды валялось железное детское ведёрко, и возвышались осыпавшиеся песочные башенки. При виде их странно устроенная память напомнила Григорию, казалось бы, совсем незначительное событие. Он сидит на стульчике, болтает ногой, мурлычет под нос песенку, а мать одевает его.

Мать. Он всегда гнал от себя воспоминания, но они лезли. Ему приходилось заливать их водкой, это помогало, и они уходили. На какое-то время. И вот они вылезли снова! Водкой не зальёшь, но остудить их холодной водой, и они уйдут.

От заводи веяло прохладой. Он присел, опустил в воду руки. Градусов тринадцать с натяжкой. Несмотря на высокую дневную температуру, прогреться настолько, чтобы можно было нырнуть с головой, вода вряд ли успела. Но он холода не боится. И снова перед глазами возникла картинка: он сидит в трусиках на скамеечке, а мама обтирает его мокрым холщовым полотенцем. После того как он переболел несколько раз за зиму бронхитом, врач посоветовал матери заняться его закаливанием. Иначе астма.

Григорий скинул туфли, снял носки и шагнул. Ледяная вода обожгла ступни.

– Эй, дядя! Там глубоко. – Услышал сзади звонкий девичий голосок и сделал шаг назад. Обернулся.

Девушка с книжкой смотрела на него с наглой ухмылкой. Из-за её плеча вынырнула вторая с помятым, похожим на перевёрнутое пирожное «Корзиночка» лицом и удивлённо захлопала глазами. Похоже, она проспала появление незнакомого мужчины.

– Что, очень глубоко? – Григорий расстегнул ширинку.

– Метра два.

– Хм, – застегнул ширинку и снова шагнул в воду. Решил искупаться в штанах. В последнее время на ногах появились непонятные, сочащиеся гноем ранки. И хотя их почти не было видно за густой порослью волос, но демонстрировать перед малолетками болячки не хотелось.

«В багажнике есть спортивки, правда, в масляных пятнах, да и чёрт с ними, пока до города доеду, спецовка высохнет, где-нибудь в лесополосе переоденусь», – решил Григорий и двинулся вперёд.

– Там почти сразу резкий обрыв, – снова крикнула девушка с книжкой.

– А ещё здесь сомы водятся, – добавила низким голосом вторая, – стокилограммовые.

Но Григорий продолжал идти. Он хорошо плавал и ничего не боялся. А чего ему бояться? В этой тихой заводи даже течения нет.

Шагов через десять дно под ним и правда провалилось. Он успел набрать в лёгкие воздуха, нырнул и поплыл. Студёная вода приятно обжигала тело, он вынырнул и посмотрел на берег. Девушка с книжкой помахала ему рукой и отвернулась. Вторая поднялась и пошла к воде. «Фыр», – мотнул кучерявой головой Григорий, рассыпая вокруг себя искорки воды. «Хорошо-то как! Доплыть до косы и обратно». Снова нырнул.

Теперь вода казалась тёплой, и он открыл глаза. Ему нравилось плыть под водой с открытыми глазами. Мутная вода умиротворяла таинственностью. Но вдруг что-то большое, холодное и мерзкое коснулось его пятки, он резко развернулся и оцепенел. Из бурой тины на него печально смотрели бледно-жёлтые с чёрными пятнышками мамины глаза. Седые волосы обвивали одутловатое бледно-голубое с багровыми крапинками лицо. Коричневые губы чуть приоткрылись, и он услышал гулкий, похожий на стон, зов: «Гришаааа! Гришенькаааа!»

Тая осторожно потрогала кончиком большого пальца ноги воду.

– Брр, – поёжилась и крикнула, не оборачиваясь: – Холодная.

Аннушка закрыла учебник, поднялась и подошла к подруге.

– А этот где?

– Не знаю, – пожала плечами Тая и грубо хихикнула. – Сом утащил.

– На косу уплыл, наверное. – Аннушка улыбнулась и подставила лицо солнцу.

В это же время лодку со спящим рыбаком качнуло и накренило.

– Ух ты! – дёрнулся Никола Коцолапый, поправил съехавшую на нос шляпу и, вытянув шею, поглядел за борт. Вода у бортика колыхалась, огромная чёрная тень медленно двигалась вдоль лодки.

– Ух ты! – Никола вцепился в удило.

Он уже и не надеялся на удачу. Начал облавливать с вечера, просидел на стрёме всю ночь, кутаясь в старую шубу, и ничего. Хотел закончить на утренней зорьке, да задремал. Сморило так, что и не заметил, как солнце вошло в полдень. И вот тебе на! Проснулся-таки хищник, поднялся из бочага. Любят сомы ямы всякие, главное дождаться, когда он из неё выйдет. Вот и дождался. Донная, переоборудованная из спиннинга, удочка выгнулась дугой, леска натянулась и потащила.

– Ух ты! – вскрикнул Никола и потянул удочку на себя. Из воды показалась огромная усатая морда двухметрового сома. Бледно-жёлтые с чёрными пятнышками глаза смотрели на Николу с печальным укором.

Глава третья

Трепетная тень от листвы приглушает разлитое по комнате яркое летнее солнце. Комната наполнена щебетом неугомонных пташек, и ещё не развеялся аромат ночной фиалки, что растёт под окнами. Аннушка улыбается своему отражению в зеркале, вспоминая, какими глазами смотрел на неё вчера Борис. Он смешной. И нелепый. В этих брюках. А уши… Господи, это же не уши… это блюдца. Но его тихое «Приходи завтра на танцы» что-то всколыхнуло в её душе. Нет, не любовь. Жалость? Или нежность? Она ещё не поняла. Но на танцы пойдёт.

Щелчок и резкий взвизг оконной створки в доме напротив перерастает в тягучий скрип. Аннушка удивлённо поворачивает голову.

Ничего себе. Лёнька! В окне дома напротив. Окно-то Людкино. Вон она за спиной его маячит. Растрёпанная. Лёнька хватается сильными руками за подоконник, рубаха на нём расстёгнута. Людкина рука скользит по его плечу, он поворачивается, быстро чмокает распатланную Людку в распухшие губы и взбирается на подоконник. Миг, и он уже на земле. Людка посылает ему вслед воздушный поцелуй, зевает, запахивает халатик и уходит, оставляя окно раскрытым. Ох, и хват Лёнька!

Тем временем Лёнька идёт за дом. Там, рядом с загоном, он выкуривает стащенную у бати цигарку, застёгивает рубаху, поправляет ремень на штанах. Мужик! Заломал-таки Людку. Да и недолго та сопротивлялась, специально ведь окно открытым на ночь оставила. Он по глазам всё понял. А глаза у Людки такие… В общем, развратные глаза и формы… ух, какие соблазнительные. Ну и что, что она старше, тем значительней его победа. Оседлал кобылку.

– Так-то вот! – ухмыляется Лёнька.

«Ме-е-е», – блеет Бяшка.

– Понимаю, брат, – сочувственно кивает Лёнька и откидывает крюк затвора. – Иди-ка погуляй. Пощипли травки на свободе. А я спать.

Лёнька возвращается к дому, плюхается на старую кровать, что стоит под лестницей на чердак, и через минуту Бяшка уже слышит смачное посапывание. Травы вокруг дома хватает, но Бяшку травой не удивишь, хозяйка кормит его сытно, много ли козлёнку надо. Бяшка отворачивается от сопящего Лёньки и двигается в сторону бельевой верёвки. Яркое зелёное платье с крупными белыми ромашками успело за ночь высохнуть, и теперь его подол весело развевается на ветру. Бяшка любит ромашки так же, как и Аннушка. Он подходит к платью и, раздувая ноздри, принюхивается. От ромашек пахнет слабым ароматом хозяйственного мыла. Так же пахнут руки его хозяйки, Гликерии, когда она гладит его по загривку. Аннушка пахнет ромашками. Она тоже гладит его по загривку. И руки у Аннушки нежные. А у Гликерии суховатые, гладит, будто гребнем чешет. Хозяйку Бяшка уважает, Аннушку любит.

Бяшка захватывает подол платья развесистыми губами, словно целует. Лёгкий шифон приятно мять губами… и пережёвывать.

– Мам, можно я сегодня на танцы пойду? – слышит голос Аннушки Бяшка.

– Эт во сколько ж ты домой явишься? Допоздна, што ль? – строго вопрошает Гликерия.

– Ну да.

Голоса приближаются, вот уже виднеется синий халат хозяйки, позади мелькает розовая блузка Аннушки, челюсти Бяшки ускоряют движение.

– А нам, прикажешь, тебя до полуночи дожидаться? Отцу на работу чуть свет.

– Так вы не ждите меня, ложитесь. Я тихонечко зайду и сразу спать.

– А хату, что ж, открытой оставить прикажешь? Нет уж, лихих людей нонче бродит много. По ночам разные шорохи да стуки слышатся, будто ходит кто. Так что не проси даже. Как стемнеет, я двери на засов.

– Ну и ладно! А я на чердаке переночую. В гробу. Вот только подушку и одеяло мне на веранде оставь.

– Ну ты придумала. Ладно, ежели так. Иди, а то на работу опоздаешь. Платье твоё уж высохло наве… – Гликерия обрывает фразу на полуслове, её глаза расширяются до пугающей величины. – Ах ты ж, зараза!

Она бросается к калитке, отгораживающей жилую часть дома от хозяйственных построек и огорода.

– А-а-а… – кричит Аннушка, хватая лицо руками.

«Ме-е-е», – блеет сквозь зубы Бяшка, шарахаясь от хозяйки. Подол ромашкового платья трещит, и Бяшка трусит в сторону загона с куском шифона во рту.

Лёнька храпит, Аннушка плачет.

***

Ранее утро быстро перетекает в жаркий полдень, полдень перегорает в тёплый вечер, а вечер в томные сумерки.

«Любовь… Счастье…» – это ведь только слова.

«Любишь ли ты меня?»

«Не знаю».

Но когда они выходят из парка, она рада, что именно он держит её за руку. И все головы оборачиваются и смотрят им вслед.

Спугнула! Вот не дура ли? Он целоваться полез, а она: «Стихи сначала читай!». Тьфу! Будто сроду стихов не читала. Обиделся. Довёл до ворот и «до свидания». Ну и ладно! У неё тоже гордость есть.

Скрип, скрип. Аннушка на цыпочках ступает по деревянным половицам. Родители давно спят. Отец, утомлённый плотницкой работой, ложится рано и встаёт рано.

Аннушка схватила с лавки подушку и одеяло и стремглав вылетела в тёмный двор. Окна закрыты, белые накрахмаленные занавески задёрнуты, только квадратики форточек торчат наружу. Аннушка осторожно пошла вдоль дома. Путь ей освещают застрявшая в безразличных сумерках луна, да приглушённый шторками свет в Людкином окне. Тихо как-то по-особенному, словно в дыру провалилась. Но вдруг дунул ветерок в лицо, и сразу зашуршало, заворошилось, зачавкало, и вдали словно кричит кто. Шуршит, понятно, каштан разлапистый, но этот крик вроде и не крик, а стон сдавленный, откуда-то из-под земли. Холодок покрыл спину. Из Людкиного окна раздался короткий смешок и страх сразу улетучился. Лёнька!

Аннушка прошла за дом, закинула моток проволоки на калитку, чтоб не стучала от ветра, и забралась по ступенькам на чердак. На чердаке пахнет пылью, полынью и свежеструганными досками. Новенький гроб отец сколотил для себя, чем страшно напугал мать.

– Ты что ж это, помирать вздумал? – содрогнулась Гликерия, увидев гроб на веранде. – Или мне приготовил?

– Себе, – буркнул отец. – Липа больно хорошая попалась, вишь, доска какая крепкая, вот решил для себя приберечь. Когда-нибудь помирать всё равно придётся, что ж я другим делаю, а себя, значит, без гроба оставлю.

– Ох, сердце зашлось. Не могу на него смотреть. Убери его куда-нибудь, чтоб на глаза мне не попадался.

– Куда ж?

– В сарай… Нет, я в сарай хожу.

– Так, может, на чердак?

– Хоть на чердак, только с глаз долой.

Сквозь прореху в чердачной крыше на гроб просачивается бледный свет равнодушной луны. Гроб и гроб, что ж такого? Просто липа, отец даже лаком ещё не покрыл. Аннушка бросила в гроб подушку, сверху толстое ватное одеяло, стянула с узких бёдер юбку-пудель, которую пришлось впопыхах выкраивать из куска фетра.

Отличная юбка получилась! Конечно, платье ей нравилось больше, но что делать? Квадратный отрез фетра, подарок Таисии на день рождения, давно валялся в комоде ненужным грузом. Ткань была неплохой, фетр – материал хоть и плотный, но достаточно лёгкий, смущал только рисунок. Кошечки и собачки были «разбросаны» по кремовой расцветке ткани смешными аппликациями. Распрощавшись с шифоновым платьем, Аннушка расстелила на столе отрез и, недолго думая, обрезала края ткани, превратив квадрат в круг. Следующий круг, размером с осиную талию, был вырезан по центру. Фетр тем и хорош, что не сыпется; обтянула розовой лентой, завязала её бантом сзади, и вот тебе новый наряд. Всё ещё немного смущали кошечки, но все сомнения развеялись, когда она увидела восхищённые взгляды парней и завистливые взгляды подруг при её появлении на танцах. Да, юбка определённо имела успех!

Аннушка стянула шёлковую блузку, скинула туфли и ступила в гроб. В углу что-то скрипнуло.

– Ой! – вскрикнула Аннушка и присела, вглядываясь туда, откуда появился звук.

С трудом ей удалось разглядеть лишь тёмное пятно странной формы. «Это же охапка полыни!» – вспомнила и улыбнулась.

Сто раз она лазила на чердак, детьми они с Вовкой проводили тут все вечера. Она знала здесь всё: каждый закуток, что и где лежит. Полынь, собранная матерью ещё три года назад как средство от блох, которые внезапно откуда-то появились в их доме, давно высохла, но свой горьковатый аромат сохраняла.

Аннушка легла и закуталась в одеяло. Сквозь прореху в крыше она смотрела на холодную луну, которая висела над Землёй, как чуждая этому миру реальность. Думала о Борисе и о том, что между ними произошло что-то непонятное, похожее на эту луну, такое же холодное, но всё ещё светлое. «Это ведь не ссора?» – спрашивала сама себя. «Это просто, как непогода, после которой будет опять солнечно», – успокаивала ниоткуда взявшуюся тревогу.

В углу снова скрипнуло, потом зашелестело, и вдруг вспорхнув, пролетело над головой и опустилось на балку. Стянув углы одеяла, Аннушка вжалась в гроб. Огромная чёрная клякса закрыла оконный просвет. Голова с заострённой макушкой втянута в чёткую линию сомкнутых крыльев. Аннушка не видела глаз существа, но чувствовала его тяжёлый, придавливающий взгляд. Горло перехватило, будто кто-то сжимал его железными тисками.

«Иди сюда…» – зашумело в ушах.

«Господи, спаси и сохрани», – помолилась про себя Аннушка, немея от ужаса. Чёрное пятно дёрнулось, вытянуло в её сторону шею и зашипело.

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси меня грешную, – выдавила из себя Аннушка и, откинув край одеяла, размашисто перекрестилась.

От взмаха руки сущность встрепенулась, издала протяжный клокочущий стон, затем, резко раскинув огромные крылья, вспорхнула и, сжавшись в комок, вылетела в чердачное окошко.

***

На миг маякнув, рассвет разлился по двору яркими летними красками. Чердачное утро опутано серебряной паутиной. Солнечный свет, просочившийся в прореху крыши, скользит по лицу узкой полоской. Откинув края одеяла, Аннушка потянулась, открыла глаза и тут же зажмурилась. Какой слепящий этот луч, не даёт глаз открыть! Села, потёрла веки, посмотрела в угол. Растрёпанный стог сухой полыни накренился косматой макушкой. Тонкие веточки, увешанные миниатюрными седыми соцветиями, торчат в разные стороны. Посмотрела на мутное чердачное окошко. Запыленное стекло едва пропускало свет. Окно было глухим, ни открыть, ни закрыть, и уж тем более вылететь…

– Тьфу ты, приснится же такое! – улыбнулась Аннушка.

И всё-таки отчего-то ей стало не по себе. Она смотрела на окно и не могла оторвать от него взгляд. На мутном стекле виднелось размытое очертание страшного, перекошенного гневом лица. Злющие глаза смотрели прямо на неё холодным пронизывающим взглядом, а поджатые губы будто цедили в её сторону проклятия.

– Ха-ха-ха! – громко и совсем невесело рассмеялась Аннушка и потянулась за блузкой.

Завязывая на груди бант, она старалась не смотреть на окно и, словно выговаривала кому-то, бубнила под нос:

– Глупости! Померещилось! Ха-ха! Это Лёнька пальцем по стеклу вывел. Он маленьким всегда на окнах пальцем рисовал. Надо вымыть…

Перебирая руками юбку, она обнаружила на полотне небольшое отверстие. Дырочка имела странные, будто обугленные края. Аннушка нахмурилась – почти новая юбка была испорчена.

– Откуда это? – чуть не плача, тёрла дырку пальцем Аннушка.

Когда кроила, этого точно не было, она бы заметила. Словно кто прожёг сигаретой. Но Борис не курит, а больше она ни с кем вчера не общалась. Она вообще не переносит сигаретный дым и всегда отходит от тех, кто курит.

– Да что же это такое? – всхлипнула Аннушка, разглядывая прореху. – Пропала юбка. Сглазили! Точно!

Она вспомнила, какими завистливыми глазами смотрела на неё Таисия. Пожалела, небось, что ткань эту ей подарила. Думала, сплавила ненужную вещь, а она вон какая красота получилась.

Аннушка нервно натянула юбку, всунула ноги в туфли и, пригнувшись, пошла к выходу.

Деревянная покосившаяся дверь недовольно скрипнула, пропуская Аннушку на метровый балкончик, с которого вниз шли ступеньки – старые, рассохшиеся и почерневшие от времени доски, сколоченные отцом тринадцать лет назад. Ступив на дощатый настил, она почувствовала что-то мягкое и выпуклое под ногой.

Солнце слепило, Аннушка присела и, выгнув ладонь козырьком, прикрыла от света глаза и тут же вскочила.

Мёртвый голубь! На окровавленном, вывалившемся из черепной ямки глазу птицы сидела жирная, переливающаяся всеми оттенками зелёного муха.

Она содрогнулась от омерзения и бросилась вниз с такой скоростью, словно и не было на ней туфелек на шпильке. Спрыгнув с последней ступеньки, налетела на Лёньку.

– Опочки! – Лёнька ковырнул ногтем в зубах. – Сеструха, ты откель это?

Потерявшая дар речи, Аннушка смотрела на брата ошарашенным взглядом.

– Чего молчишь-то? – Лёнька толкнул сестру в плечо. – Чего на чердаке делала, говори?

– И… и… иди ты! – Аннушка толкнула брата в ответ. – Те… те… тебе-то чего там надо?

– Чего мне надо я сам знаю, – Лёнька вынул из кармана рогатку и повертел у неё перед носом. – А ты чего заикаться стала?

– Т… т… там п… птица. Мёртвая.

– Ага, – ухмыльнулся Лёнька. – Моя работа. Я этого голубя с первого раза подбил, в башку камень засадил.

– В… в глаз.

– Ха! С первого раза! И прямо в глаз.

– Ду.. ду… ду-ше-губ! – выдавила нараспев.

– Подумаешь, не я, так кошки бы задрали. Я за ним давно охотился. Он, гад, мне на штаны серанул, я сразу не смыл, думал, высохнет – само отвалится, оно и отвалилось, только вместе с тканью, так с дыркой и хожу, а ты говоришь: живодёр. Это кто из нас ещё живодёр, вон глянь, – Лёнька приподнял согнутую ногу, демонстрируя дыру на коленке. Дырка была точно такая же, с обугленными краями.

– Так это голубь! – прошептала Аннушка и облегчённо вздохнула. – Не зря говорят, что у страха глаза велики.

– Жрать охота. – Лёнька погладил урчащий живот. – Пойдём, что ли? Мать вчера козлятины целый казан натушила. М-м-м, объеденье! Я две тарелки съел. Ещё хотел, но мать не дала, тебе оставила. Ну, ты же со мной завсегда поделишься?

– Какой ещё козлятины? – насторожилась Аннушка.

– Так отец вчера Бяшку забил, за то, что он твоё платье сожрал. – Лёнька подмигнул. – Поделишься, не?

Рой чёрных мошек воронкой закружил перед глазами, ноги стали ватными. Падая, Аннушка успела схватиться рукой за лестничные перила. Её потряхивало, рвотные спазмы выдавливали из желудка вязкую серую массу. Перегнувшись через деревянное ограждение, она зарыдала, исторгая рвущуюся из нутра горечь.

Глава четвёртая

Тёмная ночь. Кромешная. Глаза постепенно привыкают и через минут пять начинают различать кособокие надгробия, накренившиеся кресты и заросшие кустарником оградки. Старое кладбище позабыто, позаброшено.

Тая осторожно пробирается сквозь заросли сирени, придерживая одной рукой юбку, другой прижимая к груди свёрток. Далеко ходить незачем, всё равно никто не увидит. Здесь и днём-то никого, ну разве что какой алкаш забредёт, а ночью так даже собаки этот погост стороной обходят. Вот и хорошо. Собаки могут всё испортить; вечно что-то роют, а кроличью лапу точно учуют и раскопают, а ей надо, чтоб лежало в земле, чтоб намертво, чтоб навсегда.

Тая вспомнила подозрительный взгляд Варвары Громыхиной, у которой она выпрашивала чёрного кролика. Никак противная баба не хотела уступать, пришлось отвалить за него все накопленные с зарплаты сбережения.

– Та на шо он тебе сдался? – любопытничала Варвара, женщина ещё не старая, но уже с тяжёлой отдышкой. – Может, серого возьмёшь, их у меня три? Жалко чёрного, один лишь.

– Мне чёрного надо, – настаивала Тая.

– Да какая тебе разница, мясо у них одинаковое, или ты воротник решила из него сделать?

– А вам какая разница?

– Ух ты! Какая… Может, жалко мне чёрного, больно красивый.

– Так ведь и деньги я вам плачу за него немалые.

– Уж не приворожить ли кого решила? – прищурила хитрый глаз Варвара.

– Что вы ерунду говорите? – Тая вскинула возмущённую бровь. – Шапку хочу из кролика вашего сшить, под цвет пальто, понятно?

– Понятно-то оно понятно… – хмыкнула Громыхина, и демонстративно подняла голову, разглядывая безоблачное небо, тем самым намекая на неподходящий по сезону повод.

В ответ Тая только поджала губы и настырно протянула оговоренную минуту назад сумму.

– Ладно, живым возьмёшь или забить? – Громыхина вложила деньги в карман передника.

– Забить, конечно, я не живодёр.

Варвара измерила Таю насмешливым взглядом.

– Ну тогда сиди, жди. – И поплелась за дом.

Луна на мгновение вынырнула из наляпышей-облаков и осветила тропинку, уводящую в частокол крестов. Тая поправила свёрток, который почти сполз на живот, посмотрела на миниатюрные, перетянутые на запястье чёрным ремешком, часики и огляделась. До полуночи оставалось шесть минут, а подходящего места она пока не нашла.

Нужна могила, чтоб земля более-менее рыхлая была, но взгляд цеплялся только за трухлявые пни и торчащие из пересохшей земли коряги. Дождей давно не было, сбитую землю детской лопаткой не раскопаешь, а другой возможности у неё уже не будет.

Полнолуние и пятница, конечно, повторятся, но где ей снова раздобыть лапку чёрного кролика, причём отрубленную накануне. Тая решительно направилась в сторону от тропинки и не прогадала. Первый попавшийся на пути холмик оказался заброшенной могилой, с почти провалившимся в землю надгробием.

– Отлично! – обрадовалась Тая, присела «у ног покойника» и положила на землю свёрток. Развернула бумагу и вынула лопатку. Теперь надо быть внимательней и ничего не перепутать, иначе всё насмарку. Даже хуже, всё вернётся ей же. В книге написано, что «обратка» за ломаный приворот неминуема.

Тая размахнулась и всадила лопатку в землю. Ударившись о твердь, металлическая ручка согнулась и от земли отделился и взлетел сухой ком. Ещё несколько комьев отлетели в сторону перед тем, как ручка окончательно выгнулась дугой. Тая хотела вернуть ей рабочее состояние, но передумала и отбросила лопатку в сторону; образовавшееся в земле углубление вполне подходило по размеру.

Быстро развернув окровавленную тряпку, Тая подхватила и приподняла двумя пальцами обрубок кроличьей лапы. Повертела, брезгливо оглядывая. Срез целый, но слипшаяся местами от крови шкурка свисала липкими лохмотьями по краям раны. Ей впервые пришлось рубить кость, поэтому получилось коряво, неровно, но зато с первого раза. Топором «бух», кость «хрясь», и готово. Лапку завернула в тряпку, тушку кинула собакам.

«У-у» – прогундело по кладбищу.

Тая насторожилась, прислушалась. Никого. Пора завершать обряд. Положила лапку когтистой частью на север; тут ошибки быть не могло, их хата находилась в северной части города, вот и ориентир. Склонилась, прошептала заклинание, закидала комьями ямку, присыпала смесью песка и пыли, что наскребла испорченной лопаткой и поднялась.

«У-у» – выдохнула земля.

Тут уж и луна прикрыла свой кратерный глаз седой вуалью облаков. Стало темней, но всё ещё оставались различимы очертания надгробий, которые теперь во мраке ночи казались увязшими в земле карликами.

Таких Тая видела в цирке-шапито, который весной приехал к ним в город и целый месяц давал представление. Цирк ей не понравился, маленькие силачи-акробаты с квадратными спинами и врезавшимися в плечи головами вызывали отвращение. Отвращение вызывали и миниатюрные гимнастки, с лицами и голосами пятилетних девочек.

Она бы вообще в цирк не пошла, вид карликов на афише не вызвал в ней интереса, но у афиши крутился Вовка. Он разглядывал нарядных лилипутов горящими глазами и цокал языком, не замечая слежки. Было ясно, что Вовка обязательно пойдёт на представление, а раз так, то пойдёт и она.

Но всё обернулось хуже, чем она ожидала. Вовка даже не заметил её присутствия, хотя она сидела прямо перед ним. А ведь чтобы купить нужный билет, вернее выгодное место, но не для обозрения циркачей, а для попадания в сферу внимания Вовки, ей пришлось провернуть почти шпионский манёвр. Но всё оказалось зря, Вовка смотрел не на неё, а на то, что происходило на манеже. Тая посчитала бы время, проведенное в цирке – потерянным, если бы не подслушанный разговор Вовки с братом.

– Я тоже циркачом буду, – взвизгнул Вовка, прорывая всеобщее рукоплескание.

– Ты? – выкрикнул Лёнька в его сторону. – Ты же ничего не умеешь?

– Научусь, – выкрикнул в ответ Вовка.

Аплодисменты немного стихли и он, чуть понизив тон, продолжил делиться с братом планами на будущее. – Жонглировать хочу и по канату ходить. Осенью в цирковое училище поеду поступать, и поминайте меня как звали.

Что ответил Вовка, Тая не услышала, после слова «уеду», она оглохла.

Всю ночь после представления она проплакала в подушку, а наутро, утерев слёзы, отправилась к бабушке.

Тая плюнула в сторону напоминавшего карлика надгробья. Её не мучила совесть за украденную у бабушки книгу, не было жаль убитого кролика, и нисколько не пугало ночное кладбище. Она долго выжидала подходящего случая, так чтоб всё совпало с описанием из книги по чёрной магии. А то, что этим она сломает чужую волю, так и что?

«Фух!» – Надгробье поплыло, меняя форму.

Не отводя глаз от могильной плиты, Тая присела и подобрала с земли брошенную лопатку, сжала в руке. Мысли понеслись в голове хороводом. Дурная слава древнего погоста ходила среди людей. Поговаривали, что на его месте, когда-то была церковь, которую взорвали, а из кирпичей сложили дорогу, по которой гнали каторжников и что многие из них, измученные и голодные, умирали, и хоронили их тут же у дороги, так и образовалось кладбище. Говорили, что души каторжан до сих пор иногда выходят из своих могил и бродят по окрестностям, собирая кирпичи, чтобы выстроить новый храм.

– Души трагически погибших людей не отбывают на небо, как у умерших в свой земной срок, а начинают скитаться по тем местам, где произошли эти события, и иногда наведываются к родным и близким. – Вращая белыми, как варёное яйцо, зрачками, пугала Таю бабушка.

Катаракта пожирала её зрение, но бабуля утверждала, что отдала глаза духу горихвостки, когда в детстве собирала птичьи яйца на скалах. Она вообще много рассказывала о благодатном Красноярском крае, где прошло её детство, о торчащих из земли, словно клыки великана, каменных столбах, на которых обитали эти самые горихвостки. По поверьям птичье яйцо наделяло огромной жизненной энергией и сексуальной привлекательностью, но в конце жизни требовалась расплата.

В подобные сказки Тая не верила, но накренившийся «карлик» вдруг расправил плечи и… оторвался от земли огромной чёрной птицей.

– Пшла! – Тая швырнула лопатку в сторону птицы. Услышав звякающий звук проехавшей по камню лопатки, потрясла в сторону улетевшей птицы кулаком. – Я тебя не боюсь.

Глава пятая

Внезапная яркая вспышка и оглушительный грохот одновременно ослепили и оглушили его. С трудом открыв глаза, он увидел, что на месте церкви зияет огромный провал, а над ним нависает облако пыли. Куски штукатурки и обломки кирпича были разбросаны по земле. Постепенно облако рассеивалось, открывая его взору уцелевшие части кирпичной надстройки. Над ней кружили и кричали чёрные птицы.

Одна из них направилась в его сторону. С удивлением он заметил, что по мере приближения птица становится всё больше. Менялся не только её размер, но и форма. Гордей никогда не был трусом, но эта несоразмерность испугала его.

Подлетев, птица стала описывать вокруг него не круги, а треугольники, или ему так казалось из-за остроконечной головы птицы и столь же остроконечных крыльев. Отлетев в очередной раз на метр, птица резко развернулась и направилась в его сторону, но не прямо, а под углом. Он не успел сообразить, как увернуться, острый клюв вонзился ему под ребро. От резкой боли он вскрикнул и проснулся.

Он увидел перед собой склонённое лицо Гликерии.

– Что случилось? – Она провела ладонью по его лбу. – Ты горишь!

В тусклом, льющемся из окна лунном свете её лицо казалось серым и уродливым. Растянутая по щекам тень удлинила и заострила нос, вместо глаз – бездонные дыры, всклокоченные волосы свисают сбитой паклей.

– Здесь, – Гордей ткнул пальцем в бок и потерял сознание.

Очнулся он в больнице. Рядом с его кроватью сидели две дамы в белых халатах. Одна из них была молодой и красивой, другая – пожилой и некрасивой. Красивая перебирала в руках бумажки, некрасивая протирала окуляры очков.

– Лейкоциты зашкаливают, – покачала головой молодая.

– Вот именно, – кивнула пожилая и, нацепив на нос очки, внимательно посмотрела на Гордея. – Очнулся? Вот и ладненько. Ты уж извини, милок, пришлось тебе снотворное вколоть, уж больно ты кричал. А так хоть выспался.

Про «вколоть» Гордей не помнил. Он попробовал сесть, но подреберье сразу отреагировало острой режущей болью.

– Ааа… – застонал Гордей и упал головой в подушку.

– Лучше лежи, милок. Пока мы не поймём, что с тобой.

Молодая и красивая быстро сунула листок с результатами в прозрачную синюю папку и развернула лебединую шею в сторону больного.

– Да уж, загадали вы нам загадку. Даже Матвей Еремеевич, а он не просто врач, он, ни много ни мало, эскулап, бог врачевания, посмотрев ваш анализ крови, сделал вывод, что такого не может быть.

– Я что, уже умер? – процедил сквозь ноющую боль Гордей.

– Пока нет, – бросила молодая и красивая и осеклась под осуждающим взглядом пожилой и некрасивой. – Но это какой-то уникальный случай. С такой температурой…

– Лидия Сергеевна, – снова обрубила разглагольствования коллеги пожилая и обратилась к Гордею. – У тебя, милок, была высокая… очень высокая температура, нам с трудом удалось её сбить. Надо признать, у тебя редкий фенотип.

– Может, вы инопланетянин? – пошутила молодая и заискивающе улыбнулась.

– Ммм… – простонал Гордей.

– Болит? – посочувствовала пожилая. – Потерпи малёк, сейчас ещё снотворное вколем, тогда поспишь. Надо тебе хорошо выспаться перед завтрашним.

– А что завтра? – Гордей испуганно посмотрел на некрасивую врачиху.

– Завтра, милок, на операцию.

– Операцию? – вымученно процедил Гордей. – А что у меня?

– Пока до конца не ясно. Есть только предположения, – уклончиво ответила пожилая и снова сняла очки.

– Но… – попытался возразить Гордей, и боль тут же напомнила о себе.

– Вы жить хотите? – строго спросила молодая. – Тогда прекратите возражать. Матвей Еремеевич спас не одну жизнь. Раз сказал «резать», значит, «резать».

«Нет», – хотел крикнуть Гордей, дёрнулся, и… свет внезапно погас.

В обступившей темноте он отчётливо почувствовал запах древесины. Ему ли, плотнику, не знать этот запах? Только откуда он взялся? Может, он уже умер и его похоронили? Он всё понял: он лежит в гробу, который сам себе сколотил из липовых досок. Он слышал про такое. Слышал и боялся, что и его могут так же… похоронить заживо. Холодный пот прошиб от головы до пят. Чёртов эскулап, зарезал не до конца!

Он почувствовал внезапное давление, словно что-то тяжёлое опустилось ему на грудь.

«Можешь ли ты?» – прошипело то, что давило на рёбра.

Его парализовало, он не мог шевелить не то что рукой, но даже губами. Однако, собрав последние силы, выдавил: «Ммм».

Промычал, и сразу стало легко. Будто то, что давило, в одночасье улетучилось.

Он открыл глаза. Над ним стоял высокий, грузный, неряшливый и очень раздражающий непонятно чем врач. Эскулап и бог врачевания – Матвей Еремеевич.

– Хм, непонятно, – поджав тонкие полоски губ, вынес свой эскулапский вердикт врач и вышел из палаты.

Сначала приходила та, которая красивая, потом та, что некрасивая, и ещё кто-то, кого он не знал, заглядывали пациенты из его и других отделений, к обеду собрался консилиум. Ему мерили температуру, щупали, просвечивали на рентгене, брали анализы, пожимали плечами и ахали, но вынесенный утром Матвеем Еремеевичем вердикт оставался неизменным – «непонятно».

– Так меня будут резать или нет? – вцепился в рукав халата маленькой круглой санитарки Гордей, оставленный врачами в покое.

– А чего тебя резать здорового-то? – Санитарка похлопала Гордея по плечу.

– Как здорового?

– Да так. Всё у тебя в норме, сама слышала.

– Так я домой пойду, раз такое дело? – Гордей пощупал рёбра. Боли не было.

– А это уж как врач скажет.

Глава шестая

«Ах, боже мой, боже мой! Как я опаздываю!» – пытается программировать её сознание белый кролик, глядя на квадратный циферблат. Он стремится впихнуть её мозг в колбочку, заставить бежать за ним. Не получится. Ей некуда спешить.

Иля закрыла книгу. На обложке девочка в розовом платье сидела так же, как она на траве, только в руке у неё был жёлтый цветок, а рядом в синем сюртуке скакал кролик. В правой лапке кролик держал карманные часы, прикованные цепочкой к сюртуку. «Алиса в стране чудес» было написано на обложке большими буквами. Алиса! Какое прекрасное имя, не то что у неё – Ильгида. Как только матери пришла в голову мысль назвать её таким корявым именем? Мать валила всё на бабушку, которая назвала внучку в честь своей матери. Бабка давно сгинула, а ей теперь носить дурацкое пробабкино имя до конца своих дней.

– Возьми лучше «Алые паруса». Тоже сказка, но хотя бы по возрасту, – настояла мать.

Конечно, ей давно уже пора читать более серьёзные книги, но она любит сказки. Особенно эту. Чтоб не перечить матери, Иля взяла и ту, и другую. Закончив с «Алисой» принялась за «паруса» и потерялась во времени и пространстве.

Она никогда не видела море и до этого момента даже не задумывалась, насколько оно может быть прекрасным. Теперь же ей хотелось стоять на берегу и смотреть в бескрайнюю даль, где небо целует водную гладь. Хотелось мечтать, как Ассоль! И ждать, как Ассоль, своего Грея. Ассоль! Какое прекрасное имя, не то, что у неё.

Иля сорвала травинку, очистила стебелёк от листочка и зажала его белоснежными зубками.

Полдень уходящего лета жужжит, звенит и стрекочет. Шуршит листвой в верхушках берёз и осин, переливается зелёными искрами в сосновых ветках. До сегодняшнего дня она была уверена, что самый лучший в мире запах – запах нагретых солнцем сосен. Теперь она не была в этом так уверена. Возможно, что море пахнет лучше. Щемящее томление наполнило душу. Хотелось любви, такой, как в книжке. С прекрасным принцем, который однажды придёт за ней.

В кустах зашуршало, Иля вынула изо рта травинку и настороженно всмотрелась в ажурную вуаль листвы. Кто-то пробирался сквозь заросли шиповника. В этой части лесополосы зверей не водилось, разве что ёжики, но то, что двигалось, было гораздо крупнее. Иля прижала к себе книжку и замерла. Шуршание надвигалось медленно, можно было успеть убежать, но страха не было, она ещё находилась в плену счастливой безмятежности, навеянной романтической историей о возвышенной всепобеждающей мечте. В конце концов, если нет моря, то почему бы прекрасному «принцу» не появиться из зарослей шиповника?

И он появился. Голый по пояс, с глубокими ссадинами на коже, с голодными, затравленными глазами и стекающей по подбородку слюной. Грязные штаны висели на одной пуговице. «Принц» придерживал их рукой, изрезанной длинной кровоточащей царапиной. Судя по оголённым бокам, трусов на нём не было.

– Ты… ты кто? – спросила Иля.

– Мум, – промычал странный юноша и заплакал.

– Немой, что ли?

«Принц» покачал опущенной головой.

– Откуда ты?

Парень повернул голову и кивнул на север.

– Всё понятно, – Иля встала, отряхнула платье, подобрала книжки. – Пойдём.

– Мум… – невнятно прогундосил парень, вжимая голову в плечи.

– Домой, куда… Голодный небось? – Иля поморщилась, глядя на грязные дорожки от слёз на щеках «принца», порылась в кармане, вынула носовой платок, протянула.

– На, оботрись, а то мать напугаешь.

Когда они вошли в кухню, Зинаида сидела, ссутулившись, на продавленном диване и перекладывала фотографии в картонном альбоме. На столе лежала синяя мороженая курица. Зинаида подняла голову и уставилась на дочь выпуклыми базедовыми глазами.

– Мам, надо его накормить. – Иля подтолкнула «принца» вперёд.

Базедовые глаза задёргались под длинными выцветшими ресницами.

– Зачем это? – растерянно произнесла Зинаида.

– Не видишь, он голодный.

– Голодный? – Мать распрямила плечи. – Вижу, язык проглотил. Ты откуда его такого выкопала?

– Из кустов!

– Чего? – Зинаида нахмурилась.

– Чего-чего, вылез из кустов… Оттуда, – кивнула в окно.

– Сбежал, что ли?

– Наверное, – Иля пожала плечами.

– А ты что в кустах делала?

– Книжку читала, мам.

Иля прошла к холодильнику, открыла и нырнула в него головой.

– А что, обед не готов?

– Нет ещё. Через час. Видишь, курицу размораживаю.

– А котлеты?.. Ещё вчера гора была.

– Вчера была, а сегодня уже нет. Витька с Сашкой все перетаскали.

– Вот же проглоты. Зачем ты им дала?

– Так мы же не знали, что к нам гости нагрянут… из кустов. – Зинаида отложила альбом и тяжело поднялась. Подойдя к дочери, чуть слышно буркнула: – Ты зачем это в дом привела?

– Он голодный, мам.

Зинаида снова посмотрела на полуголого парня.

– Надо его назад вернуть, пока он чего-нибудь не натворил.

– Тихий вроде… и жалкий. Покормить его надо.

– Дай ему печенья и чай сделай, а я пойду братьёв твоих кликну, пусть отведут его туда, откуда пришёл.

Зинаида пошаркала разношенными тапочками из кухни на задний двор, где, привалившись к деревянному плетню, курили, перемежая затяжки с отборным матом, сыновья. Рядом на земле валялся разобранный мопед.

– Ну и чё мы теперь Лёвке скажем? – Сашка пнул лежащее у ног колесо.

– Ну чё-чё… Несчастный случай, чё… Кабы не кошка…

– Кабы ты перед девками не выпендривался…

– Да ладно тебе, – Витька загасил бычок об забор и плюнул в сторону мопеда. – Чего-нибудь придумаю…

– Эй, вы чего там расселись, совсем плетень доломаете. – Зинаида сошла с крыльца и направилась к сыновьям.

– Чего ты, мать, бурчишь? Сами доломаем, сами и починим, – откликнулся Сашка, отлепившись от плетня.

– Да уж, вы почините… – буркнула мать, глядя на разбитый мопед. – Вы только ломать мастера.

– Мать, не начинай, а… – поморщился Витька. – И так тошно.

– Тошно тебе? – Зинаида упёрла руки в бока. – Чей мопед раскурочили?

– Лёвкин. – Сашка присел, приподнял выгнутое дугой колесо. – Покататься взяли… И покатались.

– Ох-ма! – Зинаида схватилась за голову. – Сами хоть целы?

– Угу, – кивнул Витька, прикрывая рукой рваную штанину. – Если бы не кошка-паразитка. Прямо под колёса кинулась. Пришлось вильнуть, чтоб животинку не убить, – врал Витька, зная любовь матери к кошкам.

– Кошку убить, беду навлечь, – вздохнула Зинаида. – Только как же теперь с Лёвушкой рассчитываться будем?

– Да ладно тебе, мать… – Витька достал из пачки следующую сигарету, дунул в кончик.

– Всё тебе «да ладно». Дорого мне ваши проказы обходятся. Я деньги не печатаю, посмотри на руки мои, – Зинаида протянула красные морщинистые руки. – Вот чего мне это стоит. А я уже немолода, сил уже нет коров за цицки дёргать. Вчерась последнюю чашку из сервиза разбила. Не держат руки… не держат, – заплакала Зинаида.

– Ну ма, ну не плачь, – Витька смял сигарету и обнял мать за плечи. – Я с Лёвкой перетру, как-нибудь вопрос решим и без денег. Во! Женим его на Ильке…

– Чего?! – Зинаида откинула руку сына.

– А чё?! Он давно на неё глаз положил. Думаешь, чего это он нам мопед дал… просто так? Нет. Подлизывается, задружиться хочет, чтоб поближе к Ильке подобраться. Уж я-то эти дела знаю. В женихи набивается.

– Точно! – Зинаида утёрла глаза передником. – Иля!

Витька оторопело посмотрел на мать. Он-то говорил в шутку, не рассчитывая, что мать сразу подхватит. Про «жениться» так просто ляпнул…

– Там, Иля, чокнутого привела. Сбежал, похоже. Надо его назад в дурдом отвести. Так что берите его под ручки и ведите в психушку, пока у него обострение не началось.

– Ну, мать…

– Не нукайте. Ноги в руки и шагом марш, иначе без обеда останетесь. Илька ему там все печенья скормила, как бы он к курице не подобрался, им ведь, больным, всё равно, что сырая, что варёная.

Короткий путь в психиатрическую клинику проходил как раз мимо Лёвкиного дома. Выпросив утром мопед «покататься», братья обещали к полудню его вернуть, но вышло по-другому. На полдороге им повстречались Нинка с Томкой. Такой случай – побравировать перед девками, Витька упустить не мог.

– Эх, прокачу! – дёрнув на себя ручки руля, он со всей дури нажал на газ. Мопед взвыл и встал передней частью на дыбы так, что сидящий сзади на раме Сашка едва не слетел на землю. Обдав девчат облаком пыли, Витька хотел развернуться и повторить трюк, но неправильно рассчитал скорость и угол разворота. Именно так он потом объяснял Сашке, почему они вылетели в одну сторону, а мопед полетел в другую. Ударившись задней частью о бетонный столб, мопед откинул колесо и рухнул в заросли амброзии.

После такого идти мимо Лёвкиного дома без мопеда нельзя.

– Дворами пойдём, – предложил Витька. – Чтоб на Лёвку не нарваться.

– Собаки прохода не дадут, сам знаешь. Давай уж по прямой. Всё равно ответ держать придётся. Чё уж.

Пошли по прямой. Лёвка словно поджидал их. Как увидел в окно, сразу из дома и выскочил, даже борщ не доел.

– Эй, Витька! Мопед где?

– Дома.

Витька бровью не ведёт, шагает уверенно впереди, за ним чокнутый, замыкает шеренгу Сашка.

– Как это дома? Ты же сказал на полчасика? – Лицо Лёвки покрылось бордовыми пятнами, то ли от гнева, то ли от борща.

– Некогда нам. Не видишь, что ли, мы на задании? – Витька кивнул назад. – Дурика конвоируем.

– А мопед что же?

– Вечером отдам. Вот чудика отведём сначала.

– Так я с вами пойду, – Лёвка утёр губы и направился к шеренге.

– Это ещё зачем?

– А чтоб ты не сбежал.

– Эх, Лёвка, и что ты за человек такой? Друзьям не доверяешь, значит? – попробовал надавить на совесть Витька.

– Тебе нет, потому как знаю тебя хорошо, и у Сашки вон, смотрю, глаза бегают.

– Это у него от страха. Боится, что чудик на него кинется.

– Ничего я не боюсь, – не выдержал Сашка. – Давай уж, Витька, признаемся. Всё равно ведь рассказать придётся.

– Так. – Бордовые пятна побледнели. – Разбили?

– Да ладно тебе, Лёвка, – Витька подошёл к другу и обнял его за плечи. – Ну что делать, так получилось. День такой неудачный.

– У тебя, Витька, что ни день, то неудачный. – Лёвка скинул руку друга. – Сам виноват, ведь знал, что нельзя тебе такую вещь доверять.

– Вот видишь, – обрадовался Витька. – Сам же и виноват. Раз чувствовал, что что-то случится, надо было предупредить. А ты промолчал, а ведь могли и мы в этот столб впечататься. Запросто! И тогда всё. А ещё друг!

– Ну и гад же ты, Витька! Ты знаешь, сколько он стоит? Мне батя за него голову оторвёт.

– Ну ладно, ладно, не психуй. Я же с себя вину не снимаю. Но всё можно исправить, отремонтируем твой мопед, лучше нового будет, ты только батьке пока не говори.

– Так он же вечером гараж закрывать будет, увидит, что мопеда нет, – закипал Лёвка.

– Так! План меняется. – Витька поглядел на ковыряющего в носу пациента местной психбольницы. – Эй ты, дурик, а ну пошёл отсюда.

– Бум… – буркнул пациент.

– Иди, говорю, – Витька подошёл сзади и толкнул больного в плечо. – Вон туда. – Толкнул сильнее.

Больной сделал шаг и остановился. Тогда Витька вскинул ногу и толкнул его ботинком в зад.

– Вали, говорю, в свою дурку. Туда-туда, – замахал рукой в сторону психбольницы.

– Бум, – всхлипнул больной и поплёлся в ту сторону, куда махнул Витька.

– А если заблудится? – спросил Сашка.

– Да и чёрт с ним. Давайте лучше на кладбище махнём, мировую разопьём. – Витька сунул руку в карман, вынул три бумажных рубля. – Сань, сгоняй в ларёк, возьми поллитровку.

***

«Тише ветры, не шумите… Нашу маму не будите… Пусть она спокойно спит…»

Они остановились рядом с ухоженной могилкой. Тут же столик и скамеечка.

– Красиво… Правда? – Лёвка потёр надпись на памятнике. – Прабабка моя.

Совсем рядом, метрах в 7—8 от неё другая могила, заброшенная, без креста или надгробной плиты, только приколоченная к штырю доска с надписью кривыми буквами – «Григорий Пущин».

Рядом с могилой Лёвкиной прабабки ровный конус ели, аккуратный холмик цветёт незабудками. Вокруг той, что поодаль, заросли бурьяна.

Сели за столик, распили поллитровку. Хорошо на кладбище, тихо, медленно опадают редкие листья с клёна, берёзы, ольхи, как бы успокаивая или намекая на обязательную ритуальную тишину этого места. Ан нет, любимому потомку неинтересна встреча с предками и вечностью.

– А это могила дядьки нашего. – Витька кивнул на врытый в осевший холмик штырь.

Лёвка удивлённо посмотрел на заброшенную могилу.

– Дядька? – вытянул шею, всматриваясь в надпись. – А чего не ухаживаете?

– Да ну его. Мать говорит, душегуб он. Жизнь никчёмную прожил и сгинул так же.

– Как?

– В озере утонул, где-то в дороге, тело к косе прибило. По машине только и узнали, кто это. Хотя лучше бы не узнавали, – Витька сплюнул в сторону дядькиной могилы.

– Чего это ты так? – удивился Лёвка. – Родственник всё же.

– А так. Он в городе жил, с нами не знался, матери простить не мог, что бабка ей дом оставила. А после гибели его обнаружилось, что долгов у него несметное количество. Стали к нам ездить те, кому он должен, да возмещения долгов требовать, мать машину его продала и еле расплатилась, да ещё своих добавила. Так вот.

– Тогда понятно.

– Ну раз понятно… – Витька встал, поднял со стола пустую бутылку и запустил в могилку дяди. Бутылка ударилась о доску, но не разбилась, штырь медленно наклонился и шлёпнулся на земляной холм надписью вниз, подняв небольшое облако пыли. – Вот ему на посошок.

Послышался далёкий равномерный гул поезда. Короткий, а за ним длинный гудок.

***

«Ах, боже мой, боже мой!» – Жужжали колёса надвигающегося поезда.

По рельсам шёл голый по пояс юноша, его кожа была изрезана царапинами. Одной рукой он придерживал грязные, порванные в нескольких местах штаны. В другой держал жёлтый цветок.

Машинист дал короткий гудок, но юноша продолжал идти по шпалам, словно и не слышал подаваемого сигнала.

«Ты опаздываешь!» – Белый кролик запустил лапу в карман сюртука и, вынув часы, показал ему квадратный циферблат.

– Чёрт, он что глухой? – Машинист выжал тифон, длинный гудок разнёсся по округе.

«Беги за мной!» – скомандовал кролик и поскакал по шпалам вперёд. Сжимая в руках цветок, юноша припустил за ним.

Глава седьмая

Утро началось с тишины. Это странно, обычно за окном щебечут все кому не лень, а тут словно вымерли. Гордей поднялся, расправил плечи, почесал шею. Зарос за выходные, побриться треба. Вынул из штанов ремень, взял с полки бритву.

«Вжик, вжик», – присвистывает лезвие, проезжая по коже ремня.

Гордей попробовал пальцем остриё, довольно хмыкнул, охватил пятернёй подбородок. С правой стороны пальцы нащупали выпуклость. Снова хмыкнул, теперь озабоченно и подошёл к зеркалу. Под чёрной щетиной выпуклость просматривалась плохо.

– Глуша! – Крикнул во всё горло.

Послышался металлический грохот, и через секунду в комнату вбежала Гликерия.

– Что случилось? – Глаза большие, испуганные.

– Неси мыло, бриться буду.

– Фу ты, напужал-то как. Чего орёшь, будто скаженный?

– Неси, говорю. Да побыстрей.

Через минуту Гликерия принесла наведённый в стаканчике мыльный раствор и помазок, протянула мужу.

Гордей щупал бороду и хмурился.

– Случилось что? – Снова с тревогой посмотрела на мужа. – Что это у тебя?

– Где?

– На бороде. Вроде как перекосило лицо.

– Сам не пойму. Шишка какая-то.

– Болит?

– Не болит вроде. – Гордей поболтал помазком в стакане. – А ну постой пока. Не уходи.

Намылив подбородок, он аккуратно провёл лезвием по выпуклости, странная шишка выпирала из-под щеки бесформенным бугорком.

– Господи, это ещё что такое? – Гликерия прижала руки к груди и запричитала: – Что с тобой творится, Гордей? Что за напасть на тебя навалилась? То пальцы скрючило, смотреть страшно, теперь лицо уродует. Что за хворь такая? Говорила, надо было сразу к дохтуру идти. Не просто так шишаки эти на пальцах повылазили, вот теперича и до лица добрались. Прошу тебя, пойдём к дохтуру, вдруг ещё не поздно остановить заразу эту. Может, ещё можно вылечить.

***

В светлой приёмной Матвей Еремеевич нервно постукивал карандашом по столу.

– М-да… Непонятно.

От этого постукивания Гордея затошнило.

– Я ещё в первый раз предположила, что он инопланетянин. – Сверкнула голубыми глазами Лидочка.

– М-да? – Матвей Еремеевич не отрывал глаз от шишковидного нароста. Рука с карандашом замерла в подвешенном состоянии.

– Что за чушь! – вступила в разговор пожилая дама, сдвинув очки на нос. – Скорей всего это какое-то редкое заболевание лимфатической системы.

– М-да? – Рука опустилась, и карандаш застучал быстрее.

Гордей снова пощупал шишку, он щупал её через каждые полминуты, всё больше убеждаясь в том, что шишка растёт. Причём разрасталась она не только наружу, но и внутрь.

– А что скажете вы, Матвей Еремеевич? – Глаза Лидочки заиграли голубой лазурью.

Карандаш на секунду замер.

– Резать. – Карандашная дробь ознаменовала окончательный приговор.

***

– Ох, Гордей, Гордей! – Гликерия утёрла платком глаза. – Что же теперь будет?

– Как будет, так будет.

– Зачем ты сбежал, зачем дохтура не послушал? Вона как тебя разнесло, а только полдня прошло. Страшно мне смотреть на тебя.

– Так и не смотри вовсе, раз страшно.

– Я-то ладно, а как на улице покажешься, ведь шарахаться начнут. Может, и правда, лучше было отрезать её, чтобы дальше не пошло.

– Да отстань ты!

Гордей вышел из комнаты, но задержался в коридоре. Нервное состояние отняло силы. Тошнило, ноги подкашивались. Немного подумав, он отодвинул занавеску и прошёл в нишу. Диван скрипнул под грузным телом. Гордей вытянулся во весь рост и через минуту заснул. Проходя мимо, Гликерия печально посмотрела на широкую спину мужа и, вздохнув, задёрнула занавеску.

В хлопотах пара часов что минута. Приготовив обед, Гликерия на цыпочках вернулась в коридор и заглянула за занавеску. Гордей не спал, он смотрел в потолок и тяжело дышал. Она хотела незаметно уйти, но он позвал:

– Иди сюда.

Она присела на диван рядом с ним.

– Что, Гордей?

– Сон мне снился странный, вроде в яме я, а сверху ворон кричит.

– О божечки!

– Я из ямы вылезти пытаюсь, а земля под ногами чавкает, небо гудит и колокол церковный бьёт.

– Это всё из-за переживаний…

– Подожди, не перебивай. Солнце заходит, а ворон в чёрный силуэт превращается, смотрит на меня, страшно так смотрит, и голос, тихий такой, вкрадчивый, пугающий, говорит мне, что должен я силу принять, иначе… – Гордей замолчал.

– Что же иначе, Гордей?

– Не расслышал я. Церковный звон вдруг оглушил. И я проснулся.

– Так откуда звон? Мы же на отшибе, а церковь вона где, отродясь звон сюда не доходил.

– Не знаю. – Гордей приподнялся, сел. – Но видимо придётся мне силу принять, Глуша. Деваться некуда.

– Какую силу, Гордей?

– Тёмную силу земли этой. Я её пробудил, когда дом начал строить, значит не отвертеться теперь. Я не говорил тебе, уж много раз мне велено было принять её, не хотел я, упорствовал, а она тенью за мной ходила, предупреждения посылала, голосом звала. Обмануть я её пытался, вроде как согласие давал, а сам потом открещивался, вот она мне и мстит. То пальцы вывернет, то под ребро шпынёт, теперь, видишь, совсем изуродовать решила. – Гордей вздохнул.

Гликерия с ужасом смотрела на мужа, не веря и не понимая, о чём он говорит. Решила, что бредит и приложила руку ко лбу. Лоб холодный. Нежно провела рукой по щеке.

– Ой! – Схватила руками его лицо, повернула к себе. – Нету!

– Чего?

– Нету шишака-то! Сам потрогай.

Гордей схватился за подбородок, стал щупать, гладить, пару раз пошлёпал ладонью.

– Вот и ответ.

Глава восьмая

– Гляди, как новенький! – Он провёл рукавом по заднему крылу колеса. – Ну и намучился я с твоим мопедом, Лёвка! Кое-что и прикупить пришлось. На свои, между прочим, сэкономленные на сигаретах. – Приврал Витька.

Тонкий намёк Лёвка понял, но виду не подал.

– Какой ж новенький? Рама вся в царапинах и колесо гнутое.

– Царапины на ходовые показатели не влияют. А колесо?.. – Приподнял заднюю часть мопеда, подёргал колесо. – Нормальное колесо. Это у тебя со зрением неполадки. Ты давно у окулиста был?

– И не был никогда… – заморгал Лёвка.

– Так у тебя косоглазие. Ты сходи, проверь.

– Чего? – Щёки Лёвки налились румянцем.

– Начальная стадия… – Витька опустил мопед, подошёл к Лёвке, заглянул в глаза. – Да ты не переживай. Если вовремя обратиться, то можно исправить.

– Сам ты косоглазый! – Лёвка отвернулся от Витьки и подошёл к мопеду. – Ты его проверял? Он хоть заводится?

– Ещё как! Сань, скажи?

– Угу, – угрюмо поддакнул младший брат. – Один раз.

– Один? – Лёвка вопросительно посмотрел на Витьку.

– Зато как! С пол-оборота!

– Один раз – не показатель.

– Так мать раскричалась, мы же ночью ремонтировали, пригрозила разбить тарахтелку, пришлось свернуть испытания.

– Мне тоже от отца досталось. Соврал, что бензин кончился на полдороге, потому у вас и оставил. Не поверил батька, сказал, чтоб вечером мопед в гараже был. Я отцу никогда не врал, всё из-за вас.

– Так ведь и мы пострадали из-за вранья твоего, Лёвка, пришлось ночь не спать, ремонтировать, учитывай.

– Давай уже заводи, что ли? – Санька пододвинул мопед к брату.

Витька взгромоздился на сиденье, выжал левой рукой тормоз, правой вставил ключ в замок и провернул. Мопед вздрогнул и разразился глухим болезненным кашлем. Потарахтев пару секунд, взвизгнул и заглох.

– Ну и чего? – Лёвка упёр руки в боки.

– Это называется: разбудил, – подмигнул Витька и снова крутанул ключ.

Мопед подпрыгнул и отчаянно затарахтел.

– Ну, – заорал сквозь грохот Витька, – я же говорил с пол-оборота. Слышишь, как звучит?

– Грохот какой-то подозрительный, – заорал в ответ Лёвка.

– Ты, Лёвка, когда уши компотом моешь, косточки вынимай, – орал Витька. – Это же музыка! Симфония!

Из-за сарая показалось рассерженное лицо Ильгиды.

– А ну глуши! – замахала руками сестра.

– Чего тебе? – гаркнул Витька в сторону сестры и сильней надавил на кнопку стартера, не отпуская сцепления. Грохот усилился.

– Глуши, говорю, – Иля подошла и стукнула брата по руке.

Витька заглушил мотор.

– Чё надо?

– Что вы тут шум подняли на всю округу? – Быстрый взгляд Или на Лёвку заставил едва побледневшие щёки последнего снова разрумяниться.

– А тебе чего?

– Того… Мешаете.

– Чего мы тебе мешаем, книжки читать, что ли?

– А хотя бы…

– Мы тут делом заняты, а не ерундой как ты. – Витька сплюнул сквозь зубы.

– Каким ещё делом? – Иля строго посмотрела на Лёвку.

– И.. и.. испытания проводим, – нашёлся Лёвка.

– Твой мопед? – Синие глаза смотрели магически холодно.

– М… мой.

– Вот и испытывай его у себя дома, понял?

– Угу, – Лёвка поджал губы.

– А ты чего здесь раскомандовалась? – вступился за друга Витька. – Мопед – это калым, нам с Санькой за тебя.

– Чего? – в унисон прозвучали голоса Или, Лёвки и Саньки.

– Ну это я так, предположил, – усмехнулся Витька. – Вдруг он на тебе жениться решит. Вот мы ему с Санькой сразу счёт и выставим. – Заржал, обнажив кривые зубы Витька.

На этот раз покраснела Иля.

– Дурак, и не лечишься.

– Ой-ой-ой, а сама-то, глянь, зарделась как помидор.

– Ах ты! – Иля замахнулась на брата.

– Ладно, Вить, прекращай, – примирительно прогундел Лёвка. – Вижу, работает мотор.

– Так что? Кружок по округе и домой?

– Лучше сразу домой.

– Без испытаний? Не, Лёвка, я так не могу, я же перед тобой отвечаю за качество ремонтных работ. – Витька любовно погладил соединительную планку руля. – Давай я с Саньком его прогоню по проложенному в прошлый раз маршруту, ну, чтоб убедиться, что всё в порядке, а ты потом Ильку прокатишь.

– Ещё чего, – фыркнула Иля, но осталась стоять рядом с мопедом. – Никуда я не поеду и вас предупреждаю: с утра милиция в районе шастает, попадётесь без шлема, отберут мопед и оштрафуют.

– Врёшь! – скривился Витька. – С чего милиции шастать?

– Не вру. Говорят, труп на путях нашли, поезд сбил кого-то.

– Чёрт! Как некстати, – Витька задумался. – Что ж ты, Лёвка, нам мопед без шлема подсунул?

– Кто ж знал? – Развёл руками Лёва.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.