Анна Морозова
Надо жить

Женские истории

© Морозова А., 2024

© «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2024

Часть первая
Настя Перфильева

Куда бы я ни направился – оказывается, до меня там уже побывали поэты.

Зигмунд Фрейд

За творчеством Земфиры Настя следила всегда, хотя чувства оно вызывало двойственные. Долгое молчание – целых восемь лет – где-то на краю сознания беспокоило ее, когда она слышала о Земфире. «Разве ей нечего больше сказать? Или она не хочет? А почему?» – думала она. Неужели и так бывает? У человека есть такая возможность быть услышанным! Уж она, думала Настя, не сидела бы молча. Когда она узнала о выходе последнего альбома со странным неблагозвучным названием, то обрадовалась. За Земфиру, за всех поэтов и даже за себя: если у Земфиры получилось прервать затянувшееся молчание, значит, и другие смогут. Даже, может быть, и такие недопоэты, как Настя. Но через радость просачивались тревога и недоумение. Ей не нравились название и оформление альбома, чем-то чужим веяло от списка песен – слишком кратко, слишком англоязычно, слишком актуально. «ОК», «Камон», «Крым», «Абьюз» – о чем эти песни? И она почему-то тянула с прослушиванием альбома, не читала отзывы в Сети. Потом ей попалась фотография Земфиры: ввалившиеся щеки, отчаянный взгляд. «Послушаю вечером», – решила Настя.

Антон был на тренировке, потом собирался в гости к другу. Она дала ему денег на такси и разрешила сидеть у Матвея допоздна. Устроилась на диване, поставила рядом с блокнотом бутылку вина, бокал, шоколадку. Первая же песня «Таблетки» показала, что с антуражем Настя не угадала. Она не стала наливать вина, открывать шоколад. Придвинула карандаш и начала машинально чертить в блокноте, проваливаясь в неровный, жесткий, местами истеричный ритм песни. Получилось что-то типа скачущей кардиограммы. «Ослепший кто-то прячется в яме, ему помочь нужно и хочется, только как?» Она дослушала песню и вдруг расплакалась от жалости к этому кому-то, к себе, к Земфире. Встала за бумажными платочками, высморкалась, чуть успокоилась. И погрузилась в жесткую, тревожную мелодию песни «ОК». Под зигзагом из песни «Таблетки» она нарисовала лицо девушки с большими глазами, чуть похожей на Земфиру, и прическа – наклонный зигзаг – ей подошла идеально. Вместо туловища пристроила дом, трапециевидная крыша которого начиналась сразу на месте шеи девушки. Получилось похоже на матрешку. Образ был добрый: «Дом стоит, свет горит, все о’кей, я о’кей». Только музыка кричала, что все совсем не о’кей. Настя остановила воспроизведение и какое-то время сидела в тишине. Потом поставила третий трек.

«Этим летом» – про пандемию? Похоже. В блокноте появился аквариум, на дне сидит рыба с растрепанным плавником и пишет дневник. «Мои дневники – какая-то боль, какая-то злость, записки со дна». Ей настолько отозвались эти строки, что она опять остановила запись и с минуту сидела молча, пририсовывая к дневнику вертикальный ряд пузырьков воздуха. «Записки со дна». Возможно, есть надежда от него оттолкнуться и всплыть? Или там уже обустроено уютное место с креслом-качалкой из «Икеи» и кучей красивых блокнотов?

Следующая песня под ироничным названием «Пальто» оказалась про расставание и про чью-то смерть: «Закончится крик, и кто-то умрет». Крик вместе с неторопливым «по на-бе-ре-жной» почему-то вызывал ассоциацию с «Криком» Мунка. Умрет – как? Прыгнет с моста? И «закончится крик»? Песня показалась Насте очень личной, почти дневниковой. Но зацепила она не этим. На словах «и прочитать стихи, даже если они плохи» она вздрогнула, и мост в ее блокноте получился кривобокий. Вот! Это прозвучало для нее как индульгенция, не меньше. Осталось где-то взять того, кому можно вот так просто прочитать свои стихи, не боясь показаться смешной и нелепой. Настя нарисовала под мостом небольшие волны и красивые солнечные блики. Ей вспомнились строчки Цветаевой: «Дни мои, как маленькие волны, на которые гляжу с моста». Да, они в чем-то похожи. «За всех – противу всех». Все против нас. Мы против всех. Все, хватит пока Земфиры. И вообще, наверное, хватит Земфиры. Да. Настя поняла, что ни одну из этих песен переслушивать не будет, и дослушивать альбом тоже. Ладно, пора звонить сыну и выяснять, на каком он этапе. Удивительно, но ей теперь даже хотелось, чтобы он нарушил ее одиночество. Чтобы не оставаться наедине со своими мыслями – это слишком больно. Или она до чего-то додумается и окажется перед необходимостью начать действовать. «Сейчас главное сын. Такой возраст… А у меня еще есть время».

Сын. Ее боль, ее тревога. Он слишком быстро вырос. Настя оказалась совсем не готова к его тринадцати годам. Ладно бы восемь, а лучше даже пять. Любознательный дошкольник, с которым можно ездить в зоопарк, а потом вместе делать на куске фанеры из пластилина и палочек от мороженого выгульную площадку для фигурок зверей. И чувствовать, что они есть друг у друга. «Я не считаю, что ребенок – это смысл жизни», – как-то сказала она соседке Ире, с которой подружилась, когда почти одновременно родились их дети. Но, конечно, он был ее смыслом жизни. Не потому, что это ее ребенок, думала она, а потому, что он такой замечательный. И еще – у него больше никого и нет особо. Хотя отец всегда брал его на себя два будних вечера, а бывшая свекровь, когда ушла со службы, стала приглашать внука к себе на выходные и часть каникул. Они ладили друг с другом. Бабушке нравилось в нем именно то, что беспокоило и дезориентировало Настю: его большой уже возраст, его самостоятельность, независимость суждений, непонятная логика, бесящий юмор, чуждые ей интересы. С бабушкой они разговаривали, спорили на равных, обсуждали политику, даже вместе играли в компьютерные игры. Делали вдвоем ремонт, где главной рабочей силой был именно он, ее малыш, который говорил подростковым басом: «Ба, оставь, куда потащила? Я сам перенесу». Настя в этот момент разговаривала с ним по телефону и была поражена, как прозвучала эта фраза: заботливо и снисходительно. С ней он так никогда не говорил. Ее бесило, каким тоном он заявлял: «Я в воскресенье к бабе Рае скатаюсь, она жалюзи в кухню купила, нужно помочь разобраться». Да что, твоя баба Рая, с ее логическим мышлением и математическим умом, не повесит эти несчастные жалюзи? Он поддерживал бабушку и в попытках бросить курить даже подарил ей книжку Алана Карра, после которой она продержалась почти год – до смерти своего мужа от инфаркта. Они хотя и были давно в разводе – свекровь его когда-то выгнала, не простив измены и не побоявшись взять на себя ответственность за двух сыновей, но относились друг к другу с уважением. Как шутил про своих родителей Игорь, бывший муж Насти, «мама уважает папу, папа уважает маму – мои родители уважаемые люди!». Он был старшим сыном, и где-то в возрасте Антона его отец уехал в другой город. Он так и не смог до конца простить ему измены, а маме – того, что она его выгнала. Это не помешало Игорю повторить ту же схему. Только единственному сыну было около десяти, когда Настя уехала с ним на съемную квартиру, узнав о служебном романе мужа. На развод подавать не стала, просто уехала. Она всегда имела серьезную финансовую поддержку от него и от свекров, в отличие от бабы Раи – ей в свое время пришлось рассчитывать в основном только на себя. Свекор тогда от расстройства, что оказался по сути выкинут из семьи, от стыда перед сыновьями стал мотаться по разным городам, работам, женщинам… Даже чуть не спился, но вовремя понял, что происходит. Вернулся в родной город, наладил отношения с женой и младшим сыном Мишей, насколько это было возможно. Настя этого Мишу всегда недолюбливала, считая, что из-за него обделяют вниманием Игоря. А вот старший сын, муж Насти, не простил отца. И Настя была уверена, что он уж точно не повторит его ошибки. «Гены, наверное», – вздохнула тогда свекровь. И прибавила: «Разводишься? Боишься, что не сможешь простить? Правильно боишься. Лучше сразу, не так больно. С Антошей помогу, чем смогу. Деньгами точно, обещаю. И отец сына не оставит». В итоге они так и не развелись.

А вот мама понять не смогла. «Зачем ты пошла на поводу у этой мужланки, которая свою семью разбила, своих сыновей не пожалела? Хочешь в ее возрасте такой же феминисткой стать с седым ежиком на голове? Сидеть одной на засратом голубями балконе и курить крепкие сигареты? Женщине нужен мужчина, чтобы чувствовать себя женщиной. А кому ты нужна будешь? И Антоше отец необходим, а то вырастет маменькиным сынком или хулиганом, наплачешься с ним». Телефонные разговоры с мамой были тогда отдельной болью. Настя боялась, что мама права. Терпела долго, плакала. Потом узнала, что мама промывает мозги ее сыну каждый раз, когда ей привозят внука. «Мне баба Лена сказала, что ты бросила папу и что папа скучает там один». Не один и не скучает. Но как объяснить ребенку, что папа вполне успешно утешился? О другой женщине папа молчал, к себе не приглашал, зато два вечера в неделю водил сына по всяким аквапаркам, кинотеатрам, циркам и музеям, дарил подарки, просто осыпал всякими приятными мелочами, покупал вредные вкусности. «Папа-праздник, мама-жандарм». Она смирилась с этой расстановкой, да и знала: муж никогда не скажет сыну о ней ничего плохого, не оспорит ее запрет, покупая по-тихому что-то из действительно запрещенных продуктов, например фанту, беляши или суши с сырой рыбой. Действительно, он всячески старался поднять ее авторитет, каждый раз проговаривал сыну, чтобы слушался маму. И передавал ей через Антона небольшие подарки: красивый блокнот, набор маркеров, эклеры… Она благодарила по телефону, понимая: это его способ сказать «извини, что так вышло».

Поэтому ситуация с мамой застала ее врасплох. Она просто не была готова к нападению с этой стороны. И не придумала ничего лучше, как перестать пускать сына к бабушке. Это было провальным решением: все выходные ребенок теперь был с ней, что сводило на нет шанс устроить личную жизнь. Да и мама обиделась просто смертельно. Да что там обиделась, просто приехала и фактически прокляла. Но это было сделано настолько эффектно, что привело к обратному результату. Вместо того чтобы плакать и рвать на себе волосы, Настя вдруг успокоилась. Слезы сразу же высохли, руки, которыми она собирала осколки цветочного горшка, упавшего от бешеного хлопка дверью, не дрожали, и голос был совершенно спокойным. Она осторожно обняла взволнованного сценой сына испачканными в земле руками, вручила «щучий хвост» и ласково сказала:

– Пойдем найдем ему новый дом.

– Мама, а почему баба Лена так кричала? – Голос сына все еще прерывался, но он уже успокаивался, сосредоточившись на важном деле: осторожно донести до кухни бездомный цветок.

– Сынуль, баба Лена в молодости хотела актрисой стать, а потом в церковь пошла, начала Богу молиться. А сейчас вспомнила о своей давней мечте, вот и решила порепетировать. Она не хотела нас обидеть, просто так получилось. Иногда так бывает в жизни. Ты пока к бабушке не будешь ездить, хорошо? А то у нее дел теперь много.

Антоша кивнул и спросил:

– И мы будем с тобой в выходные, да? И ты никуда не будешь уходить?

– Не буду, сынок. Только вместе с тобой.

Вот так внезапно и кончилась ее свобода. По привычке советоваться с мужем она рассказала ему о случившемся. Бывший муж ее поддержал, но сказал, что в выходные брать сына не сможет. А в конце разговора добавил:

– Не переживай. Тебе не впервой резать по живому.

Она бросила трубку.

Сейчас, ожидая возвращения сына из гостей, она подумала, какая же странная эта весна две тысячи двадцать первого года. Что-то давит внутри, не отпускает. И не знаешь, что с этим делать: то ли пить начать, то ли лечь на обследование, выяснить, что же там такое внутри не дает покоя. А куда лечь? В кардиологию или сразу в клинику неврозов, чего уж там мелочиться? Или в церковь сходить? То-то мама обрадуется… Дочка к Богу пришла! Это же прямо подарок на юбилей! «Маме уже шестьдесят пять будет в конце мая, а потом и мне сорок. Сорок, блин, пятый десяток», – с тоской подумала Настя.

Вот умела бы она водить, забрала бы из гаража «ладу» отца, которая так и стояла со дня его смерти. Намыла бы ее в мойке дочиста, чтобы белоснежная прям была! Полный бак бензина, запаска, аптечка и огнетушитель в багажнике! Купила бы себе кучу вредной еды, бутылку колы с собой, села бы да поехала! Вперед, по знакомым с детства улицам, потом дальше, по трассе, мимо спальных районов, скверов и больших торговых центров, на простор! Выбралась бы из города, да так и ехала по вольной воле, сколько хотела, и ветер из приоткрытого окна отметал бы с глаз прядь коричнево-рыжих волос, чтобы не мешали ей смотреть на большой, чисто вымытый после ночного дождя мир! Мимо лугов, лесов, деревень и коттеджных поселков, разноцветных заправок, вдоль которых ветер треплет флаги! И солнце бы ласково, доброжелательно заглядывало в окно. Она останавливалась бы, когда и где хотела, покупала бы мороженое, кофе и пончики в кафешках на заправках и ехала вперед! Солнце заливало бы все вокруг золотым предзакатным светом, и этот свет напитывал бы ее, пронизывал насквозь! А потом она остановилась бы в какой-нибудь уютной гостинице, взяла бы пива и сидела бы одна за столиком, а прямо напротив, в просвете деревьев – огромный, оранжевый, добрый шар! Проводив солнце, она спрячется от вечерней прохлады и первых комаров в уютном номере с обитыми светлой вагонкой стенами, укроется теплым одеялом и закроет глаза. Перед ними еще будут проноситься деревья, столбы, заправки… Потом она спокойно уснет. А утром, проснувшись от желания выпить кофе, она поймет, что внутри ничего не давит. То, что давило, растворилось в дорожном воздухе, а остатки его забрало с собой вчерашнее солнце, когда заваливалось за горизонт.

Она очнулась, наблюдая, как растворяется где-то на краю сознания это наваждение, оставляя за собой послевкусие солнца и ветра. «У моего корабля есть якорь, – подумала она. – И это хорошо. Скоро он мне будет нужен больше, чем я ему». Свобода, которая маячила не так уж и далеко – седьмой, восьмой, девятый… еще пять классов, потом нервы с поступлением в вуз, и все, считай, взрослый человек, – показалась ей холодной и унылой. Его учеба, диплом, женитьба, карьерные амбиции, дети, ее внуки, скучная работа, пенсия, время «дожития»… Все это напоминало ей калейдоскоп, если смотреть сквозь него в темноту. Или старый меховой воротник от пальто, которое уже давно на помойке, а воротник – вот он, вроде еще даже вполне приличный, но совершенно никому не нужный! «Там хоть вороньей шубою на вешалке висеть…» – вспомнилась ей жутковатая песенка про еврейского музыканта. «У него хоть была его музыка-голуба, с которой не страшно умереть, – с горечью подумала она. – А у меня что?»

Позвонил сын, что уже подъезжает. Она пошла разогревать в микроволновке тушенные с грибами куриные ножки, сварила макароны, потерла сыр. Привычная ей кухня, немножко тесная, немножко слишком темная, немножко неудобная, но задающая ритм ее дню, неизменно успокаивала ее, и то, что давило изнутри, ослабляло свой нажим. Более того – от возни на кухне ей даже начинало казаться, что все будет хорошо. «Но это не точно», – неизменно поправляла она свои мысли.

Приехал сын, оживленный, довольный проведенным в гостях вечером, весь настолько далекий от нее, что она даже не решилась расспрашивать, чтобы не расстраиваться от звучания этого «Нормально, а ты?». Она молча перемешивала в тарелке сыр с макаронами, смотрела, как он плавится и начинает тянуться. Мысли как-то закончились, осталось только ощущение вечера и ужина, легкая усталость конца дня. Зато Антон, казалось, еще продолжал вести внутренние диалоги, спорить с кем-то. Иногда он мечтательно улыбался, и тогда сложная конструкция – вилка, кусочек курицы, намотанные макаронины, с которых стекает подливка, шляпка шампиньона на самом кончике зубца – ненадолго застывала в воздухе, прежде чем отправиться в молодой растущий организм.

– Мам, спасибо, очень вкусно! – наконец нарушил молчание Антон, даже не заметив этого молчания, настолько был погружен в себя.

– Как там у Матвея дела?

– Нормально! – И Антон, быстро сполоснув свою тарелку, как его когда-то приучил папа, ушел в свою комнату.

«А совсем недавно мы сидели вечерами, разговаривали, он мне еще до ужина начинал все рассказывать, рот не закрывался!» А перед сном приходил в ее комнату, и они снова разговаривали долго-долго! «Мне нужно с тобой посоветоваться…», «Как ты думаешь?..». Какой это класс был, четвертый? И она была в курсе всего. Ее даже утомляла и раздражала такая полная включенность в жизнь сына. «Я ему нужна. Мы в ответе за тех, кого приручили», – немного притворно вздыхала она, жалуясь соседке на невозможность побыть вечером одной, подумать, помечтать, попланировать. Знала бы она, что все так быстро изменится, что уже в конце пятого класса она будет получать односложные ответы и выуживать обрывки информации из телефонных разговоров со свекровью! Настя почему-то чувствовала себя обманутой. Теперь она понимала маму Дяди Федора: «Я тебя воспитывала, я из-за тебя ночей не спала, а ты… на электричке едешь!»

На следующий день Настя поехала на работу. Она появлялась там, когда ей самой было нужно, обычно пару раз в неделю. Два дня в неделю она работала дома, стараясь не разбивать день поездками. Ей нравилось брать большой кусок задачи и погружаться в нее часа на четыре. На работе так не получалось: все время что-то отвлекало. Зато там было общение с людьми, хотя и не интересными ей и на неинтересные ей темы, но все-таки оживляющими и разнообразившими ее жизнь. В особо удачные дни она чувствовала попутный ветер, который помогал ей решить кучу разных вопросов, утрясти детали, встретиться с нужными людьми. Иногда же ее все раздражало и она вообще не понимала, что здесь делает. Хотелось бросить все и устроиться на полставки в какое-нибудь спокойное местечко, где можно менять четыре часа времени и немножко своей вовлеченности на небольшие деньги. У нее была серьезная финансовая поддержка бывшего мужа, хорошие денежные подарки свекрови, были небольшие накопления. Лично ей много и не надо, а Антону всегда помогут родственники. Потом поток подхватывал ее снова: необычная задача, беседа с интересным человеком, неожиданная премия. Да и привыкла она к свободному режиму и отсутствию непосредственного начальника в пределах видимости. Было еще что-то, в чем она боялась даже начать разбираться.

В этот день она ехала с работы и в метро машинально запустила глаза в книжку сидящей рядом девушки.

«Разрешите себе побыть новичком. Соглашаясь быть плохим художником, вы обретаете шанс быть художником вообще, а со временем, возможно, и очень хорошим. Когда я говорю это своим ученикам, я тут же натыкаюсь на жесткую реакцию: „А знаете, сколько мне будет лет, когда я научусь по-настоящему играть на фортепьяно/на сцене, писать приличные картины/пьесы?“ Знаю. Ровно столько же, сколько вам будет, если вы не научитесь. Так что давайте приступим».

Она не верила, что так бывает. В ее картине мира и понимании себя, Насти Перфильевой, такого не могло случиться. Но тем не менее это произошло. Озарение, инсайт, переход – она потом пыталась сформулировать, что это было. Больше всего это было похоже на то, что она молоденькой девчонкой ехала в метро, бормоча стихи и наскоро записывая их карандашом на последней странице школьной тетрадки по геометрии, и глубоко заснула, а потом ее кто-то толкнул: «Женщина, просыпайтесь!» И она проснулась в теле почти сорокалетней одинокой женщины, со скучноватой для нее работой, сыном, взрослеющим с головокружительной скоростью, и с вот этим «чем-то» в глубине души, с чем она – да, боялась даже начинать разбираться. И она знала, что обратно погрузиться в вязкий сон уже не получится. Она проснулась. Или в ней проснулась эта напрочь забытая девочка? Да, это тоже она. И эта погасшая женщина тоже. Но теперь она стала другой. Уже вспомнила себя настоящую и больше себя не забудет. «Я не допущу этого. Если я опять засну, то умру. А сейчас можно все начать сначала, и, может быть, даже лучше, потому что у меня есть я».

Под влиянием нахлынувших эмоций Настя достала телефон, быстро нашла цитату и прочитала: «Джулия Кэмерон. „Путь художника“. Знаменитый курс по раскрытию творческих способностей». Так. Это может быть что угодно. Возможно, очередная американская мотивационная пустышка. Настя посмотрела на фотографии улыбающейся женщины с волнистыми волосами и большими глазами, и она ей понравилась. Ей захотелось эту книжку, причем именно в бумажном варианте, чтобы неторопливо читать по вечерам. Заказать на «Озоне» или где-нибудь еще? Нет, она хотела ее именно сегодня. «Да что со мной такое?» – удивилась она. Но быть такой оказалось так свежо, радостно, что она решила не начинать сеанс психоанализа, а просто вышла, не доехав до своей станции, пересела на другую ветку и добралась до большого книжного магазина. Как давно она не бродила спокойно по таким книжным! Настя не торопясь переходила от стеллажа к стеллажу. Сначала она по привычке направилась в отдел детской литературы, потом с грустной улыбкой развернулась в другую сторону. И как будто выпала на целый час. Очнувшись, она подошла к девушке за компьютером узнать, какие книги Кэмерон есть в продаже, и вскоре уже спускалась в метро с пакетом, в котором были «Путь художника» и «Золотая жила» Кэмерон и «Ведьмак» для Антона.

Поужинав жареной картошкой в исполнении сына: с луком, перцем, гранулированным чесноком из пакетика, тертой морковкой и укропом, она провалилась в изучение своего улова. Да, здесь, оказывается, нужно делать кучу упражнений! Это, наверное, будет как приключение или как отпуск! «Так, никаких сверхожиданий», – осадила было она себя, но потом вскинула голову: какого черта! Сколько уже можно не позволять себе очаровываться, чтобы не разочаровываться! Она встала, чтобы выбрать красивый блокнот для утренних страниц, которые решила начать вести с завтрашнего дня. Она не знала, что из всего этого выйдет, но ухватилась за эти книги, как за план эвакуации при пожаре. Даже не захотела убирать их на полку, так и оставив на прикроватной тумбочке, рядом с фотографией пятилетнего сына.

Утром, встав на двадцать минут раньше, она с удовольствием потянулась за блокнотом. Он был в твердой обложке, позволяющей делать записи в любом месте, а не только за столом. Муж, зная ее вкусы, угадал с презентом: на обложке была фотография океана, но не яркая, как на рекламе отпуска, а настоящая. На небе гряда облаков, вдали синеют горы. А в центре – величественный и в то же время жизнерадостный кит, который, играя, на две трети вынырнул на поверхность, и с него льются потоки воды, летят сверкающие брызги. Кит радуется своей мощи, свободе. Насте казалось, что он почти смеется, отставив в сторону один плавник и подогнув другой. Видно, что это совсем молодое животное. «Он играет, и ему хорошо», – подумала Настя, когда сын передал ей этот блокнот. Да, для утренних страниц он подойдет идеально.

«Водите рукой по бумаге и записывайте все, что приходит в голову… И так три страницы подряд». Понятно. Она взволнованно вывела «18 апреля 2021 г.» и задумалась. Ей хотелось написать что-то умное: все-таки это начало ее утренних страниц, начало ее курса, начало такого чудесного блокнота! Потом опомнилась: писать нужно не задумываясь! «Утренние страницы просто не могут оказаться неправильными или плохими». Настя глубоко вздохнула, взяла ручку… Нет, сначала нужно сходить в туалет, умыться, а то не дело так приступать, будет отвлекать. Она встала, отдернула занавеску, потрогала землю в цветке – пора полить. Лейка пустая, как же так? Она накинула халат, пошла в туалет, потом в душ. Долго стояла под очень горячим душем, с удовольствием прогреваясь. Не нужно было оставлять на ночь окно, даже если в комнате жарко. Как бы не простудиться! Ну, ничего, сейчас надеть теплые носки и пару чашек горячего кофе! Вот что нужно писать в утренних страницах! Она обрадованно замерла под горячими струями. Это была ее маленькая личная эврика. Потом вышла из ванной и вернулась в свою комнату, взяла в руки блокнот. Носки! Пока не забыла! Так, вот эти – зеленые с желтыми полосками, весенние! Надев носки, она бросила взгляд в окно. Утреннее солнце, так обрадовавшее и взбодрившее ее, заволакивало дымкой. Цветок! Он же ждет воды. Настя положила блокнот и отправилась на кухню. На автомате включила чайник, подошла к окну. С этой стороны картинка была не такая радостная: серый длинный дом напротив и в солнечный день наводил уныние. Летом и осенью его хоть как-то закрывали огромные клены и липы, но сейчас деревья еще не покрылись листвой и не могли скрыть «это убоище», как она называла дом.

Настя взяла с подоконника вторую лейку с отстоянной водой и вернулась полить свой цветок. Это был тот самый полосатый щучий хвост, который она маленькой деленкой взяла в свою комнату из дома свекрови давным-давно, еще когда та была не прошлой, а будущей свекровью. Потом он чудесно разросся в их с мужем служебной квартире, прощая и засуху отъездов на майские праздники, и ледяной подоконник в морозные ночи, и палящее летнее солнце. Его иногда пересаживали в больший горшок, попутно наделяя отростками всех желающих. Когда Настя уезжала на съемную квартиру, то взяла отросток и туда. Здесь цветку пришлось пару раз выдержать перелив, который ему устраивала соседка Ира.

Она в задумчивости рыхлила землю воткнутым для этих целей зеленым карандашом, когда вспомнила про чайник. Так, кофе! Ей нравился только один сорт растворимого кофе, а по выходным она варила молотый. Любимая большая чашка, кофе, сахар, побольше сухих сливок. Она вдохнула поднявшийся над напитком аромат, осторожно помешала легкую пенку сверху. Вспомнила о ждущем в бумажном пакете круассане с марципаном и не торопясь приступила к завтраку.

На кухню выполз заспанный сын, налил минералки, залпом выпил.

– Что, сушняк?

– Что-то я в картошку вчера переложил чеснока. Взял гранулированный, ну и сыпанулось. Как в том анекдоте про Бога: «А теперь добавим чуточку долбоё… то есть мудаков. Уис!»

– Это тебе папа рассказал?

– Нет, баба Рая, – засмеялся Антон. Закинул в рот кусок круассана и отправился в свою комнату, прихватив бутылку с остатками минералки.

– Ты хоть стакан возьми!

– Да ладно, так допью, ты же все равно не любишь «Святой источник». Вот правильно мне в детстве говорила баба Лена, что для тебя нет ничего святого!

Она так говорила моему сыну? Настя почувствовала, что ее снова накрывает. Ну уж нет! Она не позволит управлять своим настроением, тем более так дистанционно, через года! И вообще. Завтра она начнет этот несчастный красивый блокнот и напишет вот про это все: и про цветок, и про свое промедление, и про настроение. Анекдоты, блин, они с бабой Раей травят. Она тоже знает анекдот. «Оперу пишу, Василий Иванович». – «И про меня напишешь, Петька?» – «Опер сказал, про всех писать». Вот.

«Ну что: неделя утренних страниц готова, без пропусков и не менее трех страниц! С чем себя и поздравляю! И записываю сюда красивым почерком два пункта из „основных принципов“, которые меня особенно задели. Первый. „Творчество – это Божий дар. Использование его есть наш ответный дар Богу“. Да, это так, что бы ни внушала мне в детстве „баба Лена“. Какие-то у нас разные боги, что ли. В общем, надо разбираться. Пока непонятно. Но чувствую, что Кэмерон права, а моя мама нет. Второй. „Нет опасности в том, чтобы открываться для творчества“. Да куча опасностей на самом деле, когда тебе почти сорок лет. Вот сразу навскидку могла бы целую страницу исписать опасностями этими. Ну ладно, ей виднее, через ее руки десятки прошли таких, как я».

Настя услышала телефонный звонок и с сожалением закрыла блокнот, который за неделю стал ее любимой игрушкой. Она писала в нем утренние страницы, понравившиеся цитаты, начала делать упражнения из первой недели, просто в течение дня записывала свои мысли «вдогонку», как когда-то строчки стихов мелким почерком в тетради по геометрии… Дано, доказать… Уже не дано, и ничего не доказала. Не те теоремы применяла? Или зря не поверила в аксиомы, которые всегда знала? Ну ничего, сорок не восемьдесят, еще есть время. «Не слишком ли часто в последнее время я говорю, что еще есть время? Ну вот, время – время, какая бездарная рифма. Стремя, бремя, племя – что там еще из школьного правила на – мя?» – усмехнулась она про себя, отвечая на звонок свекрови.

– Настюш, привет! Я на минутку, передать тебе информацию. Помнишь, я говорила, что Наталья Александровна, моя сослуживица бывшая, все лето на даче проводит? У них дача там, где Миша председатель. Место замечательное. Ты же там была? Я понимаю, вы с Мишей не общаетесь особо. Но ты ведь к нему ездила, давно, правда, и тебе место понравилось. Так вот, у младшей дочки Натальи Александровны свадьба, и они в Питер едут на двадцать дней – муж за свой счет еще прихватит неделю. Хотят вспомнить молодость и проехаться везде. У них там свадебное путешествие было когда-то. Они приглашают тебя отдохнуть на даче, сколько захочешь. Там газовое отопление, все удобства. Я помню, что ты не фанат дачного отдыха, но, может, съездишь? Погуляешь, воздухом подышишь. А в качестве платы за постой ты опрыскаешь им деревья и кусты. Она все объяснит, что к чему. Соглашайся, там такой лес хороший! А на участке коллекция всяких луковичных. Ну как? Давай ты подумаешь и мне перезвонишь.

– Теть Рай, я вообще хотела бы поехать, сменить обстановку. Да Антон не согласится, наверное.

– А его ко мне, он не против. Как раз племянник приедет на все праздники, они всегда хорошо ладили, пообщаются.

– Сережа приедет? Здорово! Как он, доволен жизнью в Калининграде?

– Очень доволен. Говорит, Светлогорск чудесный городок. В общем, я тебе скину номер Натальи Александровны, сами договоритесь, где встретитесь ключи передать. Единственное, она немножко занудная, будет тебе все подробно рассказывать. А то и инструкцию вручит, не удивляйся.

– Ну и правильно, мне так спокойнее будет. Спасибо, теть Рай! – говорила она, а сама думала: «Неужели я десять дней буду в полном одиночестве? А ведь я ни разу в жизни не была так долго одна. Ну да, ни разу».

Соседка Ира удивленно посмотрела на Настю с цветком в руке.

– Отдыхать? Молодец, давно пора! Да, давненько я тебя не заливала по самые уши, – весело болтала она, пропуская Настю в коридор и принимая горшок. – С тех пор как ты в санаторий ездила с Антоном.

– На дачу знакомые пригласили пожить, пока они в гостях будут. А Антоша к бабушке поедет.

– Одна? А не страшно? Представляешь: ветер воет, старый дом скрипит, ветки бьются в стекло. А если домовой? Или хулиган какой знакомиться полезет? Или пьяный кто? Праздники, шашлык, все такое. Я бы не рискнула. Ты хоть в Телеграм пиши, ладно? Что жива-здорова.

– Слушай, я и не знала, что ты так умеешь запугивать! Я трусиха вообще-то! Но отказываться не хочу.

Через два дня она уже ехала на такси навстречу десяти дням тишины, одиночества, чтения и занятий по курсу. Было холодно и туманно, а на душе плескалось радостное волнение и предвкушение нового опыта. Товарищество она вспомнила по мягкому изгибу обсаженной березами дороги, проезжая который внезапно видишь чудесную панораму: поле, лес, вдали белая с синим куполом церковь, которая видна только на этом повороте дороги. Ну да, они сюда ездили, когда Мише было двадцать пять лет, тоже весной. Свекрови когда-то дали участок в этом товариществе, она им не заинтересовалась, в отличие от младшего сына, который сам купил в строительной фирме маленький домик и жил в нем при любой возможности. Как раз на этот день рождения свекровь и подарила участок Мише. Пятилетний Антон буквально за день на просторе настолько одичал, что ни в какую не хотел уезжать. «Оставляй», – со смехом сказал тогда Миша раздраженной Насте. Она и так его недолюбливала, считая младшим баловнем судьбы с раздутым самомнением, а после истерики Антоши: «Он разрешил! Я остаюсь! Пока, мама!» – зареклась к нему приезжать. Да и расставание с Игорем не способствовало налаживанию родственных связей. Год назад Настя услышала от свекрови, что жена Миши Стася разбилась на самолете и что он очень переживает. Она все собиралась ему позвонить, но протянула время, а потом звонить с соболезнованиями было как-то нелепо.

Огороженный от дороги невысоким деревянным забором участок оказался на последней линии, прямо напротив большого поля. Дом из лакированного бруса с полноценным мансардным этажом, высокий за счет цоколя, сразу понравился Насте. Она с замирающим сердцем взошла на крыльцо с серыми ступеньками, такое уютное, такое настоящее. Дверь отворилась с легким скрипом, и она зашла внутрь. Пахло сушеной травой. Маленькая прихожая, слева дверь куда-то, прямо – открытая дверь в большую комнату. Там на полу был старый зеленый палас, такой же, какой лежал когда-то у ее свекрови, когда та была для нее просто тетя Рая, мама Игоря, приятеля по клубу собаководов. Игорь как-то незаметно стал другом, потом лучшим другом, возлюбленным, мужем, отцом ее ребенка, потом бывшим мужем, а она так и осталась тетей Раей. «Нужно будет ей позвонить вечером», – подумала Настя, поднимаясь по узкой лесенке на второй этаж. Там были две довольно большие комнаты, одна из которых оказалась с чисто квартирной отделкой: обои в цветочек, белый потолок, малиновый советский ковер, стенка, диван с вышитыми крестиком подушками. От мебели было тесно и как-то пыльно в воздухе. Зато вторая комната оказалась как будто копией того гостиничного номера, в котором она переночевала в своей недавней мечте-наваждении. Здесь была светлая вагонка на стенах и потолке, крашеный деревянный пол, розовые занавески на двух окнах, одно из которых смотрело на поле. У Насти что-то повернулось в груди от вида, который открывался из этого окна. Наверное, в разгар летнего зеленого буйства вид был очень жизнерадостный, но сейчас, в конце апреля, от него защемило сердце – но не от тоски, а от волнения, тревоги и легкой грусти. «Эта комната – прямо то, что мне сейчас нужно», – подумала Настя, выкладывая на круглый стол с большой бамбуковой салфеткой содержимое сумки: телефон, зарядку, блокнот, книжку с курсом, большой набор цветных гелевых ручек и раскраску-антистресс с причудливыми рисунками цветов, животных, мандал и каких-то почти космических пейзажей. Раскраску и ручки подарил на Новый год Игорь, и Насте давно хотелось поразукрашивать ее мелко детализованные сюжеты, но она все не решалась. Кроме темной лакированной кровати, массивного комода и старой белой этажерки, мебели в комнате не было. Пол был очень холодный, как почувствовала Настя, которая опрометчиво разулась внизу. Она достала из зеленоватого чемодана на колесиках теплые носки и войлочные тапочки, меховую безрукавку, постельное белье, пижаму и любимую подушку. Потом вернулась к сумке, нашла инструкцию, улыбнулась: она была на трех страницах формата А4. Так, страница первая: «электричество», «вода в доме», «котел», «где лежат фонарик, свечки, аптечка, средства от комаров». Правильный подход: начать с самого нужного. Видно, что хозяйка служила вместе со свекровью. И она отправилась подключать воду, ставить чайник и разбираться с котлом.

Чай здесь был очень вкусный, наверное, из-за воды. Настя неторопливо прихлебывала из широкой чашки с яркими клубниками, глядя на упаковку из двенадцати мини-пирожных шести сортов. Это Игорь неожиданно заскочил к ней вечером перед отъездом и с порога передал пакет:

– Набор немножко странный получился, как, знаешь, «найди лишнее». Но с перцовым баллончиком мне будет спокойнее. Тебе, в смысле.

Пожелал ей хорошего отдыха и убежал. «Чтобы вопросов не задавали, почему задержался», – решила Настя.

Она улыбнулась, вспомнив содержание пакета: аппетитные пирожные, баллончик и книжка «Поэты русского рока». Угадал с презентом, как обычно. Иногда ей казалось, что бывший муж знает ее вкусы лучше, чем она сама, Настя Перфильева. И всегда ведь так было. Он даже знал чуть раньше ее, когда она устала, проголодалась или хочет в туалет: на отдыхе всегда показывал ей это заведение, когда она еще только начинала осознавать его необходимость.

Перекусив любимым эклером и корзиночкой с грибком сверху, Настя пошла в котельную, немного беспокоясь, сможет ли разобраться с агрегатом. Но, следуя четким инструкциям и глядя на рисунок со стрелочками, у нее все получилось. «Интересно, это я поумнела от глюкозы или просто инструкция волшебная? Вот было бы так всегда в жизни: проблема – инструкция – действие – проблемы больше нет. Или скучно тогда стало бы?»

Запустив котел, она решила сразу пройтись по участку. Десять соток, часть которых занята мини-лесом: одна огромная темная елка, береза, две молодые коренастые сосенки и еще какое-то шарообразное дерево, то ли верба, то ли ива – Настя все время путала эти названия. «Наверное, здесь летом хорошо, тенек и хвоей пахнет. А может, и маслята растут?» – решила она, садясь на кованую скамейку. Вдруг за ее спиной кто-то чихнул. Она вздрогнула, потом на автомате сказала: «Будьте здоровы» и медленно повернулась. Она сразу не заметила, что дедок стоит за рабицей, и пожалела, что не взяла баллончик. Разглядев, что это уже другой участок, она сразу успокоилась и подошла пообщаться. Дед был очень колоритный: весь седой, с густыми седыми усами, но безбородый. Зимняя куртка и невысокие белые валенки странно смотрелись на фоне пробивающейся первой травы. Он напомнил Насте Деда Мороза, который еще не прикрепил бороду.

– День добрый! – махнул рукой сосед. – Я вас испугал, наверное? Простите! Меня Иван Семенович зовут. Натуля мне позвонила и предупредила о вас. Сказала, чтобы я помог, если что нужно будет.

– Здравствуйте! Я Настя. Ну да, испугалась немножко. Но все равно мне очень приятно. Не знала, что здесь кто-то еще есть.

– Да здесь полно народу будет! Десять дней празднуем, щедрой рукой президент отсыпал! Но вы не беспокойтесь: народ здесь мирный, работящий, никаких ночных дискотек не устраивает. Копаются себе в огороде потихоньку. Вы, Настенька, вот что: запишите мой номер на всякий случай. Я ведь живу здесь. И в город меня не заманишь. Так дочке и сказал: пока ноги ходят, здесь буду. А там как Бог даст. Мне-то восемьдесят шесть годков уже.

– Здорово! Вы, наверное, многое повидали! – ответила Настя, доставая телефон. – А можно я вас сфотографирую? Сыну вышлю, что я здесь под охраной. А то он беспокоится все-таки.

Иван Семенович картинно выпрямился, улыбаясь. Настя его сфотографировала, потом записала номер и пригласила заходить завтра утром попить вместе чаю с пирожными.

Когда сосед отошел, Настя внимательно оглядела другие три стороны, но больше никто в кустах не прятался. Зато она заметила слева что-то синее и быстро подошла туда. Там, под голой яблоней, была целая полянка подснежников. Они уже отцветали, но Настя нашла несколько свежих цветков и собрала небольшой букетик. Их пронзительный, трогательный светло-синий цвет будто светился изнутри.

«Поставлю в стакан у себя». – Она улыбнулась на это «у себя». Да, сейчас эта комната была ее, кто бы там по-настоящему ни жил. На нее вдруг нахлынуло чувство, что ей на несколько секунд показали кадр из будущего. Или из параллельной жизни? А может, из той жизни, которая могла бы быть, но так и не состоялась? На этом кадре был ее участок, ее дом, ее близкие люди. Разглядеть она ничего не успела, но чувство теплого счастья накрыло с головой. Опомнилась она уже на крыльце. «Что это было? От свежего воздуха так накрыло, что ли? А вдруг правда какой-то пробой произошел и я увидела то, что мне видеть не полагается?» Она нашла в кухонной полке граненый стакан, набрала воды. Прежде чем поставить цветы в воду, она поднесла их к губам и прошептала в их прохладную синеву: «Пусть это сбудется, пожалуйста!»

С ужином Настя решила не заморачиваться: развела кипятком сухие сливки и залила пюре роллтон. С тоненькими перышками лука, обнаруженного на грядках, получилось совсем хорошо. В полке нашлась банка с сушеной мятой. Прихватив настоявшийся чай и второй эклер, она поднялась к себе. В комнате потеплело. За окном уже сгущались сумерки, и она зажгла свет. Сразу стало уютно. Настя вытащила книжку со стихами-песнями. На черной обложке было изображение каких-то сорняков: конский щавель, полынь, еще что-то, что Настя не смогла опознать. Но смотрелось стильно. Ей захотелось погадать на тексте стихов. Она наугад открыла книжку и попала пальцем в строчки:

Но я устал, окончен бой,
Беру портвейн, иду домой.

Да уж. Ну что, будем считать, что бой окончен и она идет домой. И Настя, улыбаясь, взяла эклер. Как же давно она не читала стихов! Она вспомнила свой опыт с прослушиванием альбома Земфиры, свои слезы и послевкусие безнадежности – и от нее, и от себя. А правда, почему она не позволяла себе даже читать стихи, не то чтобы опять попробовать самой? Ответ всплыл на поверхность сразу, и он ей не понравился. Зависть. И похоже, даже не белая. «Хреновато. Ну ладно, разберемся. Еще есть время».

Ей захотелось начать с Кормильцева, тем более что он открывал сборник.

Углубившись в чтение, она не заметила, что на улице почти стемнело. «Хорошо, что туалет внутри, а не одинокий домик где-то в кустах». – И Настя, прихватив чашку, спустилась вниз.

Разобравшись с душем, она сполоснулась и, накинув поверх пижамы чью-то теплую куртку, вышла на крыльцо. Опершись на перила, она смотрела в сквозные сине-фиолетовые сумерки. На фоне неба четко выделялись силуэты деревьев. «Как на японских гравюрах», – подумала Настя. Пахло какими-то цветами, и она никак не могла вспомнить, что это. Сирень еще не зацвела, да и запах другой: немножко тревожный, томящий и в то же время обещающий счастье. «Наверно, какие-то луковичные», – решила она.

Настя стояла и смотрела, как постепенно сливаются с темнотой ветки, как меняются краски на западе, становясь все тусклее и глуше. Внезапный шорох в кустах заставил ее вздрогнуть. Но страха не было: казалось, что ничего плохого здесь с ней случиться не может. Она замерла и прислушалась. Послышалось недовольное пыхтение и фырканье. Ежик! Испугал, зараза! Настя улыбнулась и пошла спать, глотнув еще мяты.

Заснула она почти сразу, согревшись после своей вылазки. Но потом она резко проснулась, просто за одну секунду перешла от сна к бодрствованию. Глянула на телефон: скоро два часа. В комнате было светло настолько, что виден был каждый лепесток у подснежников в стакане. «Вот надо было закрыть штору, так нет же: цвет, видите ли, слишком розовый. Зато она плотная и длинная. Как теперь засну?» Она встала и подошла к окну. Огромная луна какого-то теплого розоватого оттенка, казалось, сейчас проломит раму. «А я точно не сплю? Ну не может луна быть такой большой. Да и цвет какой-то странный, как в древней легенде». Настя сфотографировала луну, чуть разочарованно глянула на снимок и положила телефон, а сама села за круглый стол и уставилась в окно. Небо и луна. Луна и небо. «Я смотрю ей в глаза». Она все смотрела и смотрела, чувствуя, что начинает кружиться голова. Ее охватило смутно знакомое чувство: она, Настя, отдельный человек, со своим телом и внутренним миром, но одновременно она, ее тело и внутренний мир – часть всего этого огромного и прекрасного внешнего мира, причем часть вне времени. Времени, кажется, просто больше не было. Она вспомнила. Такое же чувство охватывало ее в детстве, когда она, задрав голову, смотрела на небо или на кружащиеся под фонарем снежинки. Она становилась невесомой, и казалось, еще чуть-чуть – и сможет летать. Потом, читая «Войну и мир», Настя с удивлением прочитала про свои ощущения. Да, Наташа Ростова чувствовала то же самое. Ну ладно, ребенок, подросток. Ей скоро сорок. Здесь и теперь ей скоро сорок. Это вообще законно? Чувствовать себя пазлом на огромной картине из миллиардов пазлов, разных, но одинаково необходимых, и лететь куда-то вместе. Причем все пазлы не просто аккуратно собраны – нет, они еще и прочно приклеены на ткань. Настя прямо увидела ее: прочное молочно-белое сукно с четко видной структурой нитей, именно сотканное, а не связанное. И пришли слова «ткань бытия». Она сидела на расшатанном стуле, глядя на луну без всяких мыслей в голове. Через какое-то время она уже не была уверена, что у нее есть голова и вообще тело. Да и само время как категория уже под вопросом. Луна потихоньку сдвигалась влево, и Насте казалось, что это она вместе с домом отлетела вправо. Постепенно ее глаза начали уставать, изменчивый рисунок на луне расплывался, подрагивал слоистым розоватым светом. Она очнулась, задернула занавески и легла спать.

Проснулась Настя от того, что кто-то стучал в калитку и звал ее: «Анастасия, вы дома?» Она выглянула в окно и увидела под калиткой знакомые белые валенки. А сколько времени? Как без пятнадцати одиннадцать? Настя позвонила на номер дедка и попросила заходить. Какие уж тут утренние страницы! Их можно написать и днем. Так, переодеться, вниз, чайник. Через пару минут она выскочила на улицу, на ходу причесываясь руками. Иван Семенович сидел на ступеньках крыльца, держа в руках пакет с булками.

– Добрый день, Настенька! Я в магазин сходил, у них булки вкусные.

– Здравствуйте, Иван Семенович, проходите! Сейчас свежего чайку заварим. У меня пирожные есть. А я и не знала, что здесь магазин!

– Ну как магазин? Маленький. Вы уж извините, что не позвонил. Телефон-то ваш я не записал!

– А вот сейчас и сохраните по принятым. Давайте я вам помогу.

– Не беспокойтесь, зрение у меня хорошее! Мне катаракту удаляли и заодно кое-чего там поправили. Так что я очки теперь надеваю только для красоты. У меня ведь двое детей и трое внуков! И одна правнучка уже! И все обо мне заботятся! Зубы тоже омолодили. Так что я как новый теперь.

– Ну, значит, вот это чудесное миндальное пирожное вам по зубам! Если нет аллергии на орехи, конечно!

– В нашем поколении аллергии нечасто встречаются. Это уже среди тех, кто в шестидесятых родился, там да. У нас на работе сотрудница одна так мучилась! И на пыльцу, и на котов. Есть много чего ей нельзя было. Даже комар укусит – сразу нужно таблетку пить, опухала вся.

– А вы работали вместе с Натальей Александровной?

– Да, с Натулей и Раечкой тоже, вашей свекровью. Она вас любит. Все рассказывала мне, какая вы хорошая и талантливая девочка.

«Была когда-то, а теперь я уже давно не девочка и не талантливая. Хорошая, в принципе да, хорошая вроде». И она спросила:

– Иван Семенович, вот вам восемьдесят шесть лет, вы столько всего повидали, я уверена! Никогда не хотели воспоминания написать? Представляете, как было бы интересно?

– Да, помотало меня, поломало, было дело. Одна война чего стоит, будь она неладна. И потом тоже. Вот сейчас народ все что-то стонет, всем недоволен, все ему не так. А я думаю: слепцы вы, не понимаете, что самое главное – сейчас мирное время, цените это! А воспоминания интересные получились бы, это точно. Да вот я больше по другой части. Руками что-нибудь сделать – это да. Не Толстой, в общем. Каждый должен своим делом заниматься, что умеет и к чему душа лежит, правда? Пирожное какое вкусное, давно таких не ел!

– А возьмите вот еще картошку!

– Какие картошки моя покойная супруга делала! Потом покупал в магазине – как замазка. Но это тоже хорошее, – добавил он, попробовав пирожное.

– Вы вдовец? Всегда жалко, когда женщина уходит раньше. Мне кажется, что мужу одному тяжелее оставаться, чем жене. Она ведь может заботиться о внуках.

– Да, не стало моей Ирочки вот уже пятнадцать годков как. Не думал никогда, что ее переживу. Я ведь старше на пять лет, да и мужчины обычно раньше умирают. Онкология, как и у матери ее. Операцию делали, облучения. Но все равно только три года прожила после этого. Рецидив, и за два месяца сгорела, как свечечка. Но меня не оставляют. Дочка старшая очень заботится, да и невестка хорошая попалась, приезжает, еду мне везет. Я уж ругаюсь, что, мол, откормите меня, в гроб не помещусь, придется в шкафу хоронить.

Они засмеялись. Ей все больше нравился этот дедок.

– Мне-то много не надо, – продолжил сосед. – Вот молоко козье беру регулярно, три раза в неделю по пол-литре, и яиц всяких-разных тоже. Здесь у председателя ферма целая, вот я и пользуюсь. Ну, у младшего сына вашей свекрови, у Миши. – Настя кивнула. – Мне, как почетному клиенту, даже на дом стали приносить, как к нему племянница переехала.

– Племянница? – с недоумением спросила Настя. Откуда, интересно, взялась племянница? У него только племянник, Антон. – А сколько ей?

– Совсем еще девчонка, кажется, и шестнадцати нет. Полинка. Такая добрая. И рисует хорошо.

Настя ничего не понимала. Это нужно было выяснить. Может быть, у ее деверя с горя крыша поехала и он завел себе юную любовницу? А что, «племянница» – это же классика!

– Никогда козьего молока не пила. Оно не с привкусом?

– Нет, у них оно просто идеальное, я вам скажу. С привкусом я бы не пил. А вы возьмите на пробу. Я беру по вторникам, четвергам и воскресеньям. Сегодня среда? Вот завтра прибежит Полинка. Запишите ее телефон, она и вам захватит пол-литру.

– И правда, попробую, спасибо! – Настя записала телефон, твердо решив посмотреть на эту племянницу.

– Ладно, соседка, спасибо за чай, за вкусные пирожные. Булки спрячьте в холодильник, потом чайку попьете, они вкусные, правда.

– А вы приходите завтра, вот и попьем чайку вместе.

– Лады, – согласился Иван Семенович, вставая.

Настя с улыбкой закрыла за ним калитку. Как же она так проспала! Свежий воздух, наверное. Да и луна спать не давала ночью. Она вернулась в дом, взяла телефон. Ага, сын ответил на ее фотку: «Полнолуние, суперлуние…» Так, тетя Рая. Да ей пять человек написали про суперлуние! Теперь понятно, почему луна была такая странная. «Хорошо хоть, что я проснулась, а не пошла бродить по дому в приступе лунатизма. Вроде с подросткового возраста не было, а вдруг бы этот суперблин так подействовал? Закрою сегодня шторы, ну его на фиг. А теперь пора браться за утренние страницы. Нет, сначала позвоню этой Полине».

Она набрала номер и услышала приветливый девичий голос. Полина сначала хотела передать ей через соседа, но Настя попросила ее занести молоко самой. «Мне Иван Семенович сказал, что ты хорошо рисуешь. Захватишь показать свои рисунки? Ну, хотя бы на телефоне. Мне интересно».

Настя поднялась к себе, заправила кровать и уютно устроилась на ней с блокнотом. А если позаимствовать из «советской» комнаты вышитую подушку, будет еще уютнее. Она быстро прошла за подушкой и уже было собралась вернуться в свою «гостиницу», но почему-то остановилась возле стенки и стала рассматривать содержимое открытой секции. Прямо на нее с фотографии смотрела счастливая пара молодоженов: невысокая девушка с добрыми глазами и волевым подбородком, темные кудрявые волосы которой выбивались по бокам откинутой назад фаты, и парень, который излучал мягкую, спокойную силу. Настя не видела хозяина дома, но в девушке узнала Наталью Александровну. Она всмотрелась в жениха. «О таких говорят: как за каменной стеной. Но такие и спиваются, если жены стервозные попадаются. И измену они ни за что не прощают. И сами не изменяют даже после смерти любимой женщины». Ее мысли перенеслись на десять лет назад, когда она только начала подозревать, что у Игоря кто-то есть на работе. Но даже мысль о служебном романе казалась ей такой пошлой и так не вязалась с ее деликатным мужем, что она руками и ногами запихивала ее обратно в подсознание еще полгода. У Насти где-то привычно заныло – то ли в сердце, то ли в животе. «Душа болит, блин, сколько времени еще должно пройти, чтобы отпустило?» Настя решила отвлечься и, отодвинув фотографию, обнаружила за ней три альбома. Наугад вытащила один и села на диван, который оказался вполне удобным, несмотря на свой возраст. Преодолев легкую неловкость, она перевернула твердую бархатную обложку. Альбом был совсем старый: фотографии на первых страницах были тридцатых-сороковых годов. Она поняла это еще до того, как увидела под некоторыми фото даты, записанные карандашом. Настя умела по лицам угадывать эпоху и редко ошибалась. Ближе к середине альбома годы сменились на пятидесятые-шестидесятые, а дальше на семидесятые-восьмидесятые. На одной фотографии она узнала дедка по пышным усам и задорному, молодому взгляду. Он ласково обнимал за плечи симпатичную темноволосую женщину, которая, улыбаясь, смотрела в объектив. «Вот кто был счастлив в браке», – с грустной завистью подумала Настя, внимательно разглядывая следующую фотографию. На ней эта же пара была сфотографирована возле молодого цветущего деревца, а за ними через рабицу виднелся дом, который показался Насте знакомым. Да ведь в этом доме она сейчас смотрит альбом! Значит, фотографировали на участке Ивана Семеновича. Ну да, а деревце, похоже, та огромная яблоня или груша, которая хорошо видна от скамейки, где она сидела! Настя тихо положила раскрытый альбом на диван, взяла подушку и вернулась в свою комнату.

«Половина первого, зашибись, какие утренние страницы, – начала она. – Я сегодня совершенно бессовестно проспала. Думаю, президент одобрил бы мое времяпровождение. Он же сказал отдыхать, вот я и выполняю его „майский указ“. Или как там было у Ленина, „Апрельские тезисы“? В общем, все просто замечательно! Я так рада, что здесь оказалась! Во-первых, тихо. Ну, собаки лают, синицы чирикают, утром какая-то птица по крыше скакала, да еще петух у кого-то горланил. Звуки природы, в общем. Только ручейка не хватает. Хотя ну его, мне от журчания всегда в туалет хочется. А сегодня было суперлуние, что я успешно отметила! Знала бы, что все так серьезно – суперлуние, не хухры-мухры, не играла бы с этим спутником Земли в гляделки. Просто я никогда не видела такой большой и такой розовой луны. Ну, как будто я не на земле, а лечу в ракете ей навстречу, поэтому она так и выглядит. Увлеклась я, в общем. Что-то такое почувствовала, ради чего люди наркотики принимают. А я – сама, вот какая я молодец. Это ирония, если что. А то на восьмой, что ли, неделе курса есть задание эту галиматью перечитать, вот. Неловко будет, если я приму это за похвальбу. А вообще я и правда молодец: не лунатила. А то мне мама рассказывала, как я в возрасте Антоши ее испугала: заперлась ночью в их спальню, замотанная в одеяло, и грохнулась с ним. Бедняжка моя мама, сколько же хлопот я ей доставляла, не то что дети ее знакомых! Ой, не хочу сейчас это все обсасывать. Потом обсосу. Вот, смайлик вставила. Кривобокий получился, зато ручная работа, чё. Кстати, хочу сегодня поразукрашивать. Вот только не знаю, что выбрать, мне все картинки нравятся. Вот где луна встретится, ту картинку и начну. А вчера я с дедком познакомилась, соседом. Колоритный такой, с усами. Я про него еще буду писать. А сейчас лучше вот о чем: я его на фотографии встретила, с женой его, которая потом умерла! И на фотографии увидела этот дом и еще деревце, которое сейчас старое уже, наверное. Завтра его поразглядываю. Но это точно оно. И вот что было дальше. Сначала я была бы не я, если бы не начала завидовать их браку! Да, умудрилась позавидовать даже женщине, которая пятнадцать лет как на том свете! Просто у нее были такие умиротворенные и довольные глаза, как у кошки, которая слизала все сливки с ведра молока. А потом у меня возникло такое чувство… сейчас попробую объяснить. Ну, что времени на самом деле нет. Казалось бы, должно быть наоборот, типа: „Ах, как быстро проходит жизнь! “ А вот так получилось. Наверное, это влияние моего ночного космического полета. Ну ладно, заканчиваю, это нужно еще обдумать. И страница подходит к концу. Завтра надеюсь вернуться сюда все-таки утром, а не когда у нормальных людей уже обед».

* * *

Кстати, об обеде. Пара бутербродов с виолой и чаем будут кстати. А потом пирожным догнаться. Жалко, что эклера было только два. Вот как они такой вкусный крем делают? Не масляный, но и не белковый. «Ладно, попробую вторую картошку и профитроль», – решила Настя. Там все пирожные вкусные, потому что Игорь ни разу не купил что-то невкусное. А-а-а, нет, один раз было, когда он на море заказал какой-то экзотический коктейль. Гадость оказалась страшная, а может, к нему надо было привыкнуть? Вкус как у паслена с добавлением клопа черепашки, которые залили дешевым вином, да и забыли на солнечном подоконнике. Настя улыбнулась, вспомнив, как она его тогда разыграла: первой попробовала и сказала, что очень вкусно. Муж доверчиво сделал хороший глоток, да так и замер с выпученными глазами.

Так, хватит воспоминаний: она сюда не для этого приехала. Сейчас перекусит и пойдет гулять вдоль поля. Или это можно совместить? Точно: магазин же. Все дачники развлекают себя походами в магазин за всякой ерундой. Вот только где он? Звонить соседу она побоялась, вдруг он отдыхает после обеда. Настю осенило: у нее же есть инструкции! Действительно, на второй странице нашлись четкие указания: «Магазин работает с десяти до шести, ассортимент так себе, но основное есть. Тухляк не продают. Карточки не принимают. От нашего участка налево до конца, перейти на четвертую линию (то есть через линию от нашей, пятой), в центре. Шесть минут ходьбы спокойным шагом». Настя улыбнулась. «Вот так Наталья Александровна! Хотя уже на свадебной фотографии все с ней понятно. Конкретная девушка, чего уж там».

Вооружившись баллончиком и на всякий случай средством от комаров, которых еще не было, Настя впервые вышла за калитку. Магазин она нашла быстро. Небольшое плотно заставленное помещение действительно содержало все необходимое. Она купила замороженную пиццу, чипсы и «Лакомку», едва удержавшись от покупки пива. Ей просто неохота было идти в лес с кучей продуктов. Не торопясь она дошла до поля и невольно вдохнула полной грудью: чувство простора, свежести, весеннего обновления накрыло с головой. Огромное бело-серое облако живописно повисло над полосой леса, которая вклинивалась на поле, как морская коса. Она шла и ела мороженое, несмотря на холодную погоду. Мысли закончились, и ощущение совершенно пустой головы было непривычным. «Что-то я здесь прям дзен ловлю», – промелькнула в голове одинокая мысль. Промелькнула и улетела, и опять в голове стала приятная пустота, совершенно ей не свойственная. Всегда там суетились минимум пара-тройка мыслей. Она шла по тропинке вдоль поля и минут через десять добралась до леса, откуда веяло легким запахом сосен, настолько знакомым по детским воспоминаниям, что она даже остановилась. И тут, на границе между полем и лесом, она случайно заметила какой-то коричневый бугорок непонятной фактуры и ковырнула его ногой. Да ведь это гриб! «Похоже, я впервые в жизни нашла сморчок. Или строчок?» Через двадцать минут пристального смотрения под ноги в пакете оказались десятка два грибков со шляпками, напоминающими ей мозги. В лес Настя так и не зашла, увлекшись поиском грибов. «Пойду-ка я домой», – решила она, довольная уловом. Она шла и улыбалась, и на душе было тихо.

Справившись в Гугле, Настя решила грибы сварить, дважды сливая воду, и обжарить с добавлением сливочного масла, а потом все это бухнуть в вермишель роллтон. Получилось вкусно, и Настя так наелась, что пиццу решила оставить на потом. «Надеюсь, не помру от грибочков и не проглючит», – подумала она, тяжело поднимаясь наверх и чувствуя себя сытым удавом, который зачем-то лезет на дерево. От свежего лесного воздуха клонило в сон, но она же собиралась поразукрашивать. Нет, все-таки нужно полежать немножко. Настя залезла под покрывало и закрыла глаза.

Конечно же, она заснула. Ей даже успел присниться легкий сон из того времени, к которому относился сосновый запах. Они с папой идут по лесу, на ней розовые резиновые сапоги, на боку которых белое яблоко, листочек и черенок которого она в детстве видела как птичку, садящуюся на мячик. Потом однажды увидела яблоко и расстроилась, что там не птичка. Потренировавшись, она могла воспринимать рисунок и так и так, в зависимости от своего желания, только птичка на мячике стала называться птичкой на яблоке. Девочка из сна топала вслед за папой по узкой тропинке, думала про эту птичку и уже хотела рассказать ему про нее, когда они вышли на опушку, а там из ярко-изумрудной травы торчат огромные оранжевые подосиновики! Девочка завизжала от радости, а Настя проснулась. Так, двадцать минут, ничего страшного. «Я как Штирлиц, – ну да, минут двадцать продрыхла». Ей было весело: радость той девочки немного перепала и ей. «И в животе грибы, и во сне грибы. Вот бы сюда приехать в сентябре и поискать что-то подобное! Интересно, хозяева не собираются на море в бархатный сезон? А я бы им грядки перекопала».

Очень хотелось пить. Настя спустилась, набрала в пустую бутылку воды из крана. «В Москве так бы не сделала, а здесь запросто. В инструкции так и написано: можно пить сырой!» Прихватив граненый стакан, такой же, как тот, в котором стоят ее подснежники, она вернулась к себе. Так, где этот антистресс? Рисунок выбрался почти сразу: совершенно чудесная сова, которая сидит на ветке, а кажется, будто сидит на висящем рядом большом месяце! Вокруг совы и на месяце цветы, планеты, звездочки, знак пацифик, инь-ян. Интересно, какие у совы глаза, зеленые или цвета заварки? А пусть будут голубые! «Мой антистресс, что хочу, то и делаю». – И Настя начала разукрашивать полоску вокруг огромных черных зрачков, наслаждаясь свежестью цвета, похожего на цветы в стакане. Сова с доброжелательным вниманием наблюдала за ее работой. Так они вдвоем и рисовали, пока не закончились все детальки и не осталось самое трудное: заполнить свободные места на месяце желтым цветом. «Это завтра. Пока, сова!» Настя легла на живот, оперлась локтями в покрывало и вернулась к стихам Кормильцева, которые решила внимательно изучить. Написанные в книжке, они воспринимались совершенно не так, как в песнях «Наутилуса». Ей захотелось посмотреть фотографии. На телефоне ее внимание привлек надгробный памятник: под прямым углом друг к другу стоят белая и черная мраморные плиты, напоминая раскрытую книгу. Их соединяют очки из железа. На белом фоне столбик слов с маленькой буквы и без знаков препинания: «эта музыка будет вечной если я заменю батарейки»; эти слова отражаются в хорошо отполированной черной плите. Памятник стоит на небольших плитках, напоминающих булыжную мостовую. «Да, очень умный и глубокий замысел, но, блин, дать повод его поставить всего на сорок восьмом году жизни! Совсем ведь мало! Хотя многие и до этих лет не доживали. Поэты быстро заслуживают свои чудесные памятники. Вон Лермонтов тот же всё на рожон лез». Ей захотелось послушать песню про батарейки. Две секунды, и вот она, песня! Как же хорошо жить в цифровую эпоху, главное – не забывать заряжать батарейки, то есть телефон. Она дважды прослушала песню, поражаясь разнообразию образов, которые все работают на одну идею автора. «Ну вот, теперь я завидую Кормильцеву. Так, хватит уже покойникам завидовать. Нужно сделать что-нибудь полезное все-таки».

Во дворе уже сгущались сумерки. Настя решила начать прочесывать граблями газон. Ее никто об этом не просил, но на пути к магазину она видела несколько дачников, которые именно этим и занимались. Значит, сейчас это нужно сделать, пока новая трава только начинает пробиваться. Садовый инструмент оказался в интуитивно понятном месте – небольшом сарайчике в глубине участка. Лежащую там же на самодельном стеллаже стопку новых тканевых перчаток Настя проигнорировала. Работа была незнакомая, но руки быстро поняли, как действовать, и вскоре Настя поймала нужный ритм и погрузилась в состояние какого-то транса. Она так увлеклась работой, что когда услышала знакомое шуршание, то одновременно осознала несколько вещей: уже темно; устала спина; кажется, на руке будет мозоль; нечем угостить ежика. «Интересно, а колбасу с пиццы ему можно? А если развести сливки, это ему не вредно?» Она вернулась в дом, даже не убрав грабли: не от лени, а испугавшись идти в темный дальний угол. Прислонила их к крыльцу, и все. А колбасу ежик съел, и даже не ругался, что она замороженная. Экспериментировать с сухими сливками она побоялась. На следующий день Настя решила сразу после завтрака пойти выполнять миссию по опрыскиванию сада, пока нет дождя. Можно и соседу предложить свои услуги, кстати, раствор наверняка останется. Заодно и спросит, сколько лет той яблоне. Или груше. «Не ботаник я совсем», – подумала Настя, ставя чайник, чтобы полакомиться перед сном очередным пирожным.

Настя проснулась и почувствовала, что выспалась, хотя было еще только начало восьмого. Ну, раз проснулась, то блокнот в руки и вперед, писать утренние страницы! Сначала Настя рассказала про грибы и про свою радость во вчерашнем недолгом сне. Ей это показалось самым важным впечатлением дня. Потом – про Кормильцева и его стильный, но чуть жутковатый памятник с очками. Настя встряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, дотянулась до стакана с водой. «Как же здесь хорошо! – продолжила она запись. – И я молодец, что разрешила себе такую авантюру. Если разобраться, она ведь не в моем характере: ехать одной, в незнакомое место, ночевать в одиночку в чужом частном доме. Интересно, а если это были бы не десять дней, а все лето, мне стало бы скучно?» Она отложила ручку, хлебнула еще воды, задумалась. По своей работе она точно не скучала: все проекты и рабочие задачи как-то мгновенно отодвинулись за горизонт. По съемной квартире? Здесь гораздо лучше. Это открытие ее очень удивило. У них никогда не было ни дачи, ни бабушки в деревне. Игорь пару раз заговаривал про это, но не настаивал. Может быть, она соскучилась по кому-то? Нет, пока она совсем не скучала ни по одному человеку. Сыну там хорошо, она в этом ни секунды не сомневалась. Рубятся с двоюродным братом на компах да болтаются по разным интересным местам. А вечерами их баба Рая жареной картошкой кормит с покупной пиццей и куриными крылышками из КФС. Настя записала: «За эти три дня я чаще вспоминала Игоря, чем сына. Интересно, эти пирожные он специально купил, чтобы я о нем думала?» Она вдруг вспомнила, как бывший муж вручил ей пакет и обмолвился про баллончик, что так ему будет спокойнее. Ему. Значит, он переживает за нее? Неожиданное открытие заставило ее отложить утренние страницы.

Настя спустилась вниз, привычным движением щелкнула чайник, сходила в душ. Заваривая чай, она взглянула в окно: листочки на кустах смородины уже начали распускаться. «Да, пора опрыскивать. Сегодня и перед отъездом, как раз будет почти правильный интервал». Пока заваривается чай, Настя решила выйти во двор. Спустилась с крыльца, увидела грабли, схватилась за них и поморщилась: ага, мозоль. Ну, хоть не до крови. «Завтра продолжу», – решила она, относя грабли в сарайчик. На обратном пути она заметила на соседнем участке дедка и окликнула его:

– Иван Семенович, доброе утро! Вы еще не завтракали? Приходите ко мне, вместе чай попьем с вашими булочками! Они ждут в холодильнике!

– Добре, – откликнулся сосед, и вскоре они уже пили чай.

Булки Настя разогрела в маленькой духовке и порадовалась: не зря в последний момент она захватила из квартиры две пачки масла! Еще они доели последние пирожные – треугольнички торта «Прага», и Настя усмехнулась, выкидывая упаковку в мусорный пакет: «А вот теперь посмотрим!»

– А давайте, Иван Семенович, я вашу яблоню тоже опрыскаю? И кусты всякие.

– Спасибо, Настюша, да я и сам опрыскаю, если у вас останется раствор. Мы с Наташей всегда так делали. Кто самогоном соседей угощает, а мы – всякой химией.

– Эта яблоня старая уже, наверное?

– Да уж годков как бы не тридцать. Супруга моя сажала, ей очень хотелось именно этот сорт, Жигулевское. Она ведь оттуда родом, из Жигулевска. Это на Волге. А яблоня красивая. Цветки снежно-белые, крупные. Помню, Иринка моя подойдет весной к ветке, уткнется в цветки и так стоит. Потом ходит, улыбается… – Он вздохнул. – Ладно, пойду я. Спасибо за чай!

Он неловко вылез из-за стола.

Через десять минут Настя вернулась к своим утренним страницам. «Неужели не лечит время? Но ведь так не должно быть. Время должно лечить, на то оно и время». Она вспомнила папу, свой сон. «Все равно болит», – вывела она и пошла открывать Полине, которая принесла заказанное молоко.

Девочка ей понравилась своей естественностью и доброжелательностью. Но она заметила, что в ней было что-то такое, отчего мужчины – нормальные, адекватные члены общества – сходят с ума и делают кучу глупостей. Овал лица, круглого и миловидного, форма скул – Настя не могла ухватить и объяснить это, но ассоциации у нее возникли именно такие. Не Лолита, нет, но…

– А у твоего дяди разве есть племянница? Я жена его брата, а про тебя впервые узнала вчера.

– Я его неродная племянница, со стороны жены. Она погибла. – Девушка говорила уверенно, но Настя заметила легкую заминку и промелькнувшую во взгляде растерянность. «Врет», – поняла Настя.

– Понятно, – ласково сказала она. – Давай посмотрим твои рисунки, ладно?

Рисунки и правда были очень хороши, особенно по сочетанию цветов. Похвалив девочку, Настя обещала позвонить, если будет еще заказывать молоко, и Полина убежала, как ей показалось, с некоторым облегчением.

А Настя пошла читать инструкцию к своей миссии, занимающую половину страницы.

Опрыскивать ей очень понравилось. В маске и перчатках она чувствовала себя спасателем, обрабатывающим первые ковидные госпитали. Настя так увлеклась, что не заметила большую черную собаку, которая непонятно откуда взялась рядом. Может быть, где-то под рабицей пролезла? Собака спокойно стояла и смотрела на нее умными коричневыми глазами. Когда Настя передвигалась к очередному объекту, она шла следом. Закончив обработку, Настя села на лавочку, стянула перчатки и маску, глубоко вздохнула, проводя рукой по волосам, которые запарились под трикотажной шапкой. Собака подошла, села, потом, тоже с глубоким вздохом, положила голову ей на сапог. Настя осторожно погладила ее черную шерсть, легонько потрепала за холку. «Ты откуда, собака?» – спросила она. Та снова вздохнула.

– Настюша! Вы уже закончили? Так быстро! Ну как, остался раствор? Я тогда сейчас подойду к забору.

Настя кивнула ему и встала. Собака пошла за ней следом.

– Не знаете, чья это? – спросила Настя, передавая в руки Ивана Семеновича сильно полегчавший баллон.

– Первый раз вижу. С ошейником. Посмотрите, там нет телефона или номера участка?

– Ничего нет, – после внимательного осмотра сказала Настя. – Она, кажется, еще совсем молодая. Или он? Ну да, он.

– На овчарку похож.

– А бывают черные овчарки? – удивилась Настя.

– Еще как бывают. Мухтар!

Пес чуть повел ухом, но не среагировал.

– Не Мухтар ты, значит. Ну ладно, не Мухтар, пошел я опрыскивать, пока погода стоит. А вообще колотун, я бы сказал. Ну, хоть ясно.

– Я глянула прогноз: так и будет. Прохладно, без дождей, ночами холодно. Вы не мерзнете?

– В доме двадцать четыре градуса держу, и на ногах теплые войлочные тапки. Ну как тапки, почти до колен. Валенки, скорее. – Он засмеялся. – А пес пусть пока вас поохраняет. Вы его сфотографируйте и напишите Наташе, пусть в чат товарищества информацию даст. Может, и найдется хозяин. Пес голодным не выглядит. Я ему вечером котлет вынесу, у меня в морозилке есть.

– Спасибо! Я завтра схожу в магазин, куплю что-нибудь, если не убежит.

Сосед пошел опрыскивать, а Настя внимательно посмотрела на пса. От грустного взгляда его умных глаз ей стало не по себе.

– Я пошла в душ, – сообщила она ему. – Хочешь – устраивайся на крыльце спать. В дом нельзя тебе.

Пес проводил ее до двери и улегся на зеленом синтетическом коврике.

– Вот и молодец, пес. Пусть ты будешь у меня пока называться Пес, хорошо? А там, может, и выясним, кто ты такой.

Как же ей нравился здешний душ! Достаточно большой, удобный, с подсветкой и кнопочками, которые слушались малейшего прикосновения. Она даже пожалела, что в ее съемной квартире ванна, а не душевая кабинка. Хотя сын любит там поваляться с телефоном. И шторка для ванны у нее красивая: на ярко-зеленой траве ярко-желтые одуванчики. Игорь купил в каком-то огромном сетевом магазине. «Наверно, для своей ездил за покупками», – подумала она тогда, получив прозрачный пакет со шторкой и сразу даже не поняв, что эта красота предназначается для ванной, а не для кухни. Подумала без ревности, просто с усталой завистью и легким раздражением и досадой на себя за эту зависть.

Смыв с себя несуществующие капли яда, Настя решила не заморачиваться ни с обедом, ни с ужином. Разогрела в духовке половину купленной пиццы, пожалела, что не взяла тогда пива, потом вспомнила про тонкий лучок, который растет на грядке у Натальи Александровны, вышла на крыльцо. Пес поднялся, иначе она не могла бы широко открыть дверь. Настя вернулась и снова вышла с куском пиццы и с телефоном. «Ты ешь, а я тебя сфоткаю». Пес благосклонно принял угощение и согласился на фотосессию.

«Вот, пришел ко мне сегодня, помогал опрыскивать. Не знаете, чей?» – написала Настя, отправляя фотографию хозяйке дома. Ответ пришел сразу же: «Ни разу не видела. Дам информацию в чат. Как у вас там, не очень похолодало? Хорошо, что успели с опрыскиванием, пока ясная погода».

Пицца оказалась вполне съедобной и даже вкусной. Про лук Настя забыла. Заварила чай и налила полную чашку, положив побольше сахара. Мама всегда ругала ее за пристрастие к сочетанию сладкого и острого. «Как можно бутерброд с сервелатом запивать сладким чаем, смотреть противно!» – возмущалась она. Игорь тоже в первый раз округлил глаза на сладкий чай и блин с копченой рыбой. Это они Масленицу встречали давным-давно, в клубе собаководов. Кстати, только уточнить… Она полезла в телефон. А ведь и правда, бывают черные овчарки! И даже лохматые! «Значит, ты у нас черная овчарка. Ну что же, это почти как белая ворона».

Настя задумчиво мыла чашку, сметала крошки со стола. Тишина обнимала ее, погружая в теплое состояние покоя и какой-то ей самой непонятной надежды, что все будет хорошо. Теперь к себе наверх! Вода там еще осталась, а то ведь опять пить захочется. Все-таки островатая пицца, удивительно, что пес съел. Или из вежливости? Вспомнив про пса, Настя взяла под мойкой небольшое пластиковое ведро, наверное предназначенное для овощей, сполоснула его, налила воды и вынесла на крыльцо. Пес охотно стал лакать, потом осторожно ткнулся мокрым носом в ее руку. «Тебе вечером обещали котлет вынести», – тихо сказала ему Настя.

Поднявшись наверх, она удобно расположилась за столом и приготовилась делать задания по первой неделе курса Кэмерон, которые остались недоделанными в городе. Еженедельно предписываемое «творческое свидание» она себе тогда устроила, прогулявшись после работы до большого аквариумного магазина. Когда-то они регулярно туда заходили с сыном, а тогда ей захотелось сделать это только для себя. «А Кэмерон ведь права, это совсем другое, если идешь без никого», – записала она тогда в утренних страницах. Там дальше шло задание «Вспомните трех врагов вашей творческой состоятельности», и она тогда написала целый эмоциональный рассказ с мамой в главной роли. «Меня Бог отвел, и я не стала актеркой, – выговаривала ей мама, которая увидела на столе дочери тетрадь со стихами и прочитала несколько из них. – А ты что удумала? Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик! Да ты хоть биографии поэтов почитай, дурочка! Все или распутники, или пьяницы, или безбожники, или самоубийцы. Или даже всё одновременно. Хочешь такой стать?» Настя, которой тогда было столько же, как сейчас ее сыну, молчала. Это было единственным спасением – молча ждать, когда все закончится.

«И что ты такое пишешь:

Как хочу я, чтоб была весна,
Чтобы птицы пели поутру,
Но в снегу за окнами сосна,
И я точно знаю, что умру.

Как можно такое писать? Только Всевышний знает, когда он призовет каждого из нас на свой суд. А сопливая девчонка этого не может знать! Знает она! Грех большой такое писать! А дальше еще про любовь у тебя! Тьфу, я даже читать не стала! Священное Писание читать надо да труды отцов церкви, а ты всё стихи читаешь! Отец натащил когда-то полон дом книг! Все эти томления да предчувствия, всё это неблагодарность Богу! Вот доберусь я до чистки шкафов, пора уже, раз дочка тоже в поэты решила заделаться!» Тетрадку мама тогда выбросила в мусоропровод, специально не поленилась дойти. Настя с равнодушным видом пожала плечами и молча ушла в свою комнату. Плакать. От гнева, унижения, от чувства какой-то испачканности. Зачем мама полезла в ее тетрадь? Думала, что это дневник, и хотела его прочитать? «Прятать. Всё прятать», – поняла тогда Настя.

Следующее задание было «Вспомните какую-нибудь жуткую историю из прошлого» на эту тему. Настя его пропустила, потому что уже выполнила в предыдущем задании. Больше жутких историй не было, потому что она научилась прятать. И притворяться. А мать стала, по терминологии Кэмерон, «врагом творческой состоятельности» – первым и единственным. Никто, кроме Игоря, не знал, что она пишет стихи.

«Так, что у нас дальше? Вот хорошее упражнение, „воображаемые жизни“. Пять штук, ого! Я и одну-то не воображу». Она прочитала данный для примера список Кэмерон, но ничего из этого ее не вдохновило. Немножко задержав взгляд на «целитель», Настя решила писать пока просто так, надеясь, что прояснение наступит само.

«В следующий раз я родилась младшей дочкой в большой дружной семье. Мои старшие братья и сестры уже взрослые, и я играю с их детьми. Я им тетя. Меня все очень любят. Родители на меня не нарадуются, они счастливы, что я у них появилась. Все называют меня ласковыми словами и не ругают. Мама мне с любовью расчесывает волосы и заплетает косы, и даже не больно». Настя остановилась: «Что я такое пишу?» И она вспомнила, как в детстве завидовала девочке из садика, у которой была короткая стрижка, и сочувствовала другой девочке, с волосами длиннее, чем у Насти. «Тебе, наверное, очень больно, когда причесывают?» – однажды спросила она эту девочку. Та удивленно посмотрела и ничего не ответила. Потом мама легла в больницу, и ее перед садиком стал заплетать папа. Настя, поеживаясь, все ждала, когда же будет больно, но так и не дождалась. Правда, папа заплел ей косы слабее, чем мама, и после тихого часа за ее прическу взялась воспитательница. Она все сделала так быстро и бережно, что Настя даже не сразу поняла, что ее уже причесали и заплели. «Вот почему это вылезло?» – с удивлением подумала она и продолжила: «У нас огромный участок с большим садом и прудом. Я утром на четыре часа хожу в маленькую школу всего на пять детей, а потом играю на участке. У меня есть два пуделя – белый и черный, и еще есть рыжий пони. Я сама за ними ухаживаю».

Настя записывала последнюю фразу и улыбалась, вспоминая своего Малыша: большого пуделя красивого серого цвета. Собаку она просила, сколько себя помнит. И вот когда ей исполнилось тринадцать лет, папа уговорил маму на пуделя. Его коллега продавал щенков и папе совсем задешево уступил самого мелкого. Благодаря хорошему уходу и консультациям бывшего хозяина Малыш вырос в большого красивого пса, который просто обожал ее. Даже мама смирилась с его присутствием в доме, хотя не уставала выговаривать дочке и мужу за шерсть и спихнула на Настю не только уборку, но и большинство домашних дел вообще. Сама она предпочитала пропадать в церкви, где не только посещала почти все службы, но и преподавала в воскресной школе. Зато Настя научилась делать все быстро и имитировать качественную уборку. Ей посоветовали записаться в клуб собаководов, где она и познакомилась с Игорем и с его Рексом – умнейшей восточноевропейской овчаркой. Настя читала свои стихи Малышу, а потом – Рексу, ну, и Игорю заодно. «Точно, это как раз для задания про тех, кто вас поддерживал: Малыш, Рекс и Игорь, – улыбнулась она. – И еще Оля. И всех уже нет рядом. Собаки и Оля на том свете, а Игорь… опять он лезет в мою голову!»

«Кстати, про собак: кажется, дедок принес котлеты». Настя выглянула в окно. Иван Семенович доставал из пакета по кусочку и командовал: «Сидеть!», «Лежать!», «Голос!». Пес уверенно, но вяло выполнял команду и осторожно брал из рук человека угощение, слабо помахивая хвостом. Настя видела, как сосед стал показывать команды руками. Она тоже так умела. И пес тоже.

– Знания проверяете? – крикнула она сверху.

– Добрый вечер, Настенька! А я уж не стал вас звонком беспокоить. Ну что, пес умный и дрессированный. Только вот чей он? Наташа ничего не выяснила?

– Она написала в чат, но думаю, что пока ничего не выяснила, иначе бы сообщила.

– Ну ладно, Настюша, отдыхайте. Вы сегодня под охраной спите.

Она проводила взглядом соседа, который прошел на свой участок через отогнутый угол рабицы и помахал ей рукой. «Какой же он старый, хотя и бодрый. Неустойчивое равновесие», – почему-то подумала она.

Настя вернулась к своей следующей жизни, о подросшей младшей дочке. Ей хотелось иметь крепкую семью, несколько детей. И вообще быть хозяйкой. «Задумает она о поле и приобретает его», как-то так. И еще – жить рядом со своим кланом. А каким будет ее муж? Она почему-то не могла его представить. Вернее, могла, но это был Игорь. «Да что же такое? Ведь я уже и пирожные доела, и упаковку в мусорку выкинула». Она задумчиво прошла в другую комнату и выглянула в окно, выходившее не на поле, а на соседнюю улицу. Через коричневый соседский забор были видны крыши двух домов: одна железная треугольная, другая трапециевидная, покрытая темномалиновой мягкой черепицей, с мансардным окном. Часть первой крыши загораживала высокая елка, верхушка которой чернела на фоне закатного неба. Солнце уже село, и над дальним лесом на небе получился слоеный пирог: серо-розовая полоска, потом неровная белозолотистая, светящаяся, а выше шли полосы серо-фиолетовых облаков с розовыми каемками. Настя вернулась, взяла телефон и нафоткала небо из разных окон. Над полем оно было светлее. Пустое поле, пустое небо. Только лес не пустой: Настя в первый раз здесь услышала робкую, пробную песню соловья. «Как-то рано. Или так и начинают?» Она представила себя этим соловьем, который, поеживаясь от холода, встряхивается, запрокидывает головку и выводит первую трель, потом прислушивается, поет еще… «Завтра. Завтра я подумаю, почему я опять думаю. Все, хватит на сегодня. Буду слушать музыку и разукрашивать месяц».

«30 апреля, почти 9 утра. Завтра 1 мая. Сосед говорит, что сегодня подвалит куча народа. И его родные тоже приедут на шашлыки. Так что завтра весь день будет пахнуть шашлыками. Он меня угостит, обещал. А пес куда-то делся, нет утром на крылечке. Даже жалко немного. Может быть, нашел своего хозяина? А что, действительно: возможно, кто-то новый появился в товариществе, про чат еще не знает. Привез своего пса да и уехал по делам. А пес сделал подкоп и побежал искать хозяина. Тот вернулся, а пес про это узнал, потому что бегал проверять. И они, наверное, обрадовались друг другу. Интересно, это я сейчас себя уговариваю, чтобы не жалко было собаку? Или просто хочу сказку с хорошим концом? Мама мне когда-то высказывала: „Тебе собак жальче, чем людей! А их даже в храм не пускают!“ Можно подумать, что кого-то из животных, кроме кошек, пускают. А кошки мышек ловят, поэтому. А, вспомнила: это папа рассказывал, что у него на работе дочка коллеги приволокла ей огромного старого пса, потому что у его молодого человека аллергия, а они хотят съехаться. Пес в стрессе, ничего не ест и плачет, как человек. И шерсть с него сыпется клоками. А я сказала, что надо было им подождать, пока собака умрет, или, в крайнем случае, усыпить, чтобы не мучилась. Ну, мама и высказала. Но она не права. Я не смогла бы усыпить своего Малыша в такой ситуации. Он с нами жил до старости и еще дольше бы жил, если бы не попал тогда под машину. А если бы и правда у Игоря была бы аллергия, что я сделала бы? Родителям оставила бы Малыша, а сама стала бы жить с Игорем. Это точно. Навещала бы, переживала, но по сути я его предала бы. Так что не права мама, я такая же, как и все. Просто тогда я этого не знала и думала, что не такая. Помню, даже целую поэму написала с Малышом и Рексом, как будто они со мной разговаривают. Что же там было? Они рассказывают, что услышали на прогулке, и мы вместе бежим кого-то спасать. Вот не помню уже. Вообще ни слова. Она была в той тетрадке, которую мама выкинула в мусоропровод. Игорю понравилось. Игорь. Да у меня здесь через слово – Игорь, Игорь. И сколько раз на дню я про него вспоминаю? Просто вирусный мем у меня в мозгу, а не бывший муж, который, между прочим, не просто так стал бывшим. А потому, что изменник».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.