Александр Стрекалин
Дуэль

История, которую я хочу рассказать, произошла на самом деле, к удовольствию читателя и к моему глубокому сожалению. Просвещенному обывателю она может показаться простой и не оригинальной, но в том и есть суть жизни обыкновенного человека, что в ней нет места выдумке. Простой человек живёт и умирает в безвестности, и если Бог озарит его путь светом любви или сострадания, то можно сказать, что такому человеку повезло.

Если слог мой может показаться кому-то невыразительным, но позволю себе заметить, что пишу я эти строки не для развлечения или заработка, а лишь затем, чтобы почтить память моего покойного брата и обелить имя человека, долгие годы напрасно считавшегося мною подлецом.

Зовут меня Иван Андреевич Зорин, от роду мне исполнилось двадцать пять лет, и уже два года я занимаю должность земского врача в Задонском уезде Воронежской губернии. О службе своей я затрудняюсь сказать что-то определённое. Смертность у нас по-прежнему превышает рождаемость, и вряд ли мы сможем что-то с этим поделать. Но речь в этих записках пойдёт не обо мне.

Пять лет назад мой старший брат Пётр погиб на дуэли. Он был офицером, и как удалось тогда узнать, заступился за честь некой женщины. Будучи от природы замечательно развитым физически, Пётр с детства мечтал о военной карьере, и, несмотря на некоторые опасения со стороны нашей матери, поступил в юнкерское училище, с блеском окончив которое, посвятил себя служению Отечеству. Не случись этой ужасной трагедии, я уверен, его ждало бы блестящее будущее.

Что касается меня, то имея склонность к естественным наукам, я поступил на медицинский факультет Московского университета, который окончил спустя несколько лет после его кончины. Моя бедная мать умерла годом ранее, так и не оправившись после смерти Петра. Вступив во владение нашей единственной деревенькой и двадцатью душами, и узнав истинное положение дел, я преисполнился глубокого уважения к этой тихой и мудрой женщине. Чтобы содержать меня, моя бедная мать отказывала себе буквально во всём. Окончив курс, я снова вернулся в свой старый дом, в котором остался один на всём белом свете.

Иногда, будучи свободным от службы, я делал визиты соседям, но моё положение земского врача не позволяло мне надеяться на искренность их симпатий ко мне. Так, я не был приглашён на именины дочери князя М., прелестной 16-ти летней девицы лишь только потому, что обо мне забыли.

Однако зла я ни на кого не держал, точно зная своё место, и коротко сойдясь с несколькими ближайшими соседями, приготовился прожить свой век хоть и не ярко, но достойно. Но судьба распорядилась иначе.

В середине апреля 187… года я неожиданно получил письмо, содержание которого сильно меня взволновало.

Было воскресенье, больница была закрыта для приёма, и я не торопясь совершал свой утренний моцион по английской системе. Я как раз делал дыхательные упражнения, когда к крыльцу подъехала коляска. Прибыл мой ближайший сосед Геннадий Александрович Воробьёв. Человеком он был замечательным. Он был рослым, статным мужчиной, с отличным чувством юмора и отменным аппетитом и никогда не ленился захватить мою почту со станции. Несмотря на разницу в летах, мы были с ним в самых приятельских отношениях. Поприветствовав меня, Геннадий Александрович уселся, по обыкновению, покурить, и окликнув Филиппыча, моего старого «дядьку», нянчившего меня ещё с пелёнок, велел тому подавать завтрак. Несмотря на возраст, Филиппыч придерживался старых правил и всегда прислуживал «господам» за столом. Я не возражал.

– Представьте себе, Иван Андреевич, – хохотнул Геннадий Александрович, заправляя салфетку, и принимаясь за еду с обычным для него усердием. – Провёл вчерашний вечер у князя М., он давал бал в честь дня рождения супруги. Вы же знакомы с Марьей Николаевной? Нет? Прекрасная женщина, а как поёт! Ну и грех нам было пульку не расписать, князь, вы знаете ли, большой любитель. И что же вы думали? Мы, хоть и в деревне живём-с, а своё дело знаем. Двадцать четыре рублика имею, сверх положенного. А? Каково?!

Сказав это, Геннадий Александрович опрокинул в рот рюмку вишнёвки, которую Филиппыч специально по такому случаю припас к завтраку. Привычка моего друга пропускать рюмку-другую за трапезой давно была всем давно известна. Чинно наполнив её снова, он занял своё место подле стола.

Поздравив Геннадия Александровича с успехом, я попытался, было, завести разговор о вреде вина и пользе физических упражнений, но тот лишь отмахнулся.

– Что же вы, Иван Андреевич, предлагаете мне мужика заменить? – удивился тот, принимаясь за грибной суп. – Каждый из нас должен знать свой шесток. Мужик пусть работает, а мы с вами приглядывать должны, хорошо ли он своё дело делает, да нас с вами почитает. Верно, я говорю, старина?

– Истинно верно говорите-с, – поклонился Филиппыч, убирая рюмку и графин со стала. Филиппыч был бережлив, и редко кому наливал больше двух рюмок зараз.

– Кроме того, – Геннадий Александрович проводил графин взглядом. – Увидит меня мужик в рубахе, и что подумает? А не сошёл ли барин с ума? И страх, и уважение ко мне потеряет. А этого допускать никак нельзя. Я не нашёлся, что ему возразить.

Просидев у меня с час, и напившись кофею, г-н Воробьёв стал прощаться. Надев шляпу и накинув пальто, он уже вышел на крыльцо и велел подавать, но внезапно хлопнул себя по лбу, и стал рыться внутреннем кармане сюртука.

– Запамятовал, батюшка, запамятовал, – воскликнул он виновато, вручая мне конверт из дешёвой казённой бумаги. – Почтмейстер отдал, а я засунул, поглубже.

Взяв его, я с любопытством прочёл обратный адрес. Должно быть, я сильно побледнел, потому что Геннадий Александрович воскликнул: «Что с вами»?

– Ничего, – ответил я, опомнившись. – Должно быть, переусердствовал с гимнастикой.

Проводив гостя, я прошёл в кабинет, где ещё раз прочёл имя отправителя. Первой моей мыслью было швырнуть письмо в огонь, однако, поразмыслив, я всё же решил прочесть его.

Вскрыв конверт, я нашёл внутри короткую записку следующего содержания:

«Уважаемый Иван Андреевич!

Прежде всего, прошу Вас не считать это письмо дерзостью или неуместной шуткой, ибо намерения, побудившие меня написать Вам, имеют основания самые честные и искренние. Я не питаю надежд, что Вы сумеете когда-либо простить меня, я лишь прошу выслушать меня, в надежде, что нам обоим станет легче принять то, что произошло между мной и Вашим братом много лет назад, и что невозможно никак исправить.

Мой полк будет расквартирован в Воронеже в течение всего следующего месяца. Если Вам будет угодно встретиться со мной, прошу обратиться по прилагаемому адресу.

С уважением, поручик Брагин»

Прочитав письмо, я пришёл в смятение. И пусть я ждал этого дня с тех самых пор, как похоронил Петра, но новость о том, что человек, виновный в его смерти, ищет со мной встречи, застала меня врасплох. Обдумывая, как мне следует поступить, я принялся ходить по кабинету взад и вперёд. Проигнорировать письмо, я, естественно, не мог. Следовало незамедлительно что-то предпринять. Подойдя к секретеру, я открыл один из ящиков и достал массивную шкатулку, принадлежащую моему отцу. Я знал о нём лишь со слов матери, и только то, что человеком он был безвольным, и однажды оступился. Где он сейчас, и жив ли – бог ведает. Больше мы о нём не говорили.

Открыв шкатулку, я убедился, что пистолеты на месте. Конечно, пускать их в ход у меня не хватило бы духу, но первое время по возвращении домой я даже немного упражнялся в стрельбе. Достав их, и взвесив в руке, я некоторое время рассматривал тонкую резьбу, покрывавшую рукоятки. Пистолеты были старыми, и, безусловно, дорогими, но продавать их я не решался. Пока я чистил стволы и проверял курки, мои нервы немного успокоились. Закончив, я уложил их обратно, и снова перечитал письмо. Что бы ни случилось тогда между моим братом и этим человеком, по всему выходило, что этот человек раскаивается и желает повиниться передо мною. Решив ехать немедленно, я снабдил необходимыми распоряжениями домашних, уложил несколько пар белья и дорожный набор в саквояж, и отправился на станцию, в надежде успеть на вечерний поезд.

В губернскую столицу я прибыл на следующий день, к обедне. Наняв номер в гостинице, и оставив там вещи, я тотчас отправился к поручику. После тихой жизни в деревне, Воронеж показался мне огромным и чрезвычайно шумным. Конечно, проведя четыре года в Москве, я повидал всякое, но и наш губернский городок был ей под стать. Мне вдруг остро захотелось домой. Вот уж не думал, что раскисну так скоро.

В полку г-на Брагина не оказалось. Дежурный ничего не знал, и на все мои вопросы отвечал «неизвестно» или «никак нет», отправив меня к фельдшеру, решив, видимо, что если я врач, то говорить мне нужно с человеком той же профессии. Проводив меня в лазарет, он оставил меня в компании очень молодого, худого и резкого человека, который отрекомендовался просто: Павел Извеков. Отчества своего он не назвал, основательно стеснив меня этим, но тут же предложил чаю, табаку и стул. По всему было видно, что г-н Извеков истосковался по новым лицам и желает оставить меня у себя как можно дольше. Узнав из разговора, что мы примерно одного с ним возраста, я быстро расположился к нему, и немного расспросив о службе, быстро перешёл на предмет, более меня интересующий. На мой вопрос о сущности поручика Брагина он дал мне ответ самый неожиданный:

– Замечательный человек и офицер. Никогда не бьёт солдат, не требует с них денег, не пьёт вина и в службе строг и точен.

Никаких других подробностей о жизни поручика мой новый знакомый не знал, и скоро простившись с ним, я отправился обратно в гостиницу.

В номере, дешёвом, и скупо обставленном, не было места для праздных мыслей. Усевшись за стол, я принялся размышлять о том, как мне поступить, когда наше свидание состоится. Никакой физической сатисфакции я не желал. Горестный путь выбирает человек, жаждущий мести, и этот путь был не для меня. Я очень хотел выслушать этого человека и понять причины, заставившие его написать мне. С этой мыслью я отошёл ко сну, намереваясь завтра встретиться с ним как можно раньше.

Проснувшись на следующий день очень рано, я в силу приобретённой уже привычки, быстро умылся, привёл в порядок платье и, не дожидаясь полового, спустился вниз, чтобы распорядиться насчёт завтрака.

Поднимаясь обратно, и не рассчитывая встретить кого-то в столь ранний час, я едва не столкнулся на лестнице с мужчиной, явно торопившимся прочь. Задев меня чемоданом, он слетел вниз и оттолкнув заспанного сторожа, выбежал прочь. На лице его был написан ужас, и я решил было, что позволил убийце или вору скрыться, но дело обстояло несколько иначе, но едва ли лучше. Поднявшись, я увидел, что в мою дверь отчаянно стучит коридорный. Я окликнул его.

– Доктор! Слава богу! – взмолился тот, и потянул меня за рукав. – Тут обморок, скорее!

Не теряя ни секунды, я бросился вслед за ним в соседний номер, где застал полнейший беспорядок. Стол, долженствующий стоять в середине, был сдвинут в угол, скатерть, вся в винных пятнах, касалась пола, недопитая бутылка валялась тут же. Один из двух бокалов был разбит, другой, опрокинутый, лежал рядом.

– Вот, доктор, вот, – пугливо бормотал малый, проталкивая меня в комнату, где на заправленной кушетке, за сдвинутой ширмой, лежала женщина средних лет, в выходном, не для гостиницы, платье и туфлях. Глаза её были закрыты, кожа бледна, губы сомкнуты. Проверив её пульс, и убедившись, что она жива, я отослал коридорного за саквояжем.

Приведя женщину в чувство при помощи нашатыря, я спросил, как она себя чувствует. Открыв глаза, та несколько секунд собиралась с мыслями. Слегка повернув голову, она посмотрела в сторону двери, возле которой стоял дорожный чемодан. Застонав, она снова закрыла глаза, прикрыв лицо ладонями. Отправив полового в этот раз за водой, я попробовал поговорить с нею с глазу на глаз, но тщетно. На все мои вопросы она отвечала молчанием, один лишь раз взглянув на меня, когда я спросил, есть ли у неё знакомые в этом городе. Горькая усмешка скривила её губы.

Накапав в стакан несколько капель успокоительного, я велел ей выпить их, а сам отворил окно, чтобы вывести из комнаты тяжёлый винный дух. Не желая более докучать пациентке, и подозревая настоящую причину её недуга, я решил на некоторое время оставить её одну. Выйдя из номера, я вновь наткнулся на полового, и тот поведал мне следующую историю:

– Известное дело, барин, влюбчивый народ, эти женщины. Въехали они третьего дня. Она и мужчина. По всему видать, не муж и жена, меня не обманешь. Он по вечерам выходил, а она всё больше в номере сидела, читала да вышивала. А сегодня он меня разбудил, этот господин, под утро, часиков в пять, и говорит, всё, мол, проигрался да нитки, и что у него одно средство только и осталось – бежать, и чтоб я его чемодан из номера тайно вынес и ему отдал. Я ему говорю: невозможно это, ваше благородие, барыня почивает ещё, и мне в номер войти никак нельзя. Тогда он меня ударил и ушёл. А с полчаса назад вернулся. Я за ним. Проследить, мало ли что. Слышу, в номере крики, брань, истерика. Потом он выскочил, оглянулся по сторонам, как безумный, и бежать. Я, честно говоря, струхнул малость, думал, до греха у них дошло. Заглянул, – она лежит, ни жива, ни мертва. Огляделся, крови вроде нет, ну и ваше благородие решил будить, а тут вы и сами.

Отпустив его, я велел ему никому ничего не рассказывать, и тихонько постучал в приоткрытую дверь.

– Войдите, – услышал я слабый голос.

Переступив порог, я нашёл несчастную в той же позе, в которой и оставил. Её глаза безжизненно смотрели в потолок, а тонкие пальцы с усилием сжимали недопитый стакан. Лишь немного порозовевшие щёки указывали на то, что ей стало лучше.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я, присев рядом с ней на стул.

– Это не имеет значения, – ответила она, едва слышно. – Моя жизнь закончена. Я уже мертва.

– Что вы такое говорите! – воскликнул я, вставая. – С вами всё будет хорошо.

– Вы не понимаете, доктор. Вы не понимаете…

Прошептав это, женщина снова закрыла глаза. Постояв в нерешительности некоторое время, я решил, что ей удалось заснуть, и повернулся, чтобы уйти, но она меня остановила.

– Доктор…

Я обернулся.

– Не уходите, доктор. Как вы молоды. Как вас зовут?

Я представился.

– Лучше бы вы меня не спасали, Иван Андреевич, – ответила она горько, снова спрятав лицо в ладони. – Так было бы лучше для всех.

Я промолчал. Исполнив свой долг как врач, я не представлял себе, чем я могу ей помочь, как человек.

– Спасибо, что не жалеете меня, – снова заговорила она через некоторое время. – Грех мой не исправить ничем. Я сбежала от мужа, а теперь ОН сбежал от меня. Мой бедный Герман, наверное, проклял меня. Прощайте. И не бойтесь, я ничего с собой не сделаю.

С тяжёлым сердцем я покинул комнату. Нет ничего хуже, чем быть обманутым в любви, это действительно так. Вернувшись к себе, я быстро уложил вещи, и, наскоро позавтракав, снова отправился в полк.

По сравнению со вчерашним днём, сегодня здесь царила суматоха. От топота копыт пыль стояла столбом, отчего мне пришлось обогнуть плац, чтобы попасть к казармам. Поручика Брагина не было и на этот раз, но меня ожидала записка от него, которую я немедленно прочёл:

«Уважаемый Иван Андреевич, прошу Вас быть сегодня у меня на квартире в девять часов вечера, ибо днём я своим временем располагать не имею возможности. Брагин».

По всей видимости, фельдшер доложил поручику о моём вчерашнем визите, и тот счёл нужным пригласить меня домой. Поразмыслив, я решил, что так будет даже лучше, ибо тема нашего предстоящего разговора не предполагала присутствия свидетелей. На обратной стороне записки был указан адрес.

Большого желания возвращаться в гостиницу я не испытывал, поэтому просто отправился бродить по улицам. Городская сутолока напомнила мне молодость, которая прошла не так, чтобы давно, но вспоминалась всё реже и реже. Поразительно, но даже тогда я не был по-настоящему счастлив. Жизнь обделила меня удовольствиями, и, потеряв родных, я начал жить так, словно простые радости жизни стали для меня невозможны. Может быть, со временем, я перестану искать покой и попрошу судьбу увлечь меня, но это будет ещё не скоро…

В назначенное время я с волнением постучал в двери тёмного парадного. Глубоко вздохнув, я попытался себе представить внешность и привычки этого человека, но, не имея должных знакомств среди офицерского сословия, оставил это занятие. Однако вопреки моим ожиданиям, дверь мне отворил мальчик лет шести, держащий в руках огарок свечи в старом глиняном подсвечнике.

– Вам кого, дяденька? – спросил он меня, с головы до ног окинув взглядом из-под светлых, давно не стриженых волос. Грязный, вздёрнутый кверху веснушчатый нос, равно как и его манера держаться, говорили о весёлом характере мальчугана. Встав в проёме двери, он вытянулся в струнку, словно заступил на пост. Узнав, кого я ищу, он звонко ответил: «так точно-с, здесь!», и, развернувшись через левое плечо, зашагал к тёмной деревянной лестнице, чеканя шаг босыми ступнями. Я поспешил следом.

Поднявшись на второй этаж, он остановился напротив обитой войлоком двери с медной ручкой в форме льва. Тонкая полоса света пробивалась снизу, и было видно, что кто-то ходит по комнате, туда и обратно.

– Господин поручик живёт здесь, – доложил мой провожатый и протянул мне свечу. В знак благодарности я дал ему пятак, который он тотчас спрятал в недра своей длинной, не по росту, рубахи, позаимствованной, должно быть, у кого-то из старших. Сверкнув на меня глазами, он кубарем скатился по лестнице, громко хлопнув дверью где-то внизу. Выждав немного, я постучал. Дверь почти тотчас открылась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.