# Это только мой рейс

Татьяна Муратова

Рассказы о детстве из жизни мальчиков и девочек от шести до шестнадцати. В каждом - тот мир, который настоящий, который можно тронуть руками, увидеть глазами и отпечатать в сердце. Немного юмора, немного боли.

## Это только мой рейс

Сейчас всё расскажу. Зовут меня Лиза, и сегодня я… Лучше по порядку.

Натянув оранжевые митинки, распустив волосы, трепеща парусом цыганской юбки на ветру, я неслась на роликах по оживлённому тротуару и ловила руками вечность. Пусть вязаная кофта, мой первый крупный опыт, не удалась – скособочилась, зияя неровными дырами, а ролики, доставшиеся от старшей сестры (а той от кого-то через после-третьи руки-ноги), натирали в щиколотке – ерунда! Правая рука ловила воздушную струю, а левая махала прохожим. Толстая джинсоупакованная мамка с коляской увернулась в сторону и запоздало фыркнула в спину. Два мужика с пивными животиками увлечённо обсуждали мужицкие проблемы – я промчалась мимо ауры стеклопакетов и металлопластика. Из хоровода лиц выделилось одно, и на пешеходном переходе, схлопнувшем движение ветра вечности, воплотилось в девушку двадцати лет с хвостиком. Она, восторженно всхрапнув, хлебнула взглядом мой образ:

– Ты такая красивая! – даже пальчиком провела по руке, присваивая кусочек вечности.

Я покраснела, кивнула благодарно: «Спасибо», рассмеялась в небо: «Лиза красивая, Бог!»

На самом деле, не идеально красивая. Но это не важно, сущая ерунда. Важно, что не задрот и не изгой, я – личность, жаждущая гармонии! Жить без неё не могу.

Сбросив в прихожей ролики, рассмотрела покраснение на нежной коже. Тут моя смекалка бессильна – ролики жали, стирали ноги, но новые не купят. Если только на ДР, но на ДР у меня та-акие планы! Придётся ловить драйв и ветер старыми роликами, пока ноги влезают. Я настойчиво взращивала в себе талант манипулятора, но, увы, пока он действовал лишь на бабушку, учителей и одноклассников, родители не поддавались, а на крёстном испытывать побаивалась.

Завернув в ванную, остановилась перед зеркалом и посмотрела в глаза – родные, загадочно счастливые. На щеках – румянец, растрёпанные волосы воют о причёске. Мама в моей голове вздохнула и покачала головой. Папа… ну его, не буду я косу заплетать – весь шестой класс и даже половину седьмого с косой ходила, хватит. Подняла руки, проверяя подмышки. Довольно хмыкнула.

– Я взрослая, самостоятельная и независимая женщина, – произнесла личную мантру, свысока смерив отражение тренированным взглядом.

Получилось! Ажно щекотка пробежала по носу, пальцам и вихранулась вокруг сердца. Ух! Наверно, это счастье или его обещание – не разобралась пока. Ну, не крашиха ли я?

– Лиза! – раздражённо взвыла Вероника из коридора. – Чего ролики разбросала? Я чуть не упала. Убери.

– Сейчас уберу, – со старшей сестрой лучше не спорить.

Я и не спорила. Только иногда огрызалась, когда втихаря таскала сестрину одежду и получала за такую самостоятельность нагоняй. Вероника собралась уходить. «Хм, хорошая, однако, кофточка», – я примолкла, с азартом следя за сборами: «И духи новые тоже ничё… Где она их хранит? Как пить дать, на верхней полке за книгами. Придётся стремянку волочь».

Вероника весь одиннадцатый класс работала во «Вкусно и точка», поэтому могла позволить себе обновки. У моей тушки так не получалось. Бедственное финансовое положение расстраивало донельзя мою нежную душевную организацию. Родители не спешили благосклонно оплачивать сущие мелочи одной из любимых дочек. А ведь мне жуть как нужны – сейчас перечислю. Во-первых, любимый новый гель для душа (осталось чуть меньше полбутылки – если ежедневно мыться, на неделю не хватит). Во-вторых, гель для укладки волос (ещё гель для расчёсывания, но не настолько срочно). В- третьих, книга Стивена Кинга «Кэрри» (во-первых, две я прочитала, во-вторых, собственную библиотеку необходимо пополнить тридцать восьмым экземпляром). В-четвёртых, два, а лучше три мотка пряжи (на свитер). В-пятых, новый набор индийских благовоний (видела с запахами майорана, розмарина и лотоса). В-шестых, мелочи всякие: зелёный лак для ногтей (на этой неделе по скидке), пицца с друзьями и бусины для ловцов снов. Если что-то забыла, включу в следующий список. Мелочи же? База. Ещё бы швейную машинку…Эх, одна надежда на ДР – и родители, и бабушка, и крёстный добреют, уже года два вместо глупостей красные бумажки дарят. Даже бабушка, которая всё моё детство ворчала, что любой подарок дорог и должен радовать, поэтому дарила пять лет подряд трусы и колготки. Но на целый год красных бумажек не хватает. Зачем я в прошлый раз купила двенадцать томов «Котов-воителей»? Впрочем, это – память, ностальгия по детству. Продавать не буду.

– Что есть покушать, бро? – спросила у Вероники, пока та не убежала по важным ЕГЭ-шным делам.

– Ничего, – невозмутимо ответила сестра. – Кушать будешь в деревне, мама накормит, – и уже уходя. – Вари сама, не маленькая.

Ага, как же. Что мне за это будет?

– Блин, Ника…, – я, действительно, кушать хочу.

– Блин на сковородке. Будет, если постараешься.

– Блин, блин, блин, ты меня буллишь.

Сегодня я уеду на каникулы в посёлок, к маме, папе, бабушке и младшему братику. Летняя практика в художке закончилась, до сентября можно лопать ягоды с куста, грызть морковку с землёй, истреблять гороховые заросли, нырять в озеро с лебедями, слушать музыку, смотреть кино, подбивать папу на путешествие, на шашлык с костром, бабушку на пирожки и омлет с тепличными помидорами, маму на баню с квасом, знакомых детей на велогонки. Нюхать летний знойный воздух, солнечную макушку брата, потные от жары ладошки, мокрый иван-чай (кого собирать заставляли? меня заставляли! кто пил чай? папа пил! где справедливость?), грибной осинник (кого гнали:” Иди, глянь под осинами, может, чего выросло”? правильно, меня гнали! а кто ел? все ели, спасибо маме говорили, где справедливость?), щавелевый суп (пах грядками и комарами) и квасную окрошку (пахла огурцами и ветром на терраске). По-моему, неплохо. Не мечта, но терпимо. Правда, пока непонятно, есть ли в деревне источник вечности? Не хотелось бы терять столь ценное приобретение, мой секрет ото всех-всех, даже от Вероники.

Вероника оставалась в городе, она на работе питалась. Я тоже хотела есть, между прочим, но готовить лень. И посуды грязной полная раковина. Две недели мы с сестрой одни жили, чистых кастрюль не осталось. Как-то грустно. Муха ползла по столу, крошки изучала. На плите каша размазана. На новой скатерти некрасиво зияла дыра – отвернувшись, вроде забывала – ан нет, никуда не делась, упрямая; стыдила: “Кто горячим чайником прожёг, а маме не сознался?”. «Приеду в деревню и сознаюсь. Когда мама спать захочет – самое верное время, у неё тогда сил сердиться не останется», – глуша муки совести, поставила на дыру разделочную доску, а сверху горшок с цветком. А что, красиво. Цветок, правда, подвял, но его Вероника обещала поливать, я тут ни при чём. Вот совсем ни при чём.

Однако, аппетит разыгрался, придётся кашеварить. Дело в том, что я не люблю магазинные пельмени, и гречку не люблю, и макароны. Я люблю суп, в нём добрая энергетика и оттенок подчинённого хаоса. Во как завернула! Я вообще умная, а про хаос, энергетику и вечность думаю много. Может, книжку напишу или картину нарисую. Но суп варить совершенно в лом, надо отдохнуть, да собираться в дорогу. О, счастье, в одном из шкафчиков Вероника спрятала полуфабрикат томатного супчика с сухариками – то, что надо. Никак сестрёнка не поймёт: бесполезно от меня секретики заначивать, у меня нюх.

Заморив червячка (посуду практически не запачкала – вот молодец!), решила отдохнуть, насладиться одиночеством. Напевая во всё горло: «Алкоголь мой друг, Алкоголь мой враг»*(1) (благо некому у виска покрутить), улеглась на кровать. Всё-таки комфорт – наше всё. У меня шикарный уголок. Мы с Вероникой делили комнату пополам, это не интересно; я пыталась уговорить сестру провести границу владений, но она лишь фыркнула. Вот если бы она была младшей сестрой, другое дело, я тогда б спрашивать не стала.

Зажгла палочку благовоний. Довольно огляделась, но насладиться обстановкой не дал телефон, вкрадчивым сладким голосом запев: «Ты мой миленький, мой сладенький ты котик, положу сосисочку тебе я в ротик»*(2). Уже два года эта мелодия на дозвоне и всё в фаворитах, хотя в планах сменить на «My little Pony»*(3). Звонила мама.

– Да, собралась, ещё вчера. Две сумки и рюкзак. Да, тяжело.

На заднем фоне хныкал братик, но мама вышла из комнаты и мы смогли спокойно поговорить.

– Бери самое необходимое. Небось, Стивена Кинга везёшь?

Я улыбнусь – мама словно в сумку заглянула – как у неё получается?

– Я без книжки не могу, взяла, конечно.

– Здесь есть библиотека. Обошлась бы два месяца.

Я вдруг поняла, что соскучилась.

– Два месяца и четыре дня.

– Хорошо, – мама, как всегда, смирилась, – Вероника тебя проводит на вокзал.

– Она согласна? – не иначе, мама использовала аргумент кирпича – своё веское родительское слово вкупе с холодом в тональности.

– Сказала: подумаю – значит, проводит. Попроси сумку донести.

Я поморщилась – просить сестру то ещё унижение, фыркнет: «Я тебе не ишак» или «В метро забуду… нечаянно». Уловив с моей стороны паузу, мама надавила:

– Повредничает, но поможет.

– Мам, а как я автобус узнаю?

– Объявят, на какой платформе посадка. И на лобовом стекле у автобуса указан рейс. Не промахнёшься. Позвони, когда сядешь. Теперь о грустном.

– Чего? – Раз мама использует констатацию «грустный», то всё гораздо хуже.

– Говорю сейчас, потому что когда приедешь, папа сразу воспитывать начнёт. В общем, я не подумала… Те фотки, что ты переслала со своего канала, я отправила папе, хотела похвастаться. Он же меня постоянно бездомными кошками «Отдам в хорошие руки» заваливает, на жалость давит, я в ответ решила пейзажи скинуть – пусть любуется. Он же перешёл на твой канал и ужаснулся. Такую отповедь мне забабахал!

– Мам, удали, срочно удали! – я струсила, потому что папа наказывал не словом, а делом.

– Он посмотрел уже.

– Всё равно удали. Ну, как ты могла? Что он сказал?

– Лиз, я не в курсе, что у тебя там. Ты просила не смотреть, я и не смотрела. А папа сказал, что жуть. Это правда?

– Как сказать… Он не правильно понял… Нельзя ему такое читать!

– Удалю, но мне велено с тобой побеседовать. И жди от папы нагоняй.

– Он же теперь мне чемодан не купит, – мозги испуганно вопили: «Папа абьюзер, насилие в семье!»

Согласна, не абьюзер, но токсик точно.

– Прости, но следи уж за своей речью. Ты ругалась? На кого?

– Не поймёшь. Трудно объяснить.

– Я вынуждена контролировать. Я ведь тебе доверяла.

– Ну и пожалуйста, новый канал заведу, – обижаюсь.

– Приедешь, поговорим. Еду берёшь?

– Йогурт, бутерброд, пиццу, – ещё чипсы, напоминающие кошачий корм, но маме быть в курсе не обязательно.

– Тоже вес. Может, потерпишь? Ночью спать надо.

– У меня в дороге аппетит зверский, знаешь ведь.

Попрощались. Уж лучше бы папа узнал про клуб «Романтики», там я прокачивала дружеские отношения и Версаль покоряла, а вот на канале мы обсуждали алкоголь. С положительного ракурса.Ух, не видать мне чемодана!

Я осмотрелась вокруг. Ёщё оставалось время для отдыха. Несмотря на неприятное известие, настроение предвкушения дороги приятно томило сердце. Наконец поеду одна! Как взрослая. Два месяца назад получен паспорт. О, это отдельная история, сколько раз я перефотографировалась с разными серёжками (все серёжки делаю сама!), причёсками, сколько мучилась над эстетикой росписи и сколько перерыла предложений обложек на Озоне, Вайлдберризе и Авито. Вот он, дубликат бесценного груза, моя путёвка на подработку, самостоятельное путешествие и банковскую карту! Мне четырнадцать лет и я самостоятельная независимая женщина. Самодостаточная. Уверенная. Смелая.

По комнате приятно тянуло восточными благовониями – сандалом, чайным деревом и бергамотом. Полки вдоль стены с соседями по площадке, через которую по ночам слышится кринжовая музыка и телефонная болтовня, заставлены любимыми книгами и коллекцией бутылок. К бутылкам я охладела, но в них вложено столько сил, азарта собирательства и отжатых от обедов денег, что моё ЧСВ (чувство собственной важности) не готово расстаться со стеклянно-алюминиевым обзором. Вязаные по молодости игрушки и привидение из марли живут на верхней полке. На нижней – необходимые милые вещицы. Их много: шкатулки с украшениями, косметика, акварель и фломастеры, десять штук солнцезащитных очков, иконка с молитвословом в уголке и много ещё чего, не помню конкретно. На большой стене вовсе красота, лежи, да любуйся: плакаты, рисунки, ловцы снов, виниловые пластинки, вязаные шапочки. Под кроватью крупное богатство: мяч, прибор для выжигания, журналы, пряжа, даже маленький старый чемодан. Две Ани – подружки-одноклассницы назвали мой уголок райским. Ха, пусть завидуют молча!

Я сейчас даже без наушников. На два месяца расстаюсь с любимым уютным уголком. В посёлке всё не так: бревенчатые стены, шкаф душный, письменного стола вовсе нет, книг мало, пол холодный. Зато камин есть – о, ради камина и дождь потерпеть можно. Я закрыла глаза и завопила душевненько: «Мои поцелуи как нож тебя режут!»*(4)Хорошо, никто не морщится, не скрипит о провонявшей комнате и об отсутствии слуха, никто в стенку не стучит. Слышат ли соседи? В отличие от мамы я не дорожу тишиной. Эх, жаль, соседка зимой помогала найти утерянные – да-да, мной – ключи (как они оказались в соседнем подъезде, до сих пор не понятно). То есть, конечно, не жаль, а хорошо, но теперь вроде как следует быть благодарной. Ладно, запела тише.

Ника вернулась почти в девять вечера; я разволновалась – выходить через полчаса. Ладно, через пятьдесят минут, но момент-то ответственный – можно сказать, я, как почтальон Печкин, только жить начала. Моя нежная душевная организация страдала, и каким-то образом половина сестричкиных сосулек ушла на поддержание крепкого эмоционального фона. Надеюсь, бро обнаружит похудение заначки после моего отъезда – телефонный игнор к тому времени станет не актуален, а в чате ругаться старшим статус не велит.

На пару перекусили хлопьями с молоком – не любила, но присоединилась, сама не знаю, почему. Стали наряжаться: я в комнате, Ника в санузле – ещё и закрылась, будто я подглядывала когда.

Образ выхода в люди заранее никогда не обдумывала. Начинала с детали. В дорогу надела кирпичного цвета шаровары (да ладно, цвета железноокисной акварели) с чёрными слониками. Обязательно – кислотные жёлтые носки с красными клубничками, поддерживать моральный дух. Перебрав футболки, нашла оверсайз с невнятным рисунком (похож на пирата из мультфильма или игры – можно в чате спросить, кто-нибудь просветит, откуда). В ночь нужна куртка – мамину взяла: во-первых, она её забыла, во-вторых, если я заимствовала вещи, не ругалась, как Вероника, лишь выводы на подкорке взглядом записывала. Почти буллила, на грани. В-третьих, папина и мамина одежды очень уютные, я помнила всю одежду, даже папину джинсовую куртку, в которой он меня в садик на руках носил.

Гм, дальше ступор. Вязаная повязка с лягушачьими глазами или братишкина кепка? Очки сердечками или звёздочками? И случайно носки любимые прошлогодние отрыла, с котами. Кроксы ещё Вероникины стыбрить бы, да в сумке места не осталось.

– Пошли, – сестра с одним наушником в ухе пилила меня своим авторитетом у входной двери.

Я скорчила рожу: не кайфово собираться в спешке, но так получилось. Вот когда вырасту… Я уже выросла, забыла. А-а-а, на правую ногу – клубничка, на левую – кот, мамина куртка, братова кепка – злыдня ты, Вероника, только и дала секунду в зеркало глянуть!

Хорошо хоть с сумкой помогла: с самой тяжёлой, где книги и камни с озера, а с вязаньем и едой я несла. Вероника молчала. Гиперфиксация строгости. Наушниками отгородиться всякий может, я ж зарядку на автобус берегла, шла и пела вполголоса: «У меня секретов много, а слушатель один»*(5). Жуть как хотелось петь и общаться, но с сумками неудобно.

Вот и метро. Не эстетик, не лайк, не комфорт. Минус вайб.

– Я рыба или птица? – заглянула в лицо.

Сестрёнка вздохнула и вынула наушник:

– Что?

– Как думаешь, я рыба или птица?

Вероника потерялась на секунду, следом бросила на меня взгляд, который мне никак не удавалось повторить:

– Кринж.

Мы уже в вагоне. Почему меня всерьёз никто никогда не воспринимал?

– Мне кажется, я птица, а Аня и другая Аня говорят – рыба.

Вероника старалась понять, по бровям видно. Не получилось, не шарит, ведь её четырнадцать в две тыщи двадцатом остались. Подразнила бы старой сестрой, но вдруг обидится, а сумка тяжёлая.

– Я на самом деле приёмная и фея Винкс с магией огня, – выдала убийственную (по крайней мере, для бабушки) фразу, но сестрёнку на диалог не прошибло. Крепкий орешек.

Она же моложе бабушки. Волосы покрасила. А мне папа не разрешил. Ничего, у меня на этот случай придумана хайповая инициатива, «шок родителя»: явиться пред его очами с подругами – одна синяя, другая зелёная, а я всего-навсего рыжая. Неужели, не прокатит?

В вагоне было тесно и душно. Мужики вытирали пот с лица бумажными салфетками. Фи-и, мама тоже так делала, когда на велике в гору забиралась. Неприятно.

Я достала бутылку с водой и отпила. Вероника проследила, но глотнуть не попросила.

– Денег дай, – схватив внимание, выдала просьбу, и добавила на всякий случай, – пэжэ.

Кодовое слово не сработало, сестра привычно закатила глаза к потолку, словно киселя хлебнула, что в школьной столовке. Ну и не надо. Я достала наушник и включила музыку.

Народ вокруг создавал физиономиями хмурую обстановочку, а ведь одеты прикольно – секонды рулят. Плюхнулась на свободное место и прикрыла глаза. Где в посёлке ловить вечность? Трудно перестроиться. Очень трудно. Всё ещё далеко. Мешала музыка. Не та. Вынула наушник и вслушалась: « Тук-тук- тук… Следующая станция…» В посёлке бельё развешивали на верёвках прямо во дворах. Гаражи кирпичные с навесными замками. Дядьки курили, сидя на пеньках, слушали: «Ты морячка, я моряк» (6). Велосипеды просто так у магазина оставляли, не пристёгивали. И фоном птичье щебетанье круглый день. Открыла глаза, на сестру посмотрела, почему-то вспомнила, как мы в детстве шалаш на пригорке строили, никого в него не пускали, только себя. А теперь она влюбилась. Это, наверное, круто. У меня не получалось.

Напротив уселся, судя по волосам, ровесник или чуть младше. Вероника не верит, что я возраст по волосам и причёске определяю. Бывает, ошибаюсь, но это по секрету, для всех я крутая. Просто одноклассники – те, которые волосы красили, к лету эксперименты закончили, определились с цветом, а этот, видно, в поиске – красный ему не идёт. Худи чёрный с агрессивной тематикой – наши такое в прошлом году носили. Телефон в руке – тут не угадаешь, телефону все возрасты покорны (не, не моя мысль, мамина или Пушкина, они уж мнее всех).

Любовь у меня была, в детсаде и в первом классе, Никитой звали – беленький, тоненький, кусочками хлеба угощал. Мы договорились пожениться. Глупые. Сейчас я поумнела. Папика заведу лет через десять. Серьёзно, даже маме сказала, а то: на брата не орать (я, между прочим, пример брала с родителей), папу слушаться ( все притворялись, а я на самом деле?), маме помогать (устала, мне бы кто помог) – нечего воспитывать, я и так умная. Умные тоже денег хотят.

Наконец выползли из метро. Опять сумки. Зачем крема с шампунем взяла? Хорошо бы в Вероникину сумку сбагрить. Уже стемнело. Одной страшновато идти. Пол одиннадцатого, через сорок минут мой рейс.

На вокзале людно и шумно, глаза разбежались – есть интересные экземпляры, хотя Китай и тут отметился. Обшарил нас металлоискателем неприятный дядька – маленький, толстенький, нос картошкой.

– Пошли, кофе попьём, – раздобрилась Вероника.

– Мне энергетик! – подскочила от радости.

– Обойдёшься, – хмыкнула сестра, – капучино, американо или латте?

Вероника так редко демонстрировала сестринское милосердие, что хоть я не пью кофе – я ж не кофеман (в том смысле, что нахожу иные способы вдохновения) – но попыталась наглеть:

– Двойной флэт уайт.

– Два латте, – заказала неподдающаяся гипнозу сестричка.

Что ж, латте очень даже неплохо.

– Пирожок с яблоком, – давила, терять нечего, оплата за кофе уже прошла.

– Пирожок с яблоком и маленькую пиццу, – резала меня на зависть ближайшая родственница.

Ну и ладно, проводила же.

Сели за смешной пластмассовый столик, пили кофе, ели напополам пирожок и пиццу.

– Ты чего? – засмеялась Вероника, рассматривая моё мечтательное выражение лица.

– Вечность ловлю, – созналась с трепетом.

Вероника снова смеялась, а мне было хорошо. Ничего не происходило, а мне хорошо. Сестра замечательная. Братишка не вредный. Родители понимающие. Подруга красками делилась. Вечностью запаслась. Внутри тянуло, дребезжало предвкушением жизни. Словно случится что-то. Не понимала, приятно или наоборот, но чувствительно, сил терпеть не было. Думала, это вечность снаружи внутрь лезла, каждый раз по-разному: мягко до щекотки, жёстко с болью, ослепляющее до невозможности дышать. Я одна такая. Нужная. Секретная. Красивая.

Хотела поцеловать Веронику, но осмелилась только обнять, замереть носом в районе плеча. Дышала, дышала. Она похлопала по плечу:

– Пора, Елизавета.

– Я Лиза, – тут же нахмурилась.

Вероника опять улыбнулась. У неё снисходительно-тёплая улыбка, я простила ей всё-всё. Даже давление авторитетом. И спортивный костюм, который купили мне, а Вероника забрала, потому что она выше. А ещё то, что в мой день рождения она ушла в кино с подругами, а не со мной, тоже простила.

На платформу провожающих не пустили, поэтому помахали друг другу, послали воздушные поцелуйчики и разошлись. Я, увесившись сумками, пустилась в самостоятельное путешествие, а Вероника поскакала в метро. До отхода автобуса осталось десять минут. Это будет только мой рейс: я и дорога. Я – красивая, самостоятельная, взрослая; дорога – длинное, бесконечное лето.

Платформа выглядела пустой, всего два автобуса стояли рядом. Один синий, другой белый с оленёнком. Красивый. Весёлый. Радостный. Вот бы на таком, да с новым чемоданом. Интересно, кто сядет рядом? Тётка бы не толстая, типа мамы. Или задрот с телефоном. Дядька, который будет спать и не храпеть, тоже ничё. Только не ребёнок!

Лысый шофёр с располагающими к доверию усами, не взглянув на документ, махнул рукой: «Заходи». Мог бы спросить: «А четырнадцать есть?» Я бы ответила, и паспорт показала. Зря, что ли, тренировалась? Взглянула бы убийственно, как Вероника, не покраснела. Скучный шофёр. Вредный.

Я нашла своё место; устроившись у окна, приготовила музыку с наушниками. Спать? Ещё чего! У меня пол сумки вкусняшек, интересная книга и плейлист. Неожиданно рядом плюхнулся молодой человек кавказской национальности. Такой себе вариант. Непредусмотренный. Представила, как вытаскивает из хилого рюкзачка толстую шаверму, аппетитно рвёт зубами, злобно хихикая над моим скромным провиантом. Как себя вести? Стало обидно и непонятно, что нужно очкастому сварливо дребезжащему пассажиру, докопавшемуся до меня и моего двадцать седьмого места. Я неожиданно покраснела и спешно распрямила скомканный билет. В полутьме салона втроём (я, очкарик и шаверма) стали сравнивать бумажки.

– Ага! – закричал очкарик. – У тебя билет на другой рейс! Этот – шестьсот восьмой, а у тебя – на шестьсот девятый.

– Дя-дя, – кивнул кавказец, – этя шестьсот восим.

Народ вокруг зашевелился: «Скорее выходи, а то опоздаешь!» Я дрожащими руками, ничего не понимая, спешно подхватив сумки, чуть не уронив телефон и уронив наушник, бросилась к выходу. Шофёр у дверей лениво докуривал сигарету.

– Ск-кажите, к-куда идёт автобус? – я мямлила, икая и не желая верить в случившееся.

– В Москву, – зевнул мужчина.

– А шестьсот д-девятый в Б-бежаницы?

– Ушёл, минут пять как ушёл, – шофёр, наконец, жалостливо моргнул. – Не на тот села?

– Не на тот… – убито подтвердила, чувствуя как отчаяние кипит в слезах.

– Беги в кассу, может, на другой поменяют.

Я побежала. В пустоте со страхом. Мама…Папа…Ника. Она же не скривится: «Ну ты и кринжуля»?

Тихий всхлип не мой. Я взрослая, самостоятельная, независимая женщина. Завтра. Завтра я стану и взрослой, и самостоятельной, и независимой. В кассу стоял один человек, он пропустил меня вперёд. Главное сейчас чётко, ясно, как в школе учили, объяснить, что со мной случилось. Я ребёнок, мне помогут. Протянула свой мятый билет:

– Я села не на тот автобус. Мне надо было на шестьсот девятый до Бежаниц, а я села на шестьсот восьмой до Москвы. Они рядом стояли. Что мне делать?

Милая тётенька кассирша изучила билет, изучила расписание и попыталась меня успокоить: следующий нужный рейс отправится в девять утра, часть денег за билет вернут – это всё, что страна для меня может сделать.

Мне стало жарко, испарина на лбу и под носом отвлекли внимание. Автоматически пошарила по карманам и выудила бумажный носовой платочек, протёрла лоб, виски, всё лицо. Достала телефон и позвонила маме. Они уже спят, ведь завтра в шесть утра должны встречать автобус. Со мной. Шестьсот девятый рейс. Безумно жаль себя! Оказалось, я плакала, рыдала, завывала. Это мне мама сказала, когда взяла трубку, а я ничего не помнила, потому что оказалась не готова к такому исходу событий. Оказалась маленькой, зависимой, не самостоятельной девочкой. К маме хотела! Согласилась бы даже на папу с его методами воспитания. Обошлась бы без чемодана. И, наверно, запрет на канал бы стерпела. Другой бы завела, делов-то.

Носовые платочки закончились – кто ж думал, что вспотею от волнения и соплями захлебнусь от отчаяния! Народ вокруг заохал-заахал, салфетку дали, но я уже рукавом утёрлась. Чуть позже догадалась в туалете умыться. Мама не велела на вокзале ночевать, велела домой ехать. На выходе охранник меня перехватил – тот самый, толстенький, что сумки просвечивал:

– К метро пойдёшь?

– Пойду, – сильно-сильно закивала головой, пусть пожалеет, мне полегчает.

– Темно уже, идти не близко, по пути общага гастарбайтеров. На, возьми на всякий случай, – он протянул перцовый баллончик.

Я ведь рот открыла от удивления, честное слово:

– С-спасибо.

– Пришлось у одной дамочки забрать, нельзя проносить. Девать некуда: мне ни к чему, а тебе спокойней будет. В метро, правда, нельзя, но до метро дойдёшь.

Блин, дядька-то хороший, зря я его цербером обозвала. В носу засвербило. Сжимая в руке подарок, вышла на крыльцо. Набрала маму:

– Я всё сделала. Билет поменяла. Веронике позвонила, она меня встретит на станции. Сейчас иду к метро, вроде успеваю. Охранник газовый баллончик дал – такой, какой я у вас просила. Папа спит?

– Нет… Мы с ним сидим тут…на кухне. За круглым столиком. Даже чай не пьём. Просто сидим. Ждали от тебя звонка.

– Пойдёте спать?

– Нет, доченька, посидим. Вот когда ты до квартиры доберёшься и позвонишь – ты или Вероника – тогда и спать пойдём. Будь на связи, пожалуйста, телефон не убирай, держи в руках.

– В каких руках, мам? Я сумками обвешена! – да, не подрасчитала маленько.

– А с наушниками?

– И ничего вокруг не слышать? Нет, мам, ты не шаришь в ситуации.

– Позвони тогда из метро, – что-то со связью, голос у неё дрожит.

Странные они. И мама, и папа, и даже Вероника. Кринжулей не обозвала, поддержала своими шуточками, пообещала тёплый чай на ночь.

Я посмотрела вперёд. Ночь в разгаре. Мрак, конечно, но тротуар освещён. Так поздно никогда не ходила. Страшно. Бомжи, насильники, грабители, берегитесь, у меня газовый баллончик и тяжёлые сумки! А что? Мамина подруга на кухне за чаем рассказывала, что она одного извращенца сумкой била – он не убежал, но это…ретировался.

Тихо, и звенело в воздухе застывшее мгновение. Вечность смотрела на меня со всех сторон: из тёмных луж, с бессолнечного и безлунного неба, со стороны домов из окон кухонь и спален. Вечность, она такая. Когда нам на математике рассказали про бесконечность и нарисовали на доске знак, я впала в шок. Бесконечность и есть вечность! Неуловимая и осязаемая одновременно. Она же не может желать мне зла? Разве могут желать кому-то зла люди на кухнях и в спальнях? И пустое небо пустое потому что солнце спит, и зла в нём нету. А тёмные лужи просто мокрые, только и всего. Уже завтра я приеду в деревню, разуюсь и босиком похожу по травке. Она чуть-чуть прохладная от земли и горячая от солнца, кажется одним ковром, а на самом деле кишит букашками – именно такой видела вечность.

Я сделала шаг вперёд. В конце-концов, это только мой рейс.


*1. Электрофорез “Алкоголь мой враг”

*2. Е. Шестаков “Котик”

*3. Мультфильм Джейсона Тиссена

*4. Маша и медведи “Земля”

*5. Монеточка

*6. Р. Газманов “Морячка”

## Рождество на планете Зайчики

> Обращение к читателю.

Мой юный читатель, прежде чем окунуться в небольшую фантастическую сказку, послушай, как она родилась. Много лет назад я ходила в школу и активно читала. В те времена книг было мало, на них записывались в очередь и дежурили по ночам у магазина. Мой папа очень любил читать, поэтому подписывался на классиков, а мне покупал Антологию современной фантастики – много томов, по одному в два-три месяца. Безумно интересно: братья Стругацкие, С. Г. Лем, А. Беляев, А. Толстой, И. Ефремов, даже с иллюстрациями. Конечно, я сочиняла сама, про космос и науку, про роботов и детей будущего, умных, смелых, благородных, но потом повзрослела, у меня родились детки. Они полюбили фантастику и вернули мне детство. Эта книжка для вас и ваших родителей, которые верят в сказки.


Ванин страх.


Не всегда крепко зажмуренные глаза и почти настоящее оружие под подушкой спасают от кошмара.

Увы, двенадцатилетний ученик седьмого класса Ваня Петров знал об этом не понаслышке – неискоренимый страх сидел в мозгах: оказаться запертым в салоне автомобиля, где висела неприятная духота, и висела она на замкнутой тишине. Всё это означало одно – никто не поможет. По позвоночнику бежал горячий пот, а сердце колотилось, как после четвёртого круга школьного стадиона – быстро, громко. В окружающей тишине по рёбрам и в горло: пусти, пусти, пусти!

Последние модели Храмиш 2125*, оборудованные внутренним режимом микроклимата с увлажнением, циркуляцией синтетического воздуха и любимого запаха, стали для жителей города отдушиной, спасением в адском пекле летних дней. Для всех, кроме Вани Петрова. Именно Храмишей он боялся – вернее, их внутреннего пространства. Клаустрофобия* звучала приговором для него и его мамы, ведь иного способа передвижения по городу уже двадцать лет не существовало. Один человек – один вид транспорта: с пяти до четырнадцати лет – велосипед или самокат, потом – автомобиль. Ваня мучился: когда садился в машину, режим микроклимата заклинивало. Вот сейчас в Храмише автоматически заблокирована дверь, и солнце превратило металл в жареный пепел, через окна обещая телу будущее куры-гриль. Дышать становилось тяжелее и невозможнее. Воздух вязкий, сухой, вонючий не лез в дыхательные пути, застревал в горле, закупоривал нос – и заполошное испуганное сердце пыталось выпрыгнуть и спрятаться в любой продуваемой щели: пусти, пусти, пусти. «Неужели опять?» – вместе с набухающей кровью веной на виске раздувался ужас. Ваня хватался за дверную ручку, за другую, дёргал, бил кулаком в окно. Под мышками расползлись мокрые пятна, лицо скрылось под потной плёнкой, щиплющей прыщи. На рубашке не осталось сухого места, невыносимо густо накрыло аурой футбольной раздевалки после длительной тренировки.