Елена Миронова
В паутине южной ночи

Ему показалось, или он на самом деле видел эту женщину раньше? Нет, наверное, всё-же показалось. Наверное, это ослабевшее от трёхдневного запоя зрение. Или ему просто хочется, чтобы он видел её раньше. А лучше – чтобы она оказалась его знакомой. Он попытался припомнить её имя или хотя бы придумать его, но не смог. Значит, он с ней всё же незнаком. Но почему же тогда она не отрывает от него взгляда?

Денис рассматривал её красными, воспалёнными глазами. Несмотря на своё состояние, он прекрасно понимал, что к такой женщине на кривой кобыле не подъедешь. К таким подъезжают, в крайнем случае, на «вольво». А его «вольво» сгорела. «Вместе с женой…» – некстати подумал он.

И всё-таки, почему она непрерывно пялится на него? Понравился? Но тогда она должна хотя бы улыбнуться, или там моргнуть. А она просто рассматривала его, сидела и цедила свой бокал то ли вина, то ли вишнёвого сока… Ему вдруг до ужаса захотелось, чтобы женщина не была такой строгой. Чтобы она не сидела так прямо, как солдат, положив на столик лишь кисти рук, как и подобает хорошо воспитанной даме с идеальными манерами. Денис усмехнулся. Он-то отнюдь не идеален, в отличии от его погибшей жены. И что такого произойдёт, если он сейчас поднимется и подойдёт к ней, и сядет за её столик? Самое страшное, что может произойти: она просто встанет и уйдёт. От пьяницы с красными глазами. Он почти привстал, когда увидел, что ладонь женщины сдвинулась с места. Как заворожённый, он следил за её рукой. Что она хочет сделать? Поковыряться в носу? Он глухо рассмеялся, и увидел, что её ладонь легла обратно на своё место. Денис опустился на стул. Что это было? Какой-то жест? Она не хочет, чтобы он к ней подходил, и предостерегающе подняла руку, готовя её для пощёчины?

Он в очередной раз махнул официанту, призывая наполнить опустевший бокал, и снова посмотрел на женщину. Она не сводила с него внимательных глаз. « Разве это называется идеальными манерами? Даже мне ясно, что это уже неприлично!»

Он всё-таки поднялся с места, тяжело, грузно вытащил своё несколько обрюзгшее, но всё –же ещё стройное, хоть и громоздкое, и ухоженное тело из-за узкого столика, и сделал первый шаг по направлению к ней. Потом – ещё шаг. Эти шаги ему нелегко давались. Даже в пьяном угаре Денис жутко боялся, что она опозорит его на весь бар. Как-нибудь обзовёт, метко и едко. Или просто окатит его таким холодным взглядом, после которого захочется выскочить отсюда, чтобы обогреться. Или вообще возьмёт и позовёт охранника. И тогда Дениса вышвырнут отсюда, как какого-то бомжа. Может быть, она с ним играет?

И всё-таки он шёл к ней. Старался идти прямо, а не зигзагом. Женщина продолжала смотреть на него. Она не позвала секьюрити, и не сказала Денису какую –нибудь гадость. И не стала лгать, что место рядом с ней занято. Она сидела и смотрела на него.

Он подошёл, уселся на неудобный стул (чёрт, с такими-то ценами на спиртное могли бы выбрать мебель получше), и икнул. Женщина поморщилась, и отвела голову чуть в сторону. Денис развеселился. Если бы он посмел икнуть в присутствии такой женщины, когда был трезвым, то никогда бы не простил себе этого позора. Ну, не совсем никогда, но очень долго. А так, с пьяного, какой спрос?

– Здравствуйте, – вежливо сказал он светским тоном. – Сегодня отличная погода, не правда ли?

Она удивлённо на него покосилась.

– Да, неплохая.

Теперь удивился он, потому что раньше уже слышал этот голос. Такой, чёрт возьми, нежный, с хрипотцой, и оч-чень сексуальный. Денис завёлся мигом, даром, что пьяный был. Ему тут же захотелось затащить её в дамскую комнату, сорвать с неё это шикарное красное платье и… Интересно, какое у неё бельё? Наверное, кружевное и очень дорогое. А трусики – узенькая полосочка, затерявшаяся где-то в крутых бёдрах. Он судорожно сглотнул и пожалел, что не захватил с собой остатки виски. А денег на новую порцию уже не хватит. Интересно, она не успеет уйти, пока он вернётся к своему столику за стаканом?

Денис обернулся и увидел, как официант забирает с его стола стакан. Ну, вот и всё. Попить больше не удастся. Он расслабился.

– А в Крыму, говорят, холодно, – снова начал он.

Она пожала плечами.

– Вы не были этим летом в Крыму? – настойчиво продолжал он.

Она покачала головой.

Ему очень хотелось снова услышать её голос. Поэтому он и задавал такие дурацкие вопросы о погоде. Надо спросить что-нибудь такое, чтобы она не смогла снова покачать головой или пожать плечами. Что-нибудь такое, чтобы она ответила прямо.

– А как вас зовут?

Женщина молчала. Она то ли очень удивилась этому вопросу, то ли поняла, что Денис до судорог хочет услышать её голос, и издевалась над ним.

–  Меня – Денис, – добавил он.

Чёрт, что бы ещё сказать? Ну почему она так таращится на него, будто он – чудо заморское? И не урод, скорее, даже, наоборот, правда, пьян немного, но что в этом такого уж чудовищного?

–  Эй, с вами всё нормально? – вырвалось у него.

–  А что со мной не так? – мигом отреагировала она, и Денис вновь заслушался.

–  С вами всё в порядке, даже очень, – уверил он незнакомку. – Не хотите ли ко мне в гости?

Вопрос прозвучал спонтанно, Денис сам к нему не подготовился, и теперь застыл в ужасе. Сейчас она рассмеётся ему в лицо, встанет и пересядет за другой столик. Но она продолжала сидеть на своём месте.

–  Хочу, – вдруг тихо ответила она. – Ну что, идём?

У неё не было кружевного белья, как думал Денис. И не было узкой, извилистой полоски бикини. Под платьем вообще не было ничего. Только тело – стройное, загорелое, с неожиданно широкими бёдрами и маленькой грудью. Денис не поверил сам себе, когда увидел эту роскошь. Но самое ужасное – то, что он, даже не успев раздеться, рухнул на постель, и мгновенно захрапел. И именно эта защитная реакция его организма, когда он несколько дней подряд только пил, и почти совсем не ел, и почти не спал, спасла ему жизнь.

***

Лика недоверчиво оттянула верхнее веко у мужчины. Нет, похоже, и в самом деле спит, не притворяется. И вообще, какой смысл притворяться спящим, если ты только что привёл в свой номер красотку из бара с явным намерением её трахнуть?! Просто ей не повезло сегодня, как никогда. Придётся вновь выходить в бар, и цеплять там очередного партнёра на ночь.

Она вздохнула. Может быть, отступить от правил? Может быть, сегодня позволить себе расслабиться, и сделать то, чего она никогда ранее не делала? То есть, нарушить эти правила? Но нет, нельзя. Правила для того и созданы, чтобы их выполнять. Особенно если они созданы тобой. Попробуешь нарушить их один раз – и всё, начинается анархия. А там, где анархия, конец дисциплине.

Она с сожалением оделась и вышла из номера, поправляя платье. Санаторий был приличный, престижный даже. Номера – удобные, мебель не старая, совковая, и персонал неплохой. Вон, мимо только что прошмыгнула горничная, как тень. Она не смела и глаз поднять на Лику, хотя наверняка знает, что она на этом этаже не проживает. А в другом санатории горничная бы открыто усмехнулась, прямо в лицо.

Лика пожалела, что не может сама поселиться здесь. Она сняла уютный маленький домик у самого моря, неподалёку от санатория, чтобы видеть как можно меньше обслуживающего персонала. Когда-то она сама была и горничной, и официанткой, и ей не хотелось воспоминаний, болезненных и откровенных. Ничего хорошего из того времени она не вынесла, так какого чёрта?

***

Следователь со смешной фамилией Куропаткин был расстроен. Он уже семь лет живёт на море, и ни разу – за все семь лет – ему не давали отпуск в летнее время. Зимой – пожалуйста. В апреле? Да ради бога! Но ни в июне, ни в июле, ни в августе – ни за что!

Постоянные разбои, грабежи, изнасилования не давали ему спокойно дышать все летние месяцы. Именно в это время преступные элементы активизировались с необыкновенной силой, и не оставляли следователю ни малейшей надежды на спокойный отдых вместе с семьёй. Впрочем, хоть какой-то плюс в его переезде к морю был: жена перестала ворчать, что он никак не может отдохнуть с ней и сыном. А теперь она спокойно загорает на пляже с утра до вечера, и муж ей совсем не нужен. А ведь вокруг столько похотливых курортников…

Эти мысли тоже не придавали бодрости уставшему, обалдевшему от жары Куропаткину. В кои – то веки, спустя семь лет добросовестной работы

на местное отделение полиции, он наконец-то заслужил летний отпуск! Через три дня он должен был бы лежать на пляже рядом с женой и сыном, играть с ними в карты, брызгаться тёплой солёной водой, кататься с ними на катамаране и «банане», ездить на экскурсии. Ведь, смешно сказать, он ни разу не был ни в тиссо – самшитовой роще, ни в Новоафонском монастыре, ни в Воронцовских пещерах.

Когда-то, только приехав сюда, он с женой ( сын тогда был совсем маленький) съездил на 33 водопада. Единственное, что он вынес из той экскурсии – это чувство страха, когда карабкаешься по трухлявой лестнице над очередным ущельем, в котором плещется небольшой водопадик, да вино «бургунское», которое продавали адыгейцы у водопадов.

Да – да, именно «бургунское», а не «бургундское», именно так было написано на бумажке возле полуторалитровой баклажки. Местные неграмотные жители приписывали своей бодяге самые именитые названия французских вин. Тут было и «бургундское», и «шартрез», и «божоле». Впрочем, если не быть слишком привередливым, можно сказать, что вино на вкус было довольно приятным, особенно белое, из мускатного винограда.

Куропаткин опомнился, не давая своей памяти утянуть себя в омут воспоминаний, иначе будет ещё хуже. Тогда, когда они отдыхали вместе с женой, когда они только приехали на этот курорт, им всё казалось волшебным. И морской запах, и чудесные растения, и удивительный климат субтропиков, и домашнее вино, и местное лакомство с чудным названием «чурчхела». И ласковое море, и тёплые губы жены на его теле, когда они прошлись по пляжу за мыс…

Всю последнюю неделю он был в эйфории, представляя, как здорово ему будет отдыхать с семьёй. В этот раз они вместе собрались в Питер, город, из которого приехали сюда. Наташка, жена, даже записывала, куда они поедут, какие места посмотрят. А теперь, когда до долгожданной свободы осталось всего три дня, ему поручили дело об убийстве. Начальник отделения вызвал, и, вытирая лысину платочком, повернулся к вентилятору и сообщил – вентилятору, что Куропаткину придётся взять это дело об убийстве курортника в санатории « Янтарь».

–  Но у меня же отпуск, – возмутился Куропаткин.

Он не принимал всерьёз слова начальника, скорее всего, тот забыл, что следователю пора хотя бы раз за столько лет отдохнуть в июле, а не декабре или апреле.

Но начальник не стукнул себя по лбу, не крякнул от досады, как он это всегда делал. И даже не повернулся к следователю. Это был плохой знак, лучше бы он заорал и стукнул кулаком по столу. А то, что начальник по – прежнему смотрит на вентилятор, означало только одно: начальник всё понимает, и ему просто стыдно смотреть в глаза Куропаткину.

–  Маркин на больничном, – сухо сказал он, всё так же не поворачиваясь к следователю, – а Горщиков завален делами по уши. На нём висит изнасилование, два ограбления и несколько разбойных нападений. Повесить на него ещё и убийство я не могу. Остаёшься только ты…

– Маркин постоянно на больничном, – вспылил Куропаткин, – зачем только вы его держите!

Начальник, толстяк с банальным именем Николай Николаевич, или просто Ник Ник, почти как Ниф – Ниф, наконец повернулся к следователю, и с укором взглянул в его глаза, напоминая одним взглядом, что Маркину уже за шестьдесят, сердце пошаливает и другие старческие болячки напоминают о себе. И разве он против, чтобы в его отделении были крепкие и здоровые следователи? Только где они?!

Куропаткин вздохнул и вышел из кабинета. Ему предстояло вести тяжёлый разговор с женой, и лицезреть заплаканное личико сына, который назначил дату для их питерской рыбалки.

Выходных дней у него почти не было. Он не привык делать свою работу чётко по графику: строго до шести вечера, кроме субботы и воскресенья. Свидетели тоже работали, и оказывались дома как раз или поздно вечером, или в субботу. Материалов было так много, что он не успевал читать их в рабочее время, а оставить на понедельник не мог, вследствие чего брал работу на дом. Поэтому отпуск – это был единственный вариант отдыха. И вот теперь этот вариант уплывал из – под носа вместе с расположением жены и уважением сына.

***

Денис проснулся оттого, что кто – то довольно чувствительно толкал его в бок.

– Чего надо? – прохрипел он, медленно просыпаясь и ужасаясь собственному голосу.

Казалось, что в горло насыпали песка, и голос еле-еле пробивается через толстый слой, жаль только, что не шоколада, как в старой рекламе «Сникерса».

Вспомнив о шоколаде, он ещё больше захотел пить. Голова, на удивление, не болела. Наверное, организм привык за трое суток беспросветного пьянства, и насквозь проспиртовался. Как там говорят? В вашем алкоголе крови не обнаружено? Или что – то в этом роде…

– Поднимайтесь, – велел грубый голос.

Денис и в самом деле приподнялся и уставился на особу в белом переднике и дурацком чепце. Она напоминала Джейн Эйр. Та тоже была страшненькой, и обожала незатейливые белые чепчики.

– Вставайте, ваше время истекло, – назидательно сказала горничная и подняла вверх толстый палец.

Денис с интересом наблюдал за ней. Вот забавный персонаж! Особенно здорово прозвучала фраза про истёкшее время. Интересно, как бы она повлияла на потенциального самоубийцу или просто легковозбудимого человека?

Он поднялся с кровати и, шатаясь, побрёл к выходу. Уже возле двери он вдруг вспомнил, что идти ему, собственно, некуда.

– Эй, я же здесь живу, – оглянулся он на горничную.

– Вы заплатили только за сутки, сутки уже прошли, – скептически выплюнула она ему в лицо.

Подумать только, а он – то считал, что этот санаторий славится своим сервисом! Или сервис хорош только тогда, когда человек заказывает номер не на одни сутки, а на две недели, и при этом вовремя выметается и оставляет горничной хорошие чаевые? И при этом не хрипит ей в лицо голосом, который рассыпается на песчинки, словно мумия из одноимённого фильма?

Денис вышел в коридор, и вдруг вспомнил, что он – то живёт в этом номере уже не одни сутки. И, следовательно, горничная ошиблась. На всякий случай он спустился в прохладный бар, выпил стакан сока, а потом дошёл до портье и поинтересовался, до какого числа оплачен его номер.

– Какой у вас номер? – спросил портье.

– Двухместный, – откашлялся Денис.

Когда он вставал с кровати, то мельком заметил дверь в другую комнату, о которой раньше и не подозревал. И зачем он взял двухместный номер, если второй комнатой и не пользовался? Надо же было так переплатить! Хотя… Он посмотрел на прилизанного в духе тридцатых годов портье и понял, что одноместный ему не светил. Что же, этот прощелыга дурак совсем, чтобы сбрасывать в разгар сезона «однушки», когда, небось, получает за сдачу двухместных номеров премии?

– Нет, я имею ввиду, номер вашего люкса, – улыбнулся портье.

– Э…не помню, – стушевался Денис. У него что, ещё и люкс?! Понятно теперь, почему денег почти не осталось.

– Но фамилию свою – то хоть помните?

Он назвал фамилию, и портье стал листать журнал регистрации.

– Двадцать четвёртый номер, оплачен до обеда восемнадцатого июля.

– А сегодня какое число?

– Сегодня шестнадцатое, – учтиво сказал портье.

– Значит, у меня ещё два дня? – вопросил Денис.

– Да, верно…

Портье снова улыбнулся, но не удивлённо, скорее, привычно. Видимо, работа в таком санатории здорово его подготовила к самым нелепым вопросам.

– Тогда какого же чёрта? – начал Денис, и передумал ругаться.

Некоторые вещи ничем не исправишь, ни шикарными новыми корпусами, ни прямо-таки ресторанным питанием, включённым в путёвку, ни запредельной ценой, сравнимой разве что с лучшим отелем на Лазурном побережье. Главное – это люди, а люди у нас всё те – же. Грубые, бесцеремонные, твердокаменные. Таких не разжалобишь. Жаловаться на горничную – без толку, себе дороже встанет. Только нервы трепать. Негатив, как учит мудрёная книга «Дианетика», которую он пытался осилить по совету жены уже второй год, притягивает к себе негатив.

Когда Денис поднялся в свой номер, горничная уже перестелила постельное бельё и теперь вовсю шуровала пылесосом.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался Денис, перекрикивая пылесос. Он пожалел, что не купил в баре бутылку воды. Пить снова хотелось с неимоверной силой.

– А, вы за вещами? – сообразила она. – Вон ваши сумки, возле кресла. Я уже сложила вашу одежду…

Денис еле сдержался, чтобы не треснуть Джен Эйр по лбу щёткой от пылесоса. Она даже и не подумала выключить его, чтобы не кричать на весь санаторий. И ей и в голову не пришло, что лазить по чужим сумкам – это не есть хорошо, а есть очень даже плохо и непорядочно. И, если она видела, что он забыл взять сумки, почему же не крикнула, чтобы он вернулся? Может быть, она нечиста на руку, это исчадие ада, созданное Шарлоттой Бронте?

Стараясь держать себя в руках, и вспоминая цитаты из «Дианетики», Денис выключил пылесос, взял Джен Эйр за руку, и выставил её из номера вместе с пылесосом. Она так удивилась, что даже и не сопротивлялась. Это было очень даже неплохо, потому что в противном случае Денису и его истощённому алкоголем организму пришлось бы худо. Этот бульдозер в чепце он вряд ли смог бы сдвинуть с места.

В дверь раздались гулкие удары.

– Откройте, иначе я вызову охрану, – грубым, лающим голосом кричала горничная.

– Нет, не похожа она на тактичную и корректную гувернантку Джен Эйр, хоть и та была со странностями, – заключил Денис и увидел холодильник.

В недрах агрегата таились целых две банки со спасительной жидкостью – «Лимонад» и банка местного пива. Денис предпочёл второе, и с жадностью одним глотком опрокинул половину банки. За дверью стихло, а потом вновь раздались шаги, и довольно деликатный стук.

– Денис Валерьевич, откройте, пожалуйста, – взмолился голос. Он принадлежал мужчине, а не белому чепцу, поэтому Денис, подумав, распахнул дверь.

Там стоял маленького роста мужчина в тёмном костюме с беджиком «Администратор».

– Входите, – предложил подобревший после пива Денис.

Он вспомнил, что не покупал местного пива и не ставил его в холодильник, ему бы и в голову это не могло прийти. Значит, администрация санатория постаралась. Может быть, даже этот низкорослый мужичок, который уверенно прошагал внутрь.

– Я приношу вам свои извинения, – начал он, – понимаете, Татьяна работает у нас недавно, она ещё не привыкла к нашим порядкам, и часто путается…

– Татьяна – это та, в чепчике? – уточнил Денис.

– Да, да, – сконфузился администратор. – Прошу вас простить её… Чтобы компенсировать вам моральный ущерб, администрация санатория продлевает ваш отдых ещё на сутки, естественно, за наш счёт, – пропел мальчик – с пальчик. То есть не мальчик – с- пальчик, а, скорее, мужичок с ноготок.

– Спасибо, – восхитился Денис.

Настроение улучшилось. Может, и не так всё плохо? Может, сервис на самом деле становится лучше, просто Джен Эйр недавно перенеслась из Англии позапрошлого или какого там ещё века, и не успела вникнуть во все мелочи века нынешнего?

Администратор на полном серьёзе пожал Денису руку и вежливо удалился. А через десять минут другая горничная, молоденькая и хорошенькая, своим стуком вытащила Дениса из ванны и, стараясь не глядеть на голый торс, обвязанный полотенцем ниже пояса, протянула ему поднос, на котором стояло металлическое ведёрко, а оттуда выглядывала бутылка шампанского «Абрау – Дюрсо».

Денис повеселел.

Да, сервис всё-же хромал, хотя стремление администратора к европейским гостиничным стандартам было похвальным.

***

Борис с ужасом смотрел на свои руки. Они тряслись. Тряслись, как у маразматичного старика, как у пьянчужки, как у больного человека. Впрочем, он и так болен. Разве нет? Разве страх – это не болезнь? Хотя нет, не болезнь. От болезни можно избавиться, можно вылечиться, пить таблетки, соблюдать диету и ходить на приём к врачу. А от страха избавиться невозможно. Он всегда с тобой. Болезнь разъедает тело, а страх – душу. И ещё неизвестно, что страшнее.

– Лучше бы я умер, – забормотал Борис и уронил рыжую кудрявую голову на покрытые рыжеватым пушком руки.

Пару лет назад он умудрился подцепить сложную болезнь с таким же сложным названием. Но он очень хотел выздороветь, и сумел сделать это. Но, как оказалось, напрасно он это сделал. Как оказалось, он вообще напрасно жил. Его жизнь оказалась никому не нужной, никчёмной и не востребованной. Он не совершил научного открытия, не полетел в космос, даже не стал почётным донором. Он вообще ничего не сделал, ради чего можно было бы зацепиться за жизнь. Он – пустышка, серость, ничтожество. И его мелкая, никому не нужная душонка жалобно стонет и корчится от страха. Если он – ничтожество, то почему же он не хочет избавиться от мира, и избавить мир от себя?

Ответ нашёлся быстро. Именно поэтому и не хочет, потому что ничтожество. Потому что боится. Боится умирать. Он хочет, чтобы его жалкая жизнь продолжалась, он всеми силами цепляется за эту жизнь, за это никчёмное существование, хотя понимает, что и сам смешон и жалок. И, уж конечно, неприятен.

Но, как бы там ни было, у него нет времени на препирательства с самим собой. Он всё равно не сможет привести доказательств и убедить самого себя, что ему стоит остаться в живых и продолжать влачить своё жалкое и никчёмное существование. Он трус, и только на одном этом основании согласится сделать то, что от него требуют. А требуют ни много ни мало – четыреста тысяч долларов. Триста тысяч он брал у них под договор у нотариуса ровно девять месяцев назад. А сто тысяч – это проценты.

Только он ведь не собрал столько, и не мог собрать, его дело, его автосервис только начал становиться на ноги, как кто-то подставил ему ножку. Даже не ножку, ножищу…

Это конкуренты, в этом Борис был уверен. Но что же делать с деньгами и с Мишаней? Отдавать, конечно, что же ещё. Но как? Вот в чём вопрос. Именно этот вопрос не давал ему покоя, не давал Борису спать, не давал ему жить. А ведь он думал, что жизнь налаживается! Что Мишаня, одноклассник, которого он неожиданно встретил в Москве, оказался на его дороге не случайно. Что небесам было так угодно, чтобы он, Борис, невзрачный рыжик, наконец-то смог стать кем-то. И Борис попытался это сделать. Попытался забыть, что всю жизнь ему не везёт, с самого рождения, что всё у него валится из рук, что ни одного дела он так и не довёл до конца, и что бабушка говорила, что его сглазили. Ещё во младенчестве. Только кому надо было это делать? Обычно можно сглазить или навести порчу на того, кому завидуешь. А разве можно завидовать младенцу? Он ведь немощный, зависимый, и к тому же пока ещё ничего не успел добиться в жизни! Так зачем же завидовать младенцу? Это можно делать только в одном случае: если малыш красивый, а собственный ребёнок того, кто завидует, гораздо менее приятен внешне. Но Борис был отнюдь не красавец. Рыжий, маленький, невзрачный, с россыпью золотистых веснушек по всему лицу, с блёклыми, словно разбавленными водой голубыми глазами, он и в детстве был таким же бесцветным, как застиранная пелёнка. Куда логичнее было бы завидовать его сестре. Вот кто красавица, так это она. Но у неё всё отлично, её жизнь великолепно сложилась. Она добилась всего, чего хотела. И делает только то, что ей нравится. Она не открывала автосервис, который через девять месяцев его существования конкуренты спалили дотла. Она не брала взаймы у сомнительных криминальных личностей, и ей не надо напряжённо думать, как же теперь вернуть эти деньги. Мишаня, правда, сказал, что насчёт денег ему надо обратиться как раз к сестре. У неё есть эти деньги, и она может выручить брата. Только Борис сказал Мишане о том, что ни при каких обстоятельствах он не станет причинять неприятности единственному близкому существу, которое у него осталось после смерти родителей. А Мишаня сказал, что в таком случае его ребята причинят неприятности самому Борису. И неприятности эти будут гораздо крупнее, чем те, которые он мог бы причинить своей сестре. Во всяком случае, Борис останется жив, если добудет эти четыреста тысяч в течение месяца, добавил Мишаня.

Борис сначала отказался напрочь, глухо сообщил бывшему однокласснику, что не станет трогать сестру и снова просить у неё денег. Ведь он только и делает, что берёт у неё деньги. Она уже вложила большую сумму в этот автосервис, и, по-хорошему, Борис должен ей деньги точно так же, как и самому Мишане. Мишаня же пожал плечами и повторил, что сроку даёт – месяц.

– Ты понимаешь, – он обнял Бориса за тощие плечи, – если бы это я дал тебе денег, то ждал бы сколько угодно. Но это пацаны, а я за тебя поручился, в натуре…

Вот это «в натуре» и добило Бориса. Он закрыл дверь за Мишкой, и задумался. Неужели ему придётся и вправду обращаться к сестре? После всех неприятностей, которые он ей доставил, снова просить её об одолжении? Одолжении суммой в четыреста тысяч долларов…

****

Куропаткин нервно затянулся. Он всё время пытался бросить курить, но при нынешних убийствах это просто невозможно. Как же так получилось, что их тихое курортное местечко превратилось в натуральный убойный отдел! То есть, в настоящую бойню! Это был уже третий труп. Третий труп за неделю. Не слишком ли много?

Все убитые не были связаны друг с другом, отдыхали без семьи, и были не старше пятидесяти лет. Что же их объединяло? Только одно: они все были убиты. Один умер от сильного удара в висок тяжёлой пепельницей, стоящей у него в «люксе», второй был задушен при помощи подушки. А третий – третий был убит ножом в сердце. Такой вот милый коктейль. И при этом никаких следов. Это же курорт, сюда люди приезжают, чтобы отдыхать, а не следить за другими отдыхающими!

Почему-то Куропаткину казалось, что это не последние трупы в местных санаториях и гостиницах. И он, как всегда, оказался прав. Правда, пока что об этом он ещё не знал.

Зато знал то, что жена в этот раз не согласится подождать, пока он наконец распутает этот клубок убийств, и уедет в гости к матери, в прохладный Питер, вдвоём с сыном. А Куропаткин останется в душном Сочи, станет приходить домой поздно вечером, уставший и бледный, несмотря на беспощадное солнце. И дома его будет встречать облачко пыли, поднимаемое с пола, до мытья которого у него не дойдут руки. И пустой холодильник. И – нестерпимая тоска по той жизни, которой у него никогда не будет.

***

Денис готовился к отъезду. Морально. Четыре дня на море пролетели не то чтобы незаметно, скорее, наоборот, очень даже заметно. Следы этого так называемого отдыха надолго останутся на щеках Дениса густой небритостью, мешками под глазами, отечностью лица и стойким запахом перегара. Все эти дни он пил. И не четыре дня, которые он провёл здесь, а гораздо больше. Он пил со дня смерти жены. Но тогда приходилось сдерживать себя. А здесь, где его никто не знает, он накачивался спиртным под завязку, так, что с трудом добирался до своего номера. Хорошо ещё, что цифры 24 запомнить было нетрудно. Это ведь как таблица умножения – два на два даёт четыре.

Спрашивается, ради чего только приехал на море? С таким же успехом он мог запереться в своей квартире, и пить там. Заказывать продукты и, главное, алкоголь, по телефону. Бездумно скроллить ленту в Контакте или пялиться на ролики в Одноклассниках.

Но он не мог оставаться в своей квартире после того, что произошло. Вернее, ЭТО произошло не в квартире, но всё равно оставаться там, где ещё был ЕЁ запах, где повсюду лежали её вещи, её книги, её драгоценности. Вернее, то, что осталось от её любимых драгоценностей.

Её обожаемая старинная фарфоровая посуда гордо пыжилась в таком же старинном напыжившемся серванте, выдержанном в духе «барокко». Она не знала, эта тупая посуда, что хозяйки уже нет, и пыжиться не для кого, ведь Денис всё равно ничего не смыслит в таких штуках.

Эмма боготворила такие вещи, и окружала себя ими. Она и Дениса оставила возле себя, потому что он вполне отвечал её требованиям – был старомодным, громоздким и красивым. Разве что не старым. Но это поправимо, смеялась она. Очень скоро ты будешь настоящим антиквариатом…

Он, возможно, и будет. Только она уже этого не увидит. Умная, красивая, тонкая, эстетствующая Эмма, обожающая изящные старинные вещи, погибла. Так страшно и так нелепо… На глазах у Дениса. Её машина взорвалась. Вместе с ней.

Денису тогда показалось, что он сошёл с ума. А в следующую секунду он поверил, что Эмма разыграла его. А ещё в следующую понял, что это правда. Что Эммы не стало. Любовь к розыгрышам и чёрному юмору не вязались с её тонкой натурой, она никогда так не поступала, и не решилась бы на такой ужасный поступок. После трёх лет брака Эмма прекрасно знала, когда можно рискнуть, а когда лучше не надо. Иначе будет хуже. К тому же она разыгрывала его тонко и стильно, это было вполне в её характере. А этот ужасный взрыв – он был громким и мощным, и грязным, и дешёвым трюком, совсем не в её духе.

Она не рискнула бы так его напугать, потому что… Потому что он ни за что не простил бы ей такого, и она это знала. Она умела вовремя остановиться, его прелестная немка. Но тогда, неделю назад, когда на его глазах взлетела на воздух мощная тупоносая «вольво», он бы всё отдал за то, чтобы Эмма всего лишь разыграла его. Чтобы она выскочила из-за дерева, за которым пряталась, и, насмешливо глядя на него холодными, прозрачными голубыми глазами, сказала:

–  Корнилов, ты опять попался! С тебя – та севрская шкатулка!

И он бы купил ей её! Купил бы ей сотню таких шкатулок, если бы она только осталась жива! Раньше он ворчал, что Эмма тратит сумасшедшие деньги на эти так называемые раритеты, хотя на эти деньги они вполне могли бы позволить себе таун – хаус за городом вместо «двушки», хоть и в центре. Или даже могли оставить эту квартиру себе на чёрный день, и, поднатужившись, всё равно купить себе дом за городом. Но она была непреклонна.

– Корнилов, настоящий раритет – это ты, – улыбалась она. – Только ты можешь так спокойно отзываться о произведениях искусства, шедеврах мировой культуры, и сравнивать эти бесценные творения с какой-то недвижимостью!

– Какой-то, – ворчал Денис. – Не какой – то, между прочим! В семи километрах от МКАД, охраняемый коттеджный посёлок, рядом лес и озеро. И таун – хаус на две семьи, у каждой – свой вход. Зелень, клумбы, свежий воздух, и гараж – в доме!

Ему было очень приятно, что не нужно выскакивать зимой из дома и нестись галопом к машине. А потом мёрзнуть в салоне, ожидая, покуда печка нагреется. Ещё хорошо, что в последние несколько лет у него – хорошая иномарка. Потому что раньше ещё надо было отогревать машину, прежде чем поехать.

А вообще, гараж в доме – это мечта любого советского мужчины. Только Эмма, привыкшая к буржуазной роскоши, думала иначе. Ей не нужны были эти мечты советского мужчины. Гараж в доме и сам дом за городом её ничуть не удивлял и не вдохновлял. Она всё детство и юность прожила у своих родителей, обеспеченных и уютных, и спокойно относилась к тем вещам, которые ценятся в нашем обществе: хорошая недвижимость, в том числе дачная, добротная машина, мебель, чтобы не хуже, чем у соседей…

Эмму серьёзно интересовал только антиквариат. И, Денис смел надеяться, что лично он тоже её интересовал. Иначе она бы не вышла за него замуж. Эмма – точно бы не вышла! Не уехала из своей лощёной респектабельной Германии в сумасшедшую, непредсказуемую Россию. И не осталась бы здесь, с ним.

Хотя она и так не осталась…

Денис усмехнулся. Эмма бросила его. Оставила одного. Он расценивал это как предательство. А как иначе?

«В машине подтекал топливный насос. Вдобавок была пробита изоляция проводки. Ваша жена повернула ключ в замке зажигания, проводка заискрила, воспламенились пары бензина…»

Машина у них была общая. Но Денис на ней редко ездил. «Вольво» в основном пользовалась жена. Эмма всегда была аккуратна, по-немецки педантична. Она стабильно проходила техосмотры машины, как и сама обязательно два раза в год посещала всех врачей, включая стоматолога, для профилактической проверки. Как же это, а?

Сразу же после похорон Денис прямо с кладбища поехал на вокзал. А куда ему было ехать? Он не собирался устраивать Эмме поминки. Ей бы это не понравилось. Она вообще терпеть не могла столь любимые русскими людьми застолья. А халявная выпивка на поминках приводила её в ужас.

Поэтому, лишь только гроб с тем, что осталось от Эммы – а остались только молекулы, опустили в землю, Денис повернулся и ушёл.

А на вокзале купил билет на ближайший поезд. Ближайший шёл в Адлер. Люди ехали на море, чтобы купаться, загорать и радоваться жизни. Денис ехал, чтобы как можно дальше уйти от действительности, уехать от неё. Ему казалось, что с каждым километром эта жуткая, невыносимая боль в его груди будет утихать. Он ошибся. Но обратно ехать не хотелось. Поэтому он нашёл свободный «люкс» в санатории, и оплатил его на столько, на сколько хватило половины суммы денег, которые у него были с собой. Оставшуюся половину он совершенно разумно решил оставить. И потратил довольно приличную кучу денег на спиртное.

Хорошо, что он уезжает через три дня. Иначе неизвестно, куда его завело бы это сумасшедшее, пьяное время. Вот и вчера он даже решился привести в номер женщину. Хотя разве кто-то может сравниться с Эммой, восхитительной, строгой, соблазнительной Эммой? Или всё-таки может? Эта женщина – может?

Денис горько вздохнул и направился в крошечный супермаркет неподалёку. Денег, распределённых на три следующих дня, оставалось в обрез, и теперь он мог позволить себе лишь пиво или дешёвую водку. Ничего дешёвого Денис не любил, поэтому остановился на пиве. Прихватив пять бутылок, он нашёл ловко спрятанную лавочку в зарослях олеандра, и уселся там, прямо напротив выхода из санатория. Со стороны его не было видно, а ему самому, в свою очередь, не хотелось никого видеть, хотя если повернуться, то выход из санатория прекрасно просматривался.

Когда он залил себе в горло содержимое третьей бутылки, то вдруг обратил внимание на женщину, выходящую из здания. Это была именно та дама, которую он вчера привёл в номер, и потерпел сокрушительное фиаско, мгновенно уснув. Она что-то несла в руке.

Денис сначала хотел было подойти к ней и объясниться, извиниться, наконец, за не мужское поведение, но потом передумал. Что-то в облике женщины насторожило его, и он остался сидеть на лавочке, чувствуя сильный сладковатый запах олеандра. Денис вспомнил, что это растение считается ядовитым, и пожалел, что уже слишком протрезвел для того, чтобы обглодать полностью его ствол, засунуть в рот пригоршни розовых цветов и умереть, отравившись. И попасть на небеса к Эмме. Хотя нет, это Эмма на небесах. А он попадёт в пекло, где черти будут жарить его на сковороде…

***

Она вытащила нож из тела и обтёрла кровь с него простынёй. Никакого удовольствия в том, чтобы убивать – нет. Говорят, что маньяки получают удовольствие от убийства. Если это так, значит, они – больные люди, им надо лечиться. Ей не было приятно убивать. Мало того – она ненавидела эту часть своей работы. Именно так она и думала обо всём этом – как о своей работе. Она, как самка каракурта, убивает самца, с которым только что спаривалась. Только она – не паук, а человек. Несмотря на то, что женщина. Ведь считается, что мир делится на людей – мужчин, и просто женщин. Получается, что женщины – это не люди…

Просто так получается, что в последнее время она чувствует это сходство с самкой каракурта всё сильнее и сильнее. Отчего бы ей не почувствовать себя царицей Тамарой, той, которая за одну ночь любви лишала своих любовников жизни? Впрочем, понятно, почему. Это сравнение ей не подходит. Она – не царица, и делает это не из желания развлечься. Это во-первых. И, если уж быть честной до конца, Тамара предупреждала своих одноразовых возлюбленных, что наутро им уготован кол. Или как там их убивали? А она никого не предупреждает. Правда, и не поощряет. Человек сам толкает себя в эту ловушку, она всего лишь наблюдает, как он гибнет. Ну, и помогает ему, конечно – погибнуть.

Она вздохнула. Пора было уходить. Надо помыть руки, лицо, внимательно осмотреть себя – вдруг на неё попала кровь, и одеться, наконец. Охота ещё не закончена. Может быть, сегодня она поймает новую наживку? Или ей лучше отдохнуть?

Она всё же решила, что лучше отдохнуть. Именно за этим она и приехала на курорт. Отдых ей не повредит. Отдых должен быть основной частью, а эта работа – как дополнением к отдыху, не самым приятным.

Не глядя на мёртвое тело мужчины, с которым совсем недавно самозабвенно занималась сексом, она прошла в ванную, быстро приняла душ, переоделась и вышла из номера.

Её не волновало, что кто-то может её увидеть. Разве кто-то сможет доказать, что это именно она убила его? Она никогда не оставляет следов, так чего же беспокоиться!

***

Отпуск Лики подходил к концу. Она, в общем-то, сделала всё, что было запланировано ею ранее, но всё-же ей казалось, что она могла бы сделать и больше, если бы приложила чуть больше усилий.

Пришла пора возвращаться домой. Тем более что Лика устроилась на новую работу с отсрочкой выхода на неё. Она – помощник руководителя, работает по своей специальности уже несколько лет. И, конечно же, отлично справляется со своими обязанностями. Именно этот факт и заставлял её совершенствоваться, повышать квалификацию, а заодно искать другие фирмы, способные заплатить ей ещё больше. В результате к своим тридцати трём годам Лика имела отличную репутацию, зарплату в двести пятьдесят тысяч рублей плюс премии, и статус незамужней женщины.

Она совершенствовалась во всём, кроме последнего. Лика не собиралась выходить замуж. Вернее, убедила себя, что ей это не интересно и вовсе не нужно. Ей было хорошо самой с собой, и она не желала впускать в уютную квартирку мужскую особь со своими проблемами, претензиями и вонючими носками. Отчего-то всегда, когда она представляла себе возможность завести мужа, она рисовала в своем воображении именно вонючие носки. Отчего-то и не подумала представить, что муж может менять их ежедневно. Морщила нос, и в очередной раз подтверждала самой себе, что собственное спокойствие и гармония стоят одиночества. Если она захочет, то может обзавестись ребёнком – слава богу, сейчас у неё для этого есть все условия, а наше общество перестало смотреть на одиноких мамаш как на неполноценных.

Но Лика ребёнка не хотела. Во всяком случае, пока. Пока она не была готова к такому самопожертвованию. И её вполне устраивала её жизнь. Вернее, устраивала бы полностью, если бы не кое-что… Лика от этого никак не могла избавиться. И, скорее всего, уже никогда не сможет. И только это кое-что мешало ей наслаждаться жизнью.

***

Борис плакал, некрасиво размазывая некрасивые слёзы по некрасивому лицу. Мишаня сочувственно подал ему платок, но Борис не притронулся к нему. Он не хотел трогать Мишаниного платка, не хотел дотрагиваться до руки этого убийцы! И почему именно он, эта сволочь, этот подонок принёс ему ужасную весть? В старину посыльных, появившихся с плохими новостями, убивали. А что, если Борис сейчас убьёт Мишаню? Правда, у него нет ни ножа, ни пистолета, ни даже палки, которой он мог бы бить этого мерзавца, пока у того не выступит кровь на выпуклом лбу, пока он не станет молить о пощаде, пока его пульс не остановится.

Борис знал, что отсутствием предметов, которыми можно убить, он оправдывает собственную несостоятельность. Убить можно, и не вооружаясь. Можно прыгнуть на этого борова, зубами впиться в мякоть толстой шеи, выкусить кадык, испачкаться в чужой крови и совершить сладостный акт возмездия. Но он также знал, что ничего подобного не совершит. Что будет продолжать плакать, жалобно размазывая слёзы, и мечтать о том, чтобы Мишаня и вся его банда сдохли одновременно. Чтобы попали в гущу теракта и погибли все, разом! Чтобы машина, в которой они ехали, взорвалась…

Мысли о машине снова напомнили ему о сестре, которая умерла так страшно и так нелепо.

– Прими мои соболезнования, – с трудом выговорив последнее слово, сказал Мишаня, не выпуская изо рта зубочистки. Этот урод постоянно ковырялся в зубах, и зубочистка была словно его визитной карточкой.

Его соболезнования совершенно были не нужны Борису, так же, как и он сам. Эмма погибла. Погибла ли? Её убили! Эти скоты, во главе с Мишаней, убили её, чтобы Борису было легче взять четыреста тысяч долларов. Они же не могли не понимать, что, даже если Эмма согласится вернуть долг за брата, то может не согласиться её муж! А сам Денис не слишком – то жаловал своего шурина. Ведь так, кажется, называют брата жены? Денис считал его маленьким ничтожеством, и выдал ему на автосервис лишь пятьдесят тысяч долларов, решив, что большего тот не заслуживает. И был прав. Борис и есть ничтожество, он так чувствует и так ведёт себя, в полном соответствии с этим определением. И будет продолжать вести себя также и дальше. Потому что он – трус и ничтожество.

– Ладно, я пошёл, – Мишаня тяжело поднялся, перекинул зубочистку на другую сторону мясистого рта, и направился к выходу.

Он тоже знает, что Борис – ничтожество. Именно поэтому он и его банда и ссудили ему деньги, зная, что такая дохлая рыба с крючка не сорвётся. И что же делать? Идти у них на поводу? А что, впрочем, ему ещё остаётся! Он не хотел доставлять неприятностей сестре и прямо заявил об этом Мишане. И он всё сделал за него. Он сделал так, что сестре теперь всё равно. Они убили её, эти ублюдки!

Борис плакал, бессильно стуча кулаками по столу. Он знал о себе всё, жалкий маленький человечишка, и от этого ему было ещё хуже. Он знал, что, даже если он будет утешать себя тем, что после всего убьёт Мишаню, он не сможет это сделать. Не сможет убить убийцу родной любимой сестры. Кишка тонка. И Мишаня со своими дружками тоже это знают. Иначе не стали бы трогать Эмму. Они сделали свой ход, сложный и хитрый, не побоялись пойти на убийство, хоть бывший одноклассник и отрицал это. Но всё же Борис не верил ему. Эмма была убита, это однозначно. Потому что как могла быть неисправна проводка в «вольво» и как мог протекать топливный насос, когда его ребята, парни из автосервиса, тщательно следили за машиной Эммы? Борис радовался, что хоть эту малость он может делать для сестры! Она регулярно пригоняла машину в его автосервис, и в последний раз была у него не далее чем две недели назад. Ребята подкачивали шины авто.

И, естественно, провели диагностику автомобиля. Борис лично приказал им делать это с машиной сестры всякий раз, когда та появляется в его автосервисе.

Вероятно, Мишаня договорился с кем-то из парней, и… Борис похолодел. Значит, кто-то из автомехаников повредил топливный насос. Намеренно. Значит, виноват не только Мишаня. Он выступил заказчиком, а исполнитель… Кто?

Борис обхватил рыжую голову руками. Эмма уже на небесах. Она бы не хотела видеть его таким расклеившимся. И не хотела бы, чтобы он мстил. Не потому, что была такая добрая и всепрощающая, а потому, что боялась за брата. Она же понимала, что если Борис решится на убийство, то из-за своей неуклюжести и неловкости не сможет довести дело до конца. Что ему угрожает опасность, а она бы не хотела, чтобы убили и его.

Но каково же будет дальше жить Борису, после того, что произошло с сестрой? И после того, ЧТО он должен будет сделать? Мишаня поставил его в чёткие рамки и условия. Он проговорил всё тщательно и медленно, чтобы всё это втемяшилось в узкий лоб Бориса. Он должен всё сделать, иначе станет трупом. Кому он этого будет легче, если Эмма уже мертва? Хотя, с другой стороны, никто по нему и не заплачет. Тогда зачем же ему так хочется остаться в живых? Ответ пришёл сам собой: чтобы отомстить. В рыжей голове звенели колокольчики, которые нежно пели на немецком языке, если только этот лающий язык можно назвать нежным: «Месть, о как сладка ты, месть…»

И, пожалуй, впервые за этот жуткий день Борис подумал, что вполне может отомстить за сестру. По – настоящему отомстить. Ему ведь будет нечего терять. Но сначала нужно сделать то, что приказал Мишаня. Чтобы по его следам не бежали шестёрки бандита. А уж потом, когда всё будет сделано, Борис сможет спокойно выследить и уничтожить того, кто испортил механизм в машине сестры. А потом он доберётся до самого Мишани и избавит мир от его присутствия.

И только после всего этого Борис Эленберг сможет жить спокойно. Если захочет, конечно. Или если вообще захочет жить. И если сможет это сделать после всего, что уже произошло и что скоро произойдёт.

***

Она потянулась, игриво устраиваясь на полу. Кровать – это так банально! Куда лучше соблазнить этого потного мужика с бегающими глазками не на обычной постели, а на мягком ворсистом ковре не первой свежести. Впрочем, мужик тоже был далеко не первой свежести, такой же потрёпанный и потёртый, как и коврик. Но какое ей дело до изношенности и того и другого?

Женщина медленно потянула платье вверх, обнажая тонкие щиколотки, ровные бутылочные икры и хрупкие колени.

Мужчина как-то взвизгнул, не сводя глаз с её руки, подтягивающей узкое платье всё выше и выше, и стал расстёгивать пёструю гавайскую рубаху.

И почему все они, эти самцы после пятидесяти лет, так любят гавайские рубахи? Они напоминают им о молодости? Заставляют чувствовать себя яркими бодрыми петушками?

Забавно, как меняются их глаза, когда она проделывает такие штучки из своего арсенала обольстительницы. Взгляд подёргивается какой-то поволокой, словно шторкой на окне машины, становится влажным и как будто пьяным. Мужики не соображают, что делают, бросаются на неё, как на амбразуру, и сгорают в её огне… Подумать только, что творит похоть с солидными главами семейств!

Поэты придумали другое название похоти – страсть. Но только страсть – та же самая похоть, просто названа более поэтически. Мужчины пытаются придумать оправдание своей животной похоти, поэтому и назвали её другим словом, более красивым и действительно оправдывающим всё на свете. «Ушёл от жены и детей? А чего вы хотите – это страсть!» « Бросила институт, не доучившись один год, потому что забеременела? Это страсть, господа!»

Ей стало смешно. Мужчина, выпячивая грудь и одновременно стремясь скрыть объёмный животик, навалился на неё сверху. От него пахло потом и дорогой туалетной водой. Подумать только, как самоуверенны самцы! С чего он взял, что такая женщина, как она, вдруг обратит на него внимание, что тут же пойдёт в его номер и, чтобы поднять его тонус, даже станет соблазнять его? Как он решился на то, чтобы заговорить с ней, чтобы навязчиво звать в кафе, угощать холодным лимонадом, а потом так же настойчиво приглашать в свой номер. Якобы чтобы сыграть партию в нарды, о которых они говорили в кафе, глядя, как ловко режутся местные в интеллектуальную игру? Она была уверена, что он даже не знает правил игры. Правил игры в нарды, имеется ввиду. Потому что правил ЕЁ игры он не знал абсолютно точно. Иначе не стал бы настаивать на том, чтобы она непременно заглянула к нему на партию в нарды. С тем же успехом он мог бы пригласить её, чтобы показать фотографию своей жены с плохо сделанной химической завивкой. Она сопротивлялась, как могла. Но в результате он победил. То есть проиграл. Победил – потому что она всё же пошла. Проиграл – потому что его жизнь закончена.

– Иди ко мне, милый, – заранее отрепетированным сексуальным голосом произнесла она, полностью оголяясь и выгибаясь на ковре.

Он замер, судорожно всхлипывая, а потом бросился на неё. Она ненавидела эти приёмы, но иначе как раскочегаришь такого вот тучного мутноглазого престарелого Казанову? Мучиться с их вялой плотью ей не хотелось, именно поэтому и приходилось соблазнять – так, чтобы они всё делали сами.

– О, мой бог, – простонала она.

В этот раз ей и впрямь понравилось. Этот толстяк приятно удивил её, довёл до оргазма, который она обычно симулировала. Неизвестно, насколько хорошо он играет в нарды, но в любовных играх он знал толк. Он умел развлекаться и знал, что хочет взять от жизни. Ей даже на секунду стало жаль его, но только на секунду. Во всяком случае, он взрослый мужчина и должен понимать, что за удовольствия надо платить. А цену он не спрашивал…

***

Все жертвы оказались из разных городов, разбросанных по всей стране. И жили в Сочи тоже в разных местах. Куропаткин, которому начальник вручил в помощь стажёра Булыгина, не обнаружил связей между ними, по всей вероятности, все трое были незнакомы между собой. Правда, двое из них занимались мелким бизнесом, и решили отдохнуть на курорте от дел, а второй – ещё и от жены. Ничего интересного в их жизни не было найдено, никаких секретов не раскопано. Люди как люди, совершенно обычные. Никаких роковых страстей, врагов, семейных тайн. Жена Олега Фомина, погибшего от удушения подушкой, приехала самая первая. Хотя это было неудивительно: Фомины жили в Ростове.

– Почему ваш муж поехал на Чёрное море, ведь Азовское куда ближе, – поинтересовался Куропаткин.

– Он сказал, что поедет на Азовское, – всхлипнула жена. – Но потом вдруг оказалось, что его приятель из Владивостока, с которым они дружат ещё с армии, тоже едет на море. Их отпуска совпали, но Валера – это тот армейский друг, он хотел именно в Сочи. Поэтому Олег и поехал сюда, в частный пансионат, Валера должен был подъехать чуть позже…

– А почему не поехали вы?

Куропаткин понимал, что это вопрос личного свойства, и всё же не мог его не задать. Может быть, эта дама решила избавиться от надоевшего мужа, и получить его бизнес в собственные руки?

– У нас недавно ребёнок родился, – снова всхлипнула она. – Куда я поеду с пятимесячным малышом?! Я и сейчас – то вырвалась на день, чтобы тело мужа забрать. Кто его так, а?

Через час неутешительной беседы Куропаткин ясно понял, что Фомин – не тот, кто ему нужен. Он был самым обыкновенным владельцем мелкого бизнеса, и, чтобы убить его, требовался повод. И, уж конечно, убить его можно было и в Ростове, если использовать мотив о конкурентах. Но какие конкуренты могли быть у человека, держащего маленький продуктовый магазинчик? И жена подтвердила, что никто мужу не угрожал, никто ничего не требовал, и магазин тот он держал уже пять лет. Никому не мешал, на землю никто не покушался, и вообще место не самое удачное, вокруг с десяток многоэтажек, и только эти люди и закупаются в магазине, и то, если не хочется ехать в супермаркет. Поэтому продаются там только самые необходимые продукты, большого разнообразия нет. На жизнь хватает, и слава богу!

Следователь отмёл версию о том, что это жена могла заказать убийство Фомина. Зачем это ей надо, женщине, которая недавно родила? Наоборот, на данный момент ей, как никому другому, требуется помощь мужа и его поддержка, не только материальная, ведь воспитание ребёнка – процесс и долгий и дорогостоящий. Куропаткин растил сына, и прекрасно об этом знал.

Так что Фомину можно оставить в покое.

Второй убитый, который умер от удара пепельницей в висок в своём номере в гостинице «Ласточка», был холостяком. Довольным жизнью. Это подтвердили его друзья, которые приехали за телом.

– Федя очень любил жизнь, и радовался ей, – сказал плотный коренастый мужичок, самый близкий его друг. – Он был как ребёнок, его всё удивляло, понимаете?

– А как насчёт женщин? – поинтересовался Куропаткин.

– Ну да, – смутился приятель, – он был большим бабником.

– Его привлекали все женщины без разбору, молодые, старые, красивые, не очень? – спросил следователь.

– Да нет, конечно, нет…

Это предположение насмешило приятеля убитого Фёдора Краснова.

– Он ни за что не позволил бы себе пойти на свидание с некрасивой женщиной. И, потом, никогда не встречался с дамами старше сорока лет. Он был не бедным и не жадным, и мог себе позволить дарить женщинам подарки, красиво ухаживать. Сколько я его помню, у него всегда были женщины, он никогда не оставался один!

Куропаткин сделал пометку в блокноте.

– А может быть, что его убила женщина из ревности? Допустим, Краснов увлёкся другой, а прежней пассии дал отставку? – задал он следующий вопрос.

Но друг погибшего снова улыбнулся и покачал головой.

– Вы не знали Федю! Я же говорю – он очень любил женщин, и быстро к ним остывал. Но со всеми – я подчёркиваю, со всеми своими любовницами он оставался в прекрасных отношениях. Я ему даже завидовал, знаете ли. Как это у него так ловко получалось – понятия не имею. Но все без исключения его женщины продолжали тепло относиться к нему, поздравляли с днём рождения и праздниками, и он тоже каждой отсылал на день рождения и восьмое марта по букету цветов и дарил какие-то подарки. Каждой!

– А откуда вы знаете, что у него складывались тёплые отношения абсолютно со всеми бывшими подругами? Может быть, были и исключения?

– Нет, – твёрдо заявил тот. – Никаких исключений! Видите ли, я – ассистент Краснова. Работал с ним уже много лет, и все его любовницы были у меня на виду, потому что они приходили на работу к нему, и звонили. А звонки все идут через меня, то есть я соединяю их с шефом. К тому же, знаете, ведь Федя выбирал себе определённый тип женщин, не конфликтных, с флегматичным темпераментом, а не холериков. Поэтому всё проходило как по плану. Вначале – знакомство, ужин при свечах, постель, затем – подарок. Через некоторое время – разрыв, довольно безболезненный, и на прощание – очередной подарок. Кстати, все подарки тоже покупал я. Так что знаю всех его любовниц без исключения. Он не смог бы утаить от меня кого-либо, да и к чему ему это делать? Он выбирал тех женщин, которые не влюблялись в него. Он не позволял им это делать, довольно быстро разрывая отношения, понимаете? Так что никаких африканских страстей не было и быть не могло!

– А где вы сами были последнюю неделю? – задумчиво спросил Куропаткин.

– Понимаю, – ухмыльнулся ассистент Краснова. – Вы думаете: если никто из любовниц Фёдора не держал на него зла, может быть, его помощник, этот маленький человечишка, решил его угробить? Может быть, он завидовал своему счастливому обласканному шефу, или даже приревновал его к одной из его женщин, и решил наказать за это? Так?

Куропаткин неопределённо пожал плечами. Помощник очень быстро уловил истину.

– Это моя работа – сомневаться, – как можно теплее постарался улыбнуться капитан.

– А я не имею ничего против, – расслабился тот. – Только не по адресу, господин следователь. Всю последнюю неделю я находился на работе с утра и до позднего вечера. Краснов уехал, а в его отсутствие нагрузка на меня удваивалась.

– А что теперь будет с фирмой Краснова? – вкрадчиво вопросил Куропаткин.

– А что ей станется-то? Учредители назначат нового руководителя, вот и всё.

А, понял. Вы имеете ввиду, может быть, я его убил из карьерных соображений? Вынужден вас разочаровать: я никогда не был его компаньоном, я всего лишь помощник, даже секретарь, птичка подневольная. Меня не назначат начальником, и думать нечего. В лучшем случае я останусь, потому что работаю уже много лет и отлично знаю производство. А в другом случае меня просто уволят. Знаете пословицу: новая метла по – новому метёт? Руководить фирмой будет соучредитель, компаньон Краснова, Беликов, или его ставленник. Но, поверьте, вы не в ту сторону смотрите. Беликов ничего не делал, а Краснов вкалывал, как вол. А прибыль делилась пополам. Так что Беликову совершенно не интересно убивать курочку, которая несёт золотые яйца!

– Позвольте мне смотреть в ту сторону, в какую мне хочется, – проворчал Куропаткин, недовольный тем, что и в истории второго убитого нет никаких зацепок.

Остаётся ещё третий, и вот он, похоже, тёмная лошадка. Марик Седов, заколотый ножом, работал адвокатом, жил в Новосибирске. Никаких родственников у него нет, Марик – сирота. Не женат. Правда, сибирские оперативники выяснили, что в последние два года Седов не работал по состоянию здоровья. Однако же деньги у него водились, раз он, не работая, приехал в Сочи и поселился в довольно дорогом санатории «Янтарь». И, потом, что же было у него со здоровьем, что он не мог работать дальше? А вот приводить женщину к себе и заниматься с ней сексом он вполне мог! Портье сказал, что Марик приводил к себе женщин в номер ежедневно, и иногда даже по два раза. И это была не одна женщина, а разные! Чем же он болел – то?

Куропаткин был уверен, что Седов занимается частной практикой. Либо же он получил от своих клиентов столько денег, что работать ему больше не надо. Но была ещё и третья версия. Седову могли угрожать, поэтому ему пришлось оставить работу.

Эта версия нравилась Куропаткину больше остальных. Потому что именно в ней можно было найти ключ к решению проблемы. В конце концов, убийца мог охотиться именно за Мариком Седовым. Но, чтобы отвести от себя подозрения, убил ещё двоих – на всякий случай. Так что стоит покопаться в прошлом Седова. Правда, этим будет заниматься не он, а земляки погибшего, по совместительству коллеги Куропаткина.

Он вытянул ноги и задумался. Эти смерти произошли одна за другой, что указывает на закономерность, нежели на совпадение. Интуиция подсказывала ему, что нужно обратить более пристальное внимание на Седова, которого убили самым последним. Надо будет ещё раз сходить в «Янтарь», ведь не может быть, чтобы не было ни одного свидетеля. Впрочем, в случае с этими тремя трупами дело обстояло именно так. Оно, конечно, понятно, что на курорт люди приезжают, чтобы отдохнуть и развеяться, а не следить за своими соседями. И всё-же оставался ещё один номер, 37, который располагался по соседству с 36 номером, в котором проживал Седов. Отдыхающих в этом номере Куропаткин не застал ни утром, ни вечером. Видимо, люди с раннего утра загорали на пляже, а вечером отдыхали в кафе. Он решил, что надо будет пойти к ним сегодня, в обеденное время. Или лучше отправить Булыгина, чтобы тот узнал, когда они бывают в санатории, и когда смогут поговорить с Куропаткиным. Потому что опрос свидетелей Куропаткин пока что не мог доверить стажёру, несмотря на всю хватку и сообразительность последнего.

Этим же вечером Куропаткин встретился с Валерием Житиным, армейским другом Фомина, из-за которого тот и поехал на Чёрное море, а не на Азовское. Житин плакал, не стесняясь слёз, и рассказывал факты из их с убитым Фоминым службы в погранвойсках. Куропаткин проверил – Валерий Житин только что сошёл с поезда, и тому было подтверждение не только билета, оставшегося у Житина, но и свидетельство проводницы, запомнившей Житина из-за его пристрастия к чаю, который тот постоянно требовал у нерадивой служащей. На глазах распалась ещё одна версия, которую Куропаткин строил именно на армейском дружке Фомина.

***

– Так вы не знаете, кто мог совершить покушение на вас? – вопросил Куропаткин.

– Понятия не имею, – вздохнул Денис. – Я здесь никого не знаю, никому неприятностей не доставлял, ни с кем ни ссорился, не участвовал, не привлекался…

Он вдруг вспомнил ту красотку в умопомрачительном платье, которую он вчера ночью привёл в номер. На секунду ему захотелось рассказать о ней уставшему, бледному следователю, но он тут же передумал. Эта женщина к делу не относится. Смешно предполагать, что это она таким вот изощрённым способом мстит ему за несостоявшуюся ночь. Или, вернее, за его мужскую несостоятельность, сопряжённую с многодневным пьянством.

– Как долго вы здесь находитесь? – спросил следователь.

– 19 – го июля, в обед, выезжаю, – лаконично ответил Денис.

– Я спрашиваю, чтобы понять, может быть, вам только кажется, что вы никому не доставили неприятностей, может быть, вы что-то упустили, – разъяснил следователь.

– Завтра будет пятый день, как я здесь, – поник Денис. – За всё это время я общался только с Джейн Эйр, – вырвалось у него, – у меня с ней была небольшая стычка, но глупо думать, что она…

– Джен Эйр? – изумился следователь.

– Ну, это горничная, – засмеялся Корнилов. – Это я её так прозвал. У неё, знаете ли, такой чепец…

Он уже жалел, что пошёл в милицию. Жалел, что сидит напротив этого равнодушного следователя, который, пожалуй, даже младше его, и рассказывает ему про Джен Эйр. А вместо этого мог бы купаться в море, ведь очень скоро он уже поедет домой, а за всё время он так и не удосужился позагорать и искупаться.

Видимо, капитан Куропаткин это тоже заметил, и неестественную для курортника бледность Дениса, и его одутловатость, и красные глаза. И стойкий, невыветриваемый запах перегара.

– Что, подозрительный тип, да? – подмигнул Денис капитану.

– Не подозрительный, просто странный, – ответил Куропаткин.

Денис пожал плечами. А чего тут странного? У него погибла жена, его рыжеволосая красавица. Он нашёл утешение в алкоголе, и находил его всё это время. А вчера решил найти утешение в женских объятиях. И не нашёл. Потому что уснул раньше, чем попал в эти самые объятия. Впрочем, неизвестно, попал бы он в них, даже если бы не уснул. Может быть, он бы выгнал эту женщину, потому что заниматься любовью с кем-то сейчас казалось ему кощунством. Хотя кто говорит о любви? Это мог быть просто секс… Но беда в том, что и секса Денису не хотелось. О чём вообще может идти речь, о каком сексе, если его жена покоится на кладбище?

Просто Денис подумал, что, может быть, он сможет отвлечься, если останется та женщина останется на ночь. Он ошибся. Хотя как он может это утверждать, если у них так ничего и не случилось?

Задумавшись, он не сразу услышал слова капитана.

– Что? Воды? О, было бы прекрасно!

Он с жадностью выпил два стакана прохладной чистой воды, не имеющей ни вкуса, ни запаха, и постарался привести мысли в порядок. Но те не слушались, разбредались по лабиринтам мозжечка, прятались в самых укромных уголках и не желали сотрудничать со следователем Куропаткиным. Денису вдруг пришло в голову, что фамилия представителя правоохранительных органов прямо – таки неприличная. Ну не должен иметь следователь, серьёзный человек, фамилию какого-то деревенского слесаря!

Хотя какое дело ему до чужой фамилии? А у Эммы была красивая фамилия – Эленберг. Необычная. Хотя что необычного, ведь она была наполовину немкой! Родители Эммы встретились во время войны. Мать, Надежда, была совсем юной, ей шёл шестнадцатый год. А Курту только исполнилось семнадцать. В 1943 году немцы призывали даже таких сопливых мальчишек, использовав лимит взрослых мужчин. Впрочем, в сорок пятом воевать за Германию шли уже и пятнадцатилетние.

Курт встретил Надю у колодца, из которого все местные носили воду. Он помог ей донести два ведра до дома, и с тех пор постоянно караулил её именно там, у колодца. Молоденький голубоглазый блондин зацепил сердце русской красавицы, и она позволяла ему носить вёдра с водой, и брала тушёнку и шоколад, которым он одаривал русскую девушку.

Они общались с помощью разговорников: Курт – с помощью немецко-русского, а Надя – русско – немецкого, который он собственноручно дал ей. В то время всем частям пехоты выдавали словари, чтобы немцы знали не только банальное «курка», «млеко», «яйки», «давай», а могли провести более- менее квалифицированный допрос военнопленных.

Перед отходом своей части Курт принёс Наде бумажку со своим адресом. Он сказал, что после войны хочет поступить в институт, стать строителем, и жениться на ней. Не против ли она? Она была не против…

Прошло почти два года, война закончилась. Надя, созревшая семнадцатилетняя девица, написала Курту письмо в Дрезден. Не получив ответа через четыре месяца, она решила написать снова. После пятого её письма ей пришёл ответ из Дрездена, от матери Курта Эленберга. На немецком языке было написано, что Курт в СССР, попал в лагерь для военнопленных, а потом его отправили в Москву, на восстановление народного хозяйства. Как через много лет узнал Денис, Курт строил жилые дома в районе нынешнего метро Текстильщики. Это и был его строительный институт.

Надя перестала ему писать. Но и замуж не вышла, не могла забыть Курта. А в 1953 году, когда она была уже взрослой двадцатипятилетней женщиной, в её почтовом ящике вдруг нарисовалось письмо из Дрездена.

Это был Курт. Он уже отлично изъяснялся по-русски. Через семь месяцев оживлённой переписки Надя приехала к нему, да так и осталась в Германии.

Жили они с Куртом и его матерью, и всё было бы отлично, кабы не одно «но». У молодых не было детей. Курт во время плена сильно простудился и долго болел, и его дальнейшая жизнь в СССР тоже не была сахарной.

Надя вместе с ним бегала по врачам, поила его отваром трав, микстурами, кормила пилюлями и яйцами молодых бычков.

Только в шестидесятом году, когда ей самой было уже тридцать три, она наконец забеременела. У них родился сын, Питер.

Эленберги были счастливы. Только вот Курт долго не протянул. Питеру не было и семи лет, как он умер. Сказалась война. Надежда больше не выходила замуж, вырастила сына сама, а потом ей пришлось растить и внуков.

Сперва у Питера родилась Эмма, красивая рыжая, в русскую бабушку, девочка. А ещё через четыре года родился Борис, полная противоположность красавице Эмме, хотя тоже – рыжий. Надежда активно занималась с ним, учила их русскому языку, потому что невестка была немкой, и языка не знала. А когда Эмме исполнилось шесть, а Борису два, Питер с женой попали в авиакатастрофу. Надежда на похоронах благодарила бога за то, что они не взяли с собой на отдых детей.

Ей тяжело было одной, без мужа, без сына, и держалась она лишь потому, что надо было вырастить внуков. Эмма закончила школу на тот момент, и Надежда, умирая, была спокойна. Она знала, что умница внучка поможет непутёвому братцу, и сама не даст себя в обиду. Так и случилось. Эмма не дала пропасть ни себе, ни Борису. А Денис уберечь её не смог, как это ни больно осознавать. Или даже – не захотел.

Он вдруг понял, как глупо то, что он сидит в кабинете у следователя, и жалуется ему на то, что кто-то пытался его убить. Зачем всё это? Зачем ему жить, если Эммы нет? Зачем он пошёл в полицию и рассказал то, что случилось два часа назад? Для чего ему надо, чтобы этот капитан Куропаткин допрашивал его, совал нос в его жизнь, и пытался дознаться, что же это было – покушение на его жизнь или несчастный случай? Почему Денис, даже не подумав, помчался в полицию, если ещё вчера он хотел умереть? Да что там вчера, он каждый день хотел умереть. А, как только такая возможность ему представилась, он вдруг струсил? Бросился в кусты? Вернее, не в кусты, а за помощью к сочинской полиции, рабочий день которой был уже окончен, и удивительно, как это следователь оказался на месте.

Денис фыркнул, осознав всю глупость, трусость и неприглядность этого своего поступка. А потом, даже не дослушав Куропаткина, вышел из кабинета, не прощаясь. Вот так просто вышел, и прикрыл за собой дверь.

Он не видел, как изумлённый капитан смотрит на него через открытое окно. Куропаткин был настолько удивлён, что и не подумал окликнуть его. И правильно сделал: Денис бы всё равно не вернулся.

***

Куропаткин чертил на листке бумаги какие-то схемы, понятные ему одному. Из этих схем, составленных с помощью медицинских справок, которые принёс пострадавший, выходило, что на Дениса Корнилова и вправду было совершено покушение. Хотя, впрочем, можно было бы предположить, что Денис просто попался им – злоумышленникам – под горячую руку. И что на самом деле они ждали вовсе не его. Или, может быть, им было всё равно, на кого напасть. Так что получилось уже три версии, по которым Денис оказался в руках у злоумышленников. Но зато теперь очевидно, что, кого бы они не ждали, и намеренно ли совершили покушение именно на него, жизнь Дениса в гораздо большей опасности. Ведь он из разряда потерпевших переходит в разряд свидетелей. И, хотя он утверждает, что лица не разглядел, и даже не уверен, что преступников было двое или больше, так как видел только одного человека, и то силуэт, всё же сами преступники так не думают.

Куропаткин хотел предупредить Дениса, чтобы тот был более осторожным, и не ходил по темноте в одиночестве. Но он ушёл. Он покинул кабинет следователя так внезапно, что капитан Куропаткин несказанно удивился, и даже не крикнул ему в открытое окно, чтобы тот поостерёгся.

Следователь налил и себе стакан воды и жадно выпил. Жара проникла даже сюда, в помещение, хотя на столе стоял старенький вентилятор, и окна выходили не на солнечную сторону. И, потом, сейчас уже девятый час вечера…

Эта чёртова жара… А Наташка с сыном уже в Питере, с завистью подумал вдруг Куропаткин. Они находятся в северной столице, в которой совсем не такая сумасшедшая жара, и с Невы дует ветер, приносящий свежесть и запахи кофе от многочисленных питерских кофеен.

Куропаткин любил Петербург. Он прожил там много лет, когда вдруг врачи решили, что для ребёнка – аллергика лучше всего жить в тёплом месте с тропическим климатом. И тогда они приехали в Сочи, из северной столицы в южную. Никогда не жалел он, что поступил так, потому что в Питере оставались родители жены, и в любой момент Куропаткины могли сорваться и поехать к ним, если уж совсем скрутит тоска по городу. То есть, это жена с сыном в любой момент, а глава семьи, птичка подневольная, мог приехать в Петербург лишь во время отпуска. Отпуск был в прошлом марте, но они не смогли навестить город, в котором жили прежде, в котором родились Наташка и Вовка – младший, жена и сын Куропаткина. Потому что сын учился, а ехать в одиночестве Вовка – старший не хотел. В марте купаться было невозможно, поэтому отпуск прошёл дома. Он спал и играл с сыном, вот и все, что он делал.

И жена и сын любили море, влажный набухший воздух, сын действительно излечился от аллергии и вдобавок от кучи каких-то детских болячек именно здесь, в Сочи. И вообще, они уже привыкли, даже к жаре почти привыкли. И только сейчас, когда он поругался с женой, Куропаткину эта жара казалась враждебной, чужой. А прохлада питерского лета – родной, своей. Он понимал, что всё это только кажется, только потому, что жена уехала без него, и что на прощание сухо клюнула его в щёку, и сын обиженно засеменил к поезду, не простив отцу многочисленных обещаний по поводу обещанных рыбалки, экскурсий, музеев, и просто обычного семейного отдыха. Что-же, и их понять можно. Он внушал домашним целый год, что наконец-то его поставят в отпуск летом, и что он будет с ними целый месяц, и они будут видеть его с утра до вечера, а не рано утром и поздно вечером.

Куропаткин досадливо щёлкнул пальцами и переключился на Дениса. О нём думать было легче, чем о собственной разваливающейся семье. Итак, почему он ушёл? Решил, что нападение было случайным? Или что-то вспомнил? Куропаткин замер, словно собака, почуявшая лисицу. Корнилов что-то вспомнил и быстро ушёл, чтобы проверить эту версию? Или осознал, что просто не выключил утюг в номере?

Капитан скривил губы в саркастической насмешке. Корнилов не был похож на человека, который сам гладит себе брюки. Особенно если учесть, что его брюки были льняными и, как водится, жутко помятыми. Лён имеет один крупный недостаток, который, правда, может выглядеть и преимуществом. Лён очень сильно мнётся, и даже свежевыглаженная вещь через буквально какой-то час вовсе не выглядит таковой. Но зато, если не гладить льняную рубашку или брюки, надо всего лишь мужественно перетерпеть, чтобы они приняли очертания свежей помятости, только что полученных складок на брюках от сидения в машине или на офисном стуле, сгибов в районе локтя, и в других местах, в которых эта неглаженность выглядела бы естественно, то можно представить дело так, будто всё это было наглажено, а потом просто помялось. Во всяком случае, сам Куропаткин так и делал.

Итак, что же произошло? По словам Корнилова, он сидел в кустах. Пил пиво неподалёку от входа в санаторий. Кусты эти, в которых стоит лавочка, расположены крайне удачно: во первых, рядом санаторий. Во-вторых, из кустов видна вся близлежащая местность, а от санатория абсолютно неразличим человек, сидящий на лавочке в зарослях олеандра. Человека, сидящего на лавочке, можно обнаружить, лишь всунув голову в кусты, либо зайдя в этот крошечный Эдем. Но Корнилов не видел ни головы в кустах, ни самого человека. Он вообще отвернулся, чтобы не видеть курортников, фланирующих туда – сюда. И сел спиной к санаторию. Но, тем не менее, на него напали, сзади. Его ударили по голове металлическим предметом, предположительно, прутом, что подтверждено освидетельствовавшими травму головы Корнилова медиками, к которым он заглянул в санаторий перед тем, как направиться в полицию. Если бы у него не было такой моментальной реакции, если бы он не увернулся молниеносно в сторону, несмотря на количество выпитого пива, то второй удар железного прута пришёлся бы аккурат в цель, и Куропаткин в данный момент вызывал бы родственников Корнилова на опознание. Или нет, не в данный момент, ведь уже темно. Завтра кто-нибудь обнаружил бы труп Дениса, и вот тогда… Да что за чушь в голову лезет, ведь Корнилов остался в живых!

Итак, что получается. Первый удар нападавшего соскользнул, потому что как раз в этот момент Денис наклонился, чтобы открыть очередную бутылку пива. Потом он, почувствовав удар, ловко упал на землю и откатился в сторону, попутно разбивая полную бутылку о ствол кустарника, чтобы было чем защищаться от нападавшего. По всей видимости, преступник или преступники это увидели и поняли, что бой будет неравным, ведь Корнилов – бывший мастер спорта по каратэ. И к тому же в руках у него опасное, острое стекло, так называемая «розочка», и сам он уже готов к бою.

Стоп! Куропаткин потёр лоб. Нападавшие или нападавший не могли знать, что Корнилов – мастер спорта. И, следовательно, непонятно, чего же они испугались и почему убежали. Вполне логично было бы закончить начатое. Железный прут против расколотой бутылки – это достойное соперничество. Отчего же преступники, нет, чтобы не путаться, надо говорить – преступник, и к тому же Корнилов говорил, что видел только одного человека, почему же преступник ретировался? Может быть несколько вариантов: либо он понял, что обознался, и что Корнилов – это не тот, кто ему нужен, либо его спугнули приближающиеся к санаторию люди, ведь действие происходило в опасной близости от санатория. Правда, люди не могли видеть, что именно происходит в кустах. И всё-же, нельзя упускать версию о том, что преступник мог увидеть кого-то знакомого, приближающегося к санаторию, и спешно ретироваться именно из-за этого. Опять же, уже начинались сумерки, но кто знает, может быть, у некоторых людей зрение острое, это он, Куропаткин, с детства в линзах, и ему ни за что не понять людей с хорошим зрением.

Значит, надо прошерстить отдыхающих и узнать, не видели ли они кого-то из знакомых, отирающихся возле лавочки в зарослях олеандра. Вернее, нет, просто возле кустов, ведь многие не знают, что в этом диком уголке есть лавочка.

Вполне может быть также, что кто-то из местных решил ограбить курортника. Но в таком случае возникает вопрос: зачем же его убивать? А никаких сомнений в том, что железный прут легко проломил бы любой череп, нет. Впрочем, отморозков везде хватает. И в случае с местными как раз объяснимо про лавочку в кустах, ведь местные знают каждый уголок, и таскают санаторных девиц на эту лавочку по ночам. Во всяком случае, больше ничем объяснить такое огромное количество использованных презервативов, валяющихся там, Куропаткин не мог. А он совсем недавно сидел на этой лавочке, когда в санатории «Янтарь» был обнаружен труп Марика Седова.

Но была и ещё одна версия: кто-то целенаправленно следил за Корниловым, именно за ним, и хотел не ограбить, а убить, именно его.

Капитан поэтому и интересовался у потерпевшего, не обижал ли он здесь кого, ведь на отдыхе люди встречаются разные. Кто-то обиду быстро забудет, а кто-то может убить из-за пустяка. На памяти Куропаткина было дело, когда женщина убила чугунной сковородкой свою соседку лишь за то, что та забывала вовремя отдавать одолженные ранее сахар, соль, спички и другие предметы из арсенала хозяйки. Так что, может быть, Корнилов сказал кому-то всего пару слов, ничего не значащих для него самого, а тот человек затаил обиду?

Куропаткин потёр лоб. Голова болела и разваливалась на кусочки, будто кто-то тыкал ему в мозг раскалённым железным прутом, похожим на тот, которым чуть не убили Корнилова. Хотя откуда ему знать, как выглядит тот прут, если он ещё пока что не обследовал место преступления и, соответственно, не обнаружил орудие преступления? Вернее, на место преступления был послан Булыгин. Он уже успел вернуться и сообщить, что рассказ Корнилова совпадает с положением вещей. Под деревом валяется разбитая бутылка пива, у которой отколото горлышко. Но никакого предмета, похожего на тот, которым нанесли удар, обнаружено не было.

Рана на голове Дениса была довольно приличной, судя по размерам повязки, что свидетельствовало о том, что нападавший не стеснялся возможного летального исхода человека, сидящего на лавочке, и что бил он со всей силы.

Булыгин уже установил, что нападавшему для того, чтобы ударить именно с такой силой, надо было либо согнуться под неудобным углом, либо просто иметь рост не более ста шестидесяти пяти сантиметров. Что, собственно, подтверждает возможность версии Куропаткина о том, что это могла быть и женщина. Женщина, которую Корнилов мог проигнорировать, например.

Следователь вздохнул. Три трупа за последнюю неделю, плюс нападение на Корнилова, и все пострадавшие – сплошь отдыхающие, не местные. Местные пока в бой не вступают, ждут, пока курортники сами друг друга перемочат. Хотя нет, местным невыгодно уменьшение потока отдыхающих, ведь вся жизнь в Сочи сосредоточена именно на них, на этих денежных мешках, которые, может быть, вовсе и не денежные мешки, а просто приезжают отдохнуть, копят весь год, и на море только тратят, тратят, тратят… А местные зарабатывают на курортниках, продают им мороженое, сушёную рыбу, фрукты, шашлык, сдают жильё, и богатеют, богатеют, богатеют…

Так что местным выгодно, чтобы в Сочи понаехало как можно больше курортников. Поэтому вряд ли они будут их уничтожать целенаправленно. Разве что вот обокрасть – это завсегда с радостью.

Куропаткин потёр голову в очередной раз и подумал, как было бы здорово зарабатывать на курортниках. А что? Никакой нервотрёпки! Сдал домик для гостей, вернее, летнюю кухню, плюс веранду в доме на весь сезон с мая по октябрь, подключил Наташку, чтобы она готовила для отдыхающих, она ведь отличная повариха! Сам Куропаткин мог бы и возить курортников на экскурсии на своей старой раздолбанной «тойоте». И зарабатывал бы совсем не меньше, чем зарабатывает в полиции, а гораздо больше. И никакого тебе геморроя, никаких трупов и выволочек от начальства. И – никакой головной боли!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.