Ава Райд
Леди Макбет

Саре, Трише и Сэму

Уже едва ли думая о нём,
Она глядится в зеркало немного,
И мысль к ней приходит об одном:
«Всё кончилось. И ладно. Слава Богу».

Томас Стернз Элиот «Бесплодная земля»[1]

Она как фэйри хороша
И лорд, поймав её за плащ,
Не слушая надрывный плач,
Ведёт в свой замок, как в тюрьму,
Да только радостно ему.

Я расскажу вам, визави:
Лорд, обезумев от любви,
Решился леди запереть
В холодной башне, словно смерть.
В ней чтоб согреться нет огня
И ночь мучительнее дня.

И смельчаки с огнём в груди
Не смеют к башне подойти.
Лишь клирик, чья глава седа,
Дверь держит запертой всегда.

Но леди – хитрость и обман! —
Не знает жалости к мольбам.
От глаз чужих таит внутри
Искусство лести и интриг.

Мария Французская «Гижмар»[2]

Ava Reid

LADY MACBETH

Copyright © 2024 by Ava Reid

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc.

and The Van Lear Agency LLC

Illustration by Elizabeth Wakou

Иллюстрация на форзаце Карма Виртанен

Перевод с английского Александры Гавронской

© А. Гавронская, перевод на русский язык, 2024

© Дж. Морган, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Действующие лица

Россиль, Розель, Розали, Росцилла, леди Хавис, её служанка

Алан Варвек, Кривобород, герцог Бретони

Жоффруа I, Серый Плащ, граф Анжу

Теобальд I, Обманщик, граф Блуа, Шартра и Шастодена

Хастейн, норманнский вождь

Макбет, Макбетад, Макбеата, лорд, тан Гламиса

Банко, тан Локкухабера

Флинс, сын Банко

Дункан, король шотландский

Прачки, ведьмы

Канцлер, верховный жрец Шотландии, друид

Лисандр, Ландеваль, Лаунфаль, Ланваль, старший сын короля Дункана, принц Камберлендский

Эвандер, Йомхар, Айвор, младший сын короля Дункана

Этельстан, rex Anglorum, король Англии

Сенга, служанка

Слуги, посыльные, солдаты

Глоссарий

АЛЬБА, Шотландия

АНЖУ, графство во Франции (прил. – Анжуйский)

БЛУА, графство во Франции

БРЕТОНЬ, Бретань (прил. – Бретонский)

БРИТАНИЯ, Великобритания

КАВДОР, земля в Шотландии

ШАРТР, графство во Франции, управляемое домом Блуа

ШАСТОДЕН, графство во Франции, управляемое домом Блуа

ГЛАМИС, земля в Шотландии

ЛУАРА, река в Бретани

МОРЕЙ, резиденция короля Дункана

НАОНЕТ, Нант, столица Бретани

Примечание об именах

В Шотландии тёмной эпохи XI века язык был сложной, многочастной структурой, гибкой и развивающейся. Современные веяния нередко приписывают миру средневековой Британии формальную жёсткость, которой он не обладал. Один взмах шляпы или удар кинжала мог изменить в моменте практически что угодно. Законы были преходящи, за титулы и привилегии велась ожесточённая борьба. Множество имён у персонажей отражает языковую картину того времени, хотя сейчас отдельные языки, на которых говорили тогда, уже мертвы или относятся к исчезающим. Насколько это возможно для жанровой литературы, я решила отказаться от идеи, будто тем миром всецело правила одна культура или один язык.

Акт I
Тан Гламиса

– I —

– Леди?..

Она глядит наружу сквозь окно кареты: там кромешная темень, ночь обрушилась на землю мгновенно. Ей хочется услышать, каким же именем к ней обратятся.

В первые дни путешествия сквозь сырые, ветвистые, тёмно-зелёные леса Бретони она ещё была леди Россиль, носила имя, закрепившееся за ней на родине, в течение всего пути до неприветливого серого моря. Переправа прошла благополучно: отец Россиль, герцог Кривобород, положил конец набегам норманнов, прежде угрожавшим каналу. В борта корабля легонько бились невысокие круглые барашки волн, похожие на завернувшийся край пергамента.

Так они оказались на берегах Британии – в диких краях, на скалистом острове, который на картах напоминает кусок гнилого мяса, объеденный со всех сторон. Новая, местная, возница их кареты говорит на диковинном саксонском. Значит, и у неё самой имя должно быть теперь похоже на саксонское? Быть может, леди Розель?..

Британия. Сначала вокруг тоже были деревья, но позже поредели, а затем исчезли совсем. Остались лишь низкие, ощетинившиеся колючками кустарники, а над ними – неуютно бескрайнее небо, серое, как море, испятнанное хмурыми тучами, похожими на дым далёких костров. Теперь лошадям на крутом спуске приходится нелегко. Россиль их не видно, но хорошо слышно, как каменная осыпь на дороге расползается у лошадей под копытами. Слышен протяжный, равномерный шум ветра – значит, вокруг лишь трава, трава и камень. Ни одного препятствия, ни одного дерева не встречается на пути ветра, ни единая ветка, ни единый лист не нарушает его монотонный гул.

Так она понимает, что они прибыли в Гламис.

– Леди Росцилла? – Её вновь мягко подталкивает служанка.

Вот оно. Язык скоттов. Нет, шотландцев. Ей придётся говорить на языке народа её будущего мужа. Теперь это и её народ.

– Да?

Даже сквозь вуаль Хавис Россиль различает её дрогнувшее лицо и хмурый взгляд.

– Уже который час вы не молвите ни слова.

– Мне нечего сказать.

Но это не совсем так: в молчании Россиль есть свой умысел. Ночью невозможно разглядеть, что за окном, – но она может слушать, хоть и слышит по большей части отсутствие звуков. Нет ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни возни животных в подлеске или под корнями, ни стука топора лесоруба, ни перезвона ручья по камням. Ни единая капля ночного дождя не падает с листа.

Здесь нет никаких звуков жизни, и тем более – Бретони, а ничего другого Россиль прежде не видела. Всё, что есть здесь знакомого, – пасмурный вид Хавис.

– По приезде герцог будет ожидать от вас письма. Когда завершатся все… церемонии, – обтекаемо говорит Хавис. Она может назвать свою госпожу полудюжиной имён на разных языках – но почему‑то сейчас не находит подходящего слова для свадьбы.

Забавно, что Хавис не может произнести это слово, хотя и притворяется невестой. Впервые узнав об этом плане: чтобы она переоделась служанкой, а Хавис – невестой, – Россиль сразу решила, что он нелеп, а на деле он оказался ещё нелепее. Но именно поэтому сейчас на ней тусклого цвета платье из жёсткой, грубой шерсти, а волосы убраны под чепец. На противоположном сиденье кареты – Хавис, чьи запястья и шея увиты блестящими жемчугами. Рукава её платья широкими раструбами ниспадают до земли. Плотный белый шлейф вьётся по полу, будто позёмка. Молочно-матовая вуаль на голове скрывает волосы, у Хавис они тоже светлые, но другого оттенка.

Они со служанкой ровесницы, но у Хавис крепкое телосложение норманки и широкие плечи. Их маскарад никого не обманет, достаточно взглянуть даже на их тени, чтобы распознать подмену. Это нарочитое самодурство, так её будущий супруг проверяет границы своей власти – подчинится ли герцог его прихоти. Однако в то же время Россиль допускает, что его могли побудить к таким мерам и более мрачные причины: возможно, тан Гламиса опасается измены в собственных землях.

Россиль – подарок тану за союз, точно так же и Хавис была некогда подарком для её отца: за то, что герцог не послал свои корабли в пролив, когда имел такую возможность. Норманны смогли отплыть без боя, и за это Хастейн, их вождь, предложил герцогу одну из своих многочисленных бесполезных дочерей.

Отец Россиль куда более дальновиден, нежели неотёсанные разбойники из народа Хавис. При дворе Кривоборода даже внебрачные дочери наподобие Россиль воспитываются как благородные дамы, если герцог предполагает в будущем найти им должное применение.

Но, как выяснила Россиль недавно, её делает полезной отцу не знание нескольких языков: она знает свой родной бретонский язык, свободно говорит на анжуйском, хорошо владеет норманнским благодаря Хавис, а теперь по необходимости освоила и язык скоттов, хотя его резкие звуки как будто царапают ей гортань. Её польза – не в её удивительной памяти: она способна запомнить лицо каждого проезжего дворянина, когда‑либо побывавшего при дворе Кривоборода, и выучить в замке по имени каждую повитуху, каждого слугу и просителя, внебрачного ребёнка, солдата – а также удерживать в голове все их мелочные связи и особо острые желания, крохотные осколки чувств, поблёскивающие, будто вкрапления кварца в стенах пещеры. И если герцог скажет: «До меня дошли слухи, что в Наонете есть шпионы, как мне изобличить их?» – Россиль может ответить ему: «Есть один конюх, который подозрительно чисто говорит по-анжуйски, и во всякий праздник он старается ускользнуть на задворки с некой кухаркой». И тогда герцог отправит людей ждать в засаде на задворках, и те поймают кухарку и будут пороть её до крови, пока анжуйский шпион, лжеконюх, не сознается.

Но нет. Теперь Россиль ясно это понимает. Она полезна по той же причине, по которой обречена на провал затея с переодеванием: она прекрасна. Не заурядно красива – красивы иногда бывают и шлюхи, и служанки, но никто не спешит записывать их в благородные дамы и обряжать в кружевной подвенечный наряд. Это иномирная, жуткая красота, иные при дворе Кривоборода зовут её смертоносной. Её глаза – яд. На ней метка ведьмы. Вы уверены, лорд Варвек, благородный герцог Кривая Борода, что она не анжуйка? Говорят, что правящий дом Анжу по крови ведёт свой род от женщины-змеи Мелюзины.

У Жоффруа Серого Плаща, правителя Анжу, было не менее десятка детей и вдвое больше бастардов, и все они настойчиво стремились ко двору Кривоборода: светловолосые, прилизанные и вкрадчивые, будто лисы. Отец не постеснялся бы открыто признать, что у него была любовница из Анжу – хотя, возможно, Серый Плащ оскорбился бы предположению, что от его крови могло явиться на свет столь противное природе создание, как Россиль. Но герцог промолчал, не подтвердив подозрения, и молва пошла дальше.

Эта небывалая белизна её волос – словно они источают лунный свет… И её кожа – вы видели? – в ней ни кровинки. Она бледна и холодна, как форель. А её глаза? Один взгляд в них может ввергнуть смертного мужа в безумие.

Один приезжий дворянин под влиянием этих слухов отказался смотреть Россиль в глаза. Её присутствие за пиршественным столом так напугало гостей, что погубило торговый союз, а после тот же дворянин (он носил прозвище Ле Трише, Обманщик) увёз эту историю с собой в Шастоден, и Блуа и Шартр в ужасе отшатнулись от Кривоборода, не желая иметь дел с его двором, полным коварных волшебниц. Поэтому Россиль заставили носить тонкую кружевную вуаль – чтобы уберечь всех мужчин мира от её глаз, насылающих безумие.

Тогда её отец и осознал, что лучше бы придумать какую‑то свою легенду, способную развеять страхи, без надзора заполонившие все окрестные земли. «Тебя, должно быть, прокляла ведьма». Он произнёс это тем же тоном, каким объявлял о распределении военной добычи.

Так это назвал герцог, и его слова сделались единственной правдой – и концы в воду. Бедная, ни в чём не повинная роженица, любовница герцога, истекающая кровью на постели, странно молчаливое дитя у неё на руках, и ведьма, мечущаяся за окнами, тени, дым, треск молний. Эхо злобного хохота гремело во всех коридорах замка – и долгое время после той ночи от стен разило серой!

Герцог поведал эту историю собранию французских дворян – тех, кто был так напуган слухами, что отказался от договоров и торговых сделок с ним. И в тот же миг придворные Наонета начали сумрачно кивать: о да, да, я тоже припоминаю.

И лишь когда все гости и придворные ушли и Россиль осталась наедине с отцом, она – ей не исполнилось тогда и тринадцати лет – рискнула задать вопрос:

– А почему меня прокляла ведьма?

Перед Кривобородом лежала его излюбленная шашечная доска – чёрно-белые её клетки истёрлись, поблекли за годы службы. Не отрываясь от неё во время разговора, он расставлял фигурки. Дамки, так назывались шашки последнего ряда, – почти как женщины.

– Ведьма не нуждается в приглашении, – сказал он дочери, – ей довольно и лазейки, куда возможно было бы проскользнуть. Не так важна причина – лишь возможность.

Никто не знал точно, как выглядят ведьмы (а значит, до какой‑то степени всякий мог представить по-своему, как должна выглядеть ведьма), но всё же все были согласны: случай Россиль весьма походил на распространённое ведьминское проклятие. Наливное яблочко с гнилой сердцевиной. Твоя дочь будет прекраснее всех девушек, лорд Варвек, но один лишь взгляд в её глаза будет сводить смертных мужей с ума. Россиль и сама понимала, что это объяснение сулит ей лучшее будущее. Лучше быть девушкой, которую прокляла ведьма, чем ведьмой. Не колдуньей, а лишь отмеченной печатью колдовства.

– Но…

– Теперь тебя стоит звать Россиль-Тысяча-Вопросов? – раздражённо отмахнулся Кривобород. – Ступай прочь и считай, что тебе повезло, что при виде тебя удрал, поджав хвост, всего лишь Обманщик, а не тот парижский слабоумный, который не может удержать в узде своих вояк-вассалов.

«Парижский слабоумный» постоянно затевал войны с половиной других герцогств и был отлучён от церкви дважды. Так Россиль узнала, что мужчина может называть себя Великим, даже если единственное великое, что он сделал в жизни, – колоссальное, чудовищное кровопролитие.

Отец учил её избегать прямых вопросов – на вопрос могут ответить нечестно. Последний остолоп-конюх и то может убедительно солгать под угрозой кнута. Правда скрывается в шепотках, во взглядах украдкой, в подрагивании челюсти и сжатых кулаках. Зачем лгать, когда никто не слышит? Но ни одна живая душа при дворе Кривоборода не подозревала, что Россиль прекрасно умеет слушать и замечать, тем более что её лицо скрывала вуаль.

Россиль-Под-Вуалью. Так её прозвали в Бретони и ближайших окрестностях. Достаточно доброе прозвище, она могла бы ожидать много худшего, будучи девушкой, отмеченной печатью колдовства. Но сейчас на ней нет вуали – она наедине с Хавис. Общеизвестно, что женщины не страдают от безумия, которое её взгляд пробуждает в мужчинах.

О браке договорились при том условии, что Россиль прибудет в карете, одна, без иного сопровождения, кроме своей служанки. Возница кареты, также женщина, крайне неловко обращалась с поводьями, так как её обучили править лошадьми лишь для этой единственной поездки. Даже лошадей нарочно подобрали – кобыл серебристо-белой масти.

Россиль вдруг осознаёт, что вопрос Хавис прозвучал уже довольно давно и та до сих пор ждёт ответа. Она произносит:

– Ты можешь написать герцогу и рассказать то, что ему будет наиболее угодно услышать.

Раньше она бы взялась писать письмо собственноручно и долго ходила бы по комнате, обдумывая, в каких выражениях подробнейше изложить все помыслы тана, все его сокровища, какие он не сумел укрыть от обострённых пяти чувств Россиль. Как он говорит, когда думает, будто никто его не слышит. На чём останавливается его взгляд, когда ему кажется, будто никто не смотрит.

Но это письмо предназначалось бы для несуществующего мужчины. Кривоборода, отославшего её, Россиль не знает. Впрочем, она прекрасно понимает, что будет угодно услышать этому незнакомому мужчине – то же самое, что и любому другому. Герцог будет рад удостовериться в том, что из его странной, проклятой незаконнорождённой дочери получилась безропотная рабыня для удовольствий и послушная племенная кобыла. В этом, насколько она понимает, заключаются основные ожидания от её брака: она должна раздвинуть ноги перед своим супругом и господином и родить ему ребёнка, в котором кровь Альбы смешается с кровью Бретони. Брачный союз – всего лишь временная связь, тонкая нить, но если Россиль справится со своей задачей, эта нить останется целой до момента, пока она произведёт на свет сына и таким образом прочно привяжет единорога к горностаю.

Гордый единорог украшает герб Шотландии: все её кланы с другими животными на эмблемах наконец, пусть и неохотно, объединились под одним знаменем. А о лорде Варвеке давно говорили, что он хитёр, будто горностай, и потому, чтобы закрепить за собой это лестное сравнение, он избрал зубастого зверька своим фамильным гербом.

Прежде Россиль отнесла бы это сравнение и к себе, посчитала, что эти черты перешли к ней по наследству, по крови (разве дочь горностая – не горностай тоже?). Теперь она задумывается: взаправду ли этот зверёк обладает изворотливым умом – или только острыми зубами?

Карета с грохотом тащится по узкой извилистой дороге вдоль горного склона, лошади тяжело дышат. Сильный порывистый ветер по-прежнему не находит преград на своём пути, словно его выдувают потоками из гигантских мехов. И вдруг потрясённая Россиль различает за ним неторопливый мерный гул – шум моря.

Наонет, город, где она родилась, находится на большой земле, на берегу Луары, и до путешествия в Британию она ни разу не видела океана. Но то, что она видит и слышит сейчас, непохоже на клокочущие серые воды канала. Чёрная рельефная вода в тех местах, где лунный свет блестит на гребнях невысоких волн, образует узор, напоминающий чешую на брюхе змеи. В отличие от ветра, волны движутся степенно и ровно: прибой вновь и вновь обрушивается на скалу в ритме биения сердца.

Свет и благодать цивилизации исходят от Папского Престола в Риме: он словно сияющий самоцвет в центре мира. Но на расстоянии свет Святейшего Престола тускнеет: здесь, вдали от Рима, мир погружён в первозданную тьму. Замок Гламис высится на скале, грубый и мрачный. Длинная внешняя стена с парапетом пролегает параллельно краю утёса, образуя отвесный обрыв над морем. То, что Россиль на расстоянии приняла за кресты, – это бойницы. На барбакане не видно никаких резных или лепных украшений, никаких защитных знаков от Анку, вестника Смерти, что правит скрипучей повозкой с мертвецами, – эти знаки, отгоняющие бледного духа, можно найти в любом бретонском приходе или доме. Но, возможно, нечто иное удерживает Смерть вдали от Гламиса.

Стойте, думает Россиль. Это слово падает, словно брошенный камень. Не нужно ехать дальше. Развернитесь, дайте мне уйти отсюда.

Карета, грохоча, продолжает путь.

Решётка барбакана поднимается с лязгом, и они въезжают во двор. Внутри их ожидает одинокая фигура. На незнакомце простой серый плащ, короткая туника, высокие кожаные башмаки и килт. Россиль никогда раньше не видела мужчину в юбке. Высокие шерстяные чулки защищают его колени от холода.

Сперва она предполагает, что сам лорд-супруг вышел поприветствовать её, но едва карета, подъехав ближе, останавливается, становится очевидно, что это не он. О тане Гламиса Россиль знает одно: он великански огромен – настолько, насколько может быть смертный мужчина. Незнакомец во дворе, конечно, не карлик, но и не гороподобен, как его тан: он обычного роста. Волосы у него цвета соломы, выгоревшей на солнце.

Первой из кареты выходит Хавис, затем – Россиль. Мужчина не подаёт ей руку, чтобы помочь выбраться: крайне неучтиво по меркам двора Кривоборода или Серого Плаща, да и в любом другом герцогстве или графстве, где правит Дом Капетов. Россиль неловко запинается, а ведь она пока даже не надела свадебное платье.

– Леди Росцилла, – говорит мужчина. – Рады видеть вас.

Стены двора словно бумажные и нисколько не защищают от ветра. Россиль никогда в жизни так не мёрзла. Даже Хавис, куда более выносливая благодаря своей норманнской крови, дрожит под вуалью.

– Благодарю, – отвечает Россиль по-шотландски. – Это моя служанка Хавис.

Мужчина хмурится. По крайней мере, ей так кажется. Его лицо изборождено глубокими морщинами; сложно сказать, какие из них отметины битв, а какие – отпечаток возраста, но выражение его лица Россиль различает с трудом. Его взгляд на мгновение падает на Хавис, а затем вновь возвращается к Россиль, хотя в глаза ей он не смотрит. Наверняка ему тоже известны слухи.

– Я лорд Банко, тан Локкухабера и правая рука вашего мужа, – представляется он. – Пойдёмте. Я покажу вам ваши покои.

Он указывает вознице на конюшню и ведёт в замок Россиль и Хавис. Они поднимаются всё выше по извилистым полуосвещённым коридорам. Во многих местах не хватает факелов, и только чёрные следы копоти выдают, где они были раньше. Перед неосвещёнными участками их тени на стенах искажаются и дрожат. Завывания ветра стали тише, но с пола доносится странный мерный скрип, словно корпус корабля скрежещет о гальку.

– Что это шумит, вода? – спрашивает Россиль. – Море?

– Его слышно в любом уголке замка, – отвечает лорд Банко, не оборачиваясь. – Но со временем вы вовсе перестанете его различать.

Россиль кажется, что она сойдёт с ума, прежде чем её мозг отучится воспринимать этот звук. Это пугает её больше, чем любая позорная участь, которой может подвергнуться – и подвергнется – её тело: что пострадает её разум, что он будет истолчён в кашу, как виноград, который давят, чтобы сделать вино.

Даже то, как холодно отец отказался от неё, не избавляет Россиль от старых привычек. Чтобы успокоиться, она возвращается к ним. Она начинает внимательно наблюдать.

Лорд Банко – воин, в этом нет сомнений. Даже просто идя вперёд, он машинально держит руку согнутой и время от времени касается большим пальцем рукояти меча в ножнах. Он наверняка способен достать клинок за миг короче удара сердца. Это не ново для неё: Россиль жила среди солдат, хотя люди герцога вежливо оставляли оружие у входа, прежде чем появиться в обществе женщин.

Маленькая круглая застёжка плаща Банко сделана из недрагоценного металла, не из серебра. Наверняка она быстро ржавеет, особенно в таком солёном воздухе.

Банко останавливается перед деревянной дверью, обшитой железом. Он объявляет:

– Ваша спальня, леди Росцилла, – с трудом выговаривая сочетание звуков «сц»: у него получается нечто похожее на резкие шотландские согласные.

Она кивает, но ещё раньше Банко снимает с пояса железный ключ и отпирает дверь. Пустой желудок Россиль съёживается. Плохой знак, что замок в её комнате можно открыть только снаружи. Она даже не тешит себя надеждой, что ей дадут собственный ключ.

Обстановка представляет собой шкаф, канделябр с тройным разветвлением и кровать. По полу раскинулась большая звериная шкура тёмного густого меха с целой головой. Это медведь. Его мёртвые, пустые глаза – словно два озерца, отражающие свет факелов. Вздёрнутая чёрная губа навеки застыла в оскале боли. Россиль никогда раньше не видела медведя, ни живого, ни мёртвого, ей встречались только изображения этого зверя на печатях или боевых знамёнах. В Бретони медведей уже истребили, но в этих диких краях, разумеется, они ещё водятся. Она наклоняется рассмотреть поближе изогнутые жёлтые зубы медведя, каждый – длиной с её палец.

Банко зажигает свечи, и холодные каменные стены блестят в разлившемся сиянии, как навощённые.

– Пир уже начался. Лорд ждёт вас.

Россиль выпрямляется, ощущая предательскую слабость в коленях, словно её кости обратились в студень.

– Да. Мои извинения. Я сейчас оденусь.

Одно мгновение, не дольше выдоха, она ждёт, уйдёт ли Банко. У шотландцев странные обычаи в отношении женщин. Ходят слухи, что здесь до сих пор соблюдают закон первой ночи, the droit du seigneur: право лорда делить жену со своими людьми, подобно тому, как он распределяет между ними добычу из военных походов. Эти слухи так терзали Россиль, что, даже смирившись с неотвратимостью своей помолвки, после этой новости она не спала и не ела несколько дней – и даже не пила. Её губы побелели и растрескались, и Хавис пришлось силой вливать ей в рот разбавленное вино.

Россиль доводилось слышать о шотландском короле Дурстусе, который отрёкся от своей законной жены Агасии. Из-за этого его люди принудили её к близости и унизили самым злодейским и подлым образом. Россиль было двенадцать, когда она узнала эту историю, но уже тогда она понимала, что это означает.

Но Банко безмолвно разворачивается и выскальзывает за дверь. Они с Хавис вновь остаются вдвоём, и Россиль едва не оседает без сил на медвежью шкуру.

Единственный слабый проблеск облегчения – словно косой луч света проступает сквозь расселину в камне – приносит ей то, что кровать в комнате достаточно велика, чтобы они с Хавис могли спать вместе, но явно не сможет вместить ещё и лорда.

Они обе раздеваются молча. Нагота, даже среди женщин с глазу на глаз, – это не принято, неприлично. Тело следует охранять пуще золота. Сверкнуть обнажённой лодыжкой – всё равно что обронить драгоценный кулон, чтобы все заметили, как он со стуком падает наземь, и поняли, что это богатство (а возможно, и ещё большее) принадлежит вам. Что ещё скрывается в вашей сокровищнице, у вас за пазухой? Получится ли это украсть? Нельзя винить мужчину за то, что он возжаждал приманку, которой его подразнили, словно пса – куском мяса.

Служанка, военный трофей, девушка незнатного, по местным меркам, происхождения – Хавис легко могла бы утратить содержимое своей сокровищницы. Но всё же место при Россиль спасло её – спасло от посягательств пьяных придворных, от их жадных рук. Она девственна, как монашка. Вскоре из них двух она останется единственной девственницей.

У Хавис телосложение норманки: широкие плечи, маленькая грудь, узкие бёдра – значит, ей будет трудно родить детей. Они вместе – воплощение противоположностей. Для платьев с квадратным вырезом пышную грудь Россиль приходится перевязывать – зачем искушать мужчин даже намёком на сокровища? Однако в остальном её тело до сих пор девическое, тонкое, что создаёт неестественный контраст. Отчётливо женские формы выше талии, но ниже пояса – нечто гибкое, обтекаемое и упругое, словно змеиный хвост. Интересно, как отнесётся к этому лорд.

В комнате нет зеркала, только ведро с водой, в котором Россиль видит своё тусклое, рябящее отражение. Вуаль выглядит нелепо, как она и предполагала. Руки и ноги теряются под слоями белого полотна и кружева. Рукава плотно усыпаны жемчугом. Шлейф платья волочится за ней по полу тяжело, словно мокрый. В этом наряде трудно ходить.

– Леди Розали, – обращается к ней Хавис по-анжуйски: вряд ли шотландцы знают этот язык. Во внезапном порыве она тянется к Россиль и сжимает её руку. – Вы самая умная женщина из всех, кого я знаю, самая храбрая…

– Ты словно надгробную речь произносишь, – откликается Россиль, но при этом сама вцепляется в чужую руку.

– Я лишь хотела сказать… Вы переживёте и это.

«И это». Хавис не упоминает вслух тот, первый случай. Но ей и не нужно, они обе знают, о чём речь.

Сквозь толстую дверную створку доносится голос Банко:

– Пора, леди Росцилла.

Первое, что бросается ей в глаза в пиршественном зале, – насколько здесь немноголюдно. Из шести длинных столов ни один не занят полностью, два самых дальних от помоста и вовсе пустуют. Слуги с блюдами беззвучно крадутся вдоль стен, точно бурые мыши. Эта тишина тоже удивляет Россиль. В Наонете в дни пиров поднимался страшный гвалт: барды пели песни, придворные сплетничали, мужчины хвалились своими подвигами, женщины млели от мужского внимания. Стучали шашки по доскам, звякали кружки с элем. Гости поднимали тосты за обильные урожаи и победоносные войны. Женщины надевали самые яркие наряды, мужчины причёсывали бороды.

Сейчас Россиль слышен только тихий ропот голосов: не громче отступившего шороха морских волн. Мужчины сидят за столом, сдвинув головы, так что их слова слышны лишь в этом узком кругу. В зале пахнет элем, но никто не вскидывает кружки в торжественном тосте. Мужчины одеты в простые плащи и килты, как и Банко, и все вооружены. Каждый здесь воин, для которого выхватить меч столь же естественно, как дышать. Здесь нет ни бардов, ни шашек, и – с потрясённым вздохом осознаёт Россиль – нет ни одной женщины.

Пожалуй, это наибольшая странность. При дворе герцога женщины были необходимы. Жёны должны сплетничать и рожать детей, служанки – подавать на стол, кухарки – готовить пищу; нужны даже шлюхи, чтобы обслуживать потребности мужчин, хотя о таких вещах следует говорить с осторожностью. В пути было так темно, что Россиль толком не рассмотрела и не запомнила ближайшее поселение, через которое проезжала их карета. Ей неизвестно, насколько далеко от замка живут крестьяне, которые держат коз и овец (для земледелия эта каменистая земля непригодна, для другого скота здесь недостаточно зелени). Где же мужчины Гламиса удовлетворяют свою жажду удовольствий?

От потрясения она не сразу замечает, что от неё уводят Хавис.

– Постойте! – выкрикивает она задыхающимся голосом, так громко, что все мужчины оборачиваются взглянуть на неё. – Подождите, пожалуйста, Хавис – моя…

Но Банко не оборачивается и не сбивается с шага. Россиль бессильно следит за тем, как он под локоть ведёт Хавис мимо столов, но не успевает различить, куда они направляются, потому что рядом с ней возникает её лорд-супруг.

Она сразу узнаёт его: по исполинским размерам. Его силуэт закрывает ей половину обзора. Ал, прозвали его шотландцы, от «алый», «красный»: за ярко-рыжие волосы и выдающееся мастерство в кровопролитии. Волосы у него собраны сзади ремешком. Шотландцам, вспоминает она, свойственно отпускать длинные волосы. Он моложе, чем думала Россиль, в его бороде пока не видно серебра.

Он по-своему привлекателен, хотя и не в духе бретонских мужчин. Такого она и не ждала, но от этого не легче – у него резкие, грубые черты лица. Мозолистые руки с тыльной стороны покрыты всклокоченной порослью волос, похожей на пучки травы на склонах. Плечи у него массивные, как скалы. Он выглядит порождением этого горного края, плотью от его плоти, словно явился на свет из здешней земли и его мать – почва, а отец – дождь, напоивший её.

– Моя леди-супруга, – выговаривает он с характерной шотландской резкостью.

– Мой лорд-супруг, – отвечает Россиль. Её голос, словно шум ветра в тростнике, почти неслышен.

На ней вуаль, поэтому он может без опаски смотреть ей в глаза. Один его пристальный взгляд уже давит на неё ощутимой тяжестью. Россиль решает, что на данный момент разумнее всего изобразить уступчивость и покорность. В присутствии своих людей он будет ожидать от неё абсолютного повиновения. Она складывает руки перед собой и опускает взгляд в пол.

– Слухи не преувеличили твою красоту, – заключает он негромко. – Идём. Пора начинать.

События следующих нескольких мгновений разворачиваются практически в полной тишине. Жених и невеста подходят к помосту, но, прежде чем Россиль ступает на него, к ней приближаются двое мужчин. Цвета их тартанов те же, что и у лорда, поэтому она предполагает, что это его родичи. Они хватают её под мышки, и Россиль задыхается от страха, вспоминая историю Дурстуса и Агасии, нелюбимой жены, подвергшейся грубому насилию. Но в момент, пока эти двое держат её на весу, ещё один мужчина, молодой, безбородый, с лохматыми льняными волосами, становится перед ней на колени и срывает с неё туфли и чулки. Россиль не успевает вымолвить ни слова, как на её босые ноги выливают ведро холодной воды.

В Бретони тоже есть такой обряд – омовение ног невесты. Но там это делают старшие женщины, обычно вдовы, мягко и бережно, с тёплой водой и ароматным мылом, а служанки, порхающие вокруг, как птицы, дают новобрачной напутствия насчёт супружеского долга. Россиль хватает ртом воздух, холод ползёт вверх по телу. Но ей не оставляют ни минуты пережить потрясение и расстройство. Её, босую, водружают на помост.

Появляется священник – здесь их называют друидами. У священнослужителей Бретони и Франции бритые гладкие головы, напоминающие полированные бусины чёток, – в отличие от них у этого друида длинная седая борода до пола. Во многих местах она перехвачена кожаными ремешками: так девушки иногда перевязывают волосы лентами. У него нет при себе Библии, он знает слова наизусть. Он начинает говорить на латыни (у Россиль так сильно стучат зубы, что она почти его не слышит), затем осеняет крестом сначала её, следом Макбета.

Зубы Россиль выбивают дробь ещё долго, но в итоге она умудряется расслышать, что друид перешёл на шотландский:

– Ныне вступают в брак лорд Макбет, сын Финдли, Макбет МакФинли, Макбетад мак Финдлайх, муж праведный и благородный, тан Гламиса, и леди Росцилла из Бретони, – серьёзно провозглашает он, и его слова гремят в просторном тихом зале.

Куском красной верёвки Россиль связывают с новообретённым мужем: его левую руку с её правой. Шотландец должен держать правую руку свободной на случай, если ему понадобится достать оружие. Из-под плаща лорда виднеется рукоять меча.

– Лорд и леди Макбет, – объявляет друид.

Молодожёнов разворачивают лицом к гостям – исключительно мужчинам. Раздаются разрозненные одобрительные возгласы, хлопки ладоней по столешницам. У Россиль немеют ноги. Ей никак не удаётся взглядом найти в толпе Хавис; куда Банко увёл её?

Макбет садится, утягивая за собой Россиль, словно детскую лошадку на верёвочке. По сравнению с её рукой его кисть кажется ещё более огромной: разбитые костяшки пальцев, пожелтевшие плотные мозоли. Ногти у него обкусаны до мяса. Россиль не могла бы даже предположить в лорде дурную привычку грызть ногти: признак тревожности и неуравновешенности ума. Ничто другое не выдаёт в нём этот порок.

Мужчины поднимают кубки, и Россиль следует их примеру, хоть и несколько неуклюже. Она правша, а сейчас ей приходится удерживать тяжёлый кубок левой рукой. Невнятно произносят тост на старошотландском языке – по ритму он напоминает песню, а слов Россиль не понимает. Затем подают горячую, дымящуюся еду: кусочки мяса в тёмной подливе. Это баранина, а не говядина, как было бы в Наонете. Похоже, догадка насчёт коз и овец оказалась верной.

Но до того, как ей позволят поесть, надлежит испить из куэйча. Двуручная серебряная чаша наполнена янтарной жидкостью – это какой‑то местный крепкий напиток, говорят, он обжигает горло, как огонь. Макбет берётся за одну ручку, Россиль – за другую, и вместе они подносят куэйч к губам. Борода мужа коротко касается уголка её губ, всего лишь лёгкое покалывание на щеке – словно на бегу напороться на колючую плеть ежевики. Россиль едва чувствует вкус спиртного – лишь долгую жгучую боль вместо послевкусия.

Затем куэйч передают по очереди всем в пиршественном зале: от старших и наиболее прославленных воинов – к молодым, ещё не заслужившим свою славу. Некоторые ещё совсем мальчишки, даже моложе Россиль – они отпивают из сосуда неуверенно, как лакающие щенки. Последним чаша достаётся юноше со светлыми, льняными волосами; он поднимает куэйч к губам, сердито краснея. Дурная примета – сделать последний глоток, осушить чашу до дна.

Россиль ест медленно, небольшими кусочками, беря еду левой рукой. Во время трапезы она продолжает наблюдать за окружающими. Все мужчины носят плащи и килты из шерсти серого или серо-зелёного цвета, порой с красными полосками на клетчатой ткани. У кого‑то на плащах меховые воротники: вот лисица с пушистым хвостом и чёрными глазами-бусинками, вот белая зимняя шубка ласки. Ещё Россиль обращает внимание на пряжки на груди у каждого мужчины. Все они, как и у Банко, из простого металла: из железа или чего‑то в том же роде. Никакого золота и серебра, никаких вставок из драгоценных камней. Самые дорогие украшения на собравшихся, какие примечает Россиль, – чей‑то янтарный браслет и её собственные жемчуга. Даже рукоять меча Макбета сделана из тёмной калёной бронзы.

Сотню лет назад король Реута послал гонцов на континент за мастерами и ремесленниками, чтобы те приехали в Шотландию и научили шотландцев строительству, кузнечному делу, ткачеству и выделке ткани. Макбет – лорд, ему не следует жить так скудно. Он ведь тоже воин, где же его трофеи?

Постепенно за бесстрастными глазами Россиль начинает неистово работать оживившийся разум.

Внезапно из тёмного прохода возникает фигура слуги, и Россиль поднимает взгляд. Она надеется, что ей вернут Хавис. Но этот человек вносит в зал большую железную клетку с белой птицей внутри. Россиль никогда не видела таких птиц в Бретони. Ни длинного клюва водоплавающей птицы, ни переливчатой шейки голубя: оперение у неё чисто-белое, как первый снег, и гладкие перья так плотно прилегают друг к другу, что кажутся влажными.

– О! – выдыхает Россиль с искренним удивлением. Многие знатные дамы при дворе Кривоборода держат в клетках красивых декоративных птиц, чтобы слушать их нежные песенки. Быть может, её лорд-супруг задумал привнести в Гламис часть культурных обычаев Наонета? Быть может, он хочет порадовать свою молодую жену, напомнив ей о доме, и это жест доброй воли? – Это щедрый подарок, мой лорд…

Но слуга не торопится передавать ей клетку, вместо этого он распахивает дверцу, и птица с пронзительным воплем вылетает наружу. Мужчины наблюдают, как она хлопает крыльями под потолком, мечется вокруг железной люстры, слепо бьётся меж каменных стен, словно пчела, опьянённая пыльцой. От потрясения Россиль не может вымолвить ни слова.

Муж с силой вырывает руку из ритуальных пут, которыми они связаны. Он не тратит время на то, чтобы развязать узел, – лишь дёргает верёвку на себя с такой силой, что она рвётся. Россиль коротко ахает от боли, на её запястье и ладони остаётся красная ссадина. Потом в руках Макбета вдруг оказывается лук, вынутый откуда‑то из-под стола, он кладёт стрелу на тетиву, и вот крылья птицы ещё хлопают – но в следующее мгновение её полёт обрывается.

Её суетливые движения заканчиваются внезапной судорогой смерти. Рухнув с высоты камнем, она с размаху падает на каменный пол, от такого удара в её теле должны сломаться все хрупкие косточки, но Россиль не слышит их хруста – гости радостно вопят, хлопают и топают ногами. Один мужчина подхватывает мёртвую птицу и выдёргивает из её грудки стрелу. Выстрел был столь точен, что на белых перьях осталось лишь крошечное пятнышко крови, как на пальце от укола об острый шип.

Принесение в жертву животных – это варварский обычай, строго запрещённый папой. Но Россиль припоминает, что ещё римлянам, желающим окультурить Британию, было трудно искоренить здесь традицию человеческих жертвоприношений. В дохристианские времена местные друиды проводили дикие обряды: где‑то подношения богам помещали в большую плетёную фигуру и поджигали; где‑то жертв топили в торфяных болотах, где их тела иссыхали, вместо того чтобы сгнить. Иногда эти тела всплывают из своих вековых могил, сморщенные и крошечные, как недоношенные младенцы, преждевременно вырванные из чрева, но с кожей угольно-чёрного цвета.

Когда птицу подносят к помосту, Россиль осознаёт, что это и вправду подарок, хоть и не такой, как она предполагала изначально. Это наглядная демонстрация силы, доблести и сноровки её мужа, обещание, что она будет жить здесь под его защитой, в уважении и сытости. А не как Агасия.

Россиль наклоняется и касается грудки птицы – та ещё не остыла. Перья ровно такие гладкие, как она и предполагала. Она задумываться, не выдернуть ли одно, чтобы оставить себе на память, но по какой‑то причине эта мысль её угнетает. На лице Макбета сияет ослепительная улыбка. Сквозь вуаль Россиль пытается улыбнуться ему в ответ.

Но вот все осушают чаши в последний раз, и Россиль босиком идёт обратно к себе в спальню. Подол платья до сих пор сырой: плотная ткань её одеяния будет сохнуть долгие часы. Лорд-супруг шагает рядом. Он обут в кожаные сапоги, и его шаги тяжелы, как грохот камнепада.

У двери Макбет снимает с пояса железный ключ. Россиль изнывает от желания спросить, сколько всего существует ключей от этой двери, кто владеет ими и получит ли она хоть один (впрочем, и так ясно, что не получит), и, пожалуйста, пусть ей наконец расскажут, где Хавис; в голове у неё бьётся добрая сотня вопросов – но ей стоит приберечь слова на будущее и расходовать их крайне бережливо: неизвестно, сколько ей будет позволено сказать.

Макбет заходит в спальню первым, Россиль следует за ним. Слабо мерцают свечи, многие прогорели до основания – остались лишь короткие белые огарки, похожие на тупые зубы какого‑то зверя. Макбет осматривается, словно впервые видит эту комнату, следом его пристальный взгляд падает на Россиль, и она замирает, судорожно выпрямив руки и сжав кулаки.

– Лорд Варвек – честный человек, – произносит Макбет. – Пока он ни в чём не дал мне повода думать иначе. Ты прекрасна, да. Другой такой, как ты, нет на свете.

Нарочито медленно он подходит к ней вплотную, ловит край белой вуали большим и указательным пальцами и потирает ткань, словно талисман, который вертят в руках до блеска.

– Но правда ли всё остальное? – спрашивает он. – Неужели твои глаза, не скрытые завесой, ввергают мужчин в безумие?

– Герцог не стал бы лгать такому важному и ценному союзнику.

Россиль полагает, что это самая правильная реплика. Макбет уважает Кривоборода за победу над норманнами, за то, что герцог изгнал их из Бретони. Для жителей Альбы норманны – наиболее ненавистные враги; да Боже, шотландцы заключили мир даже с Этельстаном, а кто бы прежде поверил в малейшую приязнь между Шотландией и Англией, а тем более – в союз льва и единорога.

Нет, лишь вражда с норманнами непримирима. Россиль вновь беспокоится о судьбе Хавис.

– Да, это было бы крайне неразумно, – соглашается Макбет. – А твой отец слывёт исключительно умным человеком.

Настолько умным, чтобы использовать незаконнорождённую красавицу-дочь для закрепления ценного союза. Годами отец учил её быть горностаем – а после одним ловким жестом фокусника обратил красивой певчей птицей. Однако долгие месяцы с момента, как герцог объявил о её помолвке, в голове Россиль неотступно крутился один вопрос: может ли изворотливый ум горностая существовать в хрупком пернатом теле птицы?

Просунув руку под вуаль, Макбет проводит пальцем по лифу платья Россиль. И вдруг из её рта исторгаются слова – из-за тошнотворного прилива страха, а не в согласии с её предварительном замыслом.

– Я знаю, что в ваших землях есть один обычай, связанный с брачной ночью.

Удивлённо выгнув брови, Макбет убирает руку.

– Что же это за обычай?

Воздух с трудом проходит сквозь сузившееся горло Россиль.

– Говорят, что невеста имеет право трижды попросить что‑то у своего супруга, прежде чем они возлягут вместе.

Таков её план, каверзная затея острозубого зверька – под прикрытием девичьей боязливой робости. Она беспокоилась, что ей придётся разыгрывать трепет и робость, но сейчас её страх едва ли не более реален, чем сокрытый под ним замысел.

В библиотеке герцога было не так много книг об Альбе, зато в аббатстве неподалёку один из монахов, уроженец Шотландии, хорошо знал её историю и обряды. В день, когда отец объявил о её будущем замужестве, Россиль со всех ног помчалась в аббатство. Вооружившись знаниями монаха, она придумала для себя план действий – обзавелась собственным амулетом на счастье.

За эту надежду она цеплялась в самые тёмные часы, когда её посещали мысли о брачной ночи, словно маленькая девочка – за соломенную куколку. Отчасти ей не верилось, что она сумеет сказать это вслух, что она правда попытается – ведь даже за эту попытку она может понести жестокое наказание. Но всё же нужно было попытаться, чтобы не утратить собственный разум, разум, который она годами оттачивала, словно клинок. Что‑то должно остаться при ней – пусть даже это вера в то, что она каким‑то образом может помешать грядущему изнасилованию.

Но Макбет лишь спрашивает ровным тоном:

– И что бы ты попросила у меня, моя леди-жена?

Его спокойствие ошеломляет Россиль. На мгновение она цепенеет, ожидая, что её слова встретят выраженный отпор, суровый и неотвратимый, словно удар кинжалом. Но блеск клинка как будто бы не виден. Она сглатывает.

– Ожерелье, – произносит она после паузы. – Золотое, украшенное рубином.

В первоначальном плане этого не значилось. Эта мысль посетила её несколько часов назад за ужином, во время наблюдения за мужем и его людьми. Ни на ком из них она не заметила ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней и, припоминая слухи, ходившие при дворе Кривоборода, поняла, почему.

В Гламисе не добывали благородные металлы. Немногочисленные преимущества этой земли, самого отдалённого и бесплодного графства Шотландии, – выгодное расположение у воды и неприступные склоны вокруг замка. Всё золото и самоцветы Альбы добывались в Кавдоре, и Россиль, внимательная и терпеливая слушательница, запомнила: у тана Гламиса много врагов, и тан Кавдора – один из них.

Макбет не заподозрит, что ей это известно. Совершенно естественно для жены попросить у мужа в подарок дорогое украшение, особенно если этой жене всего семнадцать лет и она выросла при дворе, известном своей изнеженной, прихотливой пышностью. Да, она будет выглядеть легкомысленной, тщеславной и наивной. Но не коварной злоумышленницей.

Конечно, муж имеет полное право просто посмеяться над ней или даже ударить, наказывая за легкомыслие, тщеславие и наивность. Но, вспоминая о белой птице, Россиль только уверяется в мысли, что сейчас ничего такого он не сделает. Он будет блюсти её честь хотя бы из уважения к союзу с герцогом. Она не пленница, не добыча с войны, как бедная Хавис.

К тому же ценность Россиль – в её лице. Синяк на скуле уменьшит её красоту, а значит, Макбет уронит себя в глазах своих людей, грубо испортив собственную вещь, лишь красотой и ценную. Это всё равно что подрезать скакуну сухожилия и после удивляться: «Ну, отчего же он не бежит?» В таком случае её муж будет выглядеть дикарём. Хуже того, глупцом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Перевод Сергея Степанова.

Вернуться

2

 Перевод Джезебел Морган.

Вернуться