Крис Велрайт
Человек. Повесть

***

Стая шакалов, сброд ублюдков и мерзавцев. Среди нас нет ни одной светлой души. Поэтому мы здесь. Караван из смотрящих и заключенных раз в несколько месяцев выдвигается в горы, чтобы отбросы общества смогли сделать хоть что-то полезное для других людей.

Я всегда плетусь в самом конце. Моя задача – не дать заключенным убежать из зарешеченной телеги. Они смотрят на меня сквозь прутья, как бешеные псы. Их ждут железные рудники – место, откуда никто никогда не возвращался, а меня – дорога обратно. За десять лет такой работы я знаю ее наизусть.

Наша военная часть квартируется в предгорной деревне, где мы, подобно скоту, ютимся в тесных помещениях. Едим, дышим, испражняемся и спим. Ничем не отличаемся от прочих животных. Даже имена у нас больше походят на клички, потому что нормальных людей не ссылают на такую работу. Тут у каждого за душой прячется черная гниль. Хотя есть исключения – хорошие парни, которым нужны деньги любой ценой. Но я не из числа.

Узкая дорога вьется вдоль горного хребта, потом поднимается выше, закручивается вокруг остроконечной возвышенности, а следом спускается вниз, к рудникам. Я иду в полной тишине, чем всегда сильно раздражаю напарников. Сегодня со мной новенький. Он еще никогда не видел гор и явно боится заключенных. Его по собачьи добрые глаза часто обращаются ко мне, когда телега, нагруженная людьми, опасно покачивается на поворотах, или когда узники начинают подшучивать над ним. Он не знает, должен ли что-то предпринять, а я молчу.

Я всегда молчу, потому что у меня не осталось слов для людей. Даже когда кого-то охватывает злость за мое поведение, или когда кто-то впадает в безумие от такой работы, или когда умирает от болезни или чего похуже. Я нем. И потому всегда один. Они опасаются меня, обходят стороной, иногда даже хватаются за амулеты. Потому что им есть куда возвращаться, когда окончится служба. У них есть дом. Я же знаю, что никогда не покину этой горы.

Дорога поднимается вверх, кони замедляют шаг. Их копыта тонут в снегу, который не сходит с вершин круглый год. Я люблю снег. На нем не утаишь ни следов, ни капли крови. Он – чистое полотно, и меня, как и моего отца, тянет на то, что можно замарать. Я не знаю почему. Возможно, потому что мне страшно представить, что когда я умру, от меня не останется даже воспоминания. Поэтому мне нравится, как мои ботинки погружаются в мягкий саван снега, оставляя после себя отпечатки.

Я поднимаю глаза вверх, чувствуя, как ветер пытается пробраться под капюшон. Небо заволокло серыми облаками, похожими на густой пар. Они цепляются за выступы гор, будто души людей за собственные мертвые тела. Им хочется задержаться здесь хотя бы еще на какое-то время. А может быть, они просто не хотят, чтобы мы видели солнце.

– Виз, нам еще далеко? – мой напарник натягивает шапку на лоб, пытаясь скрыться от холода. Чем выше мы поднимаемся, тем больше страха в его глазах. – Что будет с нами, если мы не успеем до темноты?

Я ничего не отвечаю, только поправляю пояс, на котором пристегнут меч, бьющийся о левую ногу, и нож моего отца, больно впивающийся рукояткой в правый бок. Я не боюсь темноты, ни одна ночь не будет чернее того, что я храню в своем сердце. Но мой напарник другой. Сухэй здесь больший чужак, чем я, потому что хранит письмо от матери за воротом шубы. Она прислала ему этот скудной клочок бумаги, попросив кого-то написать, что любит его и ждет домой. И теперь Сухэй часто прикладывает к груди руку, будто сила чужих слов способна уберечь его от бед и темноты.

Однажды я вышел помочиться посреди ночи и застал его рыдающим за углом дома. Мальчишка приехал сюда ради денег для семьи, возомнив себя мужчиной, который должен прокормить старую мать и троих отпрысков умершего брата. Но быть мужчиной оказалось сложнее, чем он себе воображал. Одно дело говорить всем, что способен на любые тяготы ради близких, и совсем другое – суметь это сделать. Слова слетают с губ моментально, не требуя усилий, а деньги зарабатываются тяжелым трудом и долгие годы. Особенно если ты подался в это проклятое место. Лес, горы, пустоши. Нестерпимый холод зимой и изнуряющая жара летом. Ни одной девки на тысячи ли вокруг, зато под боком воры и убийцы.

Я не знаю, почему Сухэй прицепился ко мне. Наверное, потому что я умею молчать, а ему хочется говорить. Ему кажется, что я внимательный слушатель или он думает, что я бывалый охотник, рядом с которым не пропадешь. А может, он просто благодарен за то, что я единственный, кто его не задирает. Он ошибочно думает, что мне не наплевать на него.

Я поворачиваю голову в сторону склона, где черные ели прорезают сизую дымку облаков. И вижу вспышку. В самом начале конвоя поднимается крик. Потом еще одна вспышка. Ее свет опережает громкий звук хлопка, что всегда следует за магическими взрывами. У нас всего один чароплет на весь отряд, и кто знает, как его сюда занесло пару месяцев назад. Волнение раскатывается по лицам заключенных. Крики не стихают, а за ними следует лязг вынутых из ножен мечей и ржание лошадей.

Я обогнул телегу и вытянул голову, пытаясь понять, что происходит. В тумане люди походят на черные тени, что мельтешат в панике. Узкий проход не дает им возможности нормально передвигаться между лошадьми и телегами, но когда сизая дымка чуть сдвигается, я вижу на изгибе тропы придавленную повозкой лошадь. Ее черные глаза испуганно таращатся, в то время как заключенные пытаются одолеть конвой стражей, чтобы прорваться на свободу. Ими движет отчаянье, иначе это никак не назовешь, потому что обратный путь для них отрезан нами, а впереди только рудники. На что только рассчитывают эти люди, когда бросаются на острые мечи.

Еще одна вспышка света и грохот сотрясает раскатом вершины гор.

«Поганый ублюдок чароплет,» – думаю я, поднимая глаза к склону, и понимаю, что нам всем конец.

Белая масса тяжелым пластом сдвинулась с места, она разинула заснеженную пасть и поползла с шумом вниз.

Перед тем, как меня накрыло, я успел увидеть взгляд Сухэя. Кажется, он что-то кричал, но его голос потонул в воплях других людей. Треск и грохот заполнил мой слух, визги коней, звук скрежета металлических прутьев. Удар. И шум снега перемешался с гулом пульса. Мой лук за спиной треснул, когда меня перевернуло на спину и приложило к чему-то твердому. Тетива лопнула, и щеку обожгло жаром. Еще один удар – и меня снова закружило в белых простынях вязкого снега. Перевернуло и скрутило, смело и поломало. Перед глазами замелькали собственные руки, ноги, чья-то голова. Мои зубы ударились друг о друга, внутренности скакнули в животе, кости хрустнули, но мир не прекращал вращаться, пока мое тело не ударилось обо что-то мягкое и пружинистое, после чего его отбросило в сторону и накрыло тишиной.

***

Кажется, я все же дышу. Хотя дыхание что-то прочно держит внутри ребер. Как тогда, когда я впервые ее увидел. Единственное светлое пятно в моей жизни. Теплый образ, что согревал сильнее пропахшей потом одежды. Ничто не держало меня на этой земле так прочно, как ее нежный взгляд.

Жаркая ладонь с тонкими пальцами прижимается к моей щеке, она опаляет, и мне хочется потонуть в этом чувстве, но я кашляю и отрывая глаза. Красные сгустки расплываются на белом снегу, я делаю вдох и пытаюсь пошевелиться. Все тело сковано и готово сдаться, но я приказываю ему сжимать пальцы, дергать руками и отталкиваться ногами. Я словно оса, застрявшая в сладком меду. Что-то впивается в низ позвоночника, боль такая нестерпимая, что я слышу собственный вой, и снег вновь залезает в мой рот и забивается в ноздри. Я кашляю и продолжаю двигаться, бьюсь о прочные снежные стены, пока мои пальцы не начинают ощущать холод ветра. Они пробились на поверхность, вылезли сквозь толщу завала, оставив меня под ним. Я дергаю руку обратно и снова вверх, и так до тех пор, пока вокруг нее не становится достаточно свободно, чтобы попытаться просунуть в образовавшуюся нишу лицо.

Я вижу небо. Надо мной толща скомканного снег и тяжелые серые облака. Они по-прежнему прочно держатся за горы и наблюдают за крошечным человеком, смотрящим на них сквозь узкую щель в снегу. Там воздух, там звуки, там свет. Моргаю – вокруг лишь тишина и холод.

Я пытаюсь оттолкнуться ногами, чтобы продвинуться к поверхности, но мое движение приводит лишь к тому, что снег проваливается, и я отдалялась от неба. Замерев, как охотничий сокол, которому на голову надели клобук, я прикидываю свои шансы. Медленно ощупываю ступней пространство вокруг. Впервые за всю жизнь удача обратила на меня свой взор. Я уперся во что-то твердое и осторожно подтолкнул себя вверх. Пятно света приблизилось, а рука на поверхности смогла начать поиски за что зацепиться. Все попытки были тщетными, пока локоть не уперся в толщу снега. Я тяну свое тело, чувствуя обжигающую боль. Она искрит в глазах яркими всполохами, пока ледяной воздух не опаляет мое лицо. Я вдыхаю его, и мне хочется хохотать, как это часто поступал отец, когда его руки погружались в тушу мертвого животного. Поэтому я молчу. Делаю последние усилие и вытягиваю себя полностью из объятий сошедшей лавины.

Сначала мне казалось, что нет ничего, кроме снега. Но потом вижу, что то тут, то там торчат доски, камни, какие-то изодранные лохмотья. Я стою на коленях, сплевывая остатки крови во рту, и только тогда ко мне возвращается слух. Людские голоса заставляют меня наконец встать на ноги, и я совершаю первые шаги. Когда нога проваливается по голенище сапога, меня охватывает страх. Я вижу эту синеющую бездну, куда затянуло ногу, и жду, когда она снова меня поглотит. Я не боюсь смерти, но не хочу, чтобы она была такой.

– Виз! – разносится крик Сухэя, но вместо радости услышать свою имя я заливаюсь злобой, потому что боюсь, что этот звук снова спровоцирует лавину.

Мелкий ублюдок хочет похоронить меня заживо, потому что не прекращает кричать. Я набираюсь храбрости и ступаю еще раз, затем еще и еще, пока, наконец, не спускаюсь на плоский участок земли.

Их четверо. Сухэй, которого пощадили боги, – он совсем не пострадал, не считая изодранной кожи на руках и лице, – и трое преступников. Они сидели, злобно щеря свои пасти на нас. Мелькнула мысль, что стоило бы их убить, пока они не додумались до этого первыми, и, кажется, они поняли это по моему взгляду.

– Я больше никого не нашел, – сообщает Сухэй, трясясь от холода, но крепко сжимая в руке покореженный меч. Он старается выглядеть мужчиной, но его колени дрожат, а пальцы впиваются в рукоятку оружия с такой силой, что становятся белее снега.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.