Йен Р. Маклауд
Светлые века

© 2003 by Ian R. MacLeod

© Наталия Осояну, перевод, 2024

© Василий Половцев, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Моей замечательной дочери Эмили,

которая помогла мне немного постоять

на Поворотной башне

С любовью

Часть первая
Грандмастер

I

Я до сих пор вижу ее.

Вижу в беднейших районах Лондона. За новыми чугунными мостами, по которым трамваи бегут над паромами в том краю, где Темза запустила растопыренные пальцы в заиленные отмели. Вижу далеко за пределами окраинных трущоб Истерли, пусть место и не обозначено ни на каких картах. Там кишат мухи и драконьи вши, летом не вдохнуть из-за смрада городских сточных вод, а холодной зимой все серое от смога, и даже самые гнусные фабриканты туда не заглядывают.

Там, где заканчиваются лондонские лачуги и свалки, я вижу своего подменыша.

Я вижу ее, когда в лабиринте улиц выбираю пути, ведущие прочь от моего прекрасного дома в Норт-Сентрале. Вижу, когда взволнован или рассеян, и когда действительность становится зыбкой. Позади высокие дома Гайды. Позади элегантные грандмистрис, выгуливающие собак – тонконогих, пернатых, с негодными для полета крыльями или пучками шерсти, похожими на радужный мох; мне эти существа кажутся вовсе не собаками. Я прохожу мимо громадных магазинов на Оксфорд-роуд и невероятных деревьев в Большом Вестминстерском парке, где колясочки и зонтики дрейфуют, словно бумажные лодки; пересекаю Чипсайд, где улицы сужаются и выцветают, а небо скукоживается и тускнеет, потому что надвигается вечер, и крыши с дымоходами теряют четкость. Клеркенуэлл и Хаундсфлит. Уайтчепел и Ашингтон. Воняет мусором и псиной – уродливыми, обычными собаками, которые к тому же громко лают. Нельзя сказать, что вокруг царят бесчестие и нищета, хотя контраст с районами, где началось мое путешествие, уже разительный. Люди, живущие в этой части Истерли, все еще мастера, а не безгильдейцы-мизеры; благодаря принадлежности к той или иной гильдии у них есть работа и прилично обставленное жилье.

В конце концов – уже после того, как Чипсайд переходит в Докси-стрит, а трамваи достигают конечной станции Степни – грязные улицы начинают вести то в гору, то с горы, а дома – клониться в разные стороны, как неровные зубы. Здесь, на окраине Истерли, не посмеет поселиться ни один гильдеец. Я вглядываюсь в жителей, снующих по окрестностям, похожим на гармошку в руках гиганта: женщины кутаются в грязные шали, мужчины – в пивной перегар, а от проворных бледных детей веет смутной опасностью. Не тут ли пролегает граница, за которой рождается подлинная нищета?

Раз за разом обстоятельства складываются так, что для своих долгих блужданий я выбираю пасмурные дни, поздние вечера, унылые и жаркие летние сумерки, бессменники в середине зимы. По крайней мере, любой день, когда я покидаю яркое средоточие своей норт-сентральской жизни, исподволь превращается в один из перечисленных. Мой путь ведет прочь из лучших районов Лондона сквозь слои дыма и теней. Полагаю, большинство гильдейцев здесь бы и сдались, случись им поддаться неистовому порыву и зайти столь далеко. Полагаю, все эти лица неопределенного возраста, что глядят на меня плотоядно через дыры в кирпичных стенах, и приглушенная детская суета как впереди, так и за спиной, должны бы зародить в душе страх. Но тут живут люди; я и сам жил, хоть с той поры и сменился Век. Поэтому я иду дальше и огибаю высокие стены Тайдсмита, где однажды проработал целое счастливое лето. Детская беготня прекращается. На меня больше не таращатся горгульи. Мой практичный и неброский наряд – темный плащ и высокие сапоги, которым нипочем грязь, пусть они и красноречиво блестят, как блестит лишь начищенная дорогая обувь – выдает человека при деньгах. Но я же не ношу эти деньги с собой? Нет… По крайней мере, мне кажется, что именно об этом шепчутся похожие на призраков дети с серыми лицами, кучкуясь в переулках. Да к тому же грандгильдеец. За грабеж и убийство светит такая кара, исполненная мерзавцами-полицейскими, что планы теряют свою привлекательность. Еще у меня наверняка были причины, чтобы заявиться сюда – или, может быть, я чокнутый, и оба варианта тревожат одинаково. У меня нет ни трости со скрытым клинком, ни дубинки, никакого очевидного оружия, нет даже зонта, хотя пасмурная погода предвещает дождь; и все-таки, если устроить засаду там, впереди, где дома сдвигаются, как нахмуренные брови, – поди знай, какие причудливые гильдейские заклинания я применю…

И вот я невозбранно плетусь по вонючим улицам, затерявшись в раздумьях; я заблудился, но цель пути мне в общих чертах известна. Есть лучшие способы обогнуть дальние окраины Истерли и выйти к свалкам, однако я, стоит признать, в долгу перед этими местами. У главных речных причалов на набережной и в Риверсайде болтаются лодочники и маленькие паромы, способные доставить вас прямо сюда, если вы тайком заплатите несусветную таксу. Но их клиентура в основном пьянь мужского пола, которая, в полночь выбравшись нетвердой походкой на крыльцо какого-нибудь гильдейского дома или дворца, вдыхает угольный дым и решает, что ни ждущая дома жена, ни бордель, ни даже дом грез не годятся, в отличие от иного способа завершить день. Итак, вперед, к промозглой шири Темзы, где грандмастера в черных плащах и цилиндрах торгуются и пыжатся, а потом забираются на борт хлюпающего корыта, словно стайка летучих мышей во хмелю. Чихает мотор, чья-то рука ложится на руль, шелестит парус – и в путь.

Мне кажется, во всех местах, где поселилась нищета, время как будто замирает, но это особенно отчетливо ощущается здесь, где дома становятся все более хлипкими и в какой-то неуловимый момент, как во сне, перестают быть домами и делаются лачугами из награбленного кирпича, фанеры и штукатурки. Они подобны театральным декорациям к пьесе, чей смысл я, невзирая на собственное прошлое, так и не понял. И местные жители – те люди вне гильдий, которых мы зовем мизерами, – обретаются так далеко от средоточия богатства, яркого мира, где поселился я сам, что отголоски их разговоров вызывают изумление: пусть и исковерканная, но все-таки английская речь. Внезапно посреди серого сумеречного безвременья меня перестают игнорировать. Поразительно, что дети – теперь они младше и безобиднее, со щенячьими глазами на худых и бесцветных, как опаленная солнцем кость, лицах – приближаются и предлагают… деньги. Тянут ладошки с тонкими, цепкими пальцами. Бесконечные пенни, фунты и фартинги. Сокровища.

– Возьмите, гильдмастер. Обменяйте на славный пенни…

– Товар что надо, лучшие заклинания, – подхватывает девочка постарше, запаршивевшая до такой степени, что в волосах просвечивает плешь, и протягивает мне сложенные чашечкой птичьи лапки, в которых лежит нечто вроде горстки бриллиантов.

– Хватит на целый век. Хватит на всю жизнь…

Скопище детей растет, они чувствуют мою нерешительность, и чем больше блестящих глаз устремлено на меня, тем сильнее сгущается зловоние. Беспризорники одеты в старые шторы, брезент, мешки. Тут и там кокетливо выглядывают оборки посеревших от носки рубашек, точно хлопья грязной морской пены. Меня не страшит нож или засада, но эти простодушные менялы… И деньги, конечно, тают. Я это чувствую, когда беру одну монетку, чтобы получше рассмотреть – меняла безропотно наблюдает, – и кругляш в моих пальцах становится рыхлым, легким, зернистым.

Интересно, кто купится на такой трюк – неужели среди полуночных гостей попадаются настолько пьяные или отчаявшиеся? Впрочем, чары действуют и на меня. Я выбираю дитя, которому хватило сообразительности сотворить наиболее ценный с виду товар, то есть вовсе не деньги и не драгоценности, а смятые гильдейские сертификаты, облигации и векселя; хватаю бумажку, на ощупь похожую на зимний туман, сжимаю в кулаке, взамен швыряю всю мелочь, какую нахожу в кармане, и еще больше рассыпаю, спеша прочь.

Здешняя Темза совсем не похожа на ту реку, которая мне ведома. За берегом, безжалостно утыканным причалами, устремляется к самому горизонту ровная и блестящая поверхность. Вопреки обстоятельствам, она поражает чистотой и кажется черной и твердой, словно полированный гагат. Крошечные паромы, не рискуя соперничать с течениями, болтаются где-то в оловянной вечерней дали. Они, как и озаренные дивосветным сиянием холмы Конца Света, принадлежат иному миру. К этому моменту от детей остались лишь воспоминания. Впереди меня ждет смрадный перешеек, существующий отдельно от всего, кроме реки. Здесь все звучит иначе, и чайки снуют над водой в причудливой тишине. Как гласит вовеки ненаписанная хроника, в этом месте у свалок и сточных труб притулились оплетенные кукушечьим плющом и процарапанные на фоне неба останки недостроенного железнодорожного моста, по которому, следуя из Роупуолк-Рич, можно было бы пересечь Темзу и попасть прямиком в Новый век. Мост до сих пор высится над городским мусором, как опрокинутый венец. Он обрывается там, где второй пролет склоняется пред рекой и машет балками, словно тонущий жук. Я бреду под его скелетом, цепляясь за скользкие бетонные выступы; зеленоватая латунь опорных частей исчеркана гильдейскими письменами. Пластина с гербом создателя поржавела и обросла ракушками, но все еще излучает слабый эфирный свет вложенного в нее замысла. Я нахожу перчатку от водолазного костюма. Шкив. А также прочий бесчисленный мусор, принесенный рекой: жестянки и подметки, склизкие веревки и кондомы, мозаичную россыпь керамических обломков и труб.

Мой путь лежит вверх и вдоль того пролета, который по-прежнему простирается над водой, и я стараюсь не зацепиться плащом за какую-нибудь подпорку. Теперь подо мной завитки тумана; над быстрой черной водой среди береговых устоев вертятся и крутятся смутные образы, в которых можно углядеть сходство с конечностями или лицами. И кажется, что мост растет, окружающие меня балочные фермы увеличиваются в размере. Но я тут уже бывал и кое-что знаю о способах, которыми защищаются подменыши. Сердце мое колотится, потные ладони скользят, однако я настойчиво продвигаюсь, чтобы вскоре вновь очутиться на разрушенном мосту незваным гостем, стиснутым меж сушей, рекой и собственной неутолимой жаждой.

Почти добрался: вблизи от того места, где парапет наконец отваливается, к мосту прицепилось скопление мертвого металла, стекла и принесенного рекой мусора. За ним виднеется раскинувшийся Лондон; суета, паромы, чудесные деревья и изысканные здания. Взбираюсь на далекую платформу, ныряю в ребристую клеть сигнального мостика, где все утыкано осколками стекла и фарфора с намерением то ли предостеречь чужаков, то ли украсить территорию. Учитывая все обстоятельства, воздух здесь на удивление приятный. Пахнет в основном ржавчиной.

Подменыш, называющая себя Ниана, обитает среди теней в дальнем конце этого туннеля и, кажется, всегда ждет меня в своем жилище, похожем на вигвам. Она шевелится при моем приближении и манит из недр превратившегося в лохмотья древнего подвенечного платья.

– Грандмастер… – Присев на корточки в самом дальнем и темном углу, она изучает меня в мерцании чаши с награбленным дивосветом. «Ты все-таки решил прийти…»

Ее голос звучит лишь в моей голове, а тон – небрежный, светский, ровный.

Я продираюсь сквозь многослойные отсыревшие занавески, при всей своей неуклюжести осознавая, на какие подвиги пришлось пойти ради сооружения этого обиталища, втиснутого посреди умирающих балочных ферм. Покосившаяся доска, к которой я прислоняюсь, чтобы перевести дыхание, когда-то могла быть грузовым поддоном, принайтовленным к качающейся на волнах палубе какого-нибудь парохода в северных морях. А дальняя стена, испещренная тысячами отверстий для заклепок, через которые проникает сумеречный свет, явно была частью наружной обшивки какого-то крупного механизма. Тусклый свет смешивается с эфирным сиянием дивосвета, проникая сквозь мутный глаз старого иллюминатора, струясь по замысловатым стеклянным трубкам, предназначение которых от меня целиком и полностью ускользает – я же по-прежнему почти не посвящен в истинные тайны гильдий. Я пытаюсь представить себе борьбу, которая наверняка разворачивается посреди мусорных гор, когда ямозвери притаскивают с запасных путей что-нибудь особенно ценное. Чайки орут, драконьи вши роятся, дети бегают туда-сюда. И все из-за сломанной рукоятки, мешка суповых костей, дергающейся железяки, кучи старых ламп…

Я пожимаю плечами и улыбаюсь Ниане, разрываясь, как всегда, между удивлением, любопытством и жалостью. Рядом с тем местом, где она расположилась, фонтанирует конским волосом длинная подушка. Звеня цепочками из бутылочных крышек, я пристраиваюсь на том конце, который с большей вероятностью меня выдержит. Поодаль изгибается железный пол, повисая в тридцати футах над неукротимой рекой. Я сижу на корточках – человеку моего ранга не положено так сидеть. И все же я рад снова быть здесь. Имея дело с подменышем – и неважно, насколько часто случаются такие встречи, – я всякий раз испытываю бередящее душу предчувствие, что сегодня наконец-то стану свидетелем разгадки некоей утраченной, замысловатой тайны.

Ниана – то ли дитя, то ли старая карга – встает, как обычно демонстрируя серые босые ступни, и принимается бродить по своей берлоге, напевая себе под нос и роясь в барахле, сложенном в ящики из-под чая. Вынимает шахматную фигуру – испачканную белую ладью из слоновой кости – и подносит к губам.

– Чем ты занимаешься, когда здесь никого нет, Ниана?

Ее смешок режет слух, как стрекотание насекомого.

– Сколько раз, грандмастер, такие, как ты, зададут этот вопрос?

– Пока не получим ответа.

– И какой ответ тебе нужен? Скажи, и он будет твоим.

– Есть определенная логика, – бормочу я, – в том, что нас друг к другу так тянет…

– О, грандмастер, просвети меня. Что именно кажется тебе притягательным? – Она приближается ко мне, и хлопковая ткань подвенечного платья шуршит, будто сыплющийся песок. – Объясни так, чтобы я поняла. Что конкретно ты хочешь узнать? Любое твое желание может быть исполнено, грандмастер, – прибавляет она с внезапным кокетством. Ее лицо – тень, промелькнувшая за стеклом. Глаза чернее, чем у птицы. – Я же не слишком многого прошу?

– И ты, конечно, ничего не пообещаешь взамен?

– Разумеется. Обещания чересчур однозначны. Ты знаешь правила.

Я вздыхаю и моргаю, сожалея, что она обращается со мной подобным образом, сожалея, что не чувствую ее дыхания на своей коже вместо этой низвергающейся пустоты. Ниана ощущает мое беспокойство – возможно, оно ее даже задевает – и отшатывается, выпрямив спину. Как и говорят священники, внутри ее широких ноздрей чистейшая тьма.

– У тебя есть для меня что-нибудь?

– Возможно, грандмастер. Зависит от того, что ты готов отдать.

– Ниана, в прошлый раз ты говорила…

– Грандмастер, как насчет фантазии? Ты богач. Чего у тебя много?

Непростой вопрос. Вероятно, гильдейской власти. А также силы воли, интеллектуальных и телесных навыков, которыми я обзавелся благодаря ей. Может, Ниана намекает на что-то менее очевидное. На влияние, которое неизбежно обретает человек, достигший моего ранга. Я думаю о летних званых ужинах, зимних собраниях в отделанных панелями комнатах за столами из полированного камнекедра; о невнятном гуле голосов, звоне хрусталя, глубинных течениях могущества и денег, которые чье-то доверие оправдают, а чье-то – предадут.

– Ну же, грандмастер. Конечно, речь о наиболее очевидной вещи. Той, которая привлекает людское внимание…

– …сомневаюсь, что ты говоришь о моей внешности…

– …и разве нам с тобой так уж трудно на миг притвориться обычными людьми и совершить обычную человеческую сделку? – продолжает она одновременно со мной. – Грандмастер, ты не мог бы дать мне немного денег?

Я стараюсь не хмуриться. Ниана словно дитя. Если я дам ей монеты, она просто-напросто прибавит их к своей коллекции дребедени, купит эфир или будет дразнить меня в точности тем же образом, каким, похоже, дразнит сейчас…

«Окажи любезность, грандмастер, отбрось свои предрассудки, – отвечает она, едва шевеля губами. – Мы же на самом деле не тролли – или, по крайней мере, не монстры».

Я извиваюсь на пружинах кушетки, чтобы продемонстрировать ей, что мои карманы пусты. Но по ходу дела пальцы натыкаются на что-то прохладное. Вспоминаю, достаю – и он расцветает на моей ладони, легкий, как туман. Дешевый колдовской вексель, который дала та юная нищенка. Слова и печати вспыхивают и гаснут.

«Видишь, грандмастер?»

Ниана превращается в порыв серого ветра и выхватывает мою находку. А потом уплывает прочь, поднося «вексель» к носу, словно и впрямь нюхая цветок, – вдыхает, как все мы, полагаю, однажды вдыхали, пытаясь уловить благоухание богатства, фимиам власти, аромат денег. На самом деле пахнет всего лишь потом, дымом, хмельной вялостью; то же затхлое амбре въедается в одежду после бала в роскошнейшем из особняков.

Ниана впитывает все, что осталось от увядающей материи бумажного цветка. Мир вокруг нас тускнеет; вечер теряет краски, и Ниана вместе с ним. Зато латунная миска эфира становится ярче, испуская больше характерного дивосвета, пока хозяйка бродит среди подвешенных жестянок, бутылок и занавесок. Но я опасаюсь, что это всего лишь часть ее изощренного розыгрыша, и волнуюсь, замечая, что под нескромными прорехами и дырами на древнем свадебном платье кроется чернота, ничто – и это значит, что она может попросту морочить мне голову, заставляя ждать целую вечность.

– Я знаю, грандмастер, что между нами как будто простирается обширная пустошь. Но она похожа на ту самую прогулку по Истерли, которую ты предпринял нынче вечером. Можно следовать верным или неверным путем – без разницы, все равно скоро прибудешь туда, куда так стремишься попасть. На самом деле, кто знает, где заканчивается граница или где она начинается? Но ты видел обычных людей, грандмастер, а ведь многие из твоего круга предпочитают их игнорировать. В конце концов, ты когда-то был одним из них. Мизером из Истерли. Ты знаешь, до чего они иной раз тускнеют, пусть их плоть и не преображается… – Она хихикает. От этого звука в моем черепе рождается звон. «Знал бы ты, грандмастер, как выглядишь прямо сейчас, в этом чернейшем плаще и таких же сапогах, с запавшими глазами и трясущимися брылями, окутанный ночными запахами старости и смерти, которые уже начали в тебя въедаться…»

Теперь сквозь затуманенный иллюминатор почти не проникает свет. Если бы не голос Нианы, похожий на шелест волн, я бы решил, что остался в одиночестве. Даже старое подвенечное платье растворилось в кружении теней. Ниана, словно облачко тумана, склоняется над одним из своих ящиков из-под чая, что-то высматривая внутри. Пока она гремит обломками карниза для штор, перебирает тряпье и мелкие металлические обрезки, я пытаюсь сдерживать растущее возбуждение, всегда охватывающее меня в такие моменты.

– Должно быть где-то тут… – прозаично бормочет она.

Я непроизвольно вздыхаю. Это странно, и все же в глубине моей души пробуждается желание уйти отсюда прямо сейчас, поспешить по улицам обратно к моему прекрасному дому на Линден-авеню, к моей прекрасной жизни грандмастера; но это ощущение остается смутным и полностью исчезает, когда Ниана приближается ко мне, сверкая, меняясь. Она воплощает в себе всех созданий и все чудеса, какие я смею или не смею вообразить, и ее улыбка делается шире. Да, на самом деле я предпочту остаться здесь и подождать подлинной сделки.

– Скажи мне, Ниана, ты не скучаешь по…

«…Запах весенней молодой травы, грандмастер. Драгоценный блеск мороза на Рождество. Жуки – яркие, как брошь. Облака неизменно изменчивы. Вот ты бежишь вниз по склону и не можешь удержаться от смеха. Но я рада, что у меня есть мой кубок, полный звезд, грандмастер. И рада, что вы приходите сюда – ты и такие, как ты, – пусть мне и жаль вас всех за ваши ущербные просьбы и убогие желания. Вам, гильдейцам, через столько пришлось пройти – так почему же вы стремитесь стать объектом издевательства троллей, подменышей, эфемерных ведьм, вампиров, престарелых русалок?»

– Все совсем не так. Я не хочу…

«Грандмастер, а чего ты хочешь?»

– Узнать…

«Но я одарила тебя, грандмастер, приняв предложенное тобой. Я сделала все, о чем ты меня просил. Теперь твоя очередь. Чтобы взять то, что у меня есть, ты тоже должен что-нибудь отдать».

В общем, типично нелепый бартер с подменышем. Вот я сижу на этом пустом мосту над стремительной рекой, и Ниана рисует в воздухе символы, которые ни один член гильдии ни за что не распознает. Они переливаются серебром вокруг меня. Разбухают летними грозовыми облаками. И я чувствую, как железо повсюду напрягается и растет, разрушенный мост возвращается к жизни, которую так и не получил на исходе Минувшего века, – обретает форму и взмывает над водой, а город преображается, и свалки отступают. Одновременно нарастает волнующий гул приближающегося поезда. Он с грохотом мчится над балочными фермами и брусьями, оставляя за собой клубы пара, искры и отзвуки ритмичного стука.

Ниана приседает передо мной, не сводя с моего лица глубокие провалы глаз. Моргает раз, другой. Улыбается.

«Итак, грандмастер, расскажи. – Ее пальцы обвиваются вокруг меня, как дым. – Поведай, как же ты стал человеком…»

Часть вторая
Роберт Борроуз

I

Величайшее разочарование в моей жизни. Я был уже совсем взрослым – мне исполнилось восемь, – и вот случилось так, что в обычный морозный октябрьский пятисменник все мои мечты рухнули. Потом я стоял за оградой школы и наблюдал за одноклассниками, которые среди дыма и тумана вопили, выражая облегчение и радость. Это был особенный день для всех нас, День испытания, и каждый получил подтверждающую его прохождение Отметину, стигмат – кровоточащий, припухший волдырь на запястье, похожий на ожог от сигареты.

Паровой трактор громко загудел и прогрохотал мимо, брусчатка скрежетала под тяжелыми колесами, а лицо пароведа выглядело черной маской. Взволнованные матери протискивались сквозь толпу, выкрикивая отпрысков по именам. «Ну я же говорила, а ты переживал, дурачок!» Но моей мамы не было, и я обрадовался, что она не пришла – это же позор, когда тебя целуют в макушку и вытирают лицо, поплевав на платочек, и все из-за события, про которое сто раз повторили, дескать, ерунда, чепуха, ничего особенного. Другие матери уже начали сплетничать или вернулись к стирке, а их дети сбились во враждующие стаи, вспомнив об отцовских гильдиях. Мои сверстники пихали друг друга локтями, толкались и обменивались злобными взглядами. Зная, что скоро и меня в это втянут, я обошел ограду и забрался на насыпь позади школы, откуда обычно открывался прекрасный вид на кладбище и долину, но сегодня все заволокло туманом.

Я закатал левый рукав. Ну да, вот и он. У каждого человека, достигшего моего возраста, имелся такой шрам; впрочем, в моем случае след от насилия над плотью был еще свеж. Эта рана останется со мной на всю жизнь и станет неискоренимым доказательством моей незапятнанной человечности. Отметина Господа Старейшины, если верить отцу Фрэнсису, была господним благословением. На кольце воспаленной, поврежденной кожи еще поблескивали крошечные кристаллики машинного льда. Конечно, это никогда до конца не заживет. В том-то и смысл. Всегда будет слабо светящаяся корочка, которую можно ковырять и рассматривать в темноте, и, наверное, она меня в каком-то смысле утешит.

А ведь я с нетерпением ждал прибытия тролльщика, пусть он и был вестником боли. Сперва его опередила молва. Потом настало время полицейских со списками имен, прицепленными к кожаным планшетам, время шагов в переулках и стука дубинкой в дверь. И вдобавок слухи. Уродливые отпрыски, которых прятали в подвалах и на чердаках; какой-то пастух из Браунхита, который в свои шестьдесят с лишним умудрился избегнуть процедуры. И тролли, подменыши – в таких немыслимых количествах, что им следовало бы кишмя кишеть на улицах, а не обретаться на границе яви и снов. Конечно, подобные истории появлялись с той же регулярностью, что и сам тролльщик, но тогда я был невеждой.

У него была заурядная фамилия Татлоу, и к тому же он был простым мастером из некоей Гильдии собирателей. Странный способ зарабатывать на жизнь вынуждал его колесить по Браунхиту со своим саквояжем и небольшим коричневато-красным футляром с инструментами, предъявляя официальный пропуск всякий раз перед тем, как поселиться на ночь в очередной гостинице. По утрам его будил грохот повозок, и он водил пальцем по кропотливо составленным спискам, прикидывая объем работы на день, пока однажды – я себе это вообразил – корявый перст не уперся в мое собственное имя: «Роберт Борроуз».

– Входи, парень. На что ты так уставился? И закрой чертову дверь…

Я сделал, как велел мастер Татлоу, и протопал по дощатому полу директорского кабинета к столу, за которым сидел тролльщик.

– И почему ты дрожишь? Здесь ведь не холодно, правда?

В камине потрескивал огонь. Я щекой чувствовал его жар.

– Как тебя звать, парень? Где живешь?

Конечно, он все это уже знал. Такова была моя вера в мудрость гильдий.

– Ну?

– Р-Роберт Борроуз, – пропищал я. – Брикъярд-роу, дом три.

– Борроуз… Брикъярд-роу. Что ж, можешь обойти стол и подойти сюда.

Я так и сделал, и тролльщик развернулся в чужом кресле, чтобы мы оказались лицом к лицу. Я заметил, что его брюки растянулись на коленях и лоснятся. Лицо было ничуть не лучше: в складках, истертое, разве что не изношенное до дыр.

– Известные уродства или странные привычки? Подвергался ли ты сам или твоя семья воздействию сырого эфира? Жировики? Родимые пятна?

Вообще-то у меня на теле было несколько пятнышек и родинок, о которых я бы ему с радостью поведал, но мастер Татлоу зачитывал список с засаленной карточки, не делая пауз. Потом он вытер нос.

– Ну вперед, парень. Закатай рукав.

Смешно сказать, но я возился с пуговицей на правой манжете, пока не услышал тяжелый вздох мастера Татлоу. Покраснев до ушей, закатал левый рукав. Мое запястье выглядело тонким и белым. Как ободранная веточка. Мастер Татлоу снял крышку со своего потрепанного кожаного футляра и достал стеклянную баночку и комок ваты. Когда он обрызгал вату, сильно запахло чем-то едким.

Удивительно, но он передал вату мне.

– Потри запястье.

Я нанес средство на кожу, и меня обжег мороз от судьбоносного момента. Я именно этого и ожидал. Ни боли, ни покраснения. Побелевшее пятнышко, просвечивающая синяя вена. Однако мастера Татлоу случившееся ничуть не удивило.

– А теперь брось в мусорное ведро.

– Разве это не…

Тролльщик меня не понял и попытался улыбнуться.

– Ты, наверное, слышал от приятелей, что Испытание – это больно. Не надо им верить. Оно случается с каждым. Даже со мной… – Он достал из того же кожаного футляра еще одну баночку, поменьше. Сперва она показалась мне пустой, а потом наполнилась серебристым светом. Я услышал причудливый мелодичный звук, и что-то надавило на мои глазные яблоки изнутри. На этот раз я и впрямь узрел характерное дивосветное сияние эфира; в плохо освещенной комнате, вроде директорского кабинета, оно казалось ярким, а при дневном свете рождало тени. В тишине, которая воцарилась, когда мастер Татлоу открыл похожее на гибрид браслета и уздечки устройство и нацепил его мне на запястье, я услышал с небывалой отчетливостью грохотание эфирных двигателей Брейсбриджа. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

У эфирной чаши имелась резьба, посредством которой мастер Татлоу прикрутил ее к латунному выступу на кожаном браслете, а потом взял меня за руку и крепко сжал.

– Ну, парень. Ты знаешь, что надо сказать?

Последние две сменницы мы только тем и занимались, что репетировали.

– Всевышний Господь Старейшина в могуществе своем беспредельном благословил сей мир, за что я ныне и присно возношу Ему хвалу всей душой и чту Его трудами своими. Я торжественно клянусь, что буду почитать все гильдии, в особенности свою собственную и гильдию отца моего и всех его предков по мужской линии. Я не стану свидетельствовать против учителей своих. Не буду якшаться с демонами, подменышами, фейри или ведьмами. Я буду славить Господа Старейшину и все, что Он сотворил. Я буду чтить каждый бессменник упоминанием Его имени и… э-э… приму сию Отметину как благословение, знак бесконечной любви Господа и стигмат моей человеческой души.

Все еще сжимая мою руку, мастер Татлоу повернул эфирную чашу.

Поначалу ничего не произошло. Но он смотрел на меня с невиданным прежде вниманием. Я удивленно ахнул. Меня как будто проткнули ледяным гвоздем. Острая боль во рту, привкус крови. ШШШ… БУМ! Потом все оборвалось, и я опять стоял у стола лицом к лицу с мастером Татлоу, который открутил чашу и щелкнул застежками, снимая с моего запястья то, что причинило такие муки.

– Вот видишь, – пробормотал он. – Ничего страшного, да? Теперь ты такой же, как все мы. Готов вступить в папашину гильдию.

Итак, я зашагал прочь из школы сквозь холодный и густой осенний туман, нагрянувший раньше обычного. Приостановился на Шипли-сквер, чтобы бросить сердитый взгляд на позеленевшую статую грандмастера Пейнсвика, Джошуа Вагстаффа, застывшего в позе, выражающей неведомо что, как и на множестве площадей по всей Англии. Не то чтобы я винил этого человека в том, что он открыл эфир. Открытие мог совершить и кто-то другой, верно? И что случилось бы с миром, не будь эфира? По слухам, даже у хвостатых французов и жителей Катая с их козьими глазами имелись собственные заклинания и гильдии. Туман клубился вокруг меня, превращая людей в призраков, а дома и деревья – в очертания далеких земель, которые я никогда не увижу. Я волочил обрывки грез за собой, когда вернулся в наш дом на Брикъярд-роу, пинком распахнул дверь и ворвался в кухню.

– Вот ты где… – моя мать быстро вышла из гостиной, неся пропитанную уксусом тряпку, которой протирала латунную посуду. – Чего так расшумелся?

Я плюхнулся на трехногий табурет у плиты и стянул ботинки. Внезапно разозлился на нее за то, что она не пришла к школьным воротам, чтобы проявить чрезмерную заботу о своем сыне, как все прочие матери.

– Ну? Дай взглянуть…

Я протянул ей руку – точно так же, как уже протягивал мастеру Татлоу, и, несомненно, как придется протянуть Бет и отцу. Рана была довольно незначительной по сравнению с тем, в какой вид я иной раз приводил свои колени и локти, и к тому же повсеместной в гильдии, но мать изучала ее дольше, чем я ожидал. Несмотря на все разговоры про много шума из ничего, она проявила неподдельный интерес. В тускло освещенной кухне блеск эфира был все еще заметен. Наконец она выпрямилась, держась за остывшую плиту, и испустила поразительно долгий вздох, как вынырнувший на поверхность пловец.

– Что ж, это значительное достижение. Теперь ты такой же, как все.

– Как кто?! – пискнул я.

Мама снова наклонилась. Положила свои теплые почерневшие руки мне на колени, и в конце концов я был вынужден поднять глаза. Она одарила меня непостижимой улыбкой.

– Ты должен быть доволен, Роберт. Не разочарован. Это доказывает…

– Что?!

Я кричал и был готов расплакаться. В обычных обстоятельствах мне светила быстрая взбучка и томительный час взаперти, чтобы «поразмыслить над своим поведением», но сегодня, похоже, мама понимала, что причины истерики залегают очень глубоко и – как бы все ни выглядело со стороны – в ней имеется определенный смысл.

– Испытание – часть жизни всех живущих в Англии и Брейсбридже. Оно демонстрирует, что ты достоин стать гильдейцем, как отец, как я достойна быть гильдейкой. Оно демонстрирует… – Взгляд голубых маминых очей плавно скользнул куда-то в сторону. Тусклый отблеск пламени за моей спиной породил красные искры в недрах ее радужек. – Демонстрирует… – Мама немного отстранилась и потерла уголок рта костяшками, потому что испачкала пальцы, пока занималась полировкой. – Демонстрирует, что ты растешь.

– А как же все те истории, которые ты мне рассказывала?..

– Они для летних вечеров, Роберт. Взгляни-ка на улицу – разве не видно? Скоро зима.

Потом был бессменик, и отец Фрэнсис стоял в дверях церкви Святого Уилфреда, кивая своей пастве и раздавая нам, помазанным слюной детям, белые кушаки. Втиснувшись на передние скамьи, мы толкали друг друга локтями и рассматривали свежие раны. На нас взирал свысока бородатый Господь Старейшина в мантии, величайший из гильдейцев, чей образ неуклюже отобразил в мраморе местный ремесленник. Началось пение, и я принялся разглядывать позолоченный потолок и унылые витражи вдоль стен. Георгий с видом скучающе-презрительным бесконечно убивал своего дракона. Святые претерпевали жуткие пытки во славу своих гильдий.

Вероятно, отец Фрэнсис произносил одну и ту же проповедь в каждый День испытания, и его певучий голос, летящий над церковными скамьями, был всем знаком, будто колыбельная. Затем нас, детей, одного за другим позвали к алтарю. Я протиснулся вдоль сидящих, когда пришел мой черед, и ухитрился не зацепиться кушаком за алтарную ограду, но в тот миг, когда мне впервые в жизни вручили чашу со священным вином, а отец Фрэнсис зачитал небесные обетования, мои мысли были далеко. Я чувствовал, как на меня глядит паства и как ритмично грохочет земля под ногами. Я видел на серебряном ободке чаши следы губ других детей. Я гадал, что случится, если выплюнуть вино. И все же проглотил терпкую красную жидкость с содроганием. Все случилось именно так, как мне рассказывали: я узрел небеса, где есть лишь одна великая гильдия и не нужно трудиться, где поезда из чистого серебра мчатся по бескрайним злаковым полям, а крылатые корабли бороздят облака. Я понял, почему регулярное посещение церкви вызывает привыкание – в тот самый миг, когда нагрянули ошеломляющие видения, сообразил, что их подмешали в спиртное в эфирированном чане.

II

Мое имя Роберт Борроуз, я родился в Брейсбридже, округ Браунхит, Западный Йоркшир, на исходе августовского шестисменника в семьдесят шестом году третьего великого цикла Индустриальных веков. Я был единственным сыном и вторым ребенком в семье младшего мастера из Малой гильдии инструментальщиков. Брейсбридж в то время был городком среднего размера, раскинувшимся на берегах реки Уити. Он был по-своему процветающим и, возможно, неотличимым от многих других северных фабричных городков на взгляд тех, кто видел его мельком из вагонов скоростных поездов, проносившихся через наш вокзал без остановки, хотя, по крайней мере, в одном отношении кое-чем выделялся. Дербишир мог похвалиться угольными месторождениями, Ланкашир – мельницами, Дадли кишел фабриками, Оксфорд – господами в плащах, ну а в нашем конкретном уголке Англии все живое покорилось эфиру, и любой тогдашний гость Брейсбриджа неизбежно подмечал удивительный – и как будто несуществующий – звук, который пронизывал городок насквозь. Этим ощущением все мы, местные жители, пропитались до мозга костей, оно определяло нашу суть.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

Так грохочут эфирные двигатели.

Водяные мельницы на холме Рейнхарроу, приводившие в движение первые эфирные двигатели Брейсбриджа, давно застыли; их колеса и поршни проржавели, мельничные омуты обмелели, разбитые окна технических помещений таращились на большие фабрики, пришедшие на смену. В долине неизменно царили дым, шум и зарево печей. На ярусах «Модингли и Клотсон» дервишами крутились регуляторы, шипели шкивы и гремели цепи. Огромная вертикальная ось – безупречная, как бриллиант чистой воды, но толстая, как корабельная мачта, и в десять раз тяжелее – углублялась в землю на триста футов, считая от Машинного яруса, и вращалась, передавая усилие на Центральный ярус далеко внизу, где уши и легкие всех работяг неустанно терзало гулкое, сводящее с ума громыхание тройных поршней эфирных двигателей, обслуживанию которых они – да и весь Брейсбридж в том или ином смысле – посвятили свою жизнь.

Выходящие из расколотого камня три поршня из стали и гранита с ревом двигались туда-сюда – ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! – вытягивая эфир. Соединенные с этими поршнями волокна машинного шелка, тонкие, как паутина, уносили вещество на поверхность. Там энергия рассеивалась в мутных водах первого из множества пробуждающих бассейнов, затем перемешивалась и фильтровалась до тех пор, пока последние флаконы не упаковывались в освинцованные ящики, которые увозили медленными поездами на запад, восток и север, но преимущественно на юг, через всю Англию, чтобы использовать одним из десяти тысяч допустимых способов, чьи благие результаты, к моему неизменному удивлению, загадочным образом не достигали самого Брейсбриджа.

Конечно, раньше говорили, что тогда мы все воспринимали эфир как нечто само собой разумеющееся, но в Брейсбридже как нечто подобное воспринимали сам процесс его добычи: грохот стали, вой заводских гудков, оповещающих о начале и конце смены, топот мужских ботинок, скрежет машин, сажу на стирке и – помимо всего, превыше всего – подземный гул двигателей. Он утрамбовывал муку в кладовке и перекашивал половицы в передней. Разбивал цветочные горшки и покрывал глиняную посуду трещинами. Рисовал узоры в пыли, как в песке на морском берегу, и порождал радужные блики, пляшущие на крупицах жира в сливках. Тайком переставлял фарфоровых собачек на каминной полке, пока они не разбились, упав на каменную плиту перед очагом. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Звук этих двигателей был у нас в крови. Даже покидая Брейсбридж, мы увозили его с собой.

Дом, в котором я жил, третий по счету из одинаковых строений на Брикъярд-роу, по одну сторону от которой простирался крутой спуск, поросший тощими березами и уводящий к нижнему городу, а по другую – множество испещривших верхнюю часть Кони-Маунда улочек с названиями, включающими – роу, – бэк и – уэй, – простоял большую часть Третьего индустриального века к тому времени, когда мои родители сюда переехали. Когда Брейсбридж находился на пике нового расширения, такие типовые дома, обращенные друг к другу фасадами, разделенные двориками, переулками и гофрированными крышами уличных туалетов, считались наиболее эффективным способом размещения рабочих, необходимых для обслуживания новых подземных двигателей, которые в тот период строились с целью разработки эфирных жил глубокого залегания. Помимо моего собственного закутка на чердаке, на каждом из двух этажей было две комнаты, хотя устройство дома всегда казалось более замысловатым, поскольку он изобиловал причудливыми уголками, нишами и чуланами, а также был оплетен трубами. Ядром, откуда исходила большая часть тепла, запахов и шума, наполнявшего мой чердак, была кухня, где, в свою очередь, доминировала чугунная плита. Над плитой обычно висели тряпки, ботинки на связанных шнурках, пучки шалфея и ивовых веток, кусочки сала и ветчины, обмякшие пузыри водяблок, мокрые пальто и все прочее, нуждающееся в сушке, а дубовый стол взирал на это безобразие из темного угла, словно соперничающее божество рангом пониже.

Наверху находилась хозяйская спальня, которую занимали родители, и комнатка моей старшей сестры Бет. Задняя часть дома выходила на север, из узких окон открывался вид только на стены, мусорные баки и глухие переулки. На самом деле мне повезло с каморкой на чердаке, расположенном спереди. Это была моя личная территория. На Брикъярд-роу жили друг у друга на голове. Стены были тонкими, пористые кирпичи пропускали дым, запахи, голоса. Где-то всегда плакал ребенок, кричал мужчина, рыдала женщина.

Как и множество супружеских пар, обитающих в Кони-Маунде в тесноте нижних уровней грандиозной человеческой пирамиды, которая и поныне определяет общественное устройство в Англии – самую малость повыше несчастных мизеров, не входящих в гильдии, – мои родители стоически переживали годы труда и рутины. Над каминной полкой в гостиной висела старая фотография, сделанная в день свадьбы. Она была так испорчена сажей и сыростью, что молодожены словно погрузились в воду; и действительно, они как будто затаили дыхание, напряженно позируя под ветвями бука рядом с церковью Святого Уилфреда. Как давно это случилось – до Бет, до меня. У отца не было усов, и залихватски оттопыренный локоть вкупе с тем, как он обнимал мать за талию, наводили на мысль, что у этого молодого человека вся жизнь впереди. Мать была в венке из фонарницы и тонком кружевном платье, ниспадающем на траву пенными волнами. Эта воистину красивая пара – даже на мой неопытный взгляд они выглядели слишком молодо для мужа и жены – познакомилась в «Модингли и Клотсон», большой эфирной фабрике на Уитибрук-роуд, вокруг которой вращался весь Брейсбридж. Моя мать переехала в городок с захиревшей семейной фермы в Браунхите, а отец последовал примеру собственного родителя и вступил в Третье низшее отделение Малой гильдии инструментальщиков. Если верить моей матери, их пути много раз пересекались, прежде чем они по-настоящему заметили друг друга, а вот версия отца была поэтичнее: он якобы пришел в покрасочный цех с каким-то поручением, их с девушкой за верстаком взгляды встретились – и мгновенно возникла любовь.

Пусть это и нелепо, я предпочитаю отцовскую историю. До сих пор мысленным взором вижу, как моя мать корпит над каким-нибудь изящным реле в длинной полутемной комнате, вместе с другими молодыми женщинами: опустив голову с собранными в пучок волосами, макает кисти в горшочки с эфиром и выводит сложные узоры и письмена, чье предназначение – позволить какому-нибудь гильдейцу вложить свою волю в инструмент или механизм. Когда мой отец ворвался туда, явившись из грохочущего литейного цеха по другую сторону двора, он наверняка почувствовал себя так, словно вошел в прохладный сад. А моя мать в те дни была хрупкой, возможно, даже красивой, с блестящими темными волосами, нежными голубыми глазами, белой кожей, точеной фигурой и изящными, беспокойными руками. Вероятно, она получила место в покрасочном цехе не только благодаря семейным связям в гильдии, но и потому что выглядела созданной для столь требовательной работы, хотя на самом деле отличалась неуклюжестью; ее разум осознавал поспешные, дерганые движения уже после того, как конечности их совершили. В детстве мы с Бет научились уворачиваться от вездесущих материнских локтей. Но в тускнеющем вечернем свете, с каплей эфира на погубленной кисти, моя мать наверняка во всех смыслах выделялась на общем фоне.

Итак, мои родители познакомились, после периода ухаживания поженились в праздник Середины лета, и полетели друг за дружкой сменницы, годы. В моих первых воспоминаниях они все еще слишком юные, чтобы быть теми, кем уже стали, и вместе с тем – из-за сутулых спин и седеющих волос матери – слишком старые. Брейсбридж и непосильный гнет грандиозной пирамиды английского общественного устройства изнурили обоих. Мой отец был человеком непостоянным, склонным к вспышкам гнева и энтузиазма, к отказу от начатых проектов и увлечений в пользу чего-нибудь новенького. Стоило обнаружить, что его амбициям препятствуют в тесных, тайных закоулках Малой гильдии инструментальщиков, как он утратил энергию и интеллект, которые, вероятно, и привлекли мою мать. Он частенько заходил в «Бактон Армс» по дороге домой из «Модингли и Клотсон», чтобы быстренько выпить полпинты, которые легко превращались в несколько полноценных пинт, а в десятисменники, полусменники и праздничные дни приползал на бровях, вламывался в дом, поднимался по ступенькам, шатаясь, со смехом кружил возле матери, которая лежала в постели и изо всех сил старалась не обращать на него внимания, шутил о том, что сделал или сказал какой-нибудь случайный знакомый этим вечером, после чего его одолевала злость и он наконец-то уходил, чтобы провести ночь перед очагом, глядя, как танцует пламя на колосниковой решетке, пока действие спиртного не истощится. Впрочем, в обычные вечера, готовясь ко сну, они кряхтели, ворчали и вздыхали, словно два кулика на противоположных сторонах болота; у супружеских пар так заведено, они никогда не договаривают фразы до конца. Отец по привычке цеплял брюки за подтяжки на спинку стула, потом зевал, потягивался и почесывался через жилет, прежде чем забраться под одеяло.

Я их вижу прямо сейчас. Масляная лампа на комоде, которую отец принес с первого этажа, еще горит, языки пламени хватаются за воздух. У матери уходит больше времени на то, чтобы лечь в постель, она бродит босая, серебряной щеткой дергает и тянет волосы, в какой-то момент замечает свой силуэт в потускневшем зеркале и на мгновение застывает столбом, как будто задаваясь вопросом, что она тут забыла. Отец взбивает подушку, вертится, обнимает себя за плечи, что-то бормочет. Мать откладывает щетку, снимает с крючка ночную рубашку и накидывает на себя серыми волнами, прежде чем освободиться от нижнего белья и вытащить его из-под подола. В конце концов она гасит лампу и забирается в кровать.

Вот они лежат, два человека, наполовину погребенные во тьме одеял и тяготах прожитых дней; та же самая пара, которая когда-то держалась за руки, совершала весенние прогулки, со смехом пряталась от дождя в павильоне для оркестра. Все стихло; семьи, усталые и довольные, растянулись в своих постелях вдоль Брикъярд-роу, затаились в спальнях, а в это время звезды сияют над крышами и над задними фасадами домов восходит новая луна. Собаки не лают. Дворы опустели. Последний поезд давно ушел. Плотная, свистящая тишина накатывает волнами, как метель. Потом ее нарушает гулкий звук: отец кряхтит, шмыгает носом и начинает храпеть. А мать лежит на спине не шевелясь, смотрит в потолок блестящими глазами и пальцем левой руки потирает шрам на ладони правой в том самом неустанном ритме, от которого нет спасения.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

III

Полагаю, я всегда был не таким, как все – или говорил себе, что я не такой. Я лелеял невыразимые мечты. Смотрел поверх крыш, считал звезды, парил в облаках.

Итак, вот он я, малыш Роберт Борроуз: брожу по Рейнхарроу с матерью в один из тех редких сменодней, когда у нас нет более важных дел. Я взбираюсь на отвалы пустой породы, на вершине приседаю на корточки и рву листья или кричу как филин, а она отправляется на поиски полевых цветов. Прислонившись к одному из сарсенов[1] в кольце, воздвигнутом в этом священном месте людьми, одновременно похожими и не похожими на меня, ныне покрытом сажей и процарапанными граффити, я вижу большую часть раскинувшегося внизу Браунхита: серо-зеленые холмы и долины с городками и рощицами, похожими на волосатые родинки на огромном теле, и пейзаж этот простирается до самого горизонта, где высятся Пеннинские горы. В погожие дни здесь бывает тепло. На склоне поблизости виднеется мамин силуэт в черном пальто и шляпке, сгорбившийся среди зарослей ежевики.

Наконец, она что-то обнаруживает и зовет меня. Я спускаюсь, и мы вместе осматриваем находку – какое-нибудь крошечное растение, сумевшее выжить на этой истощенной горным промыслом земле, – и внушаем себе, что дома ему будет лучше, прежде чем наклониться, вырвать бедолагу с корнем и спрятать в скрученном из газеты кульке. Мы давали им местные названия, которые не одобрил бы ни один гильдейский знаток с его латинскими книгами. Но названия вполне подходили. Троецветка и чернобыльник. Очанка и пижма. В устах моей матери эти слова уподоблялись музыке.

И вот мы приносили растение домой, сажали в горшок и каждое утро выставляли на самое солнечное место на подоконнике, а ночью убирали подальше от заморозков. Мама разминала землю пальцами, поливала ее и шептала листьям ободряющие слова. Однажды утром я просыпался и чувствовал странный аромат – слабый, но отчетливый на фоне дыма, сырости и запаха человеческих тел. Я метался по дому и в конце концов находил мать, которая хлопотала над крошечным бутоном, коим соизволило нас одарить растение, – этакой палитрой чистых цветов, невиданных в Брейсбридже. Хрупкая красота радовала нас недолго, но запоминалось каждое необыкновенное утро, когда я снова и снова бросал взгляд на завитушки и лепестки и вдыхал запах, от которого щипало в глазах, словно от первого снега.

Изредка мама ошибалась с опознанием находки, и мы притаскивали домой растение-кукушку. Такая напасть не была для Брейсбриджа чем-то неслыханным, ведь на фабриках водились драконьи вши, а в норах на берегу реки, возле старых барж, обитали коброкрысы. Из таких вещей и складывалась жизнь в нашем городке. Конечно, мы, дети, знали, что надо внимательно осматривать куст, собирая ежевику, чтобы не нарваться на какой-нибудь кошмар, и не стоило задевать ногой черноватую крапиву, которая росла вдоль тропинок в тех местах, где эфирная горная порода выходила на поверхность, поскольку от этой крапивы появлялась сыпь, кровоточившая и болевшая несколько сменниц. Наши отцы выдергивали всякий побег кровеплюща, выглядывавший из сточной канавы, а матери никогда не собирали грибы на займищах. Но ошибиться было легко: вот тебе россыпь безыскусных желтых цветов, похожих на крупные лютики, источающих сливочно-сладкий аромат, вот тебе тонкий стебель наперстянки, поднимающийся из зарослей папоротника, хоть уже и наступило позднее лето. Принесешь такое домой – и гнилостная вонь почище тухлой капусты наполнит все комнаты, а слизь испортит лучшую вазу или обожжет каминную полку, как кислота. И все-таки возня с газетами, открытые окна и сетования отца были достойной платой за лучшие дни, за то чувство изумления и открытия, когда мать звала меня на склоне холма, раздвигала продуваемую ветром траву и нежными тонкими пальцами касалась безупречного цветочного лика.

В те дни многое было для меня загадкой. В школе меня ничему не учили, кроме чтения и письма, о чем заранее позаботилась мама, а гильдейцы вроде моего отца о тяготах и секретах ремесла, коим занимались ежедневно, рассказывали разве что собственным опустевшим пивным кружкам. «Модингли и Клотсон» – название, звук, ощущение, здание. Промышленный рост был нашей целью. Эфир – нашим богом. Мы как будто старательно отворачивались от чего-то неимоверно важного и клонили головы к грохочущей земле, убаюкивали сами себя, чтобы сомнамбулами прожить эту жизнь, полную бесконечных обязанностей и разочарований.

Время от времени, рискуя свести близкое знакомство с кукушечьей крапивой, я разглядывал через забор пруды-отстойники, где эфир катализировался и связывался с обычной материей; в жаркие ясные дни там все сгущалось до черноты, а зимними вечерами излучало устремленный ввысь свет, как будто моему взору открывалось основание перевернутых небес. Иногда я от скуки или необходимости отвлечься забирался в чулан под лестницей, где рылся в старых тряпках, которые мама нарезала из пришедшей в негодность отцовской рабочей одежды. Кое-где в швах еще сохранились пылинки эфира, похожие на россыпь огней от крошечных фейерверков, и я смотрел, как они сияют, вдыхая лавандовый аромат полироли. А еще после визита тролльщика каждую осеннюю сменницу, словно по графику, какой-нибудь учитель доставал ящик, ставил на переднюю парту и подзывал – или понукал – одного из учеников выйти вперед, чтобы он (это почти всегда был мальчик) испытал на себе истинную славу эфира.

– Кто открыл эфир, парень?

– Грандмастер Пейнсвика Джошуа Вагстафф, сэр!

– Когда это случилось?

– В начале самого Первого индустриального века, сэр. По старому священному календарю, в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году.

На этом простая часть задачи завершалась. Сам прямоугольный деревянный ящик был старым и исцарапанным. Закрывался на подпружиненную стальную защелку – судя по виду, ее поменяли недавно, – которая цеплялась спереди к проушине на гравированной пластине, также подпружиненной. Пусть накидной замок на ящике и был небольшим, гравировка свидетельствовала о том, что он имеет отношение к гильдиям, тайнам, труду и взрослой жизни. Похожие иероглифы – не буквы и не картинки, пусть очертаниями они и напоминали кружащихся танцоров – можно было увидеть на корпусах машин, балках мостов и даже, в виде грубых оттисков, на кирпичах в стенах многих домов. У разных гильдий символы были разные, и все же я, изучая их, все время испытывал такое ощущение, словно передо мной единый бесконечный текст, который однажды получится прочитать.

Танцующие фигуры подсказывали мне и моим одноклассникам, что замок наполнен силой эфира. В каком-то другом северном городке, под обширной крышей неведомой фабрики, в процессе изготовления в расплавленный металл добавили толику вещества. Затем последовала череда гильдейских таинств, и металлу придали форму, с помощью литья превратив в вещь, которую мы и видели. На пластину – а также крючок и пружину – наложили сообразное заклинание, после чего ящик упаковали, поместили в контейнер с сотней таких же и увезли, чтобы в конце концов он очутился в Брейсбриджской школе, на столе мастера Хинктона, перед классом «Ц».

Конечно, мы думали – пока мерзли, сердились и зевали в вечной духоте классной комнаты, – будто точно знаем, что собой представляет эфир. В конце концов, мы были сыновьями и дочерями гильдейцев, жили в Брейсбридже, в тени Рейнхарроу, где добывали так много этого вещества. Мы ощущали ритм двигателей через ножки скамеек, как ощущают тупую боль. Но эфир не похож на прочие элементы и игнорирует все законы физики. Он невесомый, и всем известно, до чего трудно его удержать. В очищенном виде своим дивосветом он озаряет тьму, а в ярком сиянии изливает мрак. Что самое странное и самое важное для всех отраслей промышленности и людей, чья жизнь от них зависит, эфир покоряется человеческой воле и духу. Гильдеец может, после долгих лет ученичества, использовать эфир для управления любым процессом, свойственным его гильдии. Без эфира огромные паровые машины, благодаря которым в Англии работают фабрики, а мельницы и рудники дают плоды, остановятся или взорвутся от немыслимого внутреннего давления. Без эфира дивосветная телеграфная сеть, опутавшая всю страну, прекратит транслировать сообщения через разумы телеграфистов. Без эфира рухнут невероятные здания в наших грандиозных городах, включая мосты над реками. Но с ним мы можем создавать более изящные штуки, добиваться своего дешевле, быстрее и – следует признать – частенько грубее, чем позволили бы заурядные законы природы, такие суровые и неподатливые. Взрывающиеся котлы, заедающие поршни, здания, балки и опоры, превращенные в руины, в груды щебня – вот что могла бы дать нам банальная физика и вот от чего мы вознеслись на гильдейских воздушных шарах, наполненных эфиром. С эфиром Англия процветает, гильдии преуспевают, заводские гудки поют, оповещая о новой смене, трубы дымят, богатеи ведут немыслимо расточительную жизнь, а мы, все прочие, боремся, ссоримся и вкалываем за оставшиеся крохи. Даже в других краях, опутанных особой разновидностью эфирных щупалец и сетью нелепых мифов о том, что его якобы открыл какой-то другой грандмастер, все в дыму и все звенит от ударов молота, пока воплощаются в жизнь гильдейские индустриальные фантазии, ну а дикие земли так и остаются неизведанными. С эфиром мир вращается, покачиваясь на вековечных волнах, таинственных и неторопливых, не зная конфликтов и войн. Без него… нет, об этом даже думать не стоит.

– Что ж, продолжай.

Рыжеволосый парнишка, стоящий впереди класса, посмотрел на замок, затем на классную доску, на которой была фонетическая транскрипция того, что ему следовало произнести вслух, касаясь пластины, пусть эти буквы заурядного алфавита и выглядели неуклюжей попыткой передать звучание чужого языка.

– Держи палец посередине, идиот, или пружина оттяпает кончик! И чем ты будешь ковыряться в носу?

Все, кого не вызвали к доске, захихикали от облегчения.

– Продолжай. М-да, тот еще гильдеец из тебя получится.

Наконец парнишка сделал над собой усилие. Или, возможно, просто закашлялся. Ничего не произошло. Земля под нами грохотала.

– Еще раз – и громче. Любой достойный гильдеец сейчас бы не говорил, а пел!

Парнишка попробовал опять. Раздался громкий щелчок. Замок открылся.

– Дальше. Подними крышку. Загляни туда.

У мастера Хинктона был излюбленный трюк, который заключался в том, чтобы стукнуть очередного бедолагу по затылку крышкой ящика как раз в тот момент, когда тот заглянет внутрь. Что произошло и на этот раз.

– Неужели пусто? Прямо как в твоей башке…

И мы смеялись над причудами хмурого дурака, хотя ненавидели его.

– Взгляни-ка сюда.

Отец закатал рукав, чтобы показать мне синюшную витиеватую татуировку, символ его эфирированного труда. У отца живущего неподалеку Мэтти Брэди, работавшего на больших угольных бункерах, татуировка занимала всю спину, как будто там свернулась клубком змея, чтобы поспать. А в нижнем городе была целая улица гильдмастеров, у которых на больших пальцах рук были синеватые выступы, похожие на шипы металлических роз. Никто толком не знал, какую работу они выполняли, кроме того, что все происходило глубоко в недрах земли, рядом с грохочущими двигателями, им хорошо платили, а жили они недолго. Мы смотрели на подобные проявления – шрамы, чешую, замысловатые синяки, – которые называли «следами кормила», со страхом, завистью, благоговением.

Подобно холодной тьме, скрывающейся под лунным сиянием поверхности эфирного пруда, вне нашего привычного образа жизни крылось кое-что непостижимое. Мы все испытывали страх, превосходящий боязнь увольнения, потери конечности или гильдейского дисциплинарного взыскания; вечный страх, что избыток эфира возьмет верх над человеческой природой и исцелит Отметину на запястье. Участь того, с кем это случалось, была ужасна. Он становился троллем, подменышем. Конечно, гильдии продолжали заботиться о нем и его родне – гильдии всегда заботились о своих членах, – но приезжал тролльщик в темно-зеленом фургоне, чтобы увезти новоявленного подменыша в Норталлертон, легендарную лечебницу, где до конца дней им будут пользоваться и держать под замком.

– На Западный ярус вчера привели тролля, – объявил мой отец как-то вечером за чаем.

– Надо же… – У мамы горошек посыпался с вилки. – Не произноси это слово.

– Да какая разница? Ну ладно, им понадобился подменыш – они сильно напортачили с паровым молотом, он делает металл хрупким, и никакие заклинания не помогают. Прессовщики, что с них взять. Насколько я слышал, штуковина по-прежнему не работает.

– Ты видел эту тварь? – спросил я.

– Нет. – Отец принялся грызть попавшийся ему хрящ. – Но ребята из цеха, где делают засовы, клялись, что он похож на металлическую ящерицу и что после его визита у них весь хлеб в бутербродах позеленел.

– Не морочь сыну голову, Фрэнк. Это глупые суеверия. И подменыш не «тварь», Роберт. Они такие же люди, как и все остальные.

Но они не были «такими же» – в том-то и дело. По закоулкам наших детских фантазий, взбудораженных сказками зимних вечеров, бродили искалеченные промышленностью существа с серой кожей, выпученными глазами и колючками, как у ежей.

И еще Человек-Картошка, Картошка, Картошка. Тошка-тошка-тра-ла-ла…

Из-за того, кем он был или кем его считали, мы, дети, предпочли мучить Картошку сильнее всех прочих бродяг, безгильдейцев-мизеров, которые странствовали по Браунхиту, просили милостыню, продавали всякую ерунду и подворовывали. Большинство вовсе не были троллями, а пострадали от несчастного случая, такими появились на свет или просто немного спятили. Но Картошка выглядел на редкость странно. Он одевался в лохмотья с капюшоном, таскал за собой тележку на колесиках и, казалось, неизменно появлялся в Брейсбридже зимними вечерами, сизыми от дыма. Первым делом ветер разносил вдоль улочки визг колесиков. А потом из сгустившихся сумерек возникал сам Человек-Картошка. Его лицо – та часть, которую мы видели, когда он проходил под каким-нибудь уличным фонарем, – было сильно изуродовано, пальцы походили на пережаренные сосиски, толстые, сочащиеся влагой и с черной коркой. Кем бы он ни был, что бы ни таилось в его прошлом, его откровенная странность превосходила все мыслимые пределы.

Моя мать была одной из немногих гильдмистрис, которые оставляли для этих существ что-нибудь на пороге дома. Старые ботинки, суповые косточки в бумажном пакете, черствый хлеб, обрезки бекона. Случалось, спустя долгое время после того, как я отправлялся спать, раздавался скрип калитки – и, выглянув из оконца на чердаке, я видел брошенную на улице тележку и силуэт, ковыляющий по нашей дорожке. А еще временами, что было совершенно невероятно, при приближении Человека-Картошки входная дверь открывалась. Я лежал во тьме, уверенный, что слышу мамин шепот и ворчание, которое мог издавать лишь гость. Но к утру ничто не говорило о том, что Человек-Картошка переступал порог нашего дома.

Тихими вечерами я лежал у себя на чердаке, прислушиваясь к звукам внизу, где мама занималась домашними делами, и с нетерпением ждал того момента, когда она в последний раз задвинет ящик, убрав в него столовые ножи, а также грохота шкивов, с которым она поднимет к потолку раму для сушки, нагруженную капающей стиркой, и еще равномерного скрежета и скрипа ступенек под ее ногами. Пауза. «Ты спишь, Роберт?» Ни разу такого не было, чтобы я заснул. Потом следовала еще одна пауза, пока мама размышляла, считать ли последний крутой пролет, ведущий на чердак, обычной или приставной лестницей. Когда она наконец поднималась в мои владения, мерцание свечи превращало растрепавшийся пучок ее волос в нимб. Мы устраивались поудобнее среди сваленных в кучу пальто и одеял, сгорбившись под наклонным скатом крыши и переплетясь конечностями. Мама набирала воздуха в грудь.

– Давным-давно жила-была хорошенькая девушка, которую звали Золушка. Одна-одинешенька в большом старом доме со своей мачехой и тремя уродливыми сводными сестрами…

– Так ведь, получается, не одна-одинешенька?

– Потерпи и все поймешь.

Ночь за ночью мифы и история Англии смешивались с ее и моими собственными выдумками. Она рассказывала мне легенды об основателях нашей семейной гильдии – по крайней мере, те, которые женщинам было позволено знать. О Веке королей, когда не было гильдий и страны самым глупым образом сражались друг с другом, возглавляемые сидящими во дворцах глупыми монархами, которых мы справедливо судили и обезглавили, а также о суровых рыцарях, закованных в сталь, об Артуре и безумной королеве Елизавете, о Боудикке, которая сражалась с римлянами. Мне мнилось, что давным-давно – до Индустриальных веков, когда магию высосали из земли, и даже до Века королей – весь мир был полон чудес, превосходящих самые смелые мечты.

Изумительные существа возникали всюду, как грибы после дождя, сияли белизной восхитительные дворцы, и прелестные растения украшали каждый холм…

– Итак, к Золушке явилась фея-крестная…

– Золушка была подменышем?

Воцарилась оглушительная тишина.

– Это всего лишь сказка, Роберт.

– Тогда расскажи правду. Расскажи про Белозлату.

– Ну ладно…

Когда мама в моей комнатке на чердаке рассказывала про Белозлату, я всегда слышал, что она одновременно улыбается и колеблется. Как и большинство представителей рабочего класса, мама питала симпатию к образу женщины низкого происхождения, сумевшей – пусть и ненадолго – бросить вызов могущественным гильдиям. Вместе с тем моя мать была гильдейкой, и ее разрывало пополам при мысли о существе, для которого магия была чем-то таким же простым, как дважды два, и которое привело армию бунтовщиков к стенам Лондона. И все-таки, стоило мне задержать дыхание достаточно надолго, скрестить пальцы на руках и пошевелить пальцами на ногах – таковы были заклинания моих детских лет, – и удовольствие от рассказывания славной истории, как правило, побеждало.

– Белозлата – ну, это было не настоящее ее имя. Никто не знает, как ее звали на самом деле и из какой части Англии она была родом, хотя очень многие местечки на нее претендуют. Ты не поверишь, даже дурачки из Флинтона с их жуткой кучей шлака у дороги и землей, в которой нет ничего, кроме угля, твердят, что Белозлата там родилась! Так или иначе, Белозлате было шестнадцать, когда люди поняли, что имеют дело с подменышем, хотя она сама наверняка узнала гораздо раньше. Видишь ли, с виду она была совершенно обычная, пусть и хорошенькая, а в те дни не проводили Испытаний… Итак, Белозлата сбежала в леса, которые в те времена еще покрывали большую часть Англии. Там она разговаривала со зверями, переходила вброд ручьи и при удивительных обстоятельствах знакомилась с людьми, которые потом стали ее последователями. Подменыши и безумцы, уроды и парии, мизеры всех мастей – в общем, все, кого эфир и гильдии искалечили и бросили на произвол судьбы. И вот из лесного тумана, поначалу робко, но набираясь силы и красоты в сиянии Белозлаты, один за другим показались создания из всевозможных легенд. Робин Гуд, Ланселот и Владычица озера; Белоснежка, Золушка, Рапунцель, Владыка Бесчинства и Зеленый человек. Пришли все. Белозлата пообещала своему народу королевство, которое будет одновременно новым и старым. В одних историях она называет его Авалоном, в других – Альбионом, хотя это всего-навсего другое название нашей с тобой страны. Но в лучших сказках, которые рассказывают в наших краях, оно зовется Айнфель и находится по соседству с этим миром. Белозлата каким-то образом там побывала в детстве и принесла с собой толику света, когда вернулась. Отблеск Айнфеля таился в сиянии ее улыбки, и он-то как раз и был причиной того, что люди стремились послушать ее голос и ощутить взгляд, подобный солнечному свету.

Я торопил маму, желая поскорее услышать о шествии так называемого Нечестивого бунта во главе с Белозлатой: ее пестрое войско двинулось на юг и в конце концов узрело стены Лондона с высоты своего лагеря на Кайт-хиллз.

– К тому времени она уже познакомилась со Стариной Джеком. Старина Джек тоже был подменышем. На его руках остались следы пыток – дыры, вроде как следы сучков на дереве, – и сам он был мрачным типом, но походил на тех, кто уже собрался вокруг Белозлаты, и ей нравилось, что он перешел на ее сторону. Старина Джек был ее генералом, и сражения, в которых ее войско победило – это все его заслуга…

Такова была предельная степень мрачности и кровавости маминых сказок. Я не услышал от нее про последнюю битву у стен Лондона, когда Старина Джек предал Белозлату и привел ее к гильдейцам закованной в цепи. В наших небылицах она не сгорела на костре в Клеркенуэлле. Взамен они повествовали о радостном путешествии, полном сюрпризов и чудес, где с каждой вехой пути случались новые исцеления и возникали новые легенды. Белки прыгали с дерева на дерево и птицы пели над величественной процессией Белозлаты, и перед нею простирался лес, где злато и тень переплетались в мягкой тьме. И вот-вот – за поворотом дороги или, самое позднее, тем же вечером – путникам должно было открыться обещанное Белозлатой место, вовсе не Лондон, даже не Англия или Альбион, а Айнфель…

Договорив последние слова, мама сидела молча и пальцами левой руки осторожно поглаживала маленький серый шрам на правой ладони, который я иногда замечал, но она не объясняла, откуда он взялся. Пламя свечи мерцало и плясало. Песни и лес отступали. На улице лаяла собака, где-то плакало дитя. Ветер шуршал в черепице, чердачная паутина покачивалась от сквозняка. И из недр, из самых глубоких мест поднимался сквозь кирпичи и доски Брикъярд-роу тот, другой звук. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

– Расскажи еще.

Она целовала меня в лоб и прикладывала пальцы к моим губам, чтобы заставить меня замолчать. От кончиков слабо пахло очагом.

– Хватит чудес на одну ночь, Роберт.

Но мне всегда было мало.

Потом на займищах устроили ярмарку в честь праздника Середины лета, и наступило долгожданное жаркое утро, когда я сидел за кухонным столом и выжидательно смотрел на маму, которая суетилась в фартуке по другую сторону. Я гадал, сдержит ли она свое обещание, отведет ли меня посмотреть на настоящего, живого дракона. И вот мы с ней выходим под палящее солнце и идем по мосту из камня и живожелеза – в честь моста и назвали наш городок – на дальний луг, где в этот девятисменник все готовятся к бурному выходному, когда ярмарка должна предстать во всем великолепии. Всюду стоят залатанные шатры с выцветшими на солнце полосками. Среди коровьих лепешек тут и там виднеются витки пароотводных труб, будто кто-то растерял свои потроха. Слышны крики и звуки ударов молотком. Везде фургоны. Оставленные без присмотра машины – небольшие по меркам Брейсбриджа, – которым предстояло приводить в движение аттракционы, дремали и постукивали, почти не испуская дыма. Я понял, что мы пришли слишком рано, еще ничего не готово. Тем не менее, мужчина в фартуке забрал наши деньги, и я, схватившись левой рукой за маму, а в правой сжимая липкое анисовое драже, отправился вместе с ней на поиски моего дракона, спотыкаясь о высохшую луговую траву.

Среди тощего колючего кустарника на дальнем краю поля, возле большой клетки, поставленной на кирпичи, пахло дерьмом и фейерверками. Существо на подстилке из отсыревших газет взглянуло на нас через облупившиеся деревянные прутья. Один глаз был затянут серебристым бельмом, но в другом, зеленовато-золотистом и с горизонтальной прорезью зрачка, как у козы, светился тусклый проблеск разума. Оно с хрустом зевнуло, не переставая наблюдать за нами. Зубы у него были гнилые. Когда существо попыталось расправить крылья в тесноте клетки, туча мух взлетела, а потом опустилась на прежнее место. Шкура у него была не чешуйчатая, а серая, и местами на ней росли пучки жесткой щетины.

И вот это… дракон? Безутешный, я поплелся домой. Отец еще не вернулся, Бет была в школе, и в тот самый момент, когда мама вошла и захлопнула дверь, все вокруг показалось мне затхлым и пустым. У меня было тяжело на сердце, во рту осталась горечь от анисового драже, и я вдруг отчетливо услышал далекий грохот.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

– Брось, Роберт. Все не так уж плохо, верно? По крайней мере, ты увидел дракона. Завтра или послезавтра мы бы ни за что не пробились сквозь толпу.

Я пожал плечами, уставившись на борозды на кухонном столе. В то время я понятия не имел, откуда берутся подобные создания: мы узрели в некотором роде выдающееся достижение зверодела, изменившего тело кошки, свиньи, собаки или курицы таким образом, что оно выросло и преобразилось до полной неузнаваемости. И все же я чувствовал, что стал свидетелем акта осквернения – полной противоположности тому, что происходило в неукротимом пламени эмпиреев, в пространстве-времени Айнфеля, воспетого Белозлатой, где некогда обитали все существа, никак не связанные с магией, сведенной к ремеслу.

– Мир полон сюрпризов. – Мать прислонилась бедром к моему стулу, положила локти на стол, пальцами обводя сероватый шрам у основания правой ладони. – Просто некоторые из них… совсем не те, каких можно ожидать.

Вечера тянулись вереницей, пока не настала осень, когда все члены гильдий Брейсбриджа, нацепив шляпы и кушаки, прошлись по городу маршем с барабанами и флейтами, а малые гильдии распахнули свои двери, чтобы мы, дети, могли полюбоваться изукрашенными драгоценными камнями книгами и узорчатыми реликвариями. А потом холодные ветры подули над Кони-Маундом, сорвали листья с берез и взметнули тучи над Рейнхарроу. И я улыбался про себя каждый раз, когда моя мать с обычной неуклюжестью, задом наперед, спускалась с чердака по лестнице, приставленной к люку в полу, и свеча в ее руках угасала, оплывая, но неизъяснимые мечты и надежды оставались со мной. Я поглубже зарывался пальцами ног в подкладку пальто, согретую ее телом, отрешался от витающих над Кони-Маундом шороха и бормотания, от грохота в глубине, отсчитывающего месяцы, сменницы и дни, пока не воспарял к луне и звездам, откуда смотрел на раскинувшийся внизу Брейсбридж с его дымящими трубами и ночным дивосветом прудов-отстойников.

Откуда-то с границы сновидений, со звуком поначалу еле слышным, как шелест травы на ветру, а потом дорастающим до пронзительного вопля, в долину влетел ночной экспресс. И я был там, стоял на подножке локомотива рядом с пароведом, управлявшим огромным поездом, когда тот пересек задрипанный вокзал нашего убогого городишки. Мы промчались мимо Брейсбриджа, и все его палисадники, свалки, поля, мастерские, фабрики и дома превратились в размытое пятно, а дальше были холмы, дикие бесплодные холмы, где вспыхивали странные огни и что-то завывало, где воздух пропитался прохладным запахом торфа и вереска, и все это хлынуло вдоль путей сияющей эфирной рекой. Экспресс должен был пронестись под сенью лесов, проскочить через Оксфорд, Слау и прочие южные города с их высоченными дымовыми трубами, прогрохотать по огромным арочным мостам над великими реками и безымянными притоками, протащить вагоны с блестящими янтарными бусинами окон мимо песчаных отмелей, парусных лодок и заросших камышом болот. Он должен был унести меня подальше от Брейсбриджа, приблизить к некоей потаенной истине о моей жизни, которая – я это чувствовал – вечно балансировала на грани раскрытия.

И я не сомневался, что истина эта окажется чудесной.

IV

– Вставай, Роберт!

Я пошевелился и почувствовал, что окоченел и замерз, пока лежал в неудобной позе. Не вылезая из-под кучи наваленных на меня старых пальто, на локтях подполз к треугольному чердачному окну.

– Быстрее! – На кухне грохотала вешалка для одежды. – Уже позднее утро!

Близился конец лета. Впервые в том году бугристое стекло моего окошка покрылось витиеватыми белесыми узорами инея, которые от дыхания пульсировали и преображались. Я выпростал руки, чтобы их потрогать, нарисовать на стекле круги. Внизу, за березовыми рощицами на склоне, искаженный двойник города утопал в клубах дыма и пара.

– Нам пора! – Мама была уже у подножия лестницы. – Останешься без завтрака!

Устроив нарочито громкую возню, я натянул штаны, рубашку и джемпер. Мне пришло в голову, что, хоть час явно поздний, мама может все же ожидать, что я отправлюсь в школу. Впрочем, сегодня ничего нельзя было сказать наверняка. Я это понял по звуку ее голоса.

Я осторожно изучал ее через кухонный стол, пока ел свой завтрак. Дом был в нашем полном распоряжении, поскольку Бет, обучавшаяся на младшего преподавателя в Харманторпе, уже раздавала грифельные доски, а отец отправился на работу в «Модингли и Клотсон». Под фартуком на маме была темно-синяя юбка и свежая белая блузка. Волосы были заколоты по-другому, а может, просто аккуратнее, чем всегда. Она перекладывала и расставляла вещи, сильнее обычного напоминая человека, занятого мыслями о чем-то совершенно другом. Пока мама суетилась, я заметил, что за последнее время она так похудела, что края фартука сходятся на спине.

– Куда мы собрались?

– Далеко.

– С чего вдруг?

– Увидишь.

Я соскользнул со стула и отправился в уборную. Небо над двором было ровным и серым, в недвижном воздухе ощущался привкус угля. Сидя на промерзшем сиденье, я листал нарезанные газеты на гвозде. Больше всего мне нравились фрагменты заголовков. «Испытание». «Слава». «Трагедия». Я притворялся, что это все подсказки относительно того, что меня ждет в будущем.

Когда я наконец вернулся в дом, мама ждала в коридоре, уже одетая в пальто и ботинки; на одной ее руке болтался зонтик, на другой висела плетеная корзинка с верхом, обтянутым клетчатой тканью. Она вздохнула, пока я возился со шнурками, затем схватила меня за руку и быстро вытащила на улицу, захлопнув входную дверь ударом каблука.

Поскольку дети были в школе, а мужчины и женщины на работе, Брикъярд-роу почти опустела. Клочья редеющего тумана блуждали вокруг оград и живых изгородей, погружая городок в тусклую мглу, сквозь которую изредка поблескивали, как тарелки в раковине, недавно побеленные стены и куски новой кровли. Возовик, серый и плешивый, жевал корм из торбы на морде. Пожилая женщина, закутанная в шаль, сидела на крыльце и вязала. Мимо быстрой походкой прошел местный трубочист-коротышка, и тень цвета сажи спешила за ним, будто дух-хранитель. Дальше по улице какие-то гильдейцы невысокого ранга возводили новые дома из дешевых кирпичей, которые обычно использовались в Кони-Маунде. Строители совершали пассы и шептали секретные слова, скрепляя водянистый раствор.

Даже в своих лучших районах Брейсбридж оставался решительно неприглядным местом. Зимы в городке были холодными, лето – коротким, частенько случались ураганы, наводнения и засухи, так что вырос он исключительно благодаря гильдиям. Грандмастера придумали, как превратить в деньги течение реки Уити, а потом – уголь, пар, железную руду и драгоценный эфир, залежи которого простирались под влажной и костлявой землей Рейнхарроу. Они дали обездоленным крестьянам новую работу, наняв их на мельницы и фабрики, а потом изменили старую семидневную неделю с ее языческими названиями на современную двенадцатидневную сменницу, в которой было десять с половиной дней труда и короткий отдых. Еще возвели новые городские часы, несколько гостиниц, которые назвали в честь самих себя, и получали за это немалую прибыль, а также большую, уродливую церковь Святого Уилфреда, откуда верующие в бессменник выходили, сияя от порожденных церковным вином видений, а все прочие наведывались изредка, со смутным ощущением чего-то нехорошего.

Все эти картины я наблюдал в то утро четырехсменника, пока спешил через центр города следом за мамой, крепко державшей меня за руку. Уж сколько раз в полусне я отправлялся на юг, пристроившись на подножке одного из ночных скорых поездов, и все равно деловитая суета главной улицы Брейсбриджа меня по-прежнему очаровывала. Там пахло теплым хлебом, навозом, капустой, грязью.

Ручные тележки, повозки, фургоны, паровые грузовики, лошади, возовики, а также бесчисленные пешеходы сражались за место на булыжной мостовой. Там стояла большая статуя грандмастера Пейнсвика, побелевшая от птичьего помета, и поднятое правое колено изваяния блестело, отполированное прикосновениями множества рук, по-прежнему ищущих благословения. Более надежные средства для облегчения мирских тягот предлагали тем, кому они были по карману. В магазинной витрине на подушечке лежали крапчатые болекамни – иногда я замечал, как богатые пожилые гильдмистрис сжимают их артритными пальцами. Вечное блаженство (каким я его тогда воображал) проистекало из мелочей – обработанного эфиром гранитного яйца и шоколадных конфет из лавки по соседству, украшенной перьями в дикарском стиле аборигенов Фулы. В любой обычный день я бы потянул маму за руку, чтобы притормозить, но целеустремленный изгиб ее губ заставил меня просто впитывать все, что я мог, спотыкаясь и удивляясь, пока Рейнхарроу взирал на нас свысока. Здесь, где улицы вели к верхнему городу, расположились дома лучших гильдий, украшенные гербами, как постоялые дворы, и окруженные блестящими черными заборами с островерхими столбиками. Оказавшись в тени одного из них, я поднял глаза как раз в тот момент, когда полированные двери распахнулись и вышел крупный мужчина с бакенбардами – достаточно заурядный, если бы не исключительно элегантный покрой его коричневого костюма. Моя мать посмотрела на него, когда он бросил взгляд на улицу, и мне показалось, что между ними промелькнула искра узнавания.

Мы добрались до самой нижней части города, с обширными мастерскими, складами и фабриками. Хотя солнце уже выглянуло, воздух казался густым от смолистого дыма и смутной, давящей близости подземных эфирных двигателей. Мы миновали склады и открытый двор, где содержались ямозвери. Мама порылась в ближайшей куче угля и просунула руку с угощением сквозь решетку. Покрытые шрамами, похожие на кротов громадины приподнялись на своих ржавых веслообразных лапах, с удивительной деликатностью, шмыгая длинными черными носами, взяли черные головешки, и блеклый жар их дыхания был подобен теплу из духовки.

Мы подошли к железнодорожной станции, где телеграфные столбы взбирались на насыпи. Сегодня линии полнились сообщениями и излучали дивотьму на фоне посветлевшего неба. Слизывая угольную пыль с пальцев, мать изучила расписание, которое достала из кармана пальто, а затем, будто не придя ни к какому определенному выводу, затолкала меня в зал ожидания с панелями из темного дерева, длинными смиренными рядами пустых скамеек и арочным окном, через которое можно было заглянуть в комнатку, где царили яркий свет и суета. Она постучала в окно ручкой зонтика. Стоя на одном уровне с прилавком кассы, я разглядывал удивительно густую поросль в носу мастера из Гильдии железнодорожников, который, после долгого листания страниц, выдал нам два прямоугольника из плотного картона с неровными краями, пахнущих новыми чернилами – они размазались от первого прикосновения – и казавшихся квинтэссенцией далеких краев, пусть даже я понимал, что мы всего-навсего едем на местном поезде в какое-то богом забытое место.

Мы прошли по грохочущему кованому мостику для пешеходов, изукрашенному письменами. Вокзал Брейсбриджа был на удивление величественным, что говорило об амбициях, которые город так и не сумел полностью реализовать, невзирая на обилие эфира. Мы сидели в ожидании на скамейке на дальней платформе, пока несколько локомотивов пыхтели на товарном дворе. Солнце светило все ярче. Ворковали голуби. Пруды-отстойники сразу за первой линией крыш окрашивали горизонт темным свечением. Пустые рельсы сияли. Мать постукивала кончиком зонта по грубым каменным плитам. Тук-тук. Тук-тук.

– И вообще, куда мы направляемся?

– Увидишь.

В конце концов провода зашипели, и семафоры закивали, когда прибыл поезд: три низких деревянных вагона с лязгом ехали мимо, пока ехавший последним локомотив не оказался перед нами. Он был маленький, ржавый и старый; его котел шипел на последнем издыхании, корпус из красных пластин обильно покрылся машинным льдом – похожим на кристаллы соли налетом, который образуется при истощении эфира. Паровоз почти завершил свой путь от фабрики до свалки и совсем не походил на изящные, мчащие на юг скорые поезда моих ночных грез. Носильщики притащили мешки и тележки. Локомотив икнул и затрясся. Мы забрались в пустой вагон и устроились на скамье с напрочь стершейся обивкой. Я внутренне содрогнулся, когда взвизгнул свисток, и вокзал начал удаляться в клубах пара. Мечтая о том, чтобы эта поездка продолжалась вечно, я наблюдал, как исчезает Брейсбридж, как за неровным стеклом словно во сне проносятся колючие изгороди, как поднимается земля и моя мать смотрит вдаль, пока я представляю себе все более сложные версии сказки, в которой мы с ней спасаемся бегством от какого-то неумолимого врага и навсегда покидаем родные места.

Поля редели, и все выше делались холмы, увенчанные вариациями каменной короны Рейнхарроу. Скарсайд, затем Фариден и Хэллоуфелл. Казалось, наше путешествие только начинается, но затем поезд свернул на ответвление и замедлил ход. Вид из окна заслонила ржавая вывеска: «Полустанок Таттон».

Холодный ветер хлестал меня по ногам, пока мы стояли на пустой платформе, а поезд, пыхтя, мчался дальше по долине. Тонкие облака спешили над холмами. О том, что где-то существует человечество, свидетельствовали только руины старого карьера и полная шепотов телеграфная линия, бегущая вдаль вместе с рельсами.

Тропинка, усеянная хрустящим щебнем, вела на восток. Мама торопилась; проворный черный силуэт маячил впереди, болтались корзинка и зонтик, а я плелся следом, спотыкаясь, непривычный к простору и пейзажу с почти неотличимыми друг от друга холмами. И что-то было другим, что-то было неправильным. Даже сама земля… По мере того как трава отяжелела и начала клониться, а тропинка увела нас на дно оврага и стала более укромной, я постепенно осознал, что мы удалились от грохота эфирных двигателей. Здесь, среди огромных валунов, дубов и остролиста, слышался далекий и гулкий рёв ветра, воздух становился все теплее, а над головой сплетались зеленые и золотые ветви. Все вокруг казалось безжалостно древним и понятным… и еще царил причудливый покой, которому неведомы были двигатели. На ветвях кустов блестели оранжевые, красные и золотистые ягоды. На поляне, где ивы склонились над рекой, мы устроились перекусить на траве. Мама расстелила клетчатую салфетку, я развернул вощеную бумагу и достал сэндвичи с яйцом, понюхал – пахло непритязательно, пердежем и стряпней, – затем вынул со дна раздавленные, сочащиеся ванильным кремом ангельские бисквиты, похожие на испорченных устриц. Река блестела. Мама смотрела, как я ем.

Мы пошли дальше вдоль берега. За поворотом, следуя все по той же тропинке, которая определила наш путь, наткнулись на замшелую кирпичную стену. Она явно была древней, и вокруг нее выросли деревья, а у подножия высились настоящие сугробы из потрескивающих листьев. Дуб и береза. Густые заросли остролиста. Поздние одуванчики, пижма и побуревшая крапива, а еще – местами – неукротимый колючий кустарник с черными ягодами, похожими на насекомьи глаза. Лесная тень сгущалась по мере того, как мы шли вдоль изгиба стены к покосившейся, заросшей плющом сторожке и открытым кованым воротам. За ними простиралась запущенная лужайка, укрытая от солнца раскидистыми деревьями. Мы приостановились. Войти в ворота означало вторгнуться в чужие владения. Я посмотрел на маму, но она плотно сжала губы.

Мы пошли дальше и увидели старый дом. Дымоходы с флюгарками торчали, словно пальцы. Черепица местами просела, местами осыпалась. Окна сверкали, как бриллианты. Особняк наполовину превратился в руины, однако в этом ощущалось нечто правильное: как будто он вырос из земли камень за камнем и теперь с той же легкостью возвращался обратно. Впечатление было таким мощным, что я далеко не сразу распознал еще одну странность старого дома. Два его аспекта с трудом умещались в моем разуме, словно я мельком увидел в толпе лицо, одна сторона которого была красивой, а другая – покрытой уродливыми шрамами. Вдоль края осыпающейся крыши наросли внушительные выступы и прожилки из беловатых кристаллов, переливающихся, словно мыльные пузыри в лучах солнца. Ближе к левой стороне здания вещество накапливалось и превращалось в бородавчатые скопления, под которыми затерялся карниз. Приблизившись, я увидел ту же самую субстанцию в других местах: на стенах и окнах, в виде радужных пленок – которые с первого взгляда казались белыми, но таили в глубине зыбкую черноту, – или завитков и зазубренных наростов, формой напоминающих сосновые шишки. Конечно, я понял, что это машинный лед – тот самый побочный продукт истощения эфира, что сочился из котла поезда. Но я еще ни разу не видел его в таком количестве.

Мы поднялись по истертым полукруглым ступеням, ведущим к парадному входу, который был далеко от части дома, пораженной льдом. Мама постучалась. Как будто сам воздух задрожал, но поначалу внутри не раздалось ни звука, а потом послышались приглушенные шаги, за которыми последовал щелчок замка. За дверью стояла женщина – возможно, ровесница моей матери, но меньше ростом, в простом сером платье и больших круглых очках в серебряной оправе. Я уставился на нее, и она на мгновение показалась почти заурядной, а потом я осознал свою ошибку, и ее иллюзорный человеческий облик как будто подернулся рябью. Пусть незнакомка совершенно не походила на мои фантазии, я сразу понял, что она подменыш.

– Не знаю, помните ли вы… – начала моя мать.

– Конечно. Разумеется. Мэри… госпожа Борроуз! Входите же, скорее, – сказала женщина, и на ее морщинистом лице расцвела улыбка.

Во многих отношениях хозяйка дома была совершенно обыкновенной. Маленькая и старая, с потемневшей и как будто продубленной кожей, натянутой на скулах туго, словно на барабане, а на тощих руках-прутиках ужасно истончившейся. Она мало походила на троллей и ведьм из моих ночных страхов и фантазий, но в то же самое время в ней ощущалось что-то такое, прежде мною невиданное, не свойственное никому из известных мне людей. Вдобавок к мистическому ореолу она была чересчур худой, смуглой и старой. Все вместе – и то, что я не мог ни назвать, ни определить, – убедило меня в том, что я стал свидетелем чего-то, превосходящего гильдии, мой жизненный опыт и Брейсбридж в целом.

Чик-чик! Она сжимала тонкими пальцами садовые ножницы. Да, женщина точно была старой, но по тому, как она двигалась, маня нас через огромный пустой вестибюль и продолжая щелкать секатором, можно было подумать, что хозяйка особняка вот-вот взлетит. Из-под ее соломенной шляпки – моя мать могла бы надеть такую, если бы не предпочла капор, – выбивались седые пряди, тонкие, как паутина, а уши были как у людей, никаких заостренных кончиков. Моргни разок – она казалась обычной. Моргни еще – и она, шагнув в густую тень посреди коридора, как будто исчезала. Стучали мамины туфли и зонтик. Наросты машинного льда сверкали, словно грязный снег, в лучах солнца, проникающих через дыры в крыше. Я шумно споткнулся о покосившуюся напольную плиту. Мы с мамой казались нелепой парой: прибыли сюда, в странный и древний дом, без приглашения, однако как-то так вышло, что нас тут ждали.

– Все в порядке, Мэри? Все хорошо? – подменыш как будто нахмурилась. – Ты, вероятно, хочешь поговорить со мной наедине?

– Да. Если вам будет… удобно.

Хозяйка с улыбкой кивнула.

– А ты, конечно, Роберт. – В ее устах мое имя звучало феерически. – Кем еще ты можешь быть? Я мистрис Саммертон, хотя твоя мать называла меня Мисси, когда была примерно в твоем возрасте…

«Мистрис Саммертон» мне нравилось больше. На мой взгляд, звучало крайне мило, приятно ощущалось на губах и языке. На самом деле я решил, что мистрис Саммертон сама по себе почти такая же милая, какой бы старой, сморщенной и необыкновенной она ни выглядела. Ее обнаженные худые предплечья были обвиты мышцами, похожими на стебли старого плюща, и плоть, что осталась на внутренней стороне левого запястья, выглядела лишенной каких бы то ни было Отметин – оно и понятно. Я огляделся, разыскивая других существ из мифов и слухов не только в темных углах коридора, но и под провисшим, потрескавшимся потолком, а также на подоконниках в основном разбитых окон и растущих сквозь них ветвях ближайших деревьев – вдруг окажется, что там еще подменыши, знай себе висят, как летучие мыши. Но, похоже, старушка жила одна – в одном из коридоров мне на глаза попалась детская скакалка, но подобных странностей следовало ожидать. Затем мы добрались до той части дома, где скопились проникшие снаружи пушистые семена одуванчиков. Мистрис Саммертон открыла дверь. Комната за порогом была заставлена цветочными горшками, полумертвыми цветами и черенками, ящиками для рассады, мутными сосудами и зелеными бутылями в оплетке, а также чем-то, что выглядело и пахло как небольшой мешок с навозом; вместе с тем из-за заваленного всякой всячиной письменного стола и продавленных кресел это место также слегка напоминало какую-то контору. Из высокого полукруглого окна позади стола открывался вид на ярко освещенный сад, и от этого витающая в воздухе цветная дымка становилась заметнее. Мистрис Саммертон ее приумножила, раскурив глиняную трубку, чем заставила меня еще сильнее изумиться.

– Дело в том… – начала моя мама, продолжая стоять. Зонтик и корзинка для пикника торчали по бокам. – Я хочу сказать…

– С минуты на минуту появится Аннализа. Тогда и поговорим. – Мистрис Саммертон подошла ко мне, зажав трубку в иссохших губах. Она изучала меня, будучи со мной почти вровень. – Из тебя вырос такой славный Роберт… Ты ведь по-прежнему Роберт? Сейчас-то похож на Роберта, но это, возможно, не на всю жизнь.

Вокруг нее клубился белый дым. Она, казалось, была частью этого дыма, и когда приблизилась, положив мне на плечо горячую и легкую ладонь, одновременно отдалилась. Сняла очки. Глаза у нее были карие, яркие. Они в каком-то смысле казались самой заурядной чертой ее внешности и одновременно были… чересчур яркими. Большие-пребольшие зрачки блестели, как гагатовые пуговицы. Белки напоминали мокрый фарфор.

Затем дверь позади меня открылась.

– Аннализа! Наконец-то! У меня есть для тебя дельце.

Я медленно повернулся; увиденное до сих пор заставило меня гадать, что за неземное создание носит такое вычурное имя. Меня ждало разочарование. Аннализа выглядела, по сути, как любая другая девочка примерно моего возраста. На ней было платье с короткими рукавами из грязно-белого хлопка и еще более грязные белые носочки, собравшиеся над потертыми сандалиями, пережившими отнюдь не первое свое лето. У нее были светло-русые волосы с вплетенными вместо лент лоскутками бархата. Лоб высокий, кожа могла быть белой, окажись она чистой, глаза зеленее залитой солнцем травы снаружи. Мы рассматривали друг друга, как две кошки, вынужденные делить территорию, и вид у вновь прибывшей был хмурый и незаинтересованный. Она показалась мне похожей на некогда дорогую куклу, брошенную под дождем.

– Когда я говорю «дельце», Аннализа, это значит поручение, – тем временем объясняла мистрис Саммертон. – Надеюсь, приятное. Перед тобою Роберт Борроуз, и я подумала, ну, мне пришло в голову, что вы двое… – Шершавые пальцы подтолкнули меня к двери.

Аннализа попятилась. Миг спустя мы оказались наедине в длинном коридоре.

– Ты хотя бы знаешь, что это за место? – спросила она после долгой паузы.

Я покачал головой.

Аннализа вперила в меня презрительный взгляд.

– Если хочешь знать, оно называется Редхаус, – сказала она. – На случай, если тебя интересуют факты. Что, как я полагаю, маловероятно.

Она повернулась и зашагала прочь. Пряжка на одной сандалии болталась и при каждом шаге слегка позвякивала. Не в силах придумать ничего лучше, я последовал за Аннализой.

– Значит, ты тоже подменыш?

– Сам-то как думаешь, малыш Роберт Борроуз? – Она – быть может, намеренно – прижимала руки к бокам. Я не видел ее запястье. – Я похожа на одного из них?

– Я не знаю. То есть нет… конечно, не похожа. Но живешь здесь, в таком месте… – Я шел рядом с ней, изо всех сил стараясь не отставать. – Хотя кажешься обычной.

– С какой стати меня должно волновать твое мнение? – пробормотала она.

Мое тело отреагировало быстрее, чем разум. Я остановился, схватил Аннализу за руку и развернул. В тот же самый момент воздух прорезал тонкий, едва слышный визг.

– Послушай… – У меня перехватило дыхание, когда я посмотрел ей в лицо. Разрушенный коридор внезапно показался бесконечным. – Я такой же, как ты. Сегодня меня не спросили, хочу ли я отправиться сюда. Я могу либо уйти один и посидеть где-нибудь, подождать маму, либо остаться с тобой. Вообще-то я…

– Ладно…

Я все еще держал Аннализу за левую руку, чуть выше запястья. Мои пальцы разжались, будто по собственной воле, и в них появилось покалывание. Я не поверил собственным глазам: под слоем грязи на коже не было никаких отметин, не считая покрасневших следов, которые оставил я сам.

– Но не думай, что я такая же, как ты, – прибавила она. – Потому что я не такая.

По правде говоря, я счел Аннализу абсолютно уникальной. Полагаю, во многих отношениях я произвел столь же сильное впечатление на нее: обычный парнишка из обычного мира, который эту девочку якобы не интересовал. Но я почувствовал – в тот самый момент, когда она отвернулась и пошла прочь, – что наши противоположности притягиваются. Что мы в каком-то смысле пара. Когда мы достигли помещений, некогда бывших парадными залами Редхауса, то оказалось, что кристаллических наростов становится все больше. Потолки в основном рухнули, со многих стен осыпалась богатая лепнина. Сперва на прогнившем полу попадались всего лишь крупицы машинного льда. Потом на немногих сохранившихся потолочных балках появились крупные висячие наросты, похожие на люстры.

– Раньше здесь жило гораздо больше людей, – как будто невзначай сказала Аннализа. – Но им пришлось уйти. Тут когда-то работали эфирные двигатели, как и в Брейсбридже.

Значит, она слышала о Брейсбридже! Но вопросы и чудеса сыпались друг за дружкой слишком быстро. Мы вошли в комнату, чьи стены тянулись ввысь, к огромному, невероятным образом уцелевшему световому фонарю овальной формы. Со всех сторон вздымались книжные утесы, осыпающиеся и просевшие, опоясанные балкончиками. Это место превосходило мои представления о библиотеке, хотя явно когда-то было ею. Здесь вновь переплелись две тихо враждующие стороны особняка. Испещренные темными прожилками, светящиеся наросты машинного льда оккупировали полки и стекали по лесенкам сверкающей пеной, ниспадали на пол застывшими волнами. Даже стеклянный купол был наполовину покрыт льдом, от чего сделался похож на моргающий глаз. Я дотронулся до одного нароста. Кристаллы были холодными, хрупкими. От моего прикосновения они рассыпались с шипением и звоном.

Я ощутил щекой дыхание Аннализы.

– Мне нравится здесь читать, – сказала она.

– Я тоже люблю читать, или, по крайней мере…

– …полагаю, разглядывать картинки. – Не успел я возразить, как она продолжила: – Единственная проблема в том, что вся эта библиотека слишком старая. Книги рассыпаются на глазах.

Я взял томик с вершины книжной горы, выросшей на полу. Страницы вспорхнули, будто снежные хлопья. Как же печально смотреть на погибающее знание. Но когда я повернулся к Аннализе, она улыбалась.

– А ну-ка! Спорим, ты меня не догонишь! – Она сиганула через перила, схватила с полки книгу и швырнула в меня. Я пригнулся. Том скользнул по выложенному плиткой полу. На корешке был гребень из кристаллов.

– Взгляни на картинки! Ты ведь даже не умеешь читать!

Мимо просвистела еще одна книга.

Рассерженный и повеселевший одновременно, я вскарабкался на балкон следом за ней. Дерево скрипело, отламывались щепки. Машинный лед с шипением осыпался. Аннализа порхала впереди, снова и снова швыряясь книгами и оскорблениями.

– Слыхал о Платоне? – крикнула она с яруса надо мной и бросила том, который ударился об пол с глухим звуком, будто кирпич. – Он был человеком, совсем как ты, однако гораздо умнее. Открыл эфир задолго до грандмастера Пейнсвика, но на самом деле только мысленно. Это пятый элемент, который ходит по кругу, в то время как все прочие движутся по прямой. – Еще одна книга пронеслась мимо меня, войдя в штопор в длинных полосах солнечного света и хлопая блистающей от кристаллов обложкой. Летели все новые и новые тома, взмахивая страницами, словно крыльями, позволяя мельком взглянуть на свои яркие иллюстрации. Они срывались в полет и огибали меня, а потом скользили по далекому шахматному полу библиотеки. Когда Аннализа вырвалась вперед, я сам начал сбрасывать книги с окружающих полок, карабкаясь с уступа на уступ. Наконец мы заключили перемирие и легли, раскинув руки и тяжело дыша, на плиточном полу среди обломков нашей битвы. Мои исцарапанные ладони и колени были покрыты серебристо-белой пылью. Огромная, жутковатая библиотека сияла.

– А у тебя не будет неприятностей из-за этого бардака?

Аннализа усмехнулась.

– Мисси все равно. Она такая – позволяет мне делать все, что вздумается. – Вблизи от нее пахло землей и солью, как от любого другого ребенка. – Теперь на Редхаус всем наплевать. Он не нужен никому, кроме нас.

Я рассеянно подобрал лежавшую поблизости раскрытую книгу. Аннализа, конечно, была права. В то время картинки привлекали меня больше, чем слова. Я увидел старинные ксилографии Века королей, полные темных завитков, похожих на дым из труб Брейсбриджа в середине зимы. Люди с собачьими головами обгладывали трупы. Существа с отвисшими грудями и лицами, похожими на тающие фонарики, летели по небу на метлах. Подписи к картинкам были набраны плотным шрифтом и изобиловали буквами причудливого вида. На одной странице была крупная иллюстрация, которую я сперва принял за изображение цветка, а потом понял, что «тычинка» – это человек, скорчившийся у столба посреди языков пламени.

– На что это ты уставился?– Аннализа проворно выхватила книгу и изучила название на корешке.– Compendium Maleficarum[2]… какое старье. – Легким движением она швырнула том так далеко, что он как будто растворился в мерцании кристаллов. Затем встала, подбоченившись, и я мельком увидел ее серые панталоны. – Ну что? Идем?

Я последовал за Аннализой, которая распахнула окно и спрыгнула в раскинувшийся снаружи одичалый сад. В ярком послеполуденном свете я увидел среди клумб новые нагромождения кристаллов, плотную пену, рядом с которой покачивались крупные хризантемы и цвели розы. Аннализа сорвала персик с ветки дерева, похожего на сверкающий белый зонтик. Ударив покрытым коркой фруктом о красную кирпичную стену, она расколола его, как орех, и бросила мне. Я откусил кусочек, и сок залил ладонь.

– Из книг можно узнать много интересного, не сходя с места, – как ни в чем не бывало заявила Аннализа, когда мы уселись на лужайке рядом с посеребренной глыбой фонтана. – То есть я могу рассказать тебе о городке, где ты живешь… как бишь его…

– …Брейсбридж…

– …почерпнув из книг больше, чем ты когда-либо узнаешь, просто находясь там.

Я пожал плечами, ковыряя пестреющую маргаритками траву.

– Ну и, конечно, о других вещах, которыми люди занимаются. – Аннализа обхватила руками колени. – Я имею в виду мужчин и женщин. Когда они хотят потереться друг о друга и завести малышей.

– Я про это все-все знаю. Впрочем, – уступил я, – рассказывай, если хочешь.

– Ну что ж… – Аннализа оперлась на локти и посмотрела на небо; ее волосы теперь ниспадали бледным золотом, почти как пена, а платье приблизилось к белизне. Тема разговора ее совершенно не смущала, и вместе с тем она явно считала, что известные ей факты заслуживают того, чтобы ими поделиться. Наблюдая за Аннализой, пока она говорила, я предположил, что она не может быть полностью отрезана от мира в этом особняке. Но посреди блестящей травы, под сияющими окнами бородавчатого особняка, рассказ Аннализы об акте человеческого размножения вошел в причудливый резонанс с позаимствованными из книг словесами на каком-то сложнейшем языке, и я возжелал, чтобы время, которое мы провели вместе, так и осталось абсолютно уникальным опытом.

– Затем labia minora[3]… Далее corpora cavernosa[4] набухают… Одновременно прикрепляясь к гладким…

Я слушал, искренне поглощенный звучанием этих длинных, красивых, витиеватых выражений, демонстрирующих, что взрослые жители Брейсбриджа – не говоря уже о моих собственных родителях – совершают ритуалы куда более экзотичные, чем я мог себе вообразить. Аннализа чуть запыхалась; ее высокий голос звучал с особенным, личным выговором, не свойственным конкретному времени или месту.

– И, разумеется, зигота…

Пока Аннализа говорила, подставив лицо солнечным лучам подле фонтана, чьи взметнувшиеся и застывшие струи искрились, тускло-белая бретелька платья соскользнула с ее плеча. Ее кожа, с виду почти чистая, была покрыта золотистыми волосками. Аннализа замолчала. Устремила на меня долгий взгляд, потом моргнула и резким жестом поправила бретельку. Вскочила и пошла через сад на склоне, к тому месту, где за искореженными перилами простирался крутой спуск. Я поспешил вниз следом за ней, хватаясь за ветки и прыгая с камня на корень.

– Так было не всегда, – провозгласила Аннализа, когда я с шумом ее догнал. – Раньше здесь жило множество людей. Вероятно, побольше, чем в Брейсбридже…

И действительно, ниже особняка на берегу реки когда-то располагалась деревня, которая теперь наполовину утонула в машинном льду: бугристые крыши просели или провалились, двери и окна заволокло кристаллами, дорожки покрылись волнами пены. У нас под ногами хрустело и позвякивало. Мы поднялись к руинам церкви, чей шпиль обвалился и лежал среди перекошенных надгробий – этакий длинный хвост, покрытый кристаллической коркой, словно блестящей чешуей. Здесь оказалось холоднее и темнее, уже ощущались первые признаки зимы. Но будет славно, решил я, внезапно заглянув в будущее, пока Аннализа перелезала через останки церковной стены, мельком демонстрируя белые бедра, если Брейсбридж однажды станет таким же – застывшим во времени, изукрашенным машинным льдом.

– Ты ведь не боишься? – спросила она меня.

– Нет. Конечно нет. С какой стати?

У подножия прибрежного склона, недалеко от реки, кристаллы вздымались, образуя причудливые завитки и выступы, а также хрупкие преграды, которые росли от края земли, как прихваченные морозом водоросли, и вода пробивалась через них с шипением. Мы подошли к неподвижному водяному колесу старой мельницы, которое все еще выступало из застывших шлюзовых вод. Пробрались через разрушенные балки в потрескивающую топь, которая окружала мельницу, то и дело поглядывая на сланцевую кровлю и умолкшее колесо. Если бы не лежащий всюду причудливый иней, пейзаж был весьма похож на те места на Рейнхарроу, где попадались старые эфирные двигатели. Слоевища древних водорослей, заточенных в стеклянистой воде, развертывались веерами, плотными, непроницаемо черными волнами. Здесь ощущался гнет минувшего. В период Второго индустриального века, когда эта мельница процветала, эфир еще можно было добывать из верхних слоев земли и двигатели в основном устанавливали на виду, как и в любом другом производственном процессе. На протяжении восьми-девяти десятков лет деревни вроде этой бурно развивались, прирастали камень за камнем и крыша за крышей, хоронили мертвецов и растили младенцев, пока не оказалось, что все эти поселения слишком отдаленные, чтобы до них можно было добраться по новым железным дорогам, и находятся чересчур высоко, чтобы их охватила сеть каналов. А потом залежи эфира начали истощаться. Какое-то время водяное колесо еще вращалось, пока молодежь покидала деревню, отправляясь зарабатывать себе на жизнь в большие города, Шеффилд и Престон, а гильдейцы изо всех сил старались поддерживать устаревшую машинерию в рабочем состоянии, используя все больше добытого эфира, оставляя все меньше для продажи.

Мы пошли обратно – вверх по склону, сквозь заросли, карабкаясь через шуршащие наплывы кристаллов; потом миновали деревню и в конце концов вернулись в сверкающий сад при особняке. Когда я смотрел на него с такого ракурса, стоя у застывшей пены фонтана, размеры дома и масштаб разрушений поражали еще сильнее. Мы побрели внутрь, где в сгущающихся сумерках принялись без удовольствия кататься по полу и ударять в гонг в пустых коридорах – сбивать наросшие сталактиты, которые исчезали с тихим шорохом осыпающейся стеклянной крошки. Аннализа провела меня по жутковатым коридорам в большую полутемную комнату. Ее окна заволокло машинным льдом, и тот скудный свет, который они пропускали, озарял единственный предмет обстановки, настолько побелевший и бесформенный, что мне на миг показалось, будто он целиком состоит изо льда. Но когда Аннализа взялась за крышку фортепиано, та поддалась легко и таившиеся под нею клавиши оказались неповрежденными.

– Ты умеешь играть? – спросил я.

Она ответила россыпью нот.

– Скажи, Роберт… – Еще ноты. – На что похож Брейсбридж?

Я облизнул губы. С чего начать? Как закончить?

– Ну… Там есть такой звук, такое ощущение. В смысле, от эфирных двигателей. И мы живем в доме, который стоит в ряду таких же домов. Их много, этих рядов… Моя мать… то есть мой отец, он…

Опять зазвучало фортепиано.

– Я имею в виду, каким его видишь ты?

Я призадумался. В комнате стало тихо.

– Э-э… – Я пожал плечами.

– Ты бы предпочел остаться здесь, с Мисси? – Аннализа превратилась в смутный силуэт. Как будто исчезла. Стала тенью, которая продолжала таять. – Ты бы предпочел стать мной?

– Аннализа, я ведь даже не знаю, кто ты.

Она усмехнулась. Тихо и горько, не очень-то весело – так мог бы усмехнуться кто-то гораздо старше. Ее пальцы вновь погладили клавиши. От потревоженных струн взметнулась искрящаяся пыль.

– На самом деле я очень рад, что оказался здесь, – сказал я.

– М-м-м… – Аннализа что-то напевала себе под нос, едва ли слушая.

– Теперь я знаю, что такие, как ты, не всегда попадают в Норталлертон.

Она с грохотом захлопнула крышку.

– Кажется, тебе пора вернуться к маме.

Я поспешил следом за Аннализой по коридорам и лестницам. В кабинете мистрис Саммертон растения были задрапированы тяжелым табачным дымом. Похоже, моя мать и хозяйка особняка уже давно сидели молча.

– Нам действительно пора идти. – Моя мать медленно поднялась из кресла. По блестящим дорожкам на щеках я понял, что она плакала. – Видите ли, скоро последний поезд…

– Конечно, конечно… – мистрис Саммертон тоже встала, улыбаясь и сверкая очками, и нас с мамой вывели из комнаты обратно в просторный главный коридор, где машинный лед, тускло светящийся изнутри, все еще мерцал и искрился в дверных проемах. Я поискал взглядом Аннализу, но она уже исчезла.

Две женщины – моя сутулая мать и маленькая мистрис Саммертон, такая же странная и живая, как сам дом, – посмотрели друг на друга с расстояния, обусловленного их совершенно непохожими жизнями. Затем мистрис Саммертон совершила поступок, который в те времена холодной сдержанности был редким даже среди членов одной семьи: она шагнула вперед и обняла мою мать тонкими смуглыми руками. В каком-то смысле я был потрясен этими объятиями не меньше, чем прочими событиями волшебного четырехсменника. И мне показалось, что два силуэта слились; или, точнее, мистрис Саммертон вобрала в себя мою мать, на мгновение сделавшись огромной и взмахнув крыльями во всю ширь коридора.

– Вот так… – мистрис Саммертон отступила и протянула руку, коснулась лба моей матери, что-то пробормотала – непостижимые слова звенели от скрытой силы, и прозвучали они быстро и отчетливо, как гильдейское заклинание. Потом она повернулась и устремила на меня пристальный взгляд сквозь очки, в которых клубился свет.

– Ты должен заботиться о своей матери, – сказала она, хотя ее губы едва шевелились. «Я чувствую в тебе силу, Роберт. И надежду. Храни эту надежду, Роберт. Храни ее так долго, как только сможешь… Ты сделаешь это для меня?»

Я кивнул.

Мистрис Саммертон улыбнулась. Ее странный взгляд пронзил меня насквозь.

– До свидания.

Я оглянулся на особняк, когда мы с мамой шли прочь по белой подъездной дорожке. Кристаллические наросты теперь источали медовое, сумеречное сияние. А над ними проступали звезды. Одна, мерцавшая впереди, на западном краю неба, была насыщенного темно-красного цвета.

Мама схватила меня за руку.

– Не рассказывай Бет или своему отцу о сегодняшнем дне, – пробормотала она. – Ты же знаешь, какой он…

Я кивнул, думая о словах мистрис Саммертон.

– И возьми корзину… ума не приложу, почему я должна тащить ее всю дорогу!

Я взял пустую корзину для пикника, и мы с мамой поспешили на полустанок Таттон, чтобы успеть на последний поезд.

V

Мы влачили в Кони-Маунде трудное и унылое существование, и к тому же я разрывался между минувшими и грядущими чудесами, так что мама могла и не просить о том, чтобы я никому не говорил про наш визит в Редхаус. Как и следовало ожидать, я преисполнился решимости сохранить в тайне часть мира, принадлежащую мне одному и к тому же лежащую за пределами Брейсбриджа. Итак, я нес свою ношу – вместе с яркими образами того дня, Аннализой и мистрис Саммертон, – в молчании, пусть даже во время блужданий по городку моя голова трещала от вопросов, которые меня прежде не тревожили.

В нижнем городе, на рыночной площади Брейсбриджа, я отыскал участок примечательно потрескавшейся и выветренной старой мостовой, где когда-то стояли колодки, а еще раньше, во время хаотичного Первого века, там могли сжигать подменышей, поскольку еще не умели их усмирять и ловить. Роясь в книжных шкафах городской библиотеки, шмыгая носом над тронутыми плесенью страницами, я искал на букву «Б» Белозлату и бунт, на «Н» – нечестивый и на «П» – подменыша. Но что же такое «подменыш»? Все разговоры о зеленых фургонах, Норталлертоне, троллях, скисающем молоке и съеденных младенцах казались не более чем сплетнями за заборами Кони-Маунда. Однако на верхней полке в углу библиотеки – такой тусклой, промозглой и никем не посещаемой, что ее полумрак казался плотным, хоть ножом режь, – я раздобыл том с вытисненным на обложке крестом под буквой «П» и открыл его.

Оказалось очень похоже на одну из тех книг, что я видел в Редхаусе, но с расплывчатыми фотографиями цвета никотиновых пятен посреди текста, расположенного длинными колонками. Бугристая и слизняковая плоть, а также белая и распухшая. Лица в трещинах, как на старой краске. Конечности с ниспадающими складками перепонок.

– Что это ты разглядываешь?

Это был мастер-библиотекарь Китчум, полуслепой и настолько упертый в своей безграмотности, что его назначение на подобную должность трудно было воспринять иначе, как чью-то дурацкую шутку. Сыпля ругательствами, он выдернул книгу и выгнал меня под дождь.

Но мне еще столько всего хотелось узнать. И вот, спустя три сменницы, в серый и непростительно заурядный девятисменник, я решил вернуться в Редхаус. Покинул дом в обычное время, неся свой школьный ранец, затем свернул в нижний город и миновал его, топча капустные листья на окраинных запущенных огородах, пересек Уитибрук-роуд и двинулся вдоль путей, огибающих Рейнхарроу, добрался до места, где та самая одинокая железнодорожная ветка ныряла в вересковые пустоши. Я устало брел под тусклыми петлями телеграфа навстречу порывистому ветру, и было уже за полдень, когда мне открылась тропа через седеющий вереск рядом со старым карьером. Позднеосеннее солнце зловеще приблизилось к горизонту к тому моменту, когда я вошел в лес, за которым простиралась поляна, где мы с мамой устроили пикник. Хотя деревья недавно сбросили листву, дорожка делалась все темнее по мере того, как я спускался, утопая в зарослях терновника и остролиста. Продираясь сквозь подлесок, растеряв уверенность, что иду по какой бы то ни было тропе, я запаниковал. Я побежал, задыхаясь. Затем, когда я уже был уверен, что окончательно заблудился, лес внезапно смилостивился надо мной, и я обнаружил, что снова стою на краю вересковой пустоши. Сгущалась темнота, и сероватая стежка вела обратно к пустой платформе полустанка Таттон. Я с благодарностью согласился на этот путь побега и потрусил домой вдоль путей, останавливаясь только для того, чтобы унять колотье в боку. Слабо светились телеграфные столбы, передавая сообщения куда-то далеко, а в недостижимых небесных высях гроздьями и вереницами мерцали звезды. Одна, зовущая к Кони-Маунду, была красной.

Уставший, испуганный и разочарованный, я следовал вдоль тусклых цепочек газовых фонарей нижнего города и молочного дивосвета пробуждающих бассейнов, мимо церкви Святого Уилфреда и по знакомым улицам, ведущим вверх по склону. Булыжники были мокрыми, на каждом поблескивала искра – отражение красной звезды. Дома чернели во тьме. Вокруг царила тишина. Затем я услышал вопль, и у меня похолодело в груди. Звук был такой, словно когти скребли по поверхности ночи. Из переулка напротив донесся шум, и там появился темный силуэт. В глазах незнакомца отражались те же красные искры, что и на булыжниках, а воздух вокруг него как будто посерел и начал мерцать. Ночь сжалась, пульсируя. В тот момент я был уверен, что сам дьявол решил прогуляться по Кони-Маунду или, по крайней мере, Старина Джек, невероятно постаревший и страдающий, но все-таки живой, явился, чтобы забрать меня. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Расправив свои лохмотья, существо заковыляло в мою сторону. И я сбежал. Я стоял, прислонившись к калитке нашего заднего двора, и все никак не мог отдышаться, когда меня осенило: я мельком увидел Человека-Картошку, только и всего. Это же, в конце концов, его излюбленное время года.

– Ты опоздал.

Моя сестра Бет едва взглянула на меня, когда я плюхнулся на пол перед кухонной плитой. Со стуком поставила на стол засохший ужин, пока я снимал ботинки. Я изучил щербатую тарелку. Ломтик сморщенного бекона. Несколько волокнистых кусочков моретофеля, извечного спасителя бедняков. Даже ломтика хлеба не было.

– Где мама?

– Наверху.

Взгляд Бет пресек дальнейшие вопросы. На ней не было фартука чернильного цвета, который сестра обычно носила в те дни, когда работала в школе. Ковыряясь в еде, я попытался вспомнить, случилось ли этим утром что-нибудь необычное, не считая моей собственной озабоченности тайными планами.

– Можно мне подняться и повидаться с ней?

Бет прикусила губу. Ее широкое розовощекое лицо обрамляли черные, блестящие, небрежно подстриженные волосы.

– Когда закончишь есть.

Вскоре после этого пришел с работы отец и сразу отправился наверх, не потрудившись умыться. Сверху донесся стук его подбитых гвоздями башмаков, потом – скрежет ножек стула по полу. Он что-то спросил, и, возможно, мать тихо ответила.

Огонь в плите шипел и потрескивал. Звуки из соседних домов – гремели кастрюли, открывались и закрывались двери, люди разговаривали – волнами накатывали сквозь тонкие стены. Редхаус казался дальше, чем когда-либо. Отец спустился и покачал головой, увидев засохшую еду, предложенную Бет. Сгорбившись в кресле, закурил сигарету и смотрел на нее, пока на пол не упал червячок из пепла. Теперь над нами было тихо. Незаметно приближался вечер. Я пошел в судомойню вымыть тарелку, затем прокрался вверх по лестнице на цыпочках, страдая от свежих мозолей. Я изо всех сил старался не шуметь, но производил ровно такой же скрип и скрежет, как обычно. Лестничная площадка покачивалась в свете лампы, падавшем из маминой комнаты. Я не хотел входить – я лишь хотел добраться до своей постели на чердаке и покончить с этим днем – и попробовал прошмыгнуть мимо полуоткрытой двери.

– Роберт?

Я замер. Пол снова скрипнул.

– Это ты, Роберт. Входи…

Мама выглядела, в целом, как всегда: она полулежала, опираясь на дополнительную подушку, одетая в свою лучшую ночную рубашку. Ее взгляд метнулся к теням, сгустившимся в углах комнаты, затем снова ко мне.

– Ты выглядишь усталым, Роберт. У тебя на щеке царапина. И от тебя… по-другому пахнет. Где ты был?

Я пожал плечами.

– Да как всегда…

Ее руки лежали поверх одеяла, тонкие и изящные, как птичьи лапки. Правая вцепилась в ткань, медленно сжимая и ослабляя хватку. ШШШ… БУМ! Ритмичные движения прекратились, когда она поняла, что я наблюдаю. У меня волосы встали дыбом.

– Ну ладно, тебе пора спать.

Она слегка наклонила голову, подставляя щеку. Ее кожа была тонкой и горячей.

В Кони-Маунд пришла очередная зима, и внезапный мамин недуг стал в некотором смысле нормой. Мама постепенно отказалась от всех своих подработок. Денег не хватало, и Бет, на которую свалилось много дополнительных дел, провалила экзамен в Гильдию младших преподавателей. После долгих часов леденящего душу гнева отцу удалось заполнить необходимые бланки для подачи заявления в фонд помощи нуждающимся, учрежденный Гильдией инструментальщиков, и ему выдали чек. Какой бы скудной ни была сумма, ее хватало на редкие визиты облаченного в черный сюртук вестника смерти и неопределенности, мастера из Гильдии врачей. Я наблюдал, как доктор роется в саквояже, звякая склянками; его стальные очки и лысина блестели, отражая свет бесполезных зелий и бессмысленных заклинаний, а потом он прибегал к дренажам и припаркам, от которых мать всегда делалась отекшей и раздражительной.

Но бывало и так, что, когда я возвращался домой, она еще не лежала в постели, а сидела у камина в гостиной, укутав одним одеялом ноги, а другим – плечи, которые теперь казались чересчур узкими и высокими. Иногда она даже вставала и бродила по дому, пыталась вопреки протестам Бет заняться какой-нибудь домашней работой, которой якобы пренебрегли. Она и в лучшие времена была довольно неуклюжей, но я помню, как однажды вечером, вскоре после первых снегопадов, пришел и застал мать стоящей за кухонным столом и пытающейся разбить яйца в миску. Вокруг валялась россыпь раздавленных скорлупок, с маминых пальцев стекали желтки и белки, поблескивая в смутных сумерках, которые теперь, похоже, всегда ее окружали, словно она превращалась в сновидение. Следующим вечером я как мог оттягивал возвращение домой. В тот год, той зимой, я много раз так поступал.

VI

Надвигалась середина зимы. Выпало еще больше снега, ледяной дождь покрыл окрестности глянцем, и однажды холодным декабрьским полусменником отец взял меня с собой в «Модингли и Клотсон». Другие гильдейцы со смутно знакомыми лицами присоединились к нам, пока мы шли по открытым угольным складам и подъездным путям, их кожаные сумки с инструментами болтались, а башмаки топтали вновь заледеневшую грязь. Черный вход на фабрику оказался совсем не похожим на парадные двери здания администрации, куда меня иной раз посылали за жалованьем, с их керамическим фризом, изображающим Провидение и Милосердие. «Тот самый паренек, ага? Ты, значит, присматриваешь за своей бедной матушкой?» Мужчины задавали мне вопросы, явно не рассчитывая на ответ. «Ты пришел, чтобы тебе тут все показали, да?» И тут же реплика в сторону: «Ишь, какой тихий паршивец».

Труженики, которые делили между собой так называемый Восточный ярус, принадлежали к разным гильдиям. Среди них были молотобойцы, в прошлом кузнецы, сталевары и гальваники, металловеды, чьи руки иногда чернели и покрывались струпьями, машинисты и отделочники с отсутствующими пальцами; все они были связаны друг с другом процессами, которые бригадиры и администраторы, сами члены других гильдий или представители более высоких уровней тех же самых организаций, стремились контролировать и сдерживать. Все было устроено сложным и загадочным образом, с освященными традицией встречами в определенное время, загадочными наградами, пространствами среди технических площадок, где принадлежащие к тому или иному виду могли пообедать или повесить пальто, но в целом обстановка выглядела – как я потрясенно осознал в тот самый момент, когда отец засучил рукава и повернул рукоять, запуская шестерни внутри своей грубой железной машины, – еще более мерзко и хаотично, чем царящая на моем школьном дворе. Голоса мужчин становились громче, когда они читали нараспев заклинания или сыпали ругательствами, перекрикивая грохот и вой механизмов. Они относились к своему занятию со смесью гордости и презрения, вытряхивая из жестянок грязное масло или совершая причудливые контрольные пассы, когда какой-нибудь шкив начинал болтаться или металлическая стойка грозила лопнуть. Несколько безгильдейцев-мизеров подметали полы, прихлопывали драконьих вшей и убирали металлическую стружку. Им доставались плевки, тычки и брызги смазки.

Начальник моего отца, старшмастер по фамилии Стропкок с остренькой крысиной физиономией и набором ручек в верхнем кармане коричневой робы, подошел и что-то сказал сквозь шум – я прочитал по губам, что он вроде бы предлагает показать мне окрестности. Потом этот Стропкок потащил меня, чуть ли не волоком, по грязным коридорам, где располагались конторы различных малых гильдий. Распахнув одну из дверей, он втолкнул меня в полутемный кабинет, заставленный полуоткрытыми картотечными шкафами, свернутыми в рулон планами, позеленевшими кружками, потускневшими трофеями.

– Значит, мы будем видеться с тобой гораздо чаще, а, малец? – сказал он, слегка запыхавшись.

Я пожал плечами.

– А ты у нас наглый маленький ублюдок, да?

Я снова пожал плечами.

Он закурил сигарету и бросил спичку мне за спину.

– Вот скажи, с чего ты взял, будто пацан вроде тебя годен для Малой гильдии инструментальщиков? Папаша твой был негоден. Я бы сказал, ему чертовски повезло, что удалось тут зацепиться.

Я просто стоял и смотрел на Стропкока. На самом деле меня его слова не слишком встревожили. Полагаю, если бы мне хватило сообразительности, я мог бы ему врезать и покончить со своими шансами когда-либо вступить в Малую гильдию инструментальщиков. Ничтожества, застрявшие на бессмысленных должностях с минимальной властью, неизменно хуже всех. Он харкнул и на миг задумался, не плюнуть ли в меня, но потом сглотнул, затушил сигарету и обошел свой стол, направляясь к какой-то угловатой штуковине, накрытой испачканной маслом простыней. Сдернул ткань. Я увидел рогатое кормило из эфирированной латуни. Я слышал об этих штуках, видел их мельком на выставках, которые устраивали гильдии, но никогда не оказывался так близко. Кормило, выращенное из эфирированной латуни, было высотой около полутора футов и больше всего смахивало на ободранный ветром небольшой пень с сучьями. Старшмастер Стропкок погладил кончик одного из роговидных отростков пальцами в никотиновых пятнах. Его веки затрепетали. На мгновение глазные яблоки закатились так, что я увидел лишь белки, но потом он пришел в себя.

– Знаешь, что это?

Я кивнул.

– Это, сынок, мои глаза и уши. Позже, когда ты сюда придешь уже всерьез и будешь горбатиться до боли в спине, волдырей на ладонях и геморроя в заднице, а твоя маленькая башка заболит от шума, – так вот, позже, когда увидишь, как другие парни из какой-нибудь мелкотравчатой гильдии тайком устраивают себе внеочередной перерыв, вспомни меня. Глаза и уши, сынок, просто помни. Глаза и уши. Это тебе не школа. Мы не учительницы, цацкаться не будем.

Он шагнул назад. Смешно сказать, но все выглядело так, словно старшмастер приглашал меня прикоснуться к кормилу.

– Это единственный шанс, малец. Хватай, пока дают.

Прошмыгнув между столом и Стропкоком, не давая ему возможности передумать, я дотронулся до одного из толстых латунных шипов. На ощупь он был гладким, теплым и слегка жирным, как дверная ручка, которой часто пользуются. Затем моя плоть как будто прилипла, сплавилась с кормилом. И я почувствовал, как фабрика вливается в меня через оплетающие ее телеграфные провода; я впервые в жизни испытал нечто подобное. Шум, труд, множество жизней. «Модингли и Клотсон». ШШШ… БУМ! Колоссальное средоточие усилий, благодаря которому эфир извлекали из земли. Меня захватило и понесло. Провода, телеграфы, рельсы. Голова закружилась, я возликовал. Совсем как мои ночные путешествия во сне! Меня несло во все стороны разом, причем в реальном мире. Холмы, фермы и долины, и фабрики, фабрики, фабрики. Кирпич к кирпичу и камень к камню, армированные, скрепленные, рифленые. И плоть к плоти в придачу. Великая гора человеческих стремлений. Кость скрежещет о кость, дни сменяют друг друга в бесконечной череде веков. И кое-что еще. Нечто темнее самой тьмы, обладающее невообразимым могуществом, но все же неуклонно набирающее силу…

От отданного шепотом приказа моя рука дернулась в сторону, будто меня ударили.

– Хватит, малый! Не жадничай… – Простыня в пятнах масла опустилась на прежнее место. – Просто не забывай, ага? – Стропкок закатал рукава робы, расстегнул грязную манжету рубашки. – Видишь это, м-м? – Синяки закатного цвета покрывали его ладони, извивы достигали выпуклого пупка Отметины. – Смотри сюда, малец, смотри. Следы кормила. Никогда, черт тебя дери, не забывай о них.

Я с гудящей головой проследовал за старшмастером Стропкоком обратно по коридорам и через широкий двор, пересеченный шипящими трубами под давлением. Я плелся вверх по лязгающей наружной лестнице, как вдруг ткнулся носом в лоснящиеся на заднице штаны своего проводника, который на полпути застыл столбом.

– Старшмастер Стропкок! – воскликнул со странным выговором кто-то выше нас. – Ну и как наши дела этим не слишком славным утром?

– Более-менее, сэр.

Стропкок попятился вниз по лестнице, увлекая меня за собой.

– Спасибо! Весьма признателен, – продолжил тот же голос. – Кто это тут у нас?

Стропкок подвинулся, и крупный мужчина с пышными бакенбардами и копной рыжеватых волос, одетый в коричневый шерстяной костюм, уставился на меня.

– Просто парнишка одного из работников, я ему показываю, как тут все устроено. – Потом мой проводник наклонился и прибавил громким шепотом: – Это, сынок, грандмастер Харрат собственной персоной.

Судя по всему, персона была чересчур важная, чтобы представиться самостоятельно.

– И как тебе фабрика? – спросил грандмастер Харрат.

– Она… – я окинул взглядом грязные здания. – Большая.

Старшмастер Стропкок тяжело вздохнул.

– Сынок Борроуза, что с него возьмешь.

Однако грандмастер Харрат рассмеялся.

– А знаешь, Рональд, я заберу юного мастера Борроуза и сам ему все покажу.

– Но…

– Возражений нет? Я правильно понимаю, что нет? – Грандмастер Харрат положил руку мне на плечо и повел через двор, не давая старшмастеру Стропкоку ни малейшего шанса ответить. – Как тебя зовут? – спросил он поразительно мягким, почти заискивающим тоном.

– Роберт, сэр.

– Зови меня просто Том. Ты же еще не работаешь в «Модингли и Клотсон», и в гильдию тебя пока не приняли, верно? Так что не надо формальностей, ладненько? Мы можем быть просто друзьями…

Рука, которая все еще лежала на моем плече, нежно сжала его. «Том» – до чего же нелепое предложение. Я ни разу не подумал о нем, как о «просто Томе». Он навсегда остался грандмастером Харратом.

Мы прошли через несколько дверей и попали в более благоустроенные коридоры и комнаты, где работники занимались специализированным трудом. Вокруг станков забегали смотрители, спеша приветствовать грандмастера Харрата. Склоняясь над верстаками, задевая мою руку обтянутыми шелком пуговицами жилета, он подбадривал гильдейцев, выполняющих сложную работу. Он поговорил с хозяином фамильяра на Западном ярусе, и гильдеец, издав неслышный свист, призвал своего подопечного из лабиринта шестерней, что вращались у нас над головой. Мех бедного зверька был испачкан в машинном масле, и у него отсутствовали кончики нескольких пальцев на задних лапах. Фамильяр вяло облизнулся, а потом одарил меня пристальным и печальным взглядом мудрых глаз на без малого человеческом лице. Здесь, вдали от своего дома в тропических джунглях сказочной Африки, он выглядел почти таким же потерянным, каким себя чувствовал я.

– Твой отец работает на Восточном ярусе, не так ли? – сказал грандмастер Харрат, заказав мне большой кусок шоколадного торта в отделанной плиткой изысканной столовой для высшего руководства. – Он слесарь-инструментальщик… А твоя мать раньше работала в покрасочном цехе?

Я кивнул, не переставая жевать; мой рот наполнился бисквитом и слюной, а сам я – безграничным изумлением ввиду того, что он слышал про нас, Борроузов. Потом я рискнул спросить, знаком ли грандмастер Харрат с мастерами Клотсоном и Модингли. Этот вопрос заставил его рассмеяться, как и почти все мои ремарки. Оказалось, оба давно в могиле. Фабрикой теперь владели так называемые акционеры, коими могли быть люди или, чаще всего, гильдии – а то и банки, где гильдии хранили свои деньги. Выпятив нижнюю губу, словно маленький мальчик, и насыпая себе в чай побольше сахара, грандмастер Харрат с сожалением признал, что он, как старший член Металловедческого отделения Великой гильдии естествоиспытателей, входит в нечто под названием «Общее собрание», которое, по-видимому, принимало судьбоносные для «Модингли и Клотсон» решения, хотя, откровенно говоря, эту часть своей работы он ненавидел. Приглядевшись к лицу грандмастера Харрата меж серебристых куполов солонки и перечницы, я осознал, что уже видел этого человека раньше: он обратил внимание на мою мать, выходя из дверей гильдейского дома в то утро, когда мы спешили на вокзал.

Меня отвели на Машинный ярус, где располагались двигатели, приводящие в движение эфирные поршни и большую часть прочих важных механизмов; они производили пережатый пар и движущую силу. Мы поглядели на гигантские железные котлы, гудящие и клокочущие, их эфирированные сочленения светились в жаркой полутьме от энергии, которую машины содержали и направляли. Я приостановился возле самого большого и древнего двигателя – меня ему как будто представили, – чей огромный, сочащийся влагой металлический корпус был покрыт ржавчиной и наростами машинного льда, похожими на ракушки. Мы смотрели на эту громадину с технического мостика и видели, как металловед – белый и тощий, совсем не похожий на своего черного и здоровенного подопечного – трудился в одних штанах со свисающими подтяжками, прикосновениями и командами принуждая машину выдерживать невероятные нагрузки.

– Этот двигатель здесь дольше, чем кто-либо из нас! – прокричал мне в ухо грандмастер Харрат. – Раньше у него был близнец, но это уже совсем другая история…

В центре Машинного яруса располагалась ось, приводившая в движение эфирные двигатели внизу. Она была даже толще и чернее, чем я себе воображал, а еще до того отполирована и смазана, что как будто почти не двигалась. Грандмастер Харрат завел меня в кабину лифта и потянул за рычаг, от чего пол яруса с грохотом поехал вверх. На какое-то время стало почти тихо, пока мы падали, а мимо скользили балки и телеграфные провода. Затем один конкретный звук затмил все и вся.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

Мои легкие работали, как кузнечные мехи, когда мы вышли из лифта в туннель. Грандмастер Харрат безмолвно указал путь, и мы прошли, пригибаясь, по лабиринту из влажного кирпича, освещенному редкими зарешеченными фонарями. Я несколько раз мельком увидел грубые механизмы, которые скрежетали и искрили. Неужели эфир и впрямь добывают в этой омерзительной норе? Прям здесь, где воздух негоден для дыхания, израненный камень содрогается, сама земля стонет и корчится. Мне требовались огромные усилия, чтобы сделать очередной шаг или моргнуть. Мы достигли чего-то вроде пещеры. На Центральном ярусе звуков не было, только бесконечные ритмичные конвульсии. Тройные массивные горизонтальные колонны эфирных двигателей колотились передо мною, перемещаясь по ложам из стали и бетона, и грандмастер Харрат повел меня мимо их мелькающих поршней к соединению с землей Брейсбриджа, так называемым оковам – прикрепленному к поверхности скалы огромному железному затвору размером с дом. От него простиралось темное переплетение машинного шелка, и двигатели подсоединялись с помощью замысловатой металлической хризалиды длиной в ярд, известной как «тенёта». Я окончательно сдался под натиском впечатлений. Там был свет и была тьма; я, наверное, оказался на грани обморока. Грандмастер Харрат, видимо, заметил мою внезапную бледность и повел обратно по туннелям, которые казались почти тихими, и мы остановились у дверей лифта, чьи шкивы с цепями начали вращаться. Поглядывая на влажные стены, я по-прежнему чувствовал тошноту и головокружение. Я заметил, что через определенные промежутки из стен торчат льдинки, словно кончики чьих-то протянутых в мольбе пальцев. Затем прибыл лифт.

Вернувшись на поверхность, мы прошли через какие-то дворы и двери, в конце концов оказавшись в большом помещении с высоким потолком, где весь шум фабрики внезапно стих. Я стоял, покачиваясь, ошеломленный прохладным полумраком. Молодые женщины сидели рядами, трудясь в зеленоватом эфирном мареве. Девочки из покрасочного цеха – и да, это были в основном девочки, коротавшие время между школой и деторождением, пока их руки и глаза еще годились для этой работы, требующей невероятной аккуратности, – слегка подталкивали друг друга локтями. Хихикали.

– Твоя мать, знаешь ли, когда-то здесь работала.

Я без труда вообразил, как мой отец вальяжной походкой направляется в этот цех под каким-нибудь пустяковым предлогом; бросив взгляд на свое отражение в бочке с водой, зачесывает волосы назад, а потом вторгается – и видит мою мать, чье лицо озаряет дивопламя шестерни или клапана, над которым она в тот момент трудилась.

Затем грандмастер Харрат отвел меня в собственный кабинет, окна которого выходили на забытый мир деревьев, газовых фонарей и возовиков. В камине теплился огонь. Пахло дровами из ивы и кожей.

– Итак, Роберт, – сказал он, закуривая сигару и выпуская клуб дыма, – ты все еще считаешь, что «Модингли и Клотсон» – крупная фабрика?

Я разглядывал книги, вазы и картины. Русалка сидела на камне, расчесывая волосы.

– И что ты думаешь об эфирных двигателях?

– Они… – Что я мог сказать? И тут меня осенило. – На стенах проступает машинный лед – не означает ли это, что запасы эфира почти исчерпаны?

Последовала пауза.

– Я думаю, Роберт, следует подождать, пока ты не станешь членом гильдии, прежде чем рассуждать на такие темы. Впрочем… – Положив сигару в хрустальную пепельницу, он открыл лежавшую на столе деревянную шкатулку – восхитительную, как мне показалось, в своей простоте. Вынул из нее стальное веретено и протянул мне, держа так, что острия впились в кончики его широких мягких пальцев. Веретено утолщалось в центре, и там поблескивало что-то бесцветное. – Машинный шелк, Роберт. Именно ему твой отец посвятил свою жизнь на Восточном ярусе «Модингли и Клотсон» – или, по крайней мере, созданию станков, делающих станки, которые в итоге производят машинный шелк. Моя жизнь отдана той же цели, ибо Гильдия естествоиспытателей обеспечивает чистую и эффективную добычу эфира.

Грандмастер Харрат ухватил нечто невидимое и взмахнул рукой. Тончайший отблеск каминного пламени повис в пустоте.

– Вперед. Коснись, но осторожно. Как будто… гладишь воображаемую кошку.

Субстанция неосязаемым ветром прошелестела сквозь мои пальцы.

– Не правда ли, странно, что эфир лучше распространяется через нечто столь чистое и хрупкое; через оковы к тенётам, а потом – через двигатели и все эти ярды камня, до самой поверхности земли? И, конечно, в самом шелке есть эфир – эфир, Роберт, для переноса эфира! – ты видишь, как он мерцает? Грандмастер Пейнсвика в действительности трудился всю жизнь именно над этим. А прочее… – Он взмахнул рукой, охватывая все, что находилось за стенами кабинета, обшитыми панелями. – Все это лишь движущая сила, давление. Да, переплетение машинного шелка в тенётах – это ключ…

Я кивнул.

– Конечно, эта конкретная катушка бесполезна, испорчена. – Грандмастер Харрат осторожно высвободил машинный шелк из моих пальцев и опять его смотал. – Всего-навсего демонстрационный образец… – Он положил веретено обратно в ящичек и снова взял сигару, с сожалением изучая остывший черный кончик. – И твой отец, ну да. Твой отец… – В этот момент раздался знакомый вой фабричного гудка, означающий, что смена закончилась. Это был полусменник, и работа на наружных ярусах завершалась в полдень. – И еще твоя мать. Ей лучше?

– Лучше? Я…

– Передай мои наилучшие пожелания. Мы все… – грандмастер Харрат призадумался, поджав толстые губы, и провел большим пальцем по своему прекрасному жилету, устремив взгляд в пустоту. – Мы все хотели бы, чтобы все сложилось иначе. Ты ей это скажешь? Что мы хотели бы, чтобы все сложилось иначе? – Он снова положил свои мягкие руки мне на плечи. – Ты передашь ей мои слова?

VII

В канун Рождества выпало еще больше снега. Над долиной клубились сгустившиеся тучи, и мужчины плелись домой пораньше, потому что дымоходы засорялись, а дворы заносило, и сгорбленные силуэты на ослепительно белом фоне казались негативами призраков. Магазины закрылись, по дорогам и железнодорожным путям было ни пройти, ни проехать. Брейсбридж отрезало от мира. Даже сирены, призывающие на работу, умолкли. Той ночью, пока я лежал на своем чердаке и трясся от холода, наблюдая, как окошко заполняется снегом, снаружи доносился лишь приглушенный, бесконечный шорох.

Рождественским утром я спустился на кухню, окоченелый от холода, с посиневшими пальцами, стуча зубами, и обнаружил, что огонь в плите не горит, хотя отец спал перед нею, верный привычке, появившейся с болезнью мамы. Он проснулся, кряхтя, мрачный и злой, безуспешно попытался набрать воды из замерзшего ведра, чтобы сгладить последствия вчерашних неумеренных возлияний в «Бактон Армс», и в конце концов принялся заново разжигать плиту, а Бет – готовить завтрак из тех скудных запасов, что остались. Так или иначе, мы все радовались предстоящему выходному дню.

Через пару часов я, пробравшись через сугробы к общественной пекарне в конце улицы, стоял рядом с сухим, восхитительным жаром старой печи с ее гладкими, выпуклыми кирпичами, пока соседи болтали, а малыши бегали снаружи, время от времени возвращаясь в слезах после какой-нибудь катастрофы, до такой степени испачканные в снегу, что их с трудом можно было узнать. Мне, как правило, поручали приносить жаркое по праздникам и в бессменники, и в целом я любил это занятие, в кои-то веки радовался приятельскому общению с соседями, к которому располагала жизнь в Кони-Маунде. Однако в этот раз мне улыбались и задавали сочувственные вопросы. Когда семейные посудины для запекания, источающие восхитительный аромат, достали из печи, я обнаружил, что в нашу добавили кусочки мяса, пастернака, колбаски и настоящий картофель. Я шел домой, взрезая снег, и прижимал к груди горячую форму, будто она была главной причиной моего гнева.

Бет застелила кухонный стол свежей скатертью и разложила веточки остролиста и ягоды на комоде. Пламя в очаге наконец-то разгорелось, пусть даже плюясь и пыхтя после ночи забвения, и отец уткнулся во вчерашнюю или позавчерашнюю газету, сложенную аккуратным квадратиком. Я заметил, сколько тарелок с приборами выложила Бет.

– А как же мама?

– Ой, она наверняка…

И тут сквозь тонкий потолок донесся звук. Глухой удар, вслед за которым по полу протащили что-то тяжелое. Пауза. Опять волочение. К нашему стыду, мы втроем просто таращились друг на друга, пока мама, спотыкаясь и еле передвигая ноги, спускалась по лестнице. Наконец она появилась в дверях, пошатываясь: кожа серая, лицо блестит от пота, волосы растрепались, голубые глаза сверкают. В поисках опоры она шарила по стенам руками, которые казались длиннее и тоньше.

– Я подумала, что раз сегодня такой день, стоит приложить усилия…

Отец и Бет запоздало подскочили к ней, помогли дойти до стола, усадили, словно куклу, на дополнительный стул, который притащил я, и подложили подушки для удобства. Пока отец точил семейный нож с рукоятью из камнекедра, рассыпая черно-белые искры, я заметил, что мама босая, ее ногти стали иссиня-черными, а Отметина на левом запястье превратилась в родимое пятно. Стуча половником, Бет разложила по тарелкам разнокалиберные кусочки овощей с чужих кухонь, а потом отец с громким шипением откупорил свою бутылочку эля. Тонкая струйка крови потекла из середины куска мяса, когда он принялся нарезать его ломтиками.

– Знаете, – сказала мама, – я тут размышляла, стоит ли покупать Роберту новое пальто, ведь мистрис Гроувз прошлым летом совершенно точно сказала, что у нее есть лишнее, которое ни один из ее детей почти не носил… – Ее голос сделался тоненьким и быстрым, чем-то напоминая звук, который раздавался при заточке ножа. – Я успела о многом подумать… – продолжила она. – Просто поразительно, что может прийти на ум… Помните, пару лет назад я спрашивала… Не то чтобы я собиралась диктовать вам, как дальше жить…

Мама ничего не ела, и ее рука ритмично дрожала, когда она пыталась выпить стакан талой воды. Затем она закашлялась, прикрывая рот своими жабьими лапками, и на пальцах повисли длинные струйки слизи. Это хрупкое и отвратительное создание, которое по мере наступления утренних сумерек как будто начало испускать собственное темное сияние из-под полупрозрачных, как мутное стекло, кожистых перепонок, больше не было моей матерью, и я ее за это возненавидел. В ярости мне захотелось что-нибудь разбить, пинком перевернуть стол, разломать мебель, обрушить стены мирской фальши, вцепившись в них ногтями.

Я ушел из дома, как только смог. Сугробы под тускнеющим небом теперь казались серыми, как грозовые тучи. В Брейсбридже наступила мертвенная тишина, погребальная тишина, рождественская тишина; его укрыли одеялом, подоткнули края и разгладили ткань; дома отрастили седые брови, деревья и кусты склонились под тяжестью огромных снежных гусениц. Я брел, засунув руки в карманы и выдыхая пар, неосознанно выбрав тот же маршрут, ведущий в нижний город, которым мы с мамой следовали так мало – или много – сменниц назад. Вот и церковь Святого Уилфреда, все такая же большая, приземистая и уродливая, запустившая в землю контрфорсы, будто когти, а за нею – ряды надгробий в волнующемся голубовато-белом море; дисциплинированные трупы терпеливо выстроились в ожидании воскрешения, различимые лишь по датам рождения и смерти, а также принадлежности к той или иной гильдии. Хай-стрит опустела. Дальше и ниже, у подножия холма, где под белым сиянием Рейнхарроу можно было по-настоящему утонуть в снегу, стихли шум и суета. Ворота в загоны ямозверей были закрыты на засовы и цепи, огромные животные превратились в тихие силуэты на соломенных подстилках.

Главный вход в «Модингли и Клотсон» был не освещен и безлюден, но за ним – там, где Уитибрук-роуд резко поворачивала на север – имелся еще один, возле которого снег даже сегодня подтаял и превратился в грязную жижу. Она поблескивала в дивоблеске прудов-отстойников, упавшие кусочки угля сверкали в свете фонарей, а само это место на фоне нетронутого снега казалось темной дырой. Где-то завыли злопсы. Я ощутил тяжесть на сердце. Мои ноги дрожали. Я теперь чувствовал его – чувствовал, как он поднимается ко мне сквозь землю, сквозь все сущее – ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! – этот гулкий, нескончаемый грохот.

Обратно я пошел другой дорогой, проскользнул вдоль берега Уити за открытыми складами, потом поднялся по улицам на краю верхнего города, где члены лучших малых гильдий и обычные гильдейцы обитали в прочных жилищах с толстыми стенами из настоящего кирпича. В окнах я видел детей, играющих в свете очага, семьи, собравшиеся у пианино. Достигнув Хай-стрит, я взглянул на гильдейские дома, которые устремлялись ввысь за оградами, чьи очертания смягчил снег. Окна светились. Едва осознавая, что делаю, я щурился на вывески, пока не отыскал здание Великой объединенной гильдии естествоиспытателей. Потянул за холодную как лед медную цепочку звонка, и она едва не содрала кожу с моих пальцев.

Мужчина с куриной грудью прищурился, разглядывая меня в скудном свете, льющемся из окон гильдейского дома, чья вершина терялась зимнем небе. Он был дворецким – я мало что знал о существах такой породы.

– Я пришел кое с кем повидаться. Его зовут грандмастер Харрат.

На лице дворецкого промелькнули сомнения. Впустить ли грязного сорванца или швырнуть вон в тот сугроб?

– Пожалуйста, подождите в вестибюле. Сперва вытрите ноги.

Оставляя за собой грязные снежные следы, я протопал внутрь и растерянно огляделся по сторонам, а дворецкий упорхнул прочь по паркетному полу вестибюля, где мерцали мягким светом лампы и повсюду виднелись невероятные украшения.

– Роберт! И именно сегодня! – Грандмастер Харрат поспешно вышел из дверей, раскинув руки, как будто собирался меня обнять. Его лицо было почти таким же красным, как жилет. – Какой приятный сюрприз!

– Извините…

– Нет-нет, Роберт! Я так рад, что ты потрудился заглянуть. Мне весьма понравилась наша дружеская беседа, состоявшаяся… когда бишь это было? Утром, не так уж давно. Время летит…

Он подвел меня к дивану в форме морской раковины. Оттуда я увидел за большими дверьми – теми, откуда он появился, – еще более просторную комнату с вереницей лиц, худых и толстых, старых и молодых, столь же разнообразных и оживленных, как толпа, изображенная на картине; вереница эта протянулась вдоль пейзажа из серебряных подносов, хрустальных графинов, полуразрушенных композиций из сладостей и цветов. Одно из лиц, заостренное, мрачное и безошибочно узнаваемое, принадлежало – я успел в этом убедиться до того, как он откинулся на спинку стула и затерялся в мельтешении, – старшмастеру Стропкоку.

– У нас традиция встречаться здесь по праздникам, во второй половине дня. Члены гильдии и несколько избранных друзей, хотя в этом году вследствие погоды остались свободные места. И все же… – грандмастер Харрат потер ладони. Разговоры в соседней комнате гремели, словно дождь по крыше. – Как дела дома, Роберт?

Сидя на скользком шелковом диване, я тупо уставился на него. После сегодняшних скитаний мне было невыносимо вспоминать об этом месте. Но брови грандмастера Харрата были все еще приподняты в ожидании ответа на, как ему казалось, простой вопрос. Его щеки в капельках пота почти дрожали. «Как дела дома…» Что я должен был сказать – что моя мать превращается в подменыша? В моей душе вздулся пузырь темной тоски, разрастаясь по мере того, как идея, о которой я раньше не думал, угрожала меня поглотить. Я поборол это чувство. Мои глаза остались сухими. Я смотрел гильдейцу в лицо, пока он не отвернулся.

– Все в порядке, – сказал я.

– Рад слышать, Роберт. И вот что я тебе скажу – ты умный парень, и меня искренне восхищает то, как бесстрашно ты сюда пришел. К тому же сегодня. Я бы хотел, чтобы мы снова встретились, когда у меня будет больше времени. Я живу на Улместер-стрит. Буквально за углом. – Он встал и порылся в карманах. – Вот моя визитка…

Я взял бумажку. Чернила не размазались. Визитку украшали символы его гильдии.

– Возможно, в следующую сменницу… в полусменник, после полудня. Как тебе такой вариант? Мы с тобой могли бы узнать друг друга получше, и это будет наш общий секрет.

Не зная, что еще сделать или сказать, я кивнул.

– И пока ты не ушел, Роберт. Пока ты не ушел… – Грандмастер Харрат надул щеки. Встал, подошел к высокому кувшину, оплетенному нарисованными цветами и катайскими драконами, поднял крышку и достал что-то круглое. – Возьми это. Так, ерунда! Просто шоколад. Ну что, увидимся? Как договорились. Как и решили?..

Дворецкий вернулся, и меня вывели из гильдейского дома с тяжелым шариком в одной руке и визиткой грандмастера Харрата в другой. Я развернул золотую фольгу и начал поедать конфету, а потом сообразил, что на ней были изображены береговые линии, реки, горы. Но к тому моменту я был чересчур голоден, чтобы меня это остановило. Я съел целый мир и, добравшись до Брикъярд-роу, почувствовал головокружение и сытость. Наш дом в ряду себе подобных выглядел темным и пустым. Я одолел переулок, раскидывая снег на каждом шагу, и вошел через заднюю дверь, открыв ее привычным способом – пнул, потом потянул. Кто-то притушил лампу; у меня под ногами загремели расшатанные плитки. На кухне свет исходил только от плиты. Отец дремал возле шеренги пивных бутылок.

– Где, черт тебя дери, ты шлялся столько времени?

– Просто гулял. Нигде.

– Придержи язык! Не смей…

Но он был слишком усталым и пьяным, чтобы выбраться из теплого кресла. Я скинул ботинки и отправился наверх. Подле маминой комнаты ночная тьма казалась гуще. Я услышал ее дыхание – а-а-а, а-а-а, ритмичный звук, выражающий безграничное изумление, – и почувствовал, что она прислушивается, пусть и не зовет меня по имени. Внутри все сжалось, и вместо того, чтобы как обычно прошмыгнуть мимо и лечь в постель, я против собственной воли толкнул скрипучую дверь.

– Где ты был? Я слышала крики…

– Просто гулял.

– От тебя пахнет шоколадом.

Золотистая обертка все еще хрустела в моем кармане.

– Кое-что нашел.

Я стоял, и мой взгляд блуждал вокруг кровати. Хотя ночь была тихая, огонь в очаге едва теплился, как будто ему мешал ветер, наполняя комнату маревом с запахом сажи. Все казалось чересчур просторным, чересчур темным, пахло ночным горшком, угольным дымом, розовой водой. Но мама привела себя в порядок, как могла: сидела, укрытая чистыми простынями, с подушками за спиной.

– Прости, что так вышло с обедом, Роберт. Я вела себя…

– Не надо…

– Я просто хотела, чтобы этот день был особенным. Я знаю, что в последнее время нам пришлось нелегко. Мы утратили надежду.

– Да ладно. Все нормально.

– А еще от тебя пахнет теплыми комнатами, Роберт. – Ее ноздри затрепетали. – И вкусной едой, фруктами, камином, хорошей компанией… Почти как летом. Иди сюда.

Я медленно обошел кровать, борясь с подступающей паникой.

– Ты заглядываешь ко мне не так часто, как раньше…

Ее бледные руки взметнулись по-змеиному, и я почувствовал, как когтистые пальцы ласкают мой затылок. Их нажим был непреодолимым. Я наклонился, и меня как будто окутали слои грязного дыма.

– Ты стал чужим, Роберт. – Она притянула меня ближе, и ее голос сделался тише любого шепота. «Не позволяй всему закончиться вот так…» От нее пахло одеялами, пропитанными застарелым потом, и немытыми волосами, а еще она была очень горячей.

Разжав объятия и жестом предложив мне сесть на матрас, мама начала расспрашивать о том, что теперь называла «жизнью внизу»: справляется ли отец, ведет ли Бет хозяйство так хорошо, как утверждает. Я уставился на крупную пульсирующую вену – она выступала на мамином виске, не сближаясь с изменившимися глазами; мы пытались друг друга успокоить, и разговор складывался простым и предсказуемым образом. Я мог бы произнести все реплики мамы вместо нее. Она не нуждалась в моих ответах.

Я подергал за ниточку, торчавшую из шва на простыне. Когда-то это была хорошая ткань – наверное, свадебный подарок, – но после стольких стирок в оцинкованном тазу протерлась почти насквозь. Беспомощно взглянув на мамины пальцы, я заметил, что они испачканы в чем-то черном. Перевел взгляд на ведерко, которое Бет наполнила дешевым мелким углем – мы пользовались им, как и многие обитатели Кони-Маунда. Несколько кусочков побольше обнаружились возле камина, а на тряпичном коврике рядом с кроватью лежали россыпью крошки. Я услышал, как что-то скребется в углу, и бросил туда взгляд, рассчитывая увидеть крысу или мышь. Но тварь, исчезнувшая в щели под деревянной стенной панелью, была многоногой и с гладкой, блестящей спинкой. Драконья вошь, откормленная безумием эфира до размеров, посрамляющих любое заурядное насекомое.

– В тот день, когда… – услышал я собственный голос со стороны.

– Какой день? – мама подняла руку, чтобы тыльной стороной ладони стереть с лица воображаемое пятно. – Ты про праздник Середины лета? Помнишь, было очень жарко, и мы отправились на займища, чтобы перед открытием ярмарки посмотреть на бедного старого дракона. Ты был таким…

– Я про день в этом году, когда мы ездили на поезде, мама! Это был четырехсменник, и я увидел, как из гильдейского дома вышел какой-то мужчина. Ты на него посмотрела, и… В общем, в тот полусменник, когда я побывал в «Модингли и Клотсоне», мы с ним познакомились. Его имя грандмастер Харрат, и он состоит в одной из великих гильдий. Он все время… ну, спрашивает, как у тебя дела. Кажется, он тебя знает.

Мама на некоторое время зажмурилась, после чего покачала головой.

– Нет, Роберт. Я понятия не имею, о ком ты говоришь.

Огонь сердито плюнул искрами. Поплыл дым. У меня защипало глаза.

– Но разве мы не могли бы…

– Не могли бы что, Роберт? – это прозвучало отстраненно и зло; мама внезапно сделалась совсем не похожей на человека, которого я как будто бы знал. – Вызвать тролльщика, чтобы он увел меня в тот жуткий приют? Продать меня какой-нибудь гильдии в качестве подопытной?

– Что бы ни случилось, – сказал я, – в чем бы ни была причина, она как-то связана с тем местом. С «Модингли и Клотсон». Они должны заплатить. Или ты могла бы сбежать с мистрис Саммертон и той девочкой, Аннализой, чтобы жить с ними. Ведь все не обязательно должно идти так, как сейчас? Ты же…

Мама вздохнула. Я понял, что эту тропинку истоптали так, что земля омертвела, став каменистой и бесплодной.

– А как насчет твоего отца, Роберт? Тебе не кажется, что в нынешних обстоятельствах, если мы начнем брыкаться и возмущаться, кое-кто попросту воспользуется любым предлогом, чтобы от него избавиться? Его вышвырнут, я застряла здесь, Бет связана по рукам и ногам, а ты, Роберт, будем честны, слишком молод, чтобы от тебя был какой-нибудь толк, не считая дурацких идей. По-твоему, чем все это обернется? Что с нами в конце концов случится? Лучше бы я не брала тебя с собой в Редхаус, к Аннализе и Мисси.

Я пожал плечами, задетый ее внезапным гневом.

– Ничего нельзя изменить, – продолжила она. – Что есть, то есть. Мне жаль, Роберт. Я думала о том же, что и ты. Мы все об этом думали. Мы бы хотели, чтобы все сложилось иначе. А еще я бы хотела никогда не видеть те проклятые тенёта и камень… Но, пожалуйста, не делай глупостей – ради меня.

Голос звучал хрипло, хотя она старалась смягчить тон. Как будто мерзкий воздух ее доконал.

– Все стало таким странным… Я ненавижу себя. Ненавижу эту комнату. Ненавижу лежать здесь, на этом матрасе, в этой кровати. Да, я знаю, что ты чувствуешь ко мне, Роберт. Это…

Мама покачала головой, не в силах подобрать нужное слово, и я услышал хруст костей. Как будто она – как и все, что нас окружало, – была плодом поспешной, дешевой магии. Ритмичные движения продолжились. Задолго до того, как она угомонилась, я начал скрипеть зубами, стискивать кулаки, сжимать сфинктер, страстно желая, чтобы все закончилось.

– И я вспоминаю свои юные годы, Роберт. Как же я любила свою кровать и сны, которые она мне приносила! Иногда я вижу, какой была эта долина до того, как магию украли из камней. Возможно, глупцы из Флинтона все-таки правы. Возможно, Айнфель располагался не так уж далеко отсюда. Роберт, я теперь их почти вижу – сказочных принцев, которые проходят через эти самые стены, улыбаются и танцуют. Белозлату со свитой из единорогов и хрупких порхающих существ. Я слышу, как звенят среди деревьев отголоски ее грозного смеха…

Она склонила голову набок, как диковинная птица. Сделала медленный вдох, от которого в груди что-то захрипело и забулькало.

– Как будто другой мир окружает меня со всех сторон, Роберт. И от него отделяет лишь тончайшая завеса вредоносного воздуха. Я чувствую запах солнечного света, почти осязаю…

Ее пальцы сжались на покрывале. Разжались, снова напряглись, разжались, напряглись в знакомом ритме. Я увидел, как сухожилия скользят под почти прозрачной плотью, словно веревки.

– Да, я любила свою кровать, Роберт, когда была ребенком, – сказала мама в конце концов. – И свои сны. Моим единственным желанием было оставаться в постели вечно. Ты можешь в это поверить? Я никогда по-настоящему не хотела жить как все. Но я вечно была чем-то занята, Роберт, мне постоянно не хватало времени – то коровы, то куры. В детстве я любила свою кровать, потому что у меня не было возможности лежать в ней так долго, как я хотела. Кровать была старая, большая, из хорошей, настоящей древесины – моя собственная страна с белыми долинами и горными вершинами. Я говорила себе: вот вырасту и сделаюсь достаточно высокой, чтобы коснуться затылком изголовья, а кончиками пальцев ног дотянуться до другого конца; и тогда все это станет моим целиком и полностью. Самое смешное, что теперь я способна на такой трюк. Но уже здесь, в этой постели, и лишь с недавних пор. Хочешь посмотреть, Роберт? Хочешь увидеть, как сильно я могу растянуться?

Я попятился, чуть не упал, а мама начала отодвигать подушки и одеяла, которые аккуратно разложила Бет. Что-то треснуло, щелкнуло – кости вышли из суставов, сдвинулись, – и мамино тело удлинилось, а простыни стекли с ее плоти, как молоко с грифельной доски.

VIII

Начался отсчет дней; целый новый год маячил впереди. Было решено попытаться расчистить рельсы, огибающие Рейнхарроу и ведущие на юг, с помощью ямозверей, и мы, дети в шапочках с помпонами, собравшиеся поглазеть на то, как огромных животных с лоснящимися серыми боками и глазками, полными мерцающей древней тьмы, вытаскивают со двора на деревянных санях и волочат вверх по склону долины, покуда возовики не выбьются из сил, улюлюкали и вопили. Дневной свет медленно потускнел, и железнодорожные пути, как это часто случалось в Брейсбридже во время зимних сменниц, остались непроходимыми из-за снежных завалов. Но гильдейцы выглядели довольными – что касается детей, то мы, не чувствуя ног, уставшие, неприкаянные и замерзшие, скатились по склонам вечерних холмов, как снежки. Наступило то время суток, когда сумеречный и эфирный свет достигали некоего равновесия: только-только зажглись фонари, и весь Брейсбридж, погрузившись в их шипение и мерцание, утратил плотность и как будто завис посреди нарастающей пустоты.

В последующие дни и сменницы снега выпало еще больше, хотя он уже не был таким голубовато-белым, но испортился и потемнел от трудовой копоти нашего городка, отрезанного от мира. В школе, как только трубы разморозили, последствия наводнений устранили, а немногие имевшиеся книги развесили сушиться, словно усталых летучих мышей, я начал приобретать репутацию крутого парня по меркам учеников. «У него мамаша – тролль…» «Его мать – подменыш…» Но я научился драться с такой свирепой яростью, которая отпугивала всех, кроме самых больших и тупых.

Итак, преисполненный агрессивного упрямства, я отправился в гости к грандмастеру Харрату – ступил на чужую территорию, в обитель высшего общества, средоточие маленьких парков, статуй и местечек с видом на реку, – цапнул медный дверной молоток и без колебаний ударил им по своему темному отражению на лакированной двери, хотя отчетливо понимал, что вести себя таким образом рискованно. Однако грандмастер Харрат казался здесь в большей степени самим собой, чем в «Модингли и Клотсон» или даже в своем гильдейском доме. Он перестал играть роль, хорошо знакомую тем, кто недоволен своей работой. Он хихикал, поджимал и причмокивал губами, двигался быстро – да еще и одет был в халат, – его вышитые тапочки лихорадочно скрипели по полированному полу. Сам дом, несмотря на свою очевидную добротность и солидность, оказался безжизненным местом с некрасивыми украшениями и чучелами животных под стеклянными колпаками, которые вытирали от пыли горничные – я их ни разу не видел, они всегда уходили, поскольку в полусменник после полудня у них начинался выходной. Но самое сильное впечатление произвел запах. Он коснулся меня, когда я вошел в переднюю, и витал рядом, пока я насыпал в чай неприличное количество сахара и объедался марципановым кексом в гостиной. Отчасти это был теплый запах лоснящейся меди, отчасти – сладковатая вонь увядающих цветов. Сначала я подумал, что он исходит от газовых светильников с калильными сетками, которыми был оборудован дом, какими бы странными они мне тогда ни казались. Однако в нем чувствовалось нечто более загадочное, как далекие очертания тяжелых грозовых облаков.

– Электричество! – воскликнул мастер Харрат, вставая, оставив свой кекс недоеденным, а чай недопитым. – Оно определит наше будущее, Роберт. Позволь я тебе покажу…

В задней части дома, за огромной пустой кухней, он устроил мастерскую в длинном помещении, освещенном несколькими замшелыми потолочными окнами. Повсюду вокруг нас сверкали флаконы, баночки и линзы.

– Электричество, конечно, невидимо – и совершенно безвредно… При условии, конечно, что с ним обращаются как с летучим химическим веществом… Хотя оно, разумеется, не вещество… – Он замер, оглядывая свои многочисленные приборы, как будто сам им удивился. – Газовое освещение останется в прошлом, Роберт. Оно никогда не было безопасным, идеальным, а требования представителей высших гильдейских сословий постоянно растут. Да, это будущее, Роберт. Будущее!..

Следующая часть нашего ритуала в этот и другие послеполуденные полусменники выглядела следующим образом: грандмастер Харрат расчищал место на одном из своих верстаков, а затем, пообещав, что это займет всего несколько минут, часами бормотал и восклицал, связывал и скручивал медные провода, вытаскивал наполненные кислотой резервуары, возился с устройствами, которые казались вариациями маминого приспособления для отжима белья, только с медной обмоткой, пока запах его трудов не смешивался со всеми остальными ароматами, наполнявшими длинную комнату. В конце концов грандмастер Харрат заставлял два металлических стержня соприкоснуться.

– Электричество, Роберт, – произносил он с присвистом.

Кусочек нити накала на верстаке, зажатый в устройстве, похожем на челюсти ящерицы, ненадолго становился бледно-оранжевым и угасал, как беспокойная, почти эфирная искорка. Я, разумеется, достаточно привык к периодическим вспышкам отцовского энтузиазма, чтобы выказывать должное восхищение. Однако грандмастеру Харрату виделись дома, улицы, поселки, целые города, освещенные этим тусклым свечением.

– Представь, Роберт, если бы трамваи в Лондоне приводились в движение электричеством! Представь, если бы поезда, курсирующие между нашими городами, и двигатели, приводящие в движение наши фабрики, работали благодаря ему! Подумай, каким чистым был бы воздух! Подумай о чистоте наших рек!

Я покорно кивал.

– Мы застряли, Роберт, в эпохе пара и промышленности на целых триста лет. Где же новые достижения?

Грандмастер Харрат был в ударе. Хватало пожатия плечами, чтобы поддержать беседу.

– Я скажу тебе, где они, Роберт – вот здесь… – он постучал себя по черепу, – …и в таких мастерских, как эта, которые гильдии не осмеливаются спонсировать. Ты спросишь почему? Я отвечу! Потому что гильдии не видят ничего, кроме эфира. Он слишком упрощает жизнь. К чему прогресс, когда власть имущие и так чувствуют себя прекрасно? Однако будущее ждет нас, Роберт, за руинами растраченного прошлого. Растраченного на газ, Роберт. Растраченного на уголь и пар. Растраченного, прежде всего, на капризы и неэффективность эфира…

Подумай о нашей стране – подумай о том, как она существовала большую часть последних трехсот лет с тех пор, как грандмастер Пейнсвика сделал свое открытие. Да, мы познали прогресс, если понимать это слово именно таким образом. Мы научились использовать энергию угля, газа и пара, мы научились выпускать десять тысяч версий одной и той же жалкой штуковины на отдельно взятой фабрике. Конечно – и это самое важное, – мы научились использовать эфир. Голодают только нищие, и я слыхал, что нынче в работные дома попадают исключительно самые слабые, беспутные и невезучие. Да, у большинства есть пресная вода, а в лучших домах немногих – внутренняя канализация, и страшнейшие эпидемии почти всегда ограничиваются наиболее мрачными кварталами наших великих городов. Я мог бы сесть на поезд и через несколько часов оказаться в Дадли или Бристоле. Я мог бы отправить туда сообщение по телеграфу, и оно дойдет почти мгновенно. Но я мог сказать почти то же самое сто лет назад! Никакой это не прогресс, Роберт! Да, появились новые продукты, новые увлечения, новые стили и мода – даже иной раз новые идеи, если кто-то осмелится их опубликовать, – но все это на самом деле очередное повторение пройденного. Мы в Англии и в других так называемых развитых странах Европы окаменели, как причудливые морские существа, которых иногда находят в кусках угля, и со стойкостью камня сопротивляемся переменам. И я скажу тебе почему, Роберт – это из-за эфира. Из-за того, что мы ленивые инженеры. Если можно заставить какую-нибудь штуковину работать с помощью покрытия с дивоблеском и заклинания, к чему утруждаться усовершенствованиями, мм?..

Монологи грандмастера Харрата всегда проходили в таком ключе. Мне казалось, что он разрывался между надеждой и разочарованием – причем разочарование, как правило, побеждало. Но за всем этим я ощущал притаившуюся печаль. Я чувствовал, что однажды случилось нечто непоправимое. Какая-то рана все еще ныла, какой-то червь продолжал его терзать. И это было как-то связано со мной, Брейсбриджем, эфиром и моей матерью.

Всю ту зиму и сырую раннюю весну восемьдесят пятого года Третьего индустриального века мои блуждания по Брейсбриджу неизменно затягивались. Я как будто хотел изучить это место как следует, составить карту, прежде чем покину его. Я перелезал через покрытые заклинаниями, грязные перила моста, перекинутого через железнодорожные пути, уходившие от фабрик и сворачивающие на юг. Внизу бушевал сернистый жар локомотивов, и я размышлял, пока мимо с ритмичным лязгом проезжали вагоны-платформы – особенно предназначенные для эфира, с соломенной подстилкой, которая выглядела достаточно мягкой, чтобы смягчить падение, – когда лучше всего было бы совершить прыжок и в какие места этот прыжок мог бы меня привести.

К тому времени я часто пропускал занятия в школе; учителя смирились, поскольку все знали об ухудшающемся состоянии моей матери, и им, вероятно, было радостно, что в классе стало на одну угрюмую физиономию меньше. «Мамаша – тролль…» «Мать отправят в этот, как его, Нор-ти-тон…» Хватать яблоки и банки с политурой с прилавков на рынке в шестисменник и просто так швырять их за какую-нибудь стену, терпеть клубы горячего пара на содрогающемся мосту, курить украденные сигареты, смотреть в глаза злопсам, когда они бросались на заборы, беззаботно продираться сквозь кукушечью крапиву и обливаться потом от мучительных ночных кошмаров – моя жизнь состояла из преодоления множества маленьких, невидимых барьеров. На каждом перекрестке я взглядом искал тролльщика; не мастера Татлоу, а кого-то ужасного, высокого, в широком темном плаще, с окутанным непроглядной тьмой лицом. Я начал носить нож, но он был тупой, дешевый, неэфирированный, и вскоре сломался прямо в кармане. Я был подобен одной из нитей накала грандмастера Харрата; заряженный, готовый вспыхнуть.

IX

Грандмастер Харрат в своей длинной мастерской поднял шторы на потолочных окнах.

– Примеси, Роберт! – заявил он. – Неаккуратность! Вот с чем следует бороться… Представь себе молнию, Роберт! Я часто смотрел поверх крыш Норт-Сентрала из своей детской во время грозы и желал, чтобы молния ударила в Халлам-тауэр. И я восторгался, Роберт… да, восторгался. Я ничего не выдумываю, не сомневайся. Уже тогда я видел начало иного, Нового века. Возможно, однажды я сумею объяснить…

Я наблюдал, как он склонился над одной из больших оплетенных бутылей с кислотой, и капелька пота скатилась с его подбородка. Сегодня не было никаких результатов, как бы он ни возился с проволочками, какие бы усилия ни прилагал, сколько бы кислоты ни пролил. Впрочем, мне было все равно. Сменница за сменницей эти визиты приобретали убаюкивающую предсказуемость, и его неудачи были такой же неотъемлемой ее частью, как вкус марципана. К этому моменту я уже научился в критические моменты держаться подальше от искр, горящей резины и огромных банок с химикатами. Электричество казалось опасным и изменчивым, и если эксперименты грандмастера Харрата меня в чем-то и убедили, так это в том, что успеха ему не видать. Ну кто же захочет рисковать подобной заряженной субстанцией в своем доме, когда можно положиться на безопасность светильного газа, фонарей или свечей? В целом, однако, я с нетерпением ждал этих послеполуденных полусменников как единственной возможности сбежать от мира в обитель спокойствия.

В тот самый момент – да и в любой другой – я мог себе представить, что происходит дома. В эти последние сменницы моя мать впала в лихорадочную кому, металась и корчилась, вытаращив побелевшие глаза, ее худые конечности вытягивались и изгибались дугой, и дышала она с огромным трудом, разинув рот. Бет наверняка сейчас хлопотала над ней, чем занималась денно и нощно. Моя сестра отважно входила в комнату, полную тревожной тьмы и копошения по углам. Бет вытирала маме лицо и руки, наполняла грелки кипятком, следила за огнем в камине и разглаживала смятые простыни, сжимала эти немыслимо длинные руки, к которым никто другой не мог даже прикоснуться. Несколько ночей назад, когда я в последний раз осмелился заглянуть в спальню, мать царапала исчезающую Отметину на левом запястье. Стена над кроватью покрылась тонкими кровавыми штрихами, которые складывались в иероглифы, и Бет не удалось их полностью смыть.

– Роберт, я правда был убежден, что на этот раз мы добрались до сути, – до меня донесся голос мастера Харрата и звон склянок. – Я правда думал, что нам это удалось… Иной раз я почти задаюсь вопросом, случится ли такое когда-нибудь.

Он посмотрел на меня. В кои-то веки, похоже, ждал ответа. Его блестящая нижняя губа на мгновение задрожала, а глаза стали серьезными. Иногда он смотрел на меня вот так. К этому времени я уже догадался, что был не первым парнишкой, которого он привел к себе домой, чтобы накормить кексами и позволить наблюдать за тем, как копошится в своей лаборатории. Но было еще что-то.

Затем грандмастер Харрат кивнул, как будто пришел к какому-то окончательному выводу. Не говоря ни слова, подошел к маленькой тяжелой дверце в стене между газовыми лампами и повернул круглый градуированный переключатель. Его молчание само по себе было необычным, и я понятия не имел, чего ожидать; дверца повернулась на смазанных петлях, и комнату озарило сияние. Тени удлинились, когда он понес позвякивающий поднос к столу. Стоявшие на нем флаконы были похожи на уменьшенные версии баночек, которые я видел у женщин в покрасочном цехе «Модингли и Клотсон», но их дивоблеск был намного резче; строго говоря, не свет, а ослепительное сияние, воздействующее и на другие органы чувств. Длинная комната вспыхнула и потемнела, когда он поставил свою ношу на стол. Выглядывая из-за его локтя, я увидел на каждом флаконе маленькую печать.

– Эфир, Роберт! Конечно, мне приходится работать с ним каждый день, чтобы оплачивать этот уютный дом. Приходится врать акционерам, что я знаю достаточно о его поведении, чтобы поддерживать непревзойденную репутацию «Модингли и Клотсон» как производителя эфира высочайшей чародейской мощности. Но… я не знаю, Роберт. И не я использую его – он использует меня. Электрический свет – совсем другое дело, он основан на чистейшей, нехитрой математике. Но мы вынуждены терпеть эфир. Эта земля им пропитана. Мы все пляшем под его дудку… Возможно, такова вековечная истина, пусть я и потратил годы, пытаясь воплотить в жизнь простую и ничем не ограниченную логику физики и инженерии…

Он продолжал в том же духе еще долго и даже запыхался, вопреки своему обыкновению. Для меня, рожденного в Брейсбридже под грохот эфирных двигателей, проведенное им различие между предполагаемой логикой электричества и алогичностью эфира, было до крайности непонятным. Я-то думал, все наоборот. Эфир позволил нам укротить стихии: сделать железо тверже, сталь более упругой, а медь более податливой, строить мосты все длиннее и шире, даже передавать сообщения на большие расстояния из разума одного телеграфиста в другой. Без эфира мы и поныне оставались такими же, как воинственные, раскрашенные дикари Фулы. Однако я понимал, что сделался свидетелем кульминационного момента многочисленных битв грандмастера Харрата со стихией, которая одновременно влекла его и издевалась над ним, – свидетелем эксперимента с эфиром и с электричеством одновременно, который он так часто проводил в своих мыслях, что нынешнее фактическое выполнение смахивало на хорошо отрепетированный спектакль, как бывает с процессами, над которыми долго размышляли, и вот они воплощаются в жизнь шаг за шагом. Что до меня, то я просто смотрел на блестящие флаконы, которые он явно старался не использовать в своих экспериментах. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Мое сердце бешено колотилось. Я никогда раньше не был близок к эфиру подобной чистоты, даже в День испытания.

– В конечном счете, Роберт, эфир прост, как самая бесхитростная сказка. Мы загадываем желание, и эфир дает нам то, что мы хотим, – но, совсем как в сказке, не всегда в том виде, который нам нужен. И все же более мощный двигатель, более острый инструмент, дешевый котел, способный выдерживать давление намного выше положенного, неоспоримое экономическое процветание, полумифические существа вроде злопсов и ямозверей, послушные нашим приказам. Он нам все это дает. А теперь… посмотрим, получится ли?

Затем он вновь занялся делом, обрезая проволоку, пинцетом закручивая новую нить накала и закрепляя ее на положенном месте между соединительными элементами. Не считая последнего моста между так называемыми «анодами» в чанах с химикатами – приподнятого медного затвора, который он не раз на моих глазах закрывал театральным жестом, но частенько без каких-либо последствий, – схема была завершена. Пробормотав что-то неразборчивое, грандмастер Харрат вскрыл один из флаконов с эфиром и сжал грушу пипетки так, чтобы по трубке поднялась светящаяся линия. Затем пипетка зависла над той частью воздушного пространства, где парила нить накала. На кончике образовалась ослепительная бусинка, дрожащая частица, которая оторвалась и упала неторопливо и легко, пренебрегая силой тяжести. Казалось, отрезки пути, а с ними и времени, увеличивались, пока фрагменты не соединились. Эфир коснулся поверхности нити накала и как будто исчез.

– Конечно, он уже знает, чего я от него хочу. Идеальной схемы… – Грандмастер Харрат невесело усмехнулся. Снова запечатал флакон, снял кожаную перчатку. Его рука дрожала, двигаясь к последнему переключателю. Я и сам трепетал. Я никогда не испытывал подобного предвкушения… И эфир подобной силы, чистоты, чародейской мощности – он и мои желания знал, даже те, которые были неведомы мне самому. Я не сомневался, что вот-вот стану свидетелем чего-то захватывающего и невиданного прежде; и вот с долгим заключительным вздохом, свидетельствующим скорее о неизбежном поражении, чем о победе, грандмастер Харрат замкнул последний мост на созданной им схеме.

И сработало.

Нить накала гудела и светилась.

Это был триумф.

На самом деле, нить накала была невероятно яркой, как солнце посреди ясного неба, когда все прочее как будто темнеет… Свет усилился, и я невольно ахнул. Весь мир задрожал и закружился вокруг меня. Пенящиеся реки, грохочущие фабрики, магазины, ломящиеся от товаров, шелест телеграфов и бесконечная череда сменниц. И по какой-то причине – мы иной раз совершаем действия, которые в процессе кажутся абсолютно логичными, а после теряют всякий смысл, – я потянулся к пылающему свету. Движение моей руки было медленным, я видел собственные кости, поскольку сияние пронзало плоть насквозь… и мне больше всего на свете хотелось заполучить это сияние.

Невероятная вспышка. Затем дым, громкое сердитое шипение и вонь гари. Я упал на спину, успев отметить замедленную реакцию грандмастера Харрата, который попытался меня поймать, и вялый изгиб его рта, услышав глухой стук от соприкосновения собственного затылка с полом. Но все это как будто происходило где-то далеко. Меня потянуло вверх и назад. Потолок вздулся, как парус. Воздух устремился к нему, и в какой-то момент я осознал, что смотрю на Брейсбридж, паря среди звезд.

Затем ночь заклубилась. Луна пронеслась по небу. Поезда превратились в светящиеся полосы. Небо пылало, свет-тьма-свет – и солнце двигалось по нему задом наперед. Снег мелькал на склонах Рейнхарроу, а поля пульсировали в такт смене времен года. Я понятия не имел, что происходит, но выглядело все так, словно я стремглав летел в прошлое. Может, такова смерть? Затем солнце поднялось в небо и замерло на западе над займищами, несколько облаков свернулись клубочком вокруг него в синеве, их тени пятнами легли на Брейсбридж, который шумел, как обычно летним утром. За годы мало что изменилось. Конечно, старые склады позади больницы Мэнор на Уитибрук-роуд все еще стояли, а зольные отвалы кирпичного завода еще не начали свое неумолимое наступление на Кони-Маунд. Но это совершенно точно был Брейсбридж. Почувствовав тепло солнечных лучей и услышав скрежет и лязг двигателей, я начал приближаться к городу, к просмоленным и рифленым крышам «Модингли и Клотсон». Внезапно передо мной закружились открытые склады и покрытые копотью кирпичные стены, затем мох на какой-то крыше, пока я беззвучно не прошел сквозь нее и не обнаружил, что парю в прохладном мерцании комнаты, которую сразу узнал. Это был покрасочный цех. Зрелище выглядело почти так же, как увиденное несколько сменниц назад с грандмастером Харратом, не считая мелочей, обусловленных временем. Моя мама, сидящая среди девушек за верстаками, такая знакомая и молодая, подняла светящуюся кисточку и окунула в краску.

Когда распахнулась ведущая во двор дверь, я почти ожидал увидеть, как входит отец, но появился грандмастер Харрат – ошибки быть не могло, пусть ему и не хватало веса и бакенбард. Бригадирша поспешила ему навстречу, покачивая внушительным бюстом. Определенно, уже тогда грандмастер Харрат был человеком, с которым считались. Я это понял по непринужденной тихой просьбе, с которой он обратился к бригадирше, и тону ее положительного ответа. Нельзя ли одолжить пару девушек из покрасочного цеха? Просьба была пустяковой, и Харрат покачал головой, когда бригадирша многозначительно заметила, что выбранные кандидатки – не лучшие работницы, пусть и самые хорошенькие. В суждениях Харрата никто не мог усомниться. Моя мать и светловолосая девушка рядом с ней кивнули, услышав свои имена, и отложили шестеренки, над которыми трудились; моя мать при этом уронила на пол стаканчик с кисточками. Бригадирша закатила глаза.

Две молодые гильдейки и грандмастер Харрат вместе покинули покрасочный цех, а я поплыл за ними следом, как призрак. Вместе эти представители двух ветвей рода людского выглядели странно. Грандмастер Харрат был одет с иголочки, а моя мать и ее подруга – которую она называла Кейт, когда они перешептывались, – носили сабо и платья с чужого плеча. Наблюдая за тем, как троица идет дворами, я отчетливо понял, что им нечего друг другу сказать, как бы моя мать и Кейт ни обменивались слегка лукавыми улыбками. Затем я услышал фабричные гудки, увидел, как мимо гурьбой прошли рабочие, и до меня дошло, что это полусменник. Странное время для «добавки» – я знал, что девушки из покрасочного цеха так называли работу, которую предстояло делать за пределами его стен, – ведь вскоре открытые склады должны были опустеть, а на Машинном и Центральном ярусах остались бы лишь немногочисленные работники, чья роль в обслуживании эфирных двигателей была ключевой. Даже на территории самой фабрики теплый летний воздух как будто предвещал послеобеденный футбол и прогулки на речном берегу. Моей маме и ее подруге Кейт должны были засчитать это рабочее время, умножив на полуторный коэффициент, коего гильдмистрис в «Модингли и Клотсоне» удостаивались нечасто.

Гудки стихли. Ворота опустели. Голуби ворковали. Гуррр-гуррр. Гуррр-гуррр. В очередном непримечательном дворе грандмастер Харрат направился к побеленной кирпичной стене. В ней были железные ворота с ржавыми прутьями в пятнах старой краски. Моя мать и Кейт с любопытством наблюдали, как грандмастер Харрат берется за висячий замок. На мгновение гильдеец задумался, потом произнес слова, от которых тот открылся. Кейт восторженно захлопала в ладоши, а моя мать насторожилась, когда ворота заскрежетали. Дальше были искры от кремня, немного возни с высохшим фитилем старой лампы и тусклый огонек. Они начали куда-то спускаться по бетонным ступеням, мимо кирпичных стен, и сырой воздух ритмично колыхался, как будто кто-то дышал в такт завыванию и грохоту эфирных двигателей. Там, где пол выравнивался, давление воздуха оказывалось достаточно сильным, чтобы подолы юбок двух женщин трепетали. Коридоры с аккуратными плиточными полами и кирпичными стенами преобразились. Кирпичи стали меньше, старше; они крошились от древности. Следуя за лампой грандмастера Харрата, пригибаясь по мере того, как потолок понижался, Кейт и моя мама взялись за руки, чтобы не упасть, поскольку их сабо скользили на наклонном полу. На стенах были знаки гильдий и граффити. И еще резные спирали, завивающиеся к центру, – они напомнили мне замшелые очертания сарсенов на вершине Рейнхарроу. Гул двигателей по-прежнему нарастал.

Они подошли к двери. За ней оказалась комнатка, которая когда-то была наполовину выложена плиткой, но та почти вся осыпалась и хрустела под сабо моей матери и Кейт. На стенах висели перекошенные старые полки. Среди мусора попадались какие-то покоробленные гильдейские плакаты, чей смысл давно уничтожили время и сырость. Попасть в такое место после столь интересного путешествия было поводом для разочарования: единственным предметом, который не выглядел так, словно его забыли тут в прошлом веке, оказался грубый деревянный ящик длиной в ярд, высотой и шириной примерно в фут, да и он отнюдь не блистал новизной. Слова ОСТОРОЖНО ОПАСНЫЙ ГРУЗ были нанесены на крышку с помощью трафарета, красными заглавными буквами. Грандмастер Харрат достал карманный ножичек и перерезал бечевку, которой была обмотана защелка. Скрипнули петли. Сперва показалось, что в ящике только скомканные пожелтевшие газеты, но грандмастер запустил в них руки, улыбаясь, словно ребенок перед лотерейным барабаном.

Внутри явно находилось что-то тяжелое. Чтобы вытащить эту штуку, пришлось ухватиться обеими руками. Когда из ящика появилось нечто сверкающее, размером примерно с человеческую голову, все вокруг затихло. С того момента, как они вошли в комнату, никто не произнес ни слова, а когда грандмастер положил нечто на грязный пол рядом с ящиком, даже ритмичный грохот двигателей отдалился. Невзирая на лето снаружи, воздух сгустился и стало холодно. Повсюду заплясали радужные блики. Грандмастер Харрат стоял на коленях, и лицо у него было как у малыша на Рождество. На этом лице шустрой вереницей сменяли друг друга предвкушение, радость, страх. Вещь была великолепна: в подземной комнате она излучала дивотьму, которая струилась к лицу грандмастера Харрата, подражая его переменчивым чувствам и преувеличивая их, превращая глаза в дыры, растапливая плоть. В лучах лампы сверкали многочисленные грани. Вещь походила на огромный драгоценный камень – впрочем, тогда я в них почти не разбирался и решил, что она смахивает на блистающий крупный кусок кристаллизованного сахара. Однако важнейшим представлялось свечение, таившееся у необыкновенного камня внутри. Оно змеилось, копилось и растекалось, вытекало наружу. Взметнулись тени, выжигая очертания коленопреклоненного мужчины и двух стоящих женщин, пока все трое не стали грубыми, обезличенными, символическими силуэтами. Когда свет начал пульсировать в том же ритме, который пронизывал весь Брейсбридж, зрелище сделалось похожим на замысловатый и постоянно меняющийся гильдейский иероглиф. Грандмастер Харрат, Кейт, моя мать – все они перестали быть собой, сделались приспешниками этой вещи, грубыми механизмами, с помощью которых она могла проявлять свою мощь. Их тени склонились и затрепетали на пылающих стенах в такт работе двигателей, сперва темные, затем яркие. И я, пусть в виде зыбкого призрака, тоже был частью происходящего. Свет расширился и превратился в нечто человекоподобное и нечеловеческое одновременно – в дымный силуэт, тянущий ко мне черные руки.

Наверное, в тот момент я закричал. Что-то как будто сломалось, видение утратило связность, рассыпалось. Затем, ощутив кислотную вонь и острую боль в затылке, я понял, что вернулся в мастерскую грандмастера Харрата, которая после очередного неудачного эксперимента наполнилась дымом и шипением. Я лежал на полу, а грандмастер Харрат, в прямом и переносном смысле прибавивший в весе с той поры, как вовлек мою мать в какую-то загадочную историю, склонился надо мной. На его лице плясали блики – свет газовой лампы отражался в чем-то пролитом, и это был совершенно обычный, мягкий и желтый свет.

– Роберт! Роберт, ты меня слышишь? Я уж было решил… – Его брыли тряслись. – Я подумал…

Я сел, ощупал голову и поморщился. Шишка. Всего-навсего. Грандмастер Харрат схватил меня за плечи, когда я вставал. Я рывком освободился. Нить накала, а с нею и прочее оборудование на верстаке, предназначенное для эксперимента с электрическим светом, превратилось в дымящиеся руины. И грандмастер теперь смотрел на меня с прежней печалью в глазах.

– Но…

– Что, Роберт?

Я покачал головой.

Я вышел из особняка грандмастера Харрата и отправился домой; мой живот был полон, а глаза щипало – полусменники всегда заканчивались именно так.

X

Каждый вечер, возвращаясь домой на Брикъярд-роу, глядя на бурлящее над нашим фронтоном небо и желая, чтобы это жилище принадлежало кому-нибудь другому, я вынуждал себя войти. Спешил мимо комнаты матери, направляясь в постель, страшась кислого запаха болезни и пульсирующей тьмы, которая по мере угасания пламени торжествующим вихрем вырывалась наружу, колыхала тусклый свет и превращала в монстров всех нас.

Нагрянувшие с холмов тучи принесли дождь со снегом, и от последнего противостояния зимы и весны окна покрылись льдом. Ветер царапал черепицу, проникая сквозь трещины и впиваясь в меня жуткими пальцами. Потом случился бессодержательный вечер, когда Бет не было дома, отец где-то пил, и ветер внезапно стих, как будто оцепенел от некоего потрясения. Я сидел за кухонным столом, поднимая и опуская колпак на масляной лампе так, чтобы круг света делался то больше, то меньше, и ощущал нечто, очень похожее на гармонию; почти умиротворение. Соседей тоже не было дома, и такое теперь случалось часто: звуки и слухи, доносящиеся из нашего жилища, их изгоняли. Весь Брейсбридж казался пустым, безлюдным. Однако воздух продолжал пульсировать, вдыхая и выдыхая волны света и тьмы, заставляя лучший фарфор на комоде позвякивать. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Затем какое-то копошение заставило меня поднять глаза, и я увидел, как нечто крупное и мерзкое вылезло из узкой щели в потолке. Оно повисло, пытаясь вскарабкаться на балку, затем с глухим шлепком упало на стол и осталось лежать, ненадолго оглушенное. Драконья вошь. Не особенно крупный экземпляр по меркам чудищ, населявших «Модингли и Клотсон», но я никогда раньше не видел их так близко. Голубоватый щиток на спине насекомого-переростка был покрыт бугорками, которые складывались в пародию на гильдейскую печать, но тело под ним оказалось розово-голубым, как испещренная венками и почти прозрачная плоть человеческого младенца. Я перевернул тварь – не раз видел, как мизеры с Восточного яруса делали так, подцепив ее краем подошвы. Она взвизгнула, а когда я несколько раз стукнул ее основанием лампы, тихо хлюпнула и стрельнула в меня зловонным ихором. Я собрал всю дрянь газетами и бросил в огонь, а затем двинулся к лестнице.

Я поднимался по ступенькам, и вокруг меня как будто сыпались огромные хлопья темноты. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! – и весь мир замер в долгом ожидании, пока я открывал дверь в комнату матери, чувствуя причудливое сопротивление, точно само время дало мне отпор. Я осознал, что держу в руках семейный разделочный нож. У него была отличная рукоять из камнекедра, а эфирированное лезвие от многолетней отцовской заточки истончилось, приобрело серповидный изгиб. Нож был одним из тех драгоценных образцов настоящего гильдейского мастерства, какие хранились в каждой семье. Он сперва показался мне тяжелым, потом – легким. Наверное, раздавив драконью вошь и вытерев руки, я выдвинул ящик кухонного стола и достал его, хотя это движение, это решение теперь казалось таким же невероятным, как и сам факт пребывания ножа в моей руке.

Спальня матери покачивалась. За каминной решеткой вяло потрескивал огонь, на рассеянных углях трепетали синюшные языки пламени. Они не давали тепла, но мать сидела на корточках перед очагом, и ее грязная ночная рубашка собралась складками у ног. Я испытал приступ надежды, почти радости. Встала! Пошла на поправку! Затем, ощутив мое присутствие, мать повернула голову на длинной шее, хрустя позвонками. Она держала обеими руками кусочек угля, как белка могла бы сжимать в лапках орех. Угольная крошка облепила губы, почернила зубы и язык. Ее нос расплющился, глаза сделались большими и глубокими, почти круглыми. Они светились. На плечах выросли голубоватые шипы. На полу вокруг нее кишели драконьи вши, словно живой ковер.

– Это же ты, Роберт?

Я почувствовал, что мать с трудом меня узнала. Мое имя из ее уст прозвучало иначе.

– Что ты здесь делаешь? Почему беспокоишь меня? – Мембраны изуродованных ноздрей дернулись. – И что это у тебя в руке?

Мать медленно встала, скрипя суставами. Она сделалась высокой, очень высокой. Несколько редких прядей прилипли к выпуклому куполу черепа. Грудная клетка торчала из распахнутой ночнушки. Внутри болтались и пульсировали серовато-зеленые органы. Я уловил запах раскаленного угля. Я хотел воспользоваться ножом, но понятия не имел как. И я даже осознал, что именно этого возжелала бы моя мать; что худшим из вариантов было оставить в живых тварь, в которую она превратилась. Я поднял нож, и в том, как на нем заплясали тусклые отблески каминного пламени, притаился глубокий смысл. Я был готов на все, лишь бы покончить с этим. Но затем нечто невидимое сжало мое сердце, как будто сама зима стиснула его когтистой лапой. И тварь наклонила голову, закатила глаза, демонстрируя белки, изливающие эфир. Раскинув руки, наклонилась ко мне, разинула пасть и выпустила струю зловонного пламени.

Я кубарем скатился по лестнице. Хлипкие двери сами распахнулись передо мной, движимые той же силой, что и я сам, и в конце концов я очутился снаружи – стоял, согнувшись пополам и задыхаясь, в одиночестве на брусчатой мостовой Брикъярд-роу. Где-то сгребали снег лопатой, играла музыка, лаяла собака. Березы раскинули ветви над склоном, который под звездным небом вел к нижнему городу и глухому скрежету кирпичного завода. Я тяжело дышал, воздух вокруг меня трепетал, расцветая облачками пара. Почувствовав что-то в руке, я понял, что до сих пор сжимаю в руке нож с рукояткой из камнекедра. Я с силой метнул его над деревьями, крышами и всей мерцающей чашей долины – в сторону красной звезды, которая по-прежнему сияла над западным краем неба.

На следующее утро темно-зеленый фургон, грохоча, поднялся по крутой улочке, ведущей из нижнего города в Кони-Маунд. Он был высокий, запряженный двумя огромными возовиками с мордами, напоминающими лопату. Из соседних домов выбежала малышня, чтобы его сопроводить, и я увидел из своего чердачного окошка, как сияющие филенки замерли посреди Брикъярд-роу. Сутулый мужчина на облучке посмотрел вниз на детей, потом на небо, предвещавшее грозу. В тот момент я узнал мастера Татлоу. Он вытянул губы, присвистывая, затем достал из кармана клочок бумаги и спустился. Привязал и похлопал своих возовиков, открыл задвижку на нашей калитке и бодро постучался в парадную дверь. Я услышал отцовские шаги по скрипучему полу в коридоре, характерное нервное покашливание и шуршание открывающейся двери, цепляющей тростниковый коврик. Слов я не разобрал, но дверь закрылась, голоса становились то громче, то тише, перемещаясь по дому, и прибавился голос Бет. Вопреки всему, происходящее казалось очень обыденным.

Снаружи дети все еще кружили возле высокого зеленого фургона. На нем не было опознавательных знаков какой-нибудь компании или гильдии. Это само по себе казалось странным. Несомненно, во всех окнах на Брикъярд-роу колыхались занавески. Соседи сами не заметят, как отполируют стекла и ступени крыльца, подглядывая. Я начал одеваться.

«Быстрее. Уже позднее утро».

Я приостановился; с моей ступни свисал носок, а сердце внезапно заколотилось. Я мог бы поклясться, что услышал грохот вешалки для белья и голос матери, которая звала меня, высунувшись на лестницу из кухни.

«Нам пора. Останешься без завтрака».

Я посмотрел на косые стены своего чердака, борясь с исполненным безутешной тоски желанием вернуть то далекое утро четырехсменника на исходе лета, когда мы посетили Редхаус. Однако снизу по-прежнему раздавались голоса.

Прошлой ночью, свернувшись калачиком в своей постели после возвращения Бет, я слышал, как моя сестра пыхтела, таская вверх и вниз по лестнице уголь, простыни, ведра. Мне казалось, что весь дом провонял дымом. И я слышал, притаившись в серой тьме, скрип кроватных пружин, хруст суставов и – АААА… ХХА! АААА… ХХА! – чье-то жуткое дыхание, а также копошение и возню, которыми теперь полнился дом. У себя, среди старых пальто и одеял, я был защищен от них лишь слоями дранки и штукатурки.

Прислушиваясь к трудам сестры, я гадал, сохранила ли она проблеск надежды или стала рабой привычки. Еще я задавался вопросом, насколько тварь, в которую превратилась моя мать, открылась Бет. Ворочаясь и извиваясь, я погрузился в сон и увидел маму – такую же, как всегда, в привычном фартуке, – прикованную цепями и придавленную трубами на Машинном ярусе «Модингли и Клотсон». Затем я услышал голос отца, приглушенный крик, который означал, что он вернулся домой после пьянки. И плакала Бет – то ли в моем сновидении, то ли наяву, – говорила, что это конец, так продолжаться не может. И дребезжал отцовский ящик с инструментами, мелодично грохотали доски. Стучал молоток.

Серым утром я начал спускаться с чердака и обнаружил, что дверь в спальню матери заколочена крест-накрест криво прибитыми кусками старых половиц; чрезвычайно дурная работа, которой мой отец устыдился бы в заурядных обстоятельствах. Поверх половиц коричневой краской были грубо намалеваны защитные круги, письмена; тонкая материя, что-то из обыкновений его гильдии. Сквозь зазоры проникали струйки дыма. От двери исходили тепло и мощь.

«Роберт? Это ты? Это ты? Т-ты?.. Ты-ы?..»

Угасающее эхо ее голоса, и только. Почти не задерживаясь, я проковылял вниз по лестнице. Когда достиг нижней ступеньки, трое в гостиной повернулись ко мне: отец, Бет и мастер Татлоу.

– Это мастер Татлоу, – начал отец, привстав из кресла. – Он…

– По-твоему, я не знаю, кто он такой?!

Они недолго разглядывали меня. К одному из подбородков мастера Татлоу – в том месте, где он порезался при бритье, – прилип чуть испачканный кровью кусочек корпии.

– Это всегда трудно. Исключений нет. – Его колени беспокойно подрагивали. – Я объездил половину Йоркшира и повидал разных больных, богатых и бедных. Поверьте, мастер Борроуз, все к лучшему. Такие, как она – они просто ничегошеньки не понимают. Она не в силах перечить собственной природе, и гильдии тут ни при чем, уж не сомневайтесь…

Я заметил, что немытые волосы Бет свалялись. Судя по виду, сестра спала в одежде. Лицо отца выглядело серым, старым и окаменелым.

Мастер Татлоу достал толстую записную книжку.

– Ваша жена, клиентка, как я понимаю, работала в покрасочном цехе на фабрике?

– Да.

– Извините, что спрашиваю. Но такие вещи бывают полезными.

– Разумеется.

Мастер Татлоу снял резинку, поводил пальцем по страницам, кивнул сам себе. Облизал карандаш. Что-то записал.

– Конечно, такое может случиться практически с любым рабочим, хоть я и понимаю, что сейчас вас это ничуть не утешит. Но из вашего рассказа и того, что я прочитал в отчете, складывается впечатление, что этот конкретный синдром, э-э, гораздо необычнее всего, что лично я мог бы ожидать от труда в покрасочном цехе. Не могли бы вы поведать, какие именно изменения претерпела клиентка?

– Лучше всего, – отец провел рукой по волосам, – поднимитесь туда и взгляните сами.

Наверху что-то зашевелилось, проползло, стукнуло. Мастер Татлоу выглянул в окно. Его губы дрогнули.

– Интересно, что приключилось с полицией? Они телеграфировали, что будут здесь ровно в девять. Я ехал всю ночь, взял фургон в нашем гараже в Норталлертоне – можно подумать, им что-то мешает преодолеть несколько ярдов. Вы уж извините за такую просьбу, но не найдется ли для меня чашечки чаю?

Бет встала, чтобы вскипятить воду. Снаружи на стекле окна в гостиной появились капельки – наконец-то пошел дождь. Я бросил взгляд на ступеньки. Лестничную площадку на самом верху заполнила жуткая, воняющая дымом тьма, в которой, судя по ощущениям и звукам, что-то притаилось. Затем долгое время, пока не раздался пронзительный вопль чайника, мы сидели молча и слушали нарастающий шум дождя. Отец застыл, ссутулившись в своем кресле. Я видел, как подергиваются тугие канаты мышц, узловатые вены и следы кормила на его натруженных руках. Мастер Татлоу открыл и закрыл свою записную книжку, на обложке которой была вытиснена золотая буква «П» с крестом, и выглянул в окно. Ложка задребезжала на блюдце, когда Бет подала ему чай.

– Ах! Премного благодарен!

Он шумно отхлебнул.

– Папа, ты тоже хочешь?

Отец покачал головой.

Потом Бет подошла ко мне.

– Мама бы этого хотела, – сказала она, присаживаясь рядышком на нижней ступеньке лестницы. – Чтобы кто-то вроде мастера Татлоу пришел, когда дела пойдут… совсем плохо. О ней нужно заботиться, нам это не под силу. Я больше не могу…

– Мама – тролль.

Я почувствовал, как сестра напряглась. Уголки ее рта воспалились.

– Ты не должен употреблять подобные слова в этом доме, Роберт.

– Но ведь это правда, и не обязательно что-то плохое. Помнишь Белозлату? Она призвала измененных, создала армию. Может, она…

Я снова посмотрел на Бет. В ее покрасневших от недосыпа глазах не было понимания.

– Я думаю, тебе стоит ненадолго выйти, Роберт, – сказала она. – Ступай к Нэн Каллаган. Постучись в ее дверь. Она поймет. Она впустит тебя…

Я вырвался из дома через кухню и миновал переулок, шлепая по лужам. На улице со стороны фасада мне открылось, что весь Брейсбридж заволокло серыми полотнищами дождя, и лишь зеленый, безоконный фургон мастера Татлоу замер в ожидании, посверкивая филенками. Березы на холме кланялись и колыхались. Даже самая крепкая и старая из этой куцей рощи, в чей ствол многие поколения жителей Кони-Маунда вбивали гвозди и запечатлевали на нем шрамами свои имена, покачивалась, словно мачта корабля в шторм, пока я карабкался по ней.

Мои башмаки скользили по коре, когда я взбирался все выше и выше, пока не достиг того места, где опора сделалась ненадежной. Болотистая земля внизу почти затерялась в пелене дождя, а вот окно маминой спальни по ту сторону Брикъярд-роу я видел вполне отчетливо. Сам не знаю, чего ожидал, но поначалу смог разглядеть только старый гардероб, и это было странно – ему полагалось стоять по другую сторону комнаты, а не загораживать дверь. Затем раздались голоса, медленный и тяжелый стук копыт, заскрежетали камешки под скрипучими колесами. Еще один фургон. Он был больше и тяжелее фургона мастера Татлоу, и нескольким приехавшим в нем полицейским пришлось выбраться наружу и подтолкнуть свое средство передвижения, чтобы оно смогло подняться на возвышенность прямо к нашему дому. Полицейские носили черные непромокаемые плащи и фуражки с козырьками. Когда отряд проходил через калитку, мне показалось, что я вижу стайку оживших зонтиков.

Подо мной скрипело дерево. Я вцепился обеими руками в тонкие ветки, которые трепал ветер. Было трудно вообразить, как эта мокрая от дождя орава теснится внутри нашего дома. Утраченная, знакомая спальня с большим гардеробом, стоящим не там, где надо, уподобилась драгоценному камню, увиденному под водой во время шторма: она излучала покой, как будто бросая вызов этому дню во всех прочих его проявлениях. Затем снаружи опять появился мастер Татлоу: ссутулившись под дождем, открыл заднюю часть фургона и вытащил странный набор ломов, колец и цепей. Входная дверь снова закрылась. На меня налетел порыв ветра. Покрепче ухватившись за ветки, я увидел, что гардероб, загородивший дверь в спальню матери, трясется. Потом он как будто взорвался и разлетелся во все стороны вихрем тонких щепок, и когда в спальню ворвались мужчины в униформе, все поглотила сумятица. Дождь как будто усилился. Я представил себе, как сильные руки поднимают мою мать, вообразил, как тяжелы те цепи. Дерево моталось из стороны в сторону. Я начал соскальзывать… а потом какое-то движение в комнате вновь привлекло мое внимание.

Высокий силуэт колыхался, словно дым, и уворачивался от всего, что пыталось его окружить. Я перестал что-либо понимать; раздался грохот – то ли ветер разбушевался, то ли по-настоящему зарокотал гром, то ли затрещала деревянная рама подъемного окна, начав выпирать от некоего давления изнутри. Затем стекла разлетелись вдребезги. Я сидел на дереве почти вровень с окном, и на миг показалось, будто нечто в кружении осколков и белых простыней летит прямо на меня. Я мельком узрел ее – не преображенного эфиром монстра, а мою маму, ее улыбку и распростертые руки, ведь она летела, чтобы меня обнять. Затем видение сгинуло, и тело со спутанными конечностями упало, волоча за собой блистающие простыни, рухнуло на каменные ступени крыльца с отчетливым треском.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

Дождь перешел в ливень. Кто-то кричал. Кто-то пытался открыть входную дверь. Полицейские так мельтешили, что мастер Татлоу на их фоне казался спокойным. Бледно-розовые ручейки змеились по тропинке, устремляясь в сточную канаву. Тело на крыльце осторожно потыкали и подняли. Соседи наблюдали, сложив руки: кто со слезами или с любопытством, кто бесстрастно. Измененные конечности моей мамы падали с самодельных носилок, волочились по земле, из ее плоти торчали шипы. Я все это видел и не видел, пока неуклюже спускался с дерева и продирался через густой кустарник. Вот и обрыв – передо мною раскинулся сверкающий от дождя нижний город, над которым высился Рейнхарроу, чьи камни на вершине каким-то образом высветил солнечный луч-насмешник. Снова поднялся ветер, серый на сером; пенная кромка весеннего прибоя, бьющегося о зимние утесы. Потом из долины донесся новый звук – мучительный вой, к которому присоединялись один за другим новые голоса. Поскольку это был полусменник, фабричные гудки включились в полдень.

– Роберт! – Грандмастер Харрат воздвигся на пороге своего дома, как обычно в халате, шейном платке и с мундштуком. Я стоял под дождем. – Входи! Входи скорее! Погода сегодня мерзкая, и я подумал, ты не придешь…

В передней с меня натекла лужа. Калильные сетки источали цветочный запах, который смешивался с благоуханием одеколона, средства для полировки паркета, ароматической смеси.

– Вот, держи! – На меня надвинулось большое белое полотенце, вслед за которым семенил грандмастер Харрат. – Тебе надо обсушиться… – Я как будто погрузился в теплую перину. – Ты промок до нитки. О да, тебе абсолютно необходимо все это снять. Не сомневаюсь, мы что-то подыщем…

Но выражение моего лица заставило его умолкнуть, и в гостиной, по-прежнему истекая дождевой водой, я дождался, пока хозяин принесет многоярусные подносы с кексами, приготовленными вечно отсутствующими горничными. Затем грандмастер Харрат сел в свое любимое кресло, а я – на самый краешек своего. Потрескивал огонь в камине. Я краем глаза видел в запотевших окнах свое отражение: закутанный в белое полотенце, сижу посреди блеска дерева и латуни. Самому себе удивляясь, я хватал сладкие, нелепо изукрашенные кексы один за другим и запихивал в рот, пока не заболели щеки. Потом настало время зажечь лампы, и с поскрипыванием очередного краника с изящной резьбой усиливалось шипение и запах газа, похожий на запах увядающих цветов.

Пока мы шли по дому, за нами как будто тянулись другие грандмастера Харраты и Роберты – заблудшие тени прошлых полусменников, – а свет в лаборатории был тусклым и тяжелым, словно мокрая шерсть. Однако хозяин, гремя подносами и катушками с проволокой, не стал зажигать лампы, и я понял, что в помещении чего-то не хватает. Столы, на которых обычно проводились эксперименты, опустели. Куда подевались провода и кислоты, колыбели электрических светлячков?

– О, Роберт, пока что с этим покончено, – сказал грандмастер Харрат с наигранной веселостью. – Вчера весь день и ночь был здесь, трудился. Но все без толку… – Он немного помолчал. – Меня внезапно осадили странные мысли, странные проблемы – а еще я столкнулся с реальностью, ибо впервые осознал некоторые препятствия. Моя теория оказалась несостоятельна, и я наконец-то понял, в чем дело, – причина оказалась самой очевидной из всех, какие только можно вообразить.

Гримаса, лишь отдаленно напоминающая улыбку, исказила его лицо.

– Видишь ли, Роберт, идея сама по себе невозможная. Электрическому свету не суждено быть открытым – по крайней мере, не в Англии… Таков итог эксперимента, который мы провели в прошлый полусменник. У нас нет ничего, кроме эфира…

Грандмастер Харрат замолчал, по-прежнему глядя на меня. Его кадык двигался, шевелились желваки на скулах – в нем происходила внутренняя борьба. Наконец он задал вопрос, который не задавал уже много сменниц, хотя я нередко чувствовал, что он был на грани.

– А как нынче поживает твоя мама?

– Она умерла сегодня утром. Выбросилась из окна, когда приехал тролльщик.

Тишина накрыла нас вместе с шелестом дождя.

– Ну что за бардак! – грандмастер Харрат начал переставлять вещи с места на место, что-то откладывая в сторону. Пробки и кувшины звякали, наполняя воздух разнообразными ароматами. – Но, возможно, кое-что пригодится моей гильдии. В самом деле, негоже оставлять все это пылиться здесь…

Он повернул ручку сейфа на стене и достал позвякивающие флаконы с эфиром.

– А что делать с этим, м-м, Роберт? С этой мерзостью, которая верховодит всей нашей жизнью. – Он поставил поднос на пустой верстак. Его тень стала огромной, лицо побелело. – Эфир – это все, Роберт. Эфир – это ничто…

Всхлипнув и взмахнув рукой, грандмастер Харрат швырнул поднос на пол. Драгоценные флаконы разлетелись вдребезги, их потревоженное содержимое расплескалось по осколкам густым сиропом, растянулось по пыльному полу блестящими пальцами. Сколько двигателей можно было бы зачаровать и снабдить мощью с его помощью, гадал я, пока грандмастер Харрат стоял с нелепым видом, в тапочках посреди сияющей лужи, с брызгами вещества на брюках, каплями на лице и руках. Он окинул комнату взглядом, и его лицо, озаренное отблесками разлитого эфира, исказилось от внезапного отвращения. Он с рычанием накинулся на одну из стоявших неподалеку оплетенных бутылей с кислотой. Она недолго раскачивалась взад-вперед, словно раздумывая, упасть ли. Затем и впрямь упала, и дымящаяся струйка потекла из горлышка, смешиваясь с эфиром. События приобрели еще более поразительный оборот, когда гранмастер Харрат принялся выливать и высыпать прочие драгоценные химикаты, пока они не превратились в бурлящее пенистое месиво, над которым вились струи дыма и газа.

– Мне поручили это дело…

Он начал с места в карьер, расхаживая по разгромленной лаборатории и оставляя за собой цепочку следов, излучающих дивоблеск.

– Ты пойми, Роберт – мне поручили это дело, когда я только занял руководящий пост в «Модингли и Клотсон». Ко мне пришел некий гильдмастер. Однажды вечером выяснилось, что он ждет меня в этом самом доме – стоит в передней, даром что служанки не хотели его впускать. Я сразу понял, что это непростой человек. Как будто еще до того, как сотворили заклинание, сила той штуковины перешла к нему. Его лицо походило на… Роберт, я почему-то не могу вспомнить его лица, хотя он стоял рядом и я чувствовал запах дождя от дорогого плаща. Он произнес гильдейские слова, Роберт, он отдал секретный приказ – и я понял, что это один из тех, кто управляет мной столь же необоримо, как луна управляет приливами. И, конечно, испытал нервную дрожь, трепет. Ну да, разумеется… Неужели кто-то другой на моем месте ощутил бы нечто иное? И пусть я не смог как следует запомнить лицо, его плащ был черным, и я почувствовал запах дождя, словно этого человека принесла в мой дом сама гроза…

Мы сидели и разговаривали, Роберт, и он спокойным голосом объяснил, в чем проблема и что от меня нужно, он достал рисунки и фотографии, в которые я с трудом мог поверить, разложил на моем столе, и мы придавили их фарфоровыми собачками. Мы зажгли лампы и поговорили, он был вежлив и порядочен, как неизменно ведут себя люди, наделенные подобной властью. И я радовался, что мне доверяют.

Вокруг грандмастера Харрата клубился едкий дым. Под подошвами его тапочек хрустели осколки стекла. Он был негативом из плоти и крови, тьмой и светом одновременно.

– Конечно, я понимал, что ему не нужно было представляться или даже упоминать, из какой он гильдии. Но правда в том, что меня чересчур увлекли детали того, как можно использовать силу халцедона, чтобы тревожиться из-за правильности наших действий. Я еще не открыл ящик, а мне уже все открылось очень отчетливо – и его замысел, и то, как светящийся камень мог бы изменить Брейсбридж и, возможно, всю Англию. Мои руки прям-таки плясали над чертежами. Эти чертежи, можно сказать, рисовали сами себя, и все-таки я гордился своим вкладом. Ну что плохого в улучшении способа добычи эфира? В том, чтобы проявить себя наилучшим образом? Разве мы, гильдейцы, не обязаны действовать именно так, ради акционеров «Модингли и Клотсон»? Откуда мне было знать, что двигатели остановятся и эта штука отреагирует?

Слова грандмастера Харрата утонули в рыданиях. Его лицо блестело от слез и эфира.

– Но в глубине души, Роберт, я всегда знал, что это неправильно. Часть меня знала, а остальное – нет. Я утаил правду от самого себя. Полагаю, я мог бы спросить, бросить вызов, пожаловаться. Но кому? И зачем? В этом никогда не было подлинной необходимости – и я понятия не имел, что все произойдет так, как произошло, а потом мы столь долго будем сражаться с последствиями… Ты должен понять, Роберт. Ты должен простить меня…

Грандмастер Харрат издал сдавленный всхлип и направился ко мне, спотыкаясь. Он выглядел как силуэт ослепительной белизны. Я отшатнулся. Я почувствовал прикосновение его рук к своей груди и плечам и увернулся. Но он продолжил неуклюже двигаться вперед, натыкаясь на полки. На мгновение замер посреди тумана в центре лаборатории, покачиваясь, как человек на краю пропасти, а потом обутые в тапочки ноги подкосились и он упал на четвереньки. Ладони грандмастера Харрата заскользили по полу, и он рухнул лицом и животом в сверкающие лужи эфира и кислоты.

Он издал булькающий звук и попытался подняться. Но ладони уже дымились, лицо плавилось. Потолочные окна заливал дождь, лаборатория сияла от дивосвета, и грандмастер Харрат выл и корчился в пене. Я увидел культю, утыканную блестящими осколками эфирированного стекла. Я увидел обнаженные мышцы груди, похожие на анатомический рисунок. Он тонул, умирал. Его белоснежные кости продолжали шевелиться и дергаться, пока окружавшая их плоть распадалась.

Я кое-как добрался до стены лаборатории, двигаясь практически на ощупь, поскольку мало что видел. Над полом медленно клубились завитки светящегося тумана. К моим подошвам прилипли осколки эфирированного стекла. Моя рука, мои глаза горели. Гроза не унималась. Скользкими окровавленными пальцами я выкрутил до упора краники газовых ламп с калильными сетками. Вломился на кухню, пробежал по всем лестницам, ворвался в комнаты; я сдергивал простыни, разбрасывал украшения, снова и снова выкручивал газовые краники. Я всхлипывал, силы почти покинули мое отчасти отравленное тело, но казалось, темнота велит мне продолжать. В конце концов, запыхавшись, я увидел в передней грязные следы собственных башмаков, которые оставил, когда явился в этот дом. Я поплелся к выходу, и стоило мне выйти в ночь, спотыкаясь, как чья-та огромная, незримая рука захлопнула дверь за моей спиной.

Погруженная в дождь и тьму Улместер-стрит была пуста, и зашторенные окна не проявили любопытства к силуэту, ковылявшему в сторону нижнего города в светящейся и испорченной кислотой одежде. Потом позади меня раздался низкий, гулкий рокот, как будто гроза усилилась. Я остановился, бросил взгляд вверх по склону холма – и в тот же миг над крышами полыхнуло, вынудив клубящиеся тучи оцепенеть. Все, чем так дорожил грандмастер Харрат – шипящие газовые лампы, отблески пламени в изысканных зеркалах, дивоблеск эфира, хилые личинки электричества, – обожгло мои глаза, обернувшись мощной вспышкой, за которой последовали треск и рев, а потом каменные стены рухнули.

XI

Гроб моей матери сиял. Хорошее дерево, оплаченное гильдией – и она же оплатила каменное надгробие со свежей резьбой, занявшее свое место среди прочих в части кладбища Брейсбриджа, предназначенной для Малой гильдии инструментальщиков. Отец Фрэнсис провел свои гильдейские ритуалы, пока гроб опускали во влажную землю, и пробормотал о приеме, которого моя мать уже удостоилась на небесах, где ее ждала свобода от всех трудов и бремени обязанностей гильдейки – свобода предаваться среди прекрасных домов и пшеничных полей всем неопределенно-радостным занятиям, которые, как я не сомневался, в отсутствие привычной повседневной рутины она сочла бы пустыми и бессмысленными.

Преисполнившись ребяческой скуки по поводу затянутого мероприятия, я надул щеки и взглянул сперва на пасмурное небо, потом – на ряды домов. Церковное вино, которое я сегодня попробовал, было несвежим и кислым. Принесенные им грезы были холодными, влажными и заплесневелыми страницами непрочитанных Библий. И ничего не изменилось. В Брейсбридже никогда ничего не менялось. Покосившиеся фабричные трубы продолжали дымить. По Уитибрук-роуд прогрохотала телега, груженная пустыми бочками. Земля продолжала грохотать. Бет сражалась с порывистым ветром, грозившим сорвать с нее взятую взаймы черную шляпу. Несколько женщин, в основном соседки, плакали, хотя лица мужчин казались высеченными из камня; даже сейчас они предпочитали не выказывать эмоций. Стайка детей наблюдала за нами через низкую стену, как и я когда-то наблюдал за чужими похоронами, гадая, каково стоять перед ямой в земле. Я все еще не знал ответа на этот вопрос.

Рабочие уже расчищали фундамент дома грандмастера Харрата на Улместер-стрит по ту сторону холма, в престижной части города. Каким бы прочным ни был особняк, взрыв газа уничтожил его без надежды на восстановление. Судя по слухам, смерть грандмастера вызвала едва ли большее удивление, чем смерть моей матери, и никто не упоминал о связи между ними. Бытовое газовое освещение было редкостью в домах жителей Брейсбриджа и обычно считалось настолько ненадежным, что, знай об этом грандмастер Харрат, он наверняка отчаялся бы когда-либо убедить местных жителей в преимуществах столь странного и нового явления, как электричество. Он был не из Йоркшира. Он приехал из Лондона, так и не женился, и – хоть я сомневаюсь, что в Брейсбридже многие знали это слово – ему была свойственна некоторая манерность, как въевшийся запах одеколона или аккумуляторной кислоты. На подобном фоне тот факт, что он приглашал мальчиков к себе домой после обеда в полусменник, показался бы тривиальным, знай о нем хоть кто-нибудь. Он умер, вот и все дела. Возможно, в этот самый момент его хоронили в отдаленном склепе какой-нибудь часовни, принадлежащей великой гильдии. Поди знай. Мне было, в общем-то, плевать.

Отец Фрэнсис закончил проповедь, и люди начали расходиться, направляясь в похожий на длинный сарай зал собраний на Гроув-стрит, где их должны были угостить холодными мясными закусками и выпивкой: детям предназначалось имбирное пиво, женщинам – сладкий херес, мужчинам – крепкий коричневый эль. Я остался стоять с последними скорбящими, не желая, чтобы этот момент опустошенности заканчивался. На дальней стороне кладбища высились темные тисы, словно бдительные наблюдатели. Внезапно дерево, на котором задержался мой взгляд, изменилось и… превратилось в маленький силуэт в широкополой шляпе и мешковатом пальто. Гостья приблизилась, пробираясь между памятниками.

– Я чувствовала, что должна прийти, – сказала мистрис Саммертон, – но я знала, особенно после случившегося, что мне не следует никому показываться на глаза.

– Они, наверное, уже забыли, – ответил я. – Или забудут к тому времени, как выпьют пару стаканчиков в зале собраний.

– Тебе не следует быть таким циничным, Роберт.

Мы поглядели, как последние присутствовавшие на похоронах покидают кладбище через церковные ворота. Похоже, никто из них не обратил внимания на мистрис Саммертон и меня. Мне пришло в голову, что сейчас мы оба похожи на тисы. Мы повернули в противоположную сторону, в нижний город, где на главной площади, как и положено в шестисменник, раскинулся рынок. Мы долго молчали и просто бродили между прилавками, среди хлопающих навесов под торопливыми тучами. На мистрис Саммертон было тяжелое пальто и изящные туфли, едва ли прочнее тапочек грандмастера Харрата, но при этом куда менее грязные, чем окружающее нас изобилие башмаков и сабо. Еще на ней были красивые длинные перчатки из телячьей кожи, а очки сверкали в лучах солнца. В такой серый день, при виде старушки в подобном наряде, никто бы не усомнился, что она всего-навсего еще одна гильдейка. Эфир может работать в обе стороны; я это осознал, наблюдая за тем, как мистрис Саммертон нюхает лук-порей и щупает хлеб, проверяя на свежесть. Как и дивоблеск, он может быть ярким или темным. С его помощью можно создавать прекрасные двигатели, передавать сообщения по телеграфу и строить по всей Англии мосты, которые не рухнут. Или же он породит драконью вошь; жгучее, вонючее растение-кукушку… а также ужасного тролля, который поселится в спальне моей матери. Эфир может обернуться чем угодно. Мистрис Саммертон взяла меня за руку и повела мимо ведер с пуговицами из Дадли, гор сахара, привезенных с самих Блаженных островов, и груд пятнистых водяблок из Харманторпа, что неподалеку. Мы полюбовались засушенными ветками ивы и фонарницы в закоулке, где продавец совершил неслыханный поступок – подарил моей спутнице букетик, чтобы она приколола его к лацкану. После всего, что случилось, я с трепетом ловил каждый подобный момент.

Мы подошли к реке, мистрис Саммертон облокотилась на грубые перила моста, давшего название городу, и ветер, задувая со стороны Рейнхарроу и Пеннинских гор, пробуждал гулкое эхо под его арками, покрывал рябью бегущую воду, принося с собой опавшие листья и ветки, запах угля и грязи. Сухие лепестки букетика шевелились и шуршали.

– Хотела бы я подыскать слово получше, – проговорила она, – чем «соболезную».

– Плевать. Это бессмысленно. Все бессмысленно.

– Говори, что хочешь, Роберт, но не навреди самому себе, поверив в это.

Я сглотнул. Глаза слезились от ветра. Затем мистрис Саммертон повернулась и обняла меня. Она показалась большой, когда я зарылся лицом в кожаный запах ее пальто. Я почувствовал тепло и защиту, и на мгновение реальность растаяла. Я парил, исцеленный, в иной Англии, где была полуденная тишь, и чудеса за чудесами, и белые башни… Я отступил, изумленный тем, что по-прежнему здесь, на этом самом мосту, где ветер и река.

– Роберт, если бы мы могли сделать эту землю лучше, чем она есть, – сказала мистрис Саммертон с улыбкой, – по-твоему, за столько веков мы бы этого не сделали?

Старушка достала из кармана глиняную трубку, и я некоторое время наблюдал, как она пытается ее раскурить, повернувшись спиной к ветру, – мне часто доводилось видеть, как мужчины, возвращаясь с фабрик, делали то же самое, тратя спичку за спичкой, пока, наконец, в чаше не вспыхивал огонек. Сам вид того, как мистрис Саммертон силилась справиться с этой задачей, вызвал у меня приступ разочарования. Что же она за существо, если ей не по силам такой пустяк? Неудивительно, что она не сумела спасти мою мать.

Мы перешли мост и двинулись в путь по противоположному берегу реки, вдоль полузатопленного луга. Белые птицы, которых в Брейсбридже называли сушчайками, кружили над бурлящими водами Уити.

– Знаете, – сказал я, – в таких, как вы, я всегда верил. Зато сомневался в существовании Норталлертона. Моя мать действительно была подменышем?

– Мне не нравится это слово, Роберт. В следующий раз ты и меня так назовешь. Или ведьмой, троллем, фейри.

– Но фейри не существуют… а вы здесь.

Она улыбнулась, а затем нахмурилась под сверкающими стеклами очков, и коричневые морщины, проступая из теней, рассекли ее лицо.

– Знаешь, я даже это иной раз подвергаю сомнению. Взгляни, как здания в Брейсбридже поднимаются и опускаются, как преображаются вспаханные поля в ожидании смены времен года – и почувствуй этот пульс! Всю эту страсть, энергию и усердие! Моя жизнь расплывчата, Роберт. Я постоянно ощущаю хрупкость реальности. Она пронизывает мою плоть. В Редхаусе я чувствую себя старой собакой в пустом доме, которая рычит и лает на тени…

– Наверное, это ужасно.

– Быть может, время от времени. Но, поверь мне, несмотря ни на что, этот век лучше многих других с точки зрения того, когда стоило бы жить. Меня не закидали камнями и не сожгли – во всяком случае, пока, – и у меня есть мои маленькие развлечения…

Пока мы шли под колыхающимися деревьями по берегу быстротечной Уити, мистрис Саммертон рассказала мне о своей жизни. Она родилась, насколько могла припомнить, почти сто лет назад, в начале Нынешнего века, хотя точные обстоятельства ей были неведомы. Когда мы остановились рядом со старым деревом, она сняла очки. В сумерках займищ ее глаза казались ярче, чем когда-либо. Мягкие карие радужки пылали, а зрачки были дырами, за которыми простиралась бездонная тьма. Она даже позволила мне прикоснуться к лицу и рукам. На ощупь они были как пергамент или сухая бумага.

– Возможно, теперь, когда я стара, мой облик уже не кажется таким странным. Когда люди меня замечают, они думают, что я просто усохла от прожитых лет. Но в молодости я выглядела почти так же. На самом деле, насколько мне известно, я всегда выглядела именно так. Значит, все случилось до моего рождения или вскоре после него. У Гильдии собирателей есть для моего недуга – как и для любого другого – латинское название, и, похоже, случившаяся со мной перемена наиболее распространена – хоть слово и кажется неуместным – среди снабжающих печи Дадли углежогов из лесов, что лежат в направлении Уэльса. Не правда ли, такое ремесло не кажется связанным с эфиром? Да и с гильдиями тоже? Но факт есть факт, и любое заклинание может обернуться против заклинателя.

– Вы были всего-навсего ребенком.

– Так что, возможно, дело в моей матери. – Она помолчала. – В те дни гильдии платили хорошие деньги за таких, как я, – новых и достаточно молодых, чтобы их можно было обучить и использовать. Я слыхала, что некоторые семьи, оказавшись в отчаянном положении… устраивали несчастные случаи. Но не знаю наверняка. По крайней мере, меня не сожгли в печке и не выкинули в снег. Вероятно, стоит сказать спасибо…

Место семьи и родного очага в воспоминаниях мистрис Саммертон занимал странный дом, в котором она провела детство. По сути, он был тюрьмой, однако редкие прохожие, забредавшие в глушь, где располагалось заведение, вряд ли что-то понимали. Как ей в конце концов предстояло выяснить, дом находился на лесистой окраине великого Оксфорда и был построен в предыдущем веке специально для изучения подменышей. Особняк с решетками на окнах и засовами на дверях, потайными ходами, люками и просверленными в стенах смотровыми отверстиями к моменту прибытия мистрис Саммертон давно пустовал, и ее первыми воспоминаниями были запах сырости и приглушенное бормотание, доносившееся непонятно откуда.

– Не знаю, слышал ли ты такие теории, Роберт. Дескать, маленький подменыш, каким была я, начнет говорить на истинном эфирном языке, если останется в полном одиночестве.

В том доме за ней ухаживали надзирательницы в накрахмаленных платьях, перчатках и даже масках – из опасения, что она причинит им какой-то не поддающийся описанию вред, – но по мере того, как мистрис Саммертон взрослела, случались целые сменницы, на протяжении которых она не видела ни души. Каждое утро на ее столе появлялась еда. Загадочным образом менялось постельное белье. Как ни странно, ей казалось, что именно обычные люди владеют магией.

– Однако я и впрямь была странной и опасной, – продолжила она, – ибо моя малая сила похожа на своеобразное безумие. Меня вечно обдувают ветры невозможного – мысли, идеи, ощущения. Мелочи завораживают до одержимости, а обычные жизненные вопросы часто кажутся туманными, как дым… – Мистрис Саммертон выдержала паузу: вытряхнула пепел из погасшей трубки, погладила пальцами-прутиками испятнанную слоновую кость. Она по-прежнему была без очков, и ее глаза, когда она вновь посмотрела на меня, походили на отблески солнечного света на зимних полях. – Как же мне все это объяснить, чтобы ты понял, Роберт?

Но я понял. Я ощутил. Пока мы шли вдоль Уити, я слышал приглушенные голоса в том оксфордском узилище – они были громче, чем шум реки. По ночам мистрис Саммертон грызла остов кровати, раскачивалась, сидя на корточках, стонала и выла. Она ела пальцами, даже когда ей неоднократно приказывали так не делать, предпочитала все сырое и окровавленное и выучила непристойности, которые надзирательницы бормотали под масками.

Это была странная, невыносимая жизнь. Пока гильдейцы изучали ее через смотровые отверстия, она ощущала их воспоминания и мысли, а также слышала колокольный звон и суету города со шпилями в долине за лесом. Иногда слышала поезда, несущиеся на север, и крики извозчиков, и грохот повозок, хотя почти не понимала, что все это значит – не считая того, что это была реальная жизнь, которой ее по какой-то диковинной причине лишили. Некоторое время, даже после того, как узница научилась говорить, тюремщики хранили молчание в надежде, что она все еще может произнести какое-нибудь новое для них заклинание. Но если мистрис Саммертон озвучивала невысказанные мысли людей, ее избивали. Если она двигала что-то, не прикасаясь, ее пальцы обжигали о стекло лампы. А еще ее постоянно ощупывали и подвергали процедурам. Один мужчина все время мурлыкал что-то себе под нос, когда пускал ей кровь с помощью пиявок. Были и те, которые вручали ей карточки в конвертах, просили прочитать содержимое; привязывали ремнями к стулу перед накрытыми стеклянными колпаками перьями и гирями, веля их двигать, пока сами обсуждали, можно ли усилить дар, лишив ее зрения. Подвергаясь жестокому обращению за аналогичные спонтанные действия, она понятия не имела, чего на самом деле хотят эти люди.

Мистрис Саммертон некоторое время шла молча, как будто на этом ее история закончилась. Затхлое эхо ужасной тюрьмы в Оксфорде затихло. Деревья перестали стучать в зарешеченные окна, и в воздухе снова запахло сажей, грязью, уборными и капустными кочерыжками. В какой-то момент мы повернули обратно вдоль берега. За мостом нас снова ждал Брейсбридж, серый в сгущающихся сумерках.

– Вам удалось сбежать? – спросил я.

Она остановилась, повернулась ко мне и распахнула пальто. Начала расстегивать пуговицы и развязывать веревочки на своем рабочем халате. Это был странный поворот, и я попятился, холодея от страха. Забыл, с кем связался? Сам пошел на темный берег быстрой реки, вслед за существом, которое… Потом я увидел. На бугристой, натянутой коже ее худой груди сияла татуировка. Крест и буква «П» светились в сумерках.

– Никуда я не сбежала, – проговорила она и опять застегнулась. – Англия такая, какая есть, Роберт, и гильдии контролируют меня точно так же, как твоего отца и твою бедняжку мать. Ах, нынче я свободна от ежедневных трудов, на которые потратила, скажем так, целую жизнь. Гильдия собирателей не всех держит в тюрьмах вроде Норталлертона. На самом деле, меня забыли в Редхаусе, и вряд ли какой-нибудь старый дурак вроде Татлоу про него вспомнит.

И все-таки у меня было множество вопросов. Я вообразил, как она сегодня вернется в Редхаус. Даже после всего, что я слышал и видел, место, которое мне привиделось тем унылым зимним днем, было наполнено радостью и солнечным светом. И еще там была Аннализа. Я увидел ее в том же платье, но чище и белее…

– Увы, Роберт, Аннализе пришлось покинуть Редхаус. Она больше не со мной. Она… ну, ей пришлось начать жить своей жизнью. Для нее все не могло так продолжаться, она не должна была скрываться в глуши со старухой вроде меня. Я лишь надеюсь, что обеспечила ей ту жизнь, которую она желала. Конечно, я скучаю по ней, и вы двое явно поладили. Ей пришлось нелегко. Она тебе рассказывала что-нибудь о том, с чего началась ее жизнь? Не произошло ли что-то еще? Что ты узнал?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сарсены, или сарацинские камни,– куски песчаника, имеющие ряд особых геологических свойств; постледниковые отложения, встречающиеся в некоторых районах Англии, иногда в виде языческих святилищ и мегалитов.– Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

«Компендиум ведьм» (лат.).

Вернуться

3

Малые половые губы (лат.).

Вернуться

4

Пещеристые тела (лат.).

Вернуться