Елизавета Дворецкая
Клинок трех царств
Княгиня Ольга – 15

Глава 1

Земля Русская, Киев

12-е лето Святославово[1]

Шагнув в ворота, Правена охнула и попятилась, отчего наткнулась спиной на Витляну.

– Святы деды!

И было чего испугаться – посреди двора стоял Один. Выглядел он как рослый, плечистый мужик лет сорока или чуть больше, с густо загорелым, обветренным лицом, с побелевшими рубцами многолетней давности, а правый глаз его закрывала старая повязка из потемневшей кожи. Скрестив руки на обнаженной груди, так что мышцы на плечах вздулись буграми, он пристально смотрел на девушек в воротах, и его взгляд ощущался как острие копья, нацеленное прямо на тебя.

– О! – Витляна выглянула из-за ее плеча. – Не бойся. Он здесь живет. Он нас не тронет. Ну, наверное.

– Кто это? – Изумленная Правена медлила, не решаясь войти во двор.

– Это какой-то человек… он когда-то очень давно был в дружине Хельги Красного, ходил с ним во все его походы по южным морям. А недавно вернулся, нынешней весной. Пестрянка его снова приняла в дом.

– Девы красные, заходить будете? – осведомился челядин, отворивший им дверцу в воротной створке.

По всей повадке его читалось: раз уж пришли, занятых людей от дела оторвали…

– Заходи, ну! – Витляна слегка подтолкнула Правену.

– Удхол, банаат! – обратился к ним одноглазый, но тут же добавил на северном языке: – Заходите, девушки.

Хриплый голос его звучал грубо, но чувствовалось, что он пытается сделать его любезным.

– Хейльду![2] Я не тролль из Хель и не драуг из кургана. Мое имя – Агнер, а прозвище мое вы угадаете сами. Оно начертано у меня на лице острым мечом сарацина.

Пока он говорил, две девушки, опомнившись, прошли в ворота и остановились перед Агнером, во все глаза его разглядывая – особенно Правена, видевшая его в первый раз. Витляна, как племянница хозяйки, уже бывала здесь, и он попадался ей раз-другой. Она не была любопытной, но такой человек кого угодно заставит обернуться.

– Агнер… Одноглазый? – предположила Правена.

– Мазбут! Истинно так! – Агнер ухмыльнулся в бороду – русую, с проблесками седины и двумя-тремя косичками, на которые были надеты серебряные бусины. Длинные волосы тоже были заплетены в несколько кос, указывая на его жизненный путь: воинский, в отрыве от какой-либо другой семьи, кроме дружины вождя. – Кого вы здесь ищете – саеду[3] Фастрид?

– Нет, Агнер, зачем им такая старуха? – раздался женский голос со стороны хозяйской избы. – Они пришли за кое-кем помоложе. Сегодня Ярила Зеленый.

– А кто это? – Агнер обернулся к дому. – Разве здесь такой живет?

– Это не человек, это праздник в честь одного бога вроде Бальдра. Сегодня наступает лето[4], и все девушки идут гулять в рощу. Ты еще помнишь, что такое начало лета? Или забыл в тех краях, где кроме лета и нету ничего?

Под навесом стояла сама хозяйка дома – Пестрянка, как ее звали с рождения, и Фастрид, как ее прозвал варяг Хельги Красный, ее будущий муж, еще в то время, когда почти не знал славянского языка. Хельги уже почти двадцать лет не было в живых, но Пестрянка продолжала носить варяжское имя в память мужа. Ради той же памяти она и на Агнера смотрела почти с нежностью. Он был из того десятка датчан, которых привел с собой Хельги Красный, когда впервые прибыл из Хедебю в Хольмгард. А было это давным-давно – в первый год, как Ингвар и Эльга начали править в Киеве. Вместе с Хельги Агнер ушел на Хазарское море; через год Фастрид получила весть о смерти мужа, но среди вернувшихся остатков его дружины Агнера не было. Появился он лишь этой весной, вынырнул из гущи печенежского торгового каравана, прибывшего на левый берег Днепра у витичевского брода, да еще привел трех верблюдов, груженных разным дорогим товаром. Фастрид не сразу узнала Агнера – когда они виделись в последний раз, он имел два целых глаза, а к тому же двадцать с лишним лет под раскаленным южным небом, среди превратностей торговых и военных походов между Хорезмом, Багдадом, Царьградом, Итилем и даже Страной Сина, изменили его сильнее, чем если бы он просидел эти двадцать лет в Киеве.

Немало же эти три верблюда, ведомые тремя смуглыми рабами, поразили жителей киевской улицы на Олеговой горе. Фастрид не верила глазам – что это к ней. А узнав наконец Агнера, разрыдалась. Давно она не плакала, но знакомые черты, когда она различила их под темным загаром, морщинами и шрамами, слишком ясно вызвали в памяти далекую молодость и ее недолгое – всего-то четыре года – счастье замужества.

– Если это то начало лета, которое я помню, – ответил Агнер, – то девушки гуляют не одни, а с парнями. Если так, то они пришли куда надо, валлах[5]!

– Да уж – лучше моего парня во всем Киеве не сыскать! – с явной гордостью улыбнулась Фастрид.

– Мне нужно отгулять с девушками за все двадцать лет! – сказал Агнер, как будто хозяйка могла иметь в виду его.

– И тебе нужно для этого двадцать девушек? – невольно засмеялась Правена.

– Для начала хватит двух, машаллах. – Агнер ответил выразительным взглядом единственного глаза, дескать, вот этих двух.

– Идите сюда, девушки! – позвала Фастрид. – Не бойтесь, это страшилище вас не тронет. Влатта в девичьей. Я уж посылала Жалёну ее разбудить.

Поклонившись хозяйке, Витляна и Правена сторонкой обошли Агнера и направились к девичьей избе, где жили служанки Фастрид; своих дочерей или других родных по крови женщин у нее в доме не было. Правена поглядывала на Агнера вытаращенными глазами, как на страшного лохматого сторожевого пса, который вроде бы сидит спокойно, но как знать, что ему покажется? Но потом сама усмехнулась своему страху: хоть он и страшный, а вроде не прочь посмеяться, едва ли такой человек может быть опасен. Трусихой она не была, да и, будучи дочерью старого княжьего воеводы, повидала людей, отмеченных превратностями воинской жизни. Просто растерялась от неожиданности.

Влатта, как водится, сидела на лавке в одной сорочке, потягивалась и зевала. Очень она напоминала едва проснувшуюся зарю: на пухлых щеках алел румянец, пышные золотистые волосы стояли вокруг головы облаком перепутанных лучей, а томные глаза цвета утреннего неба явно взывали о живительном дожде из умывального кувшина.

– Будьте живы! – При виде подруг она встала и лениво поклонилась. – Неужто пора уже? Рассвело едва.

– Глаза протри, – снисходительно посоветовала Витляна, – вот тебе и рассветет.

– Нам еще за княжной заходить, – напомнила Правена.

– Сейчас соберусь. – Влатта невозмутимо потянулась. – Поспеем. Княжна, поди, сама до полудня собираться будет.

– Вот и нет! – Правена засмеялась. – Она же в первый раз к березкам пойдет! Небось с белой зари сидит готовая. У меня так было.

– Негоже заставлять ее ждать! – строго напомнила Витляна. – Княгиня огневается.

Влатта лишь двинула насмешливо ртом: и что она нам сделает? Княгиня Эльга не станет воевать с бестолковыми девками, тем более на Зеленого Ярилу – девичий велик-день, завершение пятидневных праздников начала лета. Зеленая Пятница[6] отмечает конец зимы и приход лета. Вышла Заря-Зареница, взяла у брата-Солнца золотые ключи, отомкнула землю, все призвала к новой жизни: людей живых и мертвых, птиц небесных, зверей рыскучих, березы белые, зелья могучие. Первые два дня посвящались угощению дедов, разбуженных приходом тепла: кияне ходили на жальник и там пировали на могилах, оставляя раскрашенные в разные цвета яйца. Это называлось Весенние Деды и Весенние Бабы. Потом был день Велеса-Пастуха: скотину впервые выгнали на новую траву, а пастухи, покинувшие дом на все лето, с заговором обходили стадо, чтобы затворить к нему путь лесным хищникам. Потом главы семей с самим князем ходили смотреть ростки озимой ржи, сперва на «божье поле» близ Святой горы, а потом всякий на своем наделе. Там тоже пировали, лили в борозды пиво, закапывали в углу поля кости жертвенного барашка.

И вот сегодня пришел последний день Зеленой Пятницы, посвященный тем, кому умножать род человеческий: будущим невестам и женихам. Сегодня созревшие девочки станут девушками, а неженатая молодежь присмотрит себе пару для летних игрищ. Быть может – и для осенней свадьбы.

– Ты яйцо-то приготовила? – спросила Правена.

– А то как же! – Влатта оживилась. – Всех наших кур обобрала, по двору из-за них не пройти. Зато всем хватит!

Сняв рушник с лукошка, с гордостью показала десятка два яиц, выкрашенных луковой шелухой и березовым листом. Витляна с Правеной переглянулись и дружно прыснули со смеху. Каждое яйцо означало поцелуй, которым сопровождается подарок; Влатта поистине позаботилась, чтобы на всех хватило!

«Ну а что же делать, если этого добра у меня много! – в прошлые годы отвечала она на эти насмешки. – Курам скормить! Или на старость засолить?»

Сами Витляна и Правена приготовили только по одному, зато позаботились поверх окрашенной скорлупки расписать узорами, будто игрушку. Витляна точно знала, кому должна отдать свое; Правена знала, кому не хочет его дарить. А кому хочет – лежала на сердце некая надежда…

– Пойдем пока… – Правена потянула Витляну за руку. – Нужно же еще… Помнишь, я тебе говорила, мне княгиня велела? Ну… чтобы привести…

– А! – Витляна вспомнила. – Пестряныч!

– Тови? – Влатта, рывшаяся в своих пожитках, обернулась. – Он в избе у госпожи. Привести вам его? Да где же этот гребень, даймон его взял? Госпожа бранится, если я на двор нечесаная выхожу.

– Пойдем сами, – с мольбой прошептала Правена. – Она же до полудня будет возиться.

– Ну, пойдем, попросим Фастрид. Мы тебя ждем, слышишь? – строго напомнила Витляна Влатте.

– Я как лист перед травой!

Правена фыркнула, не очень-то веря. Безалаберную Влатту они с Витляной знали очень хорошо: были ровесницами и в один год стали взрослыми девушками. Четыре лета назад, в такой же ясный день, когда наряженная в новое зеленое платье земля-мать ткала себе поясок из прохладных прядей ветра и золотистых теплых лучей, расшивала его щебетом малиновки и дрозда, они все три одна за другой залезли на березу, а потом спрыгнули вниз, и Сияна с Огняной, старшие сестры Правены, тут же надели на каждую из них нарядную девичью плахту. Держана, старшая сестра Витляны, опоясала их новым поясом, и они стали такими же, как их сестры, готовыми невестами. Когда завивают кольцами ветви на березах, девам-одногодкам полагается поцеловаться через венок, и они становятся как сестры. Посестримство сохраняется на всю жизнь, и даже когда у бывших девок уже появятся дети и внуки, они, сойдясь где-нибудь на «бабьих кашах», будут вспоминать этот весенний день.

Конечно, среди населения киевских гор, предградий и разных выселок имелись и другие девушки, в тот же день надевшие плахту – Киев-то город большой. Но Витляна, Правена и Влатта выросли в дружинном кругу, принадлежали к семьям бояр, воевод и гридей, а в нем не только мужчины, но и женщины с детьми держались поближе друг к другу, не очень смешиваясь с простыми киянами. Это была самая что ни есть «русь», в нее же входили варяги-хирдманы и полуваряги из смешанных семей. Этот круг говорил на «русском» языке, то есть схожим с варяжским, но изменившемся за несколько поколений среди славян. Славянский язык в нем тоже все знали и могли свободно говорить на любом из двух, а богов почитали и тех, и других; мужчины держались скорее варяжской веры, а женщины – славянских обычаев, унаследованных от местных матерей и бабок. У Правены мать была славянка-уличанка, отец – варяг из свеев; у Витляны мать и отец сами были смешанного происхождения. В жилах Влатты славянской крови не было ни капли, но выросла она в тех же обычаях и лишь иногда вставляла греческие слова.

Но и в этом кругу за общими занятиями сходились девушки разного положения. Витляна была самой знатной девой в Киев, кроме княжны: дочь Уты и воеводы Мстислава Свенельдича, она была племянницей самой княгини Эльги. Даже когда эти три девушки лазили на березу, на опушке рощи сидели на траве трое здоровенных парней с длинными волосами, заплетенными в несколько косичек – бережатые отца Витляны присматривали, чтобы с младшей воеводской дочерью ничего не случилось. Ведь став полноправной невестой, она превратилась в очень и очень дорогую добычу…

Если бы Влатту кто-нибудь похитил, Фастрид бы только обрадовалась. Ее мать, Акилину, Хельги Красный привез из первого Ингварова похода на греков и взял в младшие жены. К тому времени он уже два года был женат на Фастрид, и перед самым началом похода у них родился сын, Торлейв. Понимая, что с войны может не вернуться, Хельги Красный не спускал корабли до родов жены и тронулся в путь, только убедившись, что обзавелся сыном. Все войско в это время ждало его близ устья Дуная, к большому недовольству Ингвара и воевод. Очень может быть, что эти несколько дней задержки и дали возможность тогдашнему василевсу, Роману Старшему, и патрикию Феофану, которому он поручил оборону столицы, подготовить к бою ветхие огненосные хеландии…

Год спустя сына родила и Акилина. Она назвала его Патроклом, а в доме его по матери прозвали Орлец[7]. Акилина была собой хороша на редкость – Влатта унаследовала от нее золотые волосы, и Акилина уверяла, что в этом сказывается ее родство с истинными эллинами, которые когда-то давно переселились в Малую Азию. Отцом Влатты был Бёрге Темнота, воспитатель Торлейва; Акилина сошлась с ним уже после гибели Хельги. Влатта не имела кровного родства с княжеской семьей, как Хельги и Торлейв, но все, с самого Торлейва начиная, считали ее кем-то вроде его названой сестры. Лицом она была не так хороша, как ее мать, зато отличалась приятной телесной пышностью, а на ярких, полных губах ее при виде мужчин расцветала задорная улыбка. Довольно легкомысленная и ленивая, она была всегда весела, покладиста и не обижалась на попреки.

Бёрге Темнота умер года три назад, а прошлой зимой умерла и Акилина. И то диво, что гречанка, рожденная в Константинополе, сумела так долго прожить в этом северном краю, где виноград не может расти, а вода зимой превращается в камень. Влатта осталась полной сиротой, и другая хозяйка прижала бы ее, но Фастрид даже стала к ней мягче. И в Акилине, и в самой Влатте для Фастрид заключалась часть памяти о Хельги Красном – его отваге и жизнелюбии, и каждая такая часть была для нее драгоценной.

Правена занимала между двумя посестримами среднее положение. Ее отец, Хрольв Стрелок, был из самых давних хирдманов покойного князя Ингвара; после смерти Ингвара он какое-то время был сотским гридей юного князя Святослава, а в последние годы осенью и зимой исполнял поручения по сбору дани. Ее семья принадлежала к двору князя Святослава, а две другие – к ближикам княгини Эльги, его матери и соправительницы. Между той и другой дружиной часто случалось нелады, затрагивавшие и женщин, но Правена, по складу скромная, но храбрая и преданная, всегда была рада повидаться с посестримами.

Когда две девушки снова показались во дворе, Витляна опять подумала: до чего же в Киеве ранняя весна! На реке Великой, где она прожила несколько лет, в эту пору еще мог пойти снег, а здесь от зелени ветвей и травы и вправду веет летом! Печей в избах уже не топили, и готовить хозяйки наладились в летних печах на воздухе. На солнце даже было жарковато в белой шушке из тонкой шерсти.

Агнер у конюшни толковал с конюхом-хазарином, Касаем, Фастрид стояла под навесом на крыльце.

– А Тови поднялся? – обратилась к ней Витляна.

– Подите посмотрите. – Фастрид посторонилась, бросив пристальный взгляд на смущенную Правену. – Если нет – будите.

– Я здесь обожду. – Правена остановилась на крыльце в тени навеса. – А ты иди.

– Ты иди! – Витляна повернулась к ней. – Это тебе княгиня велела его доставить.

– А на что княгине Тови? – удивилась Фастрид.

– Ну… – Правена поджала губы, надеясь, что Фастрид сама догадается. – Говорит, он все… грустный ходит. А то игрище, круги, пляски – развеется… Прошлым летом он в Царьграде был, так может, хоть сейчас выберет себе кого-нибудь… Это княгиня сказала.

– Кого он выберет, я ту ятровь и приму, – заверила Фастрид. – Он у меня с трех лет старшим мужчиной в доме остался, я давным-давно ему сказала, что жену выбирать – полная воля его. Кого укажет, я ту и посватаю.

– Если парень не захочет, возьмите меня, – раздался позади них хриплый голос. – Твой сын, Фастрид-хатун, слишком разбаловался. Его две такие красавицы дожидаются, а он и не пошевелится.

Правена обернулась – пока они разговаривали с Фастрид, Агнер неслышно подошел и остановился у самых ступеней. Теперь его руки были опущены, позволяя видеть шрамы на широкой груди, толстую серебряную цепь с «молотом Тора», волчьим клыком и еще какой-то косточкой. Темная от многолетнего загара кожа мешала поверить, что родился этот человек в Хедебю, где большую часть дней в году идет дождь. В бороде на щеках мелькала седина, но, будучи основательного сложения, Агнер с возрастом не похудел и не растолстел, только мышцы его приобрели крепость камня, а широкую мускулистую грудь, казалось, можно использовать вместо наковальни. От него веяло памятью невообразимо дальних дорог и бесчисленных пережитых опасностей. Подумалось: тот, кто прошел через все это и вернулся, должен быть бессмертным. Правена невольно вгляделась в обереги на его груди, отыскивая тот, что дает бессмертие: наверное, вон та чудная косточка, таких никто из киян не носит. От ветхих стариков, переживших обычный век, веет Навью, но то, что выходец с того света был еще далек от дряхлости, делало его нечеловеческую живучесть даже более жуткой. От одного взгляда на Агнера – на его смуглую кожу, бугристые мышцы, вздутые вены на руках, морщины обветренного лица, повязку на глазу, косички и бусины бороды, выдававшие склонность к щегольству, толстый витой браслет из серебра – Правену пробирала дрожь испуга и веселого возбуждения.

– Охотно схожу с вами на гулянья, банаат[8]. – Агнер подмигнул уцелевшим глазом. – Я не так молод и красив, как тот ленивый парень, зато и не столь привередлив.

– Девушки от тебя разбегутся, Агнер, – мягко сказала Фастрид.

– У меня есть чем приманить их обратно. – Агнер снова подмигнул Правене: живо угадал что в этой деве скорее найдет сочувствие. – Любая, кто взглянет на меня благосклонно, станет госпожой моей жизни и трех сундуков шелка.

При его невозмутимом лице это выглядело не игриво, а так многозначительно, что Правена растерялась. Ей как будто подавал непонятные, но наверняка важные знаки кто-то из богов. Едва ли Агнер и впрямь собирался свататься к какой-то из этих юных дев, однако прозвучало это так серьезно, что Правена едва не засмеялась, и даже Витляна недоверчиво двинула бровью.

Фастрид бросила на нее быстрый взгляд: повзрослевшая дочь Мистины Свенельдича стала так похожа на отца в мелочах, ей самой незаметных, что оторопь брала. Светло-русыми, с легкой солнечной рыжиной волосами, тонкими чертами лица она пошла в мать, Уту, но от отца получила серые глаза с уверенным и властным взглядом. Эта властность в сочетании с яркой привлекательностью свежего юного лица, не обожженного солнцем в полях и лугах, гибким станом, плавностью движений, шелковистой длинной косой делала ее подобием богини, земным воплощением Зари-Зареницы. Сейчас, когда на Витляне была такая же, как у прочих, красно-синяя плахта и белая шушка, богатство ее семьи не бросалось в глаза, но белые руки, не знающие тяжелой работы, гордая осанка и сдержанная повелительность повадок любому дали бы понять, что эта девушка далеко не из простых – из тех, кто только шелком шьет, а не ведра скотине носит. Второе лето она жила в Киеве, но парни только любовались ею издали, не смея подшучивать и заигрывать, как с другими. Взглянув ей в глаза, всякий тут же видел перед собой ее отца, Мстислава Свенельдича, и шутки застревали в горле.

Витляна подтолкнула подругу к двери, и Правена, забыв, почему упрямилась, поспешила скрыться в полутьму избы – и от яркого солнца во дворе, и от пристального взгляда единственного Агнерова глаза, серого, как сталь клинка.

Дверь у нее за спиной осталась открытой, дневной свет пролился в избу. Ключница, ночевавшая здесь же на большом ларе, давно поднялась и ушла по делам, лавка, где спала хозяйка, была прибрана, и только вторая, напротив, еще оставалась занята.

– Пестряныч! – окликнула Витляна от порога. – Ты спишь?

Обоих сыновей Фастрид-Пестрянки в Киеве звали Пестрянычами, особенно младшего, выросшего без отца.

В ответ раздался неясный звук, выражавший сонное недовольство. Кто-то пошевелился, перевернулся, так что глазам двух дев предстали плечи и широкая мускулистая спина, а еще затылок с разметавшимися светлыми, полудлинными волосами, немного вьющимися на концах.

– Вот тебе твой Пестряныч, – сказала Витляна. – Делай с ним что хочешь.

Раздался еще один звук, выражавший досаду, лежащий еще раз перевернулся и сел.

– Кому я в такую рань понадобился, тролль твою…

Торлейв, сын Фастрид и любимый племянник княгини Эльги, устремил сонный взгляд на двух девушек; одна всем видом выражала пренебрежение, а вторая пыталась спрятаться за нее.

– Витляна? – Узнав троюродную сестру, он слегка нахмурился. – Случилось что? Отец твой прислал?

– Отцу моему ты не нужен, – не без надменности ответила Витляна и вспомнила, что надо поздороваться. – Будь цел. Нынче Зеленый Ярила, мы вот ходим, посестрим собираем… ну, и тебя заодно.

– Мы через венок не целовались, так что нет у вас законного права… Кто это там с тобой?

– Это я! – Устыдившись своего смущения, Правена шагнула ближе.

Выросшая близ княжеской дружины, она не боялась отроков и даже с незнакомыми мужчинами разговаривала свободно, не дичась, как девки-веснянки, что за всю жизнь и не видели никого, кроме близких родичей. Но Торлейв сын Хельги был не то, что простые отроки, и от самой радости видеть его Правену опутывало смущение.

– Иди поцелуй его, я разрешаю! – Витляна подтолкнула ее в спину. – А то он говорит, без поцелуев мы не имеем права его будить!

– Не сейчас! – Правена улыбнулась Торлейву. – А вот если придешь вечером на луг, то мы все тебя поцелуем. Даже ваш здешний Один хочет пойти! – с несколько наигранным оживлением продолжала она, смелостью отодвигая смущение. – А ему, может, пятьдесят лет!

– Это ты про Агнера? – Торлейв развеселился. – И точно, он вылитый Один, и возраст его – вечность, лучше даже не считать. Но поцелуется он с вами весьма охотно.

При этом замечании Витляна вытаращила глаза и отпрянула, будто ей к носу поднесли паука, а Правена охнула, отпрыгнула и засмеялась – так мало Агнер походил на того, с кем юные девы могут целоваться в теплый вечер Зеленого Ярилы.

– Вот его и возьмите с собой, – посоветовал довольный Торлейв. – Он человек богатый, ему жениться надо. Присмотрит себе кого-нибудь.

– А тебе, что ли, не надо? Ты как будто человек бедный!

– С меня игрищ хватит.

– Тебе что – девяносто лет? Княгиня сказала: она хочет, чтобы ты кого-нибудь нашел… кто тебе яичко подарит.

– Какая княгиня – твоя? – Взгляд Торлейва стал внимательнее. – Прияслава?

– Ну да. Вчера мы в поварне яйца красили с девками, толковали, кто кому хочет дарить, она и вспомнила о тебе. Вот, говорит, такой красивый парень, подарите ему…

– Да уж яйцами я не обижен, – насмешливо ответил Торлейв. – Нечего меня недотепой выставлять.

Витляна фыркнула на эту двусмысленную похвальбу, а Правена смутилась и отвернулась. Витляне легко – Торлейв ей второй вуйный брат[9], его любовные дела ее не касаются.

– Заботится княгиня о тебе, вы родня… – добавила Правена.

Вчера она втайне обрадовалась, когда Прияслава, молодая княгиня, велела ей зазвать Торлейва на игрища, а теперь страдала от неловкости.

– Благодарствую. – С отчасти насмешливым почтением Торлейв, сидя на лавке, по пояс укрытый одеялом, наклонил голову, будто кланялся. – Сама-то она придет?

– Придет, конечно. Весь наш двор будет.

– Отвернитесь, – велел Торлейв и взялся за край одеяла.

Считая дело сделанным, Витляна вышла во двор. Правена направилась было за ней, но у двери передумала и осторожно обернулась. Торлейв уже стоял возле своей лавки, завязывая гашник на тонких льняных портах. И если Агнер выглядел жутковато, как сам Один, то Торлейв был красив, как юный Бальдр. Он вырос высоким, как его отец, а чертами лица приятнее, и к тому же ему досталось все то обаяние, которое так привлекало в Хельги Красном. Правена не могла отвести от него глаз. Перехватывало дух от восторга, будто в этих чуть вьющихся светлых волосах, в широких плечах, в тонком стане заключалось само воплощение юной красоты и силы. Продолговатое лицо, прямой нос, темно-русые, почти прямые брови, глаза несколько глубоко посажены, их серый цвет на свету чуть отливает зеленью – сказывается близкое родство с княгиней Эльгой и ее дядей, Олегом Вещим. Торлейв уже успел немного загореть, и от этого светлые волосы еще ярче сияли беловатым золотом. Довольно острый подбородок придавал изящества этому лицу, и чертами, и выражением безусловно мужественному. Правена знала его с детства, видела, как растет и мужает самый красивый из племянников княгини; может, знание его высокого рода, а может, что-то другое в ее глазах делало его особенным. Сейчас, когда на него падал утренний свет из окошка, ей казалось, его кожа и волосы сами источают золотистое сияние, а глаза блестят, как речная вода, отражающая солнце.

Пошарив под подушкой, Торлейв повесил на шею золотую цепочку с золотым же крестиком – он был крещен, – и ремешок с «молоточком Тора» – этот достался ему от отца, и он носил их оба сразу. Он перехватил взгляд Правены, и в его глазах загорелась искра. После неудачи двухлетней давности, когда он было нашел на Ярильских игрищах себе невесту, но получился из этого один срам и раздор, он с неохотой думал о необходимости новых поисков, но не мог остаться равнодушен к восхищению в глазах красивой девушки шестнадцати лет. Красота русоволосой, сероглазой и темнобровой Правены была неброской, но проникала глубоко в душу; Торлейв, хоть и сам был молод, угадывал, что сейчас она только почка, что со временем она расцветет по-настоящему, а эти нежные черты, в которых уже сейчас виден ум и твердый дух, приобретут величие и гордость. Правена была прямодушна и добросердечна, но улыбалась сдержанно, будто боялась самой улыбкой выдать какую-то тайну. Подходя к ней ближе, он каждый раз удивлялся, что она лишь среднего роста; красивая осанка и уверенная повадка делали ее как-то выше на вид. Приятно было, что именно эта девушка пришла тайком от прочих его уговаривать. То есть ее прислали…

Торлейв улыбнулся, потом опустил углы рта, что придавало его улыбке значительности, будто скрепляло печатью. Правена потупилась. Ее пробирал трепет, в крови растекалось томление и разом воодушевление, чувство весны – когда кажется, что все на свете тебе подвластно, но пользоваться этой властью надо спешить, ибо она не вечна. Она сейчас как тот удалец, что верхом на волшебном коне долетал до оконца Солнцевой Дочери в ее небесном доме и имел лишь миг, чтобы поцеловать ее и надеть кольцо на палец. Только весеннее игрище и могло свести ее с Торлейвом. Они неровня, он – племянник княгини, а она – дочь хирдмана и бывшей княжеской хоти[10].

Его улыбка Правену подбодрила: он знал себе цену, но в ней видел красивую девушку, желанную подругу для игрищ. И от его обещающего взгляда, от мысли, что хотя бы нынче вечером они могут быть вместе, Правена саму себя ощутила величавой и светлой, как та Солнцева Дочь.

– Пестряныч! – с искренней мольбой произнесла она и в порыве воодушевления сделала пару шагов к нему. – Ты ведь придешь?

– Залог требуется, – очень серьезно сказал Торлейв и наклонился к ней.

Будто бросаясь в воду, Правена поцеловала его в угол рта и отскочила. Торлейв подмигнул ей: дескать, принято.

Когда они с Витляной и наконец собравшейся Влаттой направлялись к воротам, Агнер, успевший надеть хорошую беленую рубаху и подпоясаться, вежливо поклонился им:

– Я тоже приду на ваши игры, банаат. Только вы меня не обижайте – я ведь паренек молодой и робкий, – сказал он без намека на шутку, отчего это стало особенно смешно. – Яльла[11].

Влатта обернулась и помахала ему. Витляна усмехнулась, а Правена кивнула, едва услышав. Перед взором ее стояли глаза Торлейва, тот светлый пристальный взгляд, что служит предвестником любви, а губы еще ощущали тепло его кожи.

Глава 2

– Йа алла! Кто это?

Выпучив единственный глаз, Агнер, наряженный в сарацинский кафтан полосатого шелка, уставился на опушку, где было пестро от богато одетого народа. В окружении зеленой листвы и белых березовых стволов разноцветные шелка боярских одежд, узорные и гладкие, сияли еще ярче.

– Это наша старшая княгиня, Эльга, – пояснил Торлейв. – Что тебя так поразило? Ты разве еще не видел ее?

– Нет, пока не приходилось. Разве что двадцать лет назад. Но это же не женщина, это… сама Фрейя, машалла! Она сидит на золотом троне на опушке леса, вся в золоте – точно так же, как сидела, когда ее увидел конунг Хёгни… Правда, она его отправила на не самые хорошие дела, но я… будь я на его месте, я бы тоже пошел и кого-нибудь убил, если бы она приказала, валлах!

– Да уж тебе убить кого-нибудь – что мне комара прихлопнуть! – усмехнулся Торлейв.

– А вон та красивая молодая женщина рядом с ней кто?

– Это Прияслава, Святославова княгиня. Я должен пойти ей поклониться. Чтобы она увидела, что я здесь.

– А зачем ей было так надо, чтобы ты пришел?

– Да знаешь, родня говорит, что я лучший жених в Киеве, и хочет меня извести, чтобы другим завидно не было…

– Извести? Я за двадцать лет забыл это слово? Раньше оно значило примерно как «убить».

– Ну то есть чтобы я перестал быть женихом.

– А, так тебе нужна невеста! Так вон их сколько! – Агнер широким взмахом обеих рук указал на девичьи круги, будто перед ним раскинулись все сокровища мира. – Пойдем украдем парочку – одну тебе, другую мне. Идет?

– Для тебя – конечно! – Торлейв хлопнул его по плечу. – А у меня еще есть время.

– Послушай, хабиби[12]! – Агнер встал перед ним и заглянул в глаза своим единственным глазом. – Наша пухляшка намекала, что у тебя была невеста, но конунг забрал ее себе. И ты так обиделся, что больше не хочешь выбирать невест. Я только не понял, которая это – та, что теперь с ним?

– Да нет! – Торлейв качнул головой. – Эта – Прияслава, его княгиня, он на ней уже лет пять женат. А то была… ну, неважно.

– Хабиби! – Агнер не дал Торлейву его обойти. – Расскажи аами[13] Агнеру! Я ведь помню тот день, когда ты родился! Если обида жжет твое сердце, пойдем и убьем его! Я с тобой, зу́ла[14]!

– Нет, хабиби! – Торлейв, успевший перенять кое-какие из любимых словечек Агнера, коснулся его плеча. – Это была бы для меня плохая женитьба, но девушка сама предпочла князя. Только это ей счастья не принесло. Он только опозорил ее, и княгиня Эльга увезла ее далеко на север. Не знаю, что с ней сейчас, и знать не хочу. Но мне нужна особенная невеста, чтобы не уронить нашего рода, а здесь таких нет. Когда найдется подходящая, я тут же скажу тебе и мы… что-нибудь предпримем.

– Обещаешь?

– Обещаю. Если хочешь, идем со мной к княгине. Думаю, ей будет любопытно на тебя взглянуть.

– Я не смею предстать… – Агнер с сомнением взглянул на себя, хотя его полосатый кафтан выглядел роскошно среди обычных беленых рубах. – Но отважный воин должен всегда следовать за своим вождем, хоть в пасть самой Хель, валлах!

Зеленую Пятницу отмечали под склоном Святой горы, поблизости от святилища и жальника, переходящего в луга и рощи. Сюда сошлись и кияне, и жители ближних сел; было людно и шумно, вразнобой гудели рожки. Для Эльги привезли деревянное резное сидение со спинкой – не такое роскошное, как беломраморный тронос, что подарил ей цесарь, Роман-младший, но, когда его покрыли золотистым шелком, оно и впрямь стало похоже на золотой престол. Сидя в нем, одетая в зеленое шелковое платье, расшитое золотом, с белым покрывалом, отделанном золотой тесьмой, с золотыми подвесками моравской работы на висках, Эльга была живым воплощением Вечерней Зари. В другом кресле сидела молодая княгиня Прияслава, в ярко-красном платье, будто Утренняя Заря. Третье, для князя, стояло пустым: Святослав чуть поодаль лежал прямо на траве. Его окружали те его гриди и приближенные, кто уже был в годах и женат, из-за чего не мог плясать в кругу с девушками. Возле князя стояла бочка пива, отрок с ковшом живо подливал в любую протянутую к нему чашу или рог.

Мужчины и старшие женщины вокруг двух княгинь следили за тем, как Витислава Мстиславна водит девичий круг – то петлями, то змейками, то вновь выстраивает его в кольцо и начинает песню с притопом. Она цепляла каждый взгляд, будто камень-самоцвет среди горошин, и ее лицо сияло уверенностью. Беленая сорочка была отделана красным шелком с золотым узором, на очелье блестели золотые моравские подвески чуть поменьше, чем у Эльги. Лишь одно лето назад Мистина привез подросшую дочь из Выбут, и она вошла в девичий круг уважаемых родов киевских, будто лебедь в утиную стаю – с шумом крыльев и бурлением волн, раздвигая все перед собой. Девичьими плясками она правила так же уверенно, как отец ее – полка́ми на поле брани и боярами в совете.

С девушками ходила и юная княжна Бранислава, единственная дочь Эльги. С раннего детства ее наряжали не хуже взрослой княгини – в платья цветной шерсти, узорного шелка, с золотым и серебряным позументом, с драгоценной тесьмой. Чуть ли не впервые в жизни она сегодня надела праздничный наряд полянских дев: сорочку из беленого плотного льна, красно-синюю плахту, белую шушку. Тонкий красный поясок был не соткан из шерстяной пряжи, как у всех, а сшит из красного узорного шелка, таким же было очелье, а кольца на нем – узорные, серебряные, моравской работы. В этом наряде тринадцатилетняя Браня казалась совсем взрослой, таких уже замуж выдают, но у этой взрослости был пронзительный оттенок юности: как первая земляника с белым бочком, в которой нетерпеливая рука жаждет обрести еще только грядущую сладость лета. У Эльги щемило сердце от радости и тревоги: что-то ждет ее дочь? Пока она ни с кем не сговаривалась насчет сватовства, но знала, что замужем дочь будет жить, скорее всего, очень далеко от матери. Дочь стала взрослой – не оглянешься, как объявится тот молодец, что увезет ее. И не самой Бране выбирать его в кругу: княжеская дочь увидит мужа впервые уже на свадьбе.

Стараясь отвлечься от этих мыслей, Эльга огляделась и заметила поблизости Торлейва. Племянников у нее была целая стая, но единственному сыну Хельги Красного, своего сводного брата, она отвела особое место в сердце. Правду сказать, Торлейв это заслужил – и не только красотой. В двадцать один год он знал четыре языка, умел читать и писать по-гречески и по-моравски. Благодаря знаниям и высокому роду уже приобвык знаться с большими людьми – греческими послами и немецкими царедворцами, но охотно брался и за такие поручения, которые требовали несколько дней подряд проводить в седле.

Сейчас его взгляд с явным удовольствием покоился на лице Прияславы, молодой княгини; Торлейв ждал, пока она его заметит. Прияславе было двадцать два года. Красота ее находилась в расцвете, лицо с крупными чертами и бровями-стрелами, приподнятыми к вискам, дышало уверенностью и силой духа. Всякий, кто видел ее, понимал: не только ради наследства отца ее, смолянского князя Сверкера, Святослав избрал ее в водимые жены. О ней рассказывали, что в детстве она побывала на том свете и что ее давно покойная бабка, колдунья Рагнора, порой приходит к ней во сне и делает предсказания. Из-за этого ее немного опасались, как всякого, кто слишком близок с Темным Светом. Однако сейчас, радостная и оживленная, в красном греческом платье с широкими рукавами и золотисто-желтыми узорами, она казалась воплощением самой земли-матери в ее летнем расцвете. На коленях у нее сидел ее сын, пятилетний Ярополк.

– Тови! – окликнула Эльга племянника. – Вот и ты! Что стоишь, иди туда скорее!

Услышав это имя, Прияслава тоже обернулась, хотела поздороваться, но воскликнула:

– Кого это ты привел с собой?

В шаге позади Торлейв стояли еще трое. На двоих из них, хоть они и выглядели весьма своеобычно, Прияслава не обратила внимания – их она знала. А при виде третьего даже княгиня могла бы вытаращить глаза.

Агнер почтительно поклонился и стянул с головы потертую шапочку красного шелка, но промолчал – к нему пока не обращались.

– Я подумал, вам будет любопытно на него взглянуть. – Торлейв знаком предложил спутнику подойти еще ближе. – Его зовут Агнер, и он из тех хирдманов, которых мой отец когда-то привел с собой из Хедебю. Он был с ним во всех походах – и в последнем тоже. Но с Перезваном он из Бердаа не вернулся, его все считали погибшим. Он объявился совсем недавно – с печенежскими торговцами.

– Где же он был все эти двадцать лет?

Торлейв движением руки предложил Агнеру отвечать самому.

– Приветствую тебя, госпожа, да пошлют тебе боги здоровья и процветания! – Агнер еще раз поклонился. – И тебя тоже, госпожа. Я отвечу на все вопросы, но сначала хочу заверить: нет моей вины в том бесчестье, что я остался жив, когда господин мой, Хельги конунг, пал в сражении. Я даже не видел его гибели – еще до того я получил стрелу в грудь и концом сабли по лицу, и больше я о той битве ничего не помню. Я смутно видел, как белые девы в кольчужных платьях ходят среди мертвых, поднимают тех, на кого указал Один, и уносят ввысь. Я ждал, что они возьмут и меня, поскольку считал себя мертвым. Но подняли меня сарацины, жители города. Они пришли обирать трупы, но заметили, что я жив. Могли бы добить – но не сделали этого, не из милосердия, а из корысти. Я тогда был в тех же годах, – Агнер показал на Торлейва, – а рана в груди оказалась неглубокая, и они решили выходить меня и продать. Так и сделали.

– Ты был продан в рабство?

– Да, госпожа, но от первого хозяина я ушел, едва окреп. Надеюсь, тем людям принесли счастье деньги, вырученные за меня, все-таки без них я бы умер среди трупов. Дальше я свои силы продавал уже сам. И бросало меня по свету белому – от Кордовы до Страны Сина. Я поменял несколько хозяев, сам под конец занялся торговлей… Потом в Дамаск пришла черная хворь, перемерло много народа, и моя жена с двумя детьми… Я имею в виду последнюю жену – до того была еще одна, а сын от нее погиб, когда на Сулеймана под Саркелом напали какие-то утырки… то есть вошееды… И решил я, что пока меня самого не зарыли в чужой земле, стоит попробовать вернуться домой. А уже в Киеве я узнал, что здесь живут вдова и сын моего прежнего вождя, Хельги конунга. Вот и решил побыть пока с ними, а потом будет видно, пробираться мне на север или остаться здесь.

– Ты, видно хорошо знаешь наречия и обычаи разных народов? – спросила Эльга, слушавшая с искренним вниманием. – Все южные страны и пути между ними?

– Могу говорить и на сарацинских наречиях, и на хазарском, и на булгарском, и с рахдонитами малость могу объясниться.

– Ты принял там бохмитскую веру?

– Нет, госпожа. Ни угрозы, ни посулы не побудили меня отказаться от богов моего отца. – Агнер указал себе в грудь, на «молот Тора». – Я слишком многим обязан Одину, чтобы его предать, и он всегда может на меня рассчитывать.

И это заявление, сделанное со сдержанным достоинством, никому не показалось смешным.

– Память моего брата Хельги мы чтим до сих пор. – Эльга участливо наклонила голову. – Он не дожил и до тридцати, но приобрел славу, богатство и почет… Я надеюсь, сын унаследовал его удачу.

– Почту за честь служить ему, если будет твоя и его воля. – Агнер снова поклонился.

– Такой человек может быть нам очень полезен, да, Тови?

– Не сомневаюсь. Хоть я уже не отрок, а могу у него научиться многим полезным вещам.

– Но не сейчас. Иди, а то тебе ни одного яичка не достанется.

Отданный с улыбкой, это тем не менее был приказ; поклонившись, Торлейв направился в сторону девичьего круга.

На полпути на него наскочила Правена – так, будто бежала от кого-то. От неожиданности схватив ее за плечи – иначе она боднула бы его в грудь, – Торлейв ощутил, что шушка ее мокрая сверху. Бросил взгляд поверх ее головы и встретился глазами с Гримом – средним сыном покойного Гримкеля Секиры. Тот смотрел на него с вызовом и досадой. Сообразив, к чему это, Торлейв выпустил Правену и взглянул ей в лицо.

– О, это ты! – Из ее глаз ему навстречу ударили лучи света, и одновременно в этих глазах заблестели слезы. – Я уже думала… ты не придешь.

За время беседы Торлейва с княгинями прочие парни устали ждать, пока девушки перепоют все песни, и принесли из речки Киянки несколько ведер воды. Ковшом каждый запасся из дома. Унегость, младший Вуефастов сын, громко заливисто свистнул – и девы, знавшие, что это значит, с визгом бросились врассыпную. Парни, зачерпнув ковшами воду из ведра, погнались за ними; одни норовили облить ту, какая подвернется, а другие выцеливали единственную, от которой хотели получить красное яичко, а в придачу поцелуй.

Унегость с ковшом кинулся к Правене, но она увернулась и побежала прочь. Гонясь за ней, на бегу Унегость столкнулся с Гримом, и от толчка оба разлили воду друг на друга. Вокруг хохотали над их незадачей, советовали им поцеловаться между собой. Оба наперегонки бросились к ближайшему ведру. Воды там оставалось на самом дне; толкаясь, они кое-как набрали по полковша и устремились на поиски той же добычи. Правена бегала среди толпы, хоронясь за других девушек. Унегость первым ее заметил, бросился туда, поднял ковш, замахнулся… Но, когда из ковша уже вылетел длинный водяной язык, между Унегостем и Правеной пробежала Явислава – внучка боярина Острогляда, и весь запас достался ей.

Явислава взвизгнула и обернулась к Унегостю, стряхивая воду с рук. В свои пятнадцать лет она была очень худа, и все усилия матери раскормить девицу на выданье ни к чему не приводили. Черты лица у нее были миловидные, хоть и жестковатые; при очень светлых волосах она обладала карими глазами – единственное наследство от моравского прадеда, князя Предслава. Сейчас она выразительно вытаращилась на Унегостя, в мнимом возмущении показывая ему свои мокрые рукава – вот что ты натворил! Потом, с таким видом, будто неохотно исполняет обязанность, добыла из-за пазухи красно-бурое яичко и подала Унегостю. Хмыкнув: дескать, не того я искал, ну да ладно! – он подошел и поцеловал ее. Явислава вздернула нос и отвернулась.

Унегость огляделся и встретил насмешливый взгляд Витляны. Пока парни обливали девок водой, как Перун-батюшка будет наступающим летом поливать землю-матушку дождями, а те в ответ дарили красные яйца, как земля будет дарить плоды, Витляна стояла среди этой бури, невозмутимая, как вечно юная Заря, равнодушная к дождевым брызгам и недоступная. За кем бы молодой Перун ни бегал, его судьба уже почти решена.

Унегость отвернулся в досаде и как раз заметил Правену, застывшую перед Торлейвом.

– Ты все-таки пришел! – выдохнула Правена.

– Я же обещал.

Торлейв и забыл об этом обещании, но при виде Правены снова вспомнил. А она вспомнила про желтенькое яичко, расписанное красными узорами, – она берегла для него, уклоняясь от попыток Унегостя и Грима им завладеть. Но нельзя же просто вынуть такой дар и сунуть в руки! В глазах Торлейва при виде Правены отразилась радость, но она понимала: он вспомнил о ней только тогда, когда увидел.

– Ну, пойдем же.

Она робко потянулась к его руке, и Торлейв подал ей свою крупную кисть. Правена повела его в круг, необычайно гордая своей добычей.

Унегость молча проводил их взглядом.

Глава 3

Королевство Восточная Франкия, аббатство Кведлинбург

год 961-й от Воплощения Господня

– Настало время нам проститься с тобою, возлюбленная во Христе дочь моя.

– Как, уже? Ты покидаешь меня, господин, отец мой?

– Пора мне, по воле архиепископа Вильгельма, вернуться в Трир, в мой прежний монастырь Святого Максимина. Я вижу слезы на твоих глазах, сколь позволяют мне собственные, и Господь простит нам эту слабость после того, что мы пережили вместе – после твоих забот обо мне, после ужасной дороги, опасности для жизни и крови из ран, кою мы пролили с тобой в один и тот же страшный день. Но все позади, и я рад оставить тебя в таких добрых и надежных руках. Ты будешь жить счастливо с чистыми благородными девами, соединенная с ними чашей любви. Преподобная матушка, госпожа наша Матильда, станет заботиться о твоем спасении и дарить тебе радость духовную, как если бы ты была ей истинной дочерью.

– Но я когда-нибудь еще увижу тебя, отец мой?

– Если даст милость Божия и обстоятельства жизни, ты еще увидишь мое лицо. Но ты не должна печалиться по причине дальнего расстояния, когда моя любовь верно пребывает с тобой в утешении Святого Духа. И то лучшее, что во мне есть, сиречь вера неложная и любовь неубывающая, пребудут с тобою всегда. Преподобная мать, госпожа Матильда, подберет сестер, чтобы обучили тебя тевтонской нашей речи, латинскому чтению, письму и пению, наставят тебя в вере и монашеской жизни лучше, чем это мог бы сделать я. Пока же двух принесенных тобою обетов, целомудрия и послушания, достаточно для жизни здесь. И знай, что на небе у тебя есть верная подруга и надежная защитница – та ангельская душа, чье прежнее земное имя ты теперь носишь. Непрерывно она молит Господа за нас обоих – за тебя и за меня, верного в любви Адальберта…

– Попрощайся с досточтимым во Христе отцом, сестра Бертруда. Негоже задерживать его.

– Прощай же, возлюбленная во Христе мать, и ты, возлюбленная дочь. Да будет дочь во всем благо́м послушна матери, да будет мать предана спасению дочери.

– Скажи: мир вековечный Христов пусть хранит тебя, пастырь любимый!

– И я, преподобная матушка, в благодарность вам тоже отвечу словами Алкуина:

Ныне прощай, о сестра, во Христе дорогая подруга,
Образ добра и любви, ныне проститься пора.[15]

* * *

– Не утомился ли ты, гость дорогой? Толкотня эта – видишь, народу сколько собралось! А ты с дороги только что. Пойдем домой, отдыхать тебя устроим. Вон, хозяйка моя с чадами малыми уже собирается.

Боярину Станимиру Предславичу приходилось почти кричать, наклонившись к самому уху собеседника – иначе тот не разобрал бы слов за шумом гудьбы и множества людских голосов. Перед ними кружился большой круг, в нем еще маленький, а между ними молодцы и парни плясали, выхваляясь друг перед другом. Дети носились, будто стая воробьев, между и внутри пляшущих взрослых кругов, с визгом проскакивая под цепью рук; так и будут бегать, пока не повалятся от усталости и не будут унесены родителями домой спящими.

– Ньет. Ньет, благодарност… благодар… ную.

Отвечая, гость боярина Станимира не смотрел на хозяина, хотя человеком был весьма учтивым, и Станимир хмыкнул про себя – ясно, в чем тут дело. Взгляд гостя пристально следил за кем-то в девичьем кругу, как привязанный.

– Йа прошу тебья побыть здесь больше времья… Весело смотреть…

– Тут до самой ночи будет веселье – до первой зари станут траву топтать, а потом еще в гости пойдут друг к дружке. Может, и к нам заглянут.

– И к нам загльянут? – Оживившись, гость наконец с усилием оторвал взгляд от девок и посмотрел на хозяина.

– Женки молодые, что моей жене в версту.

– Эти, ньет? – Гость слегка указал на пляшущий круг, не очень понимая, что значит «в версту».

По нему сразу было видно – иноземец, причем не варяг. Варягов кияне сразу отличали, и почти каждый умел кое-как столковаться. Но этот был и одет по-иному – красная рубаха, отделанная тонкой полоской темного узорного шелка, имела хитрую завязку из того же шелка на левом плече, а не застегивалась на круглую застежку под горлом. Рубаха была длиннее обычных – ниже колен, а под ней виднелись шитые шелковые же чулки, каких русы и варяги не носили. Овальное лицо, довольно приятное, светло-карие глаза, прямые темные брови, темно-русые, с проблеском рыжины пышные волосы средней длины. Среди русов гостя выделяло и то, что вместо бороды его щеки и подбородок покрывала рыжевато-русая щетина – а ведь лет ему было не менее двадцати пяти. По этому признаку опытные кияне, повидавшие разное, живо смекали: перед ними гость из дальних западных краев, из приверженных римской церкви земель. Русы, славяне и варяги к таким летам уже отращивают приличную бороду.

Станимир Предславич, видный муж из киевских «моравов» – так звали христиан, научившихся вере не от греков, а от моравов, – будучи года на два старше, носил рыжую, довольно пышную бороду и усы. Темно-русые волосы падали на широкие плечи, бруснично-красный кафтан облегал мощную грудь. С крупными чертами овального лица, Станимир Предславич производил впечатление человека уверенного, основательного и сознающего свое достоинство. И неудивительно для того, чей отец по рождению принадлежал к моравским князьям и был по первому браку зятем самого Олега Вещего.

– Не эти. – Отвечая на вопрос гостя, Станимир покачал головой. – Девки – они сами с собой догуливают. У меня в дому такой невесты нет, старшей нашей только, может, через зиму или две плахту надевать – это жена знает… Ишь, засмотрелся! – хмыкнул он себе под нос. – У вас небось таких игрищ не водится?

– Да. Ньет! – Гость взглянул на него, подняв брови. – У нас водится все совсем такое. – Он слегка обвел рукой полный людей луг. – Зоннвендфойер[16], деви пляшут, собирают трави и цвети, делают эти… колца. – Он обрисовал руками, не вспомнив слово «венок». – Все это есть. Ровно так. Какая есть красивая дочь королевы! – вырвалось у него. – Лучше всех дев, клянусь Ви́рго Мари́а[17]!

– Да, княжна выросла хороша, – кивнул Станимир. – Но ты, коли будешь у княгини, еще посмотришь на нее. Дочь при ней живет, не при князе.

– Когда ми пойдем к ней? – Гость повернулся к Станимиру, забыв, что они уже говорили об этом.

– Да как пожелаешь… только все же справиться бы сперва… у знающих людей. – Станимир задумчиво почесал в бороде, не желая обнаруживать собственных опасений. – А то как бы не вышло… возмущения какого.

– Где эти знающие люди? Они есть здесь зейчас – кто-то из них?

– Ну разве… – Станимир огляделся. – О! Пестряныч! – рявкнул он так, что гость возле него вздрогнул. – Пойдем-ка! – позвал он, призывно помахав кому-то рукой, и повел гостя за собой.

Раздвигая толпу, они прошли через луг, и гость вдруг увидел знакомое лицо.

– Торлиб! – Он остановился перед парнем, которого держала за руку молодая девушка. – Торлиб, это ти. Приветствую тебя! Ти помнишь меня? Я – Хродехальм, ми видели себя в Франконовурте, в пфальце Оттона, наш кюниг… два зима прошло. Бэати́ссима ви́рго Мари́а! Я есть рад тебе видет!

– Ого… Дэмонио месимврино![18]

От растерянности Торлейв даже не сразу сообразил поздороваться – когда вспомнил лицо пышноволосого красавца в дорогой красной рубахе на немецкий образец. Похлопал глазами – мерещится? Вот уж кого он не ждал увидеть здесь – на Зеленого Ярилу близ киевской Святой горы. Да и вообще где-нибудь.

– Хро…

– Хельмо! Помнишь, ты звал меня Хельмо, как друг, звать зейчас снова так! Ти есть мой друг опьять, да?

– Сальве! – Нужное слово наконец выскочило из закромов памяти, и Торлейв улыбнулся. – Тэ салюто![19]

– Аве! – засмеялся Хельмо и на радостях, видя, что и правда узнан, похлопал Торлейва по плечу. – Бонум весперум![20]

В те два с лишним месяца, когда русское посольство дожидалось во Франконовурте возвращения короля Оттона, уехавшего на войну, Торлейв и правда часто встречался с Хельмо. Того приставили к русам, поскольку он знал славянский язык – правда, тот, на котором говорили гаволяне. Но собственный язык «восточных франков» имел немало общего с языком руси, и они объяснялись на смеси этих четырех наречий. Торлейв тогда считался при Оттоновом дворе диковинкой – в девятнадцать лет он свободно говорил, читал и писал по-гречески, что могли только редкие, славные своей ученостью служители церкви. Правду сказать, когда сошло в могилу поколение тех мудрецов, писателей и стихотворцев, коими славится двор Карла Великого, даже более близкая франкам и саксам латынь пришла в запустение. Чтобы не скучать, Торлейв, имея охоту к языкам, стал обучаться у придворных диаконов латыни и к концу второго месяца уже мог не только обменяться приветствием, но и поддержать несложный разговор. За две зимы та мудрость повыветрилась – в Киеве никто больше не знал ни слова по-латыни. Кроме епископа Адальберта, ненадолго приезжавшего следующим после того посольства летом.

– Как с дерева слетел, да? – ухмыльнулся в рыжую бороду Станимир. – Меня самого вчера под вечер вот обрадовали. Приехал с челядином – гостем буду, дескать…

– Почему к тебе?

Торлейв удивился: Адальберт, будучи в Киеве, со Станимиром даже познакомиться не успел.

– Поклоны привез от родственницы нашей… братучады моей, бывшей нашей… от Горяны Олеговны, словом. – Произнося это имя, Станимир понизил голос и наклонился к Торлейву.

– Горяны? – в удивлении прошептал тот, и Станимир утвердительно опустил веки: дескать, да, но кричать не будем.

– Теперь иначе ее там нарекли как-то. Бери-труд, вроде того.

– Сестра Бертруда бишоф[21] Адальберт нарек ее, – подтвердил Хельмо, только у него вышло «зестра».

От сознания важности этих вестей Торлейв слегка переменился в лице. Вдруг вспомнив, куда и с кем шел, обернулся: Правена так и стояла в шаге за его спиной, на ее лице явно отражалась борьба со зреющей обидой. Торлейв поколебался, потом повернулся к ней и взял за обе руки.

– Обожди немного, – шепнул он ей. – На кой ляд встрешник их принес, но надо мне поговорить с ними. Дело важное. Поди пока к девкам.

– Хорошо, – согласилась Правена и отошла.

Даже по походке ее было видно, что обида режет ей сердце. Только встретились, двух шагов сделать не успели…

Но Торлейв уже отвернулся от нее. На уме у него была совсем другая женщина – Горяна Олеговна. Злополучная вторая жена князя Святослава, с которой тот прожил несколько лет, силой отобрав невесту у своего сводного брата Улеба. Брак этот был противен и невесте, и всей родне, да и сам Святослав в нем не находил радости. Эта женитьба разлучила его с Прияславой, его первой женой – единственной, кого он и правда любил, но и выпустить из рук правнучку Олега Вещего и единственную дочь-наследницу прежнего, до Ингвара и Эльги, киевского князя он не решался. Года полтора Горяна томилась в замужестве, а Прияслава – в добровольном изгнании, у себя на родине. Трудность разрешилась благодаря епископу Адальберту. Ни в чем тот не преуспел в Киеве, но Эльга добилась от сына разрешения для Горяны уехать с Адальбертом во Франкию и там поступить в монастырь, которым правила сама королева Матильда, мать Оттона. Адальберт заверил, что монахиня не может выйти замуж и принадлежит одному только богу. К богу христиан Святослав не питал любви, но ему одному и согласился уступить нелюбимую жену.

Осенью Горяна Олеговна уехала вместе с Адальбертом. Торлейв знал, что путь их протекал не гладко, что древляне пытались захватить ее, при этом и сама Горяна, и Адальберт были ранены, а кто-то из его спутников-немцев даже убит. Однако Люту Свенельдичу, сопровождавшему отряд, удалось почти целыми спровадить епископа с его дружиной за границы Русской земли и подвластных ей племен. Что с ними случилось дальше – уже две зимы никто не знал. О Горяне в Киеве не принято было вспоминать: Эльга стыдилась всего этого дела, и насильственной женитьбы сына, которую не смогла предотвратить, и ее бесславного исхода. Однако Горяна не перестала быть правнучкой Олега Вещего, и Торлейв был уверен, что о ее дальнейшей судьбе Эльга очень даже захочет услышать.

Невольно он бросил взгляд в сторону опушки, где сидела княгиня. Хельмо смотрел туда же, дожидаясь, пока Станимир объясниться с Торлейвом. Там Витляна подвела Браню к матери, и та, румяная и сияющая, что-то оживленно ей рассказывала.

– И что она? Горяна? – вполголоса спросил Торлейв. – Жива?

– О да! – очнувшись, подтвердил Хельмо. – Она живет в аббатстве Кведлинбург, под властью аббатисы, королевы Матильды.

Хельмо произнес «шивьет» вместо «живет», и многие слова у него выходили непохожими на себя, но Торлейв привык разбирать такую речь и легко его понимал.

– Она здорова и благополучна, уже может объясниться на саксонском языке, читает по-латыни, хотя пока мало понимает. Ее научили писать, чтобы со временем она смогла работать в скриптории. Она живет в покое, довольстве и почете – любая благородная женщина, девица или вдова, была бы довольна такой жизнью. Однако она желает стать монахиней в обители, по уставу святого Августина – так велико ее рвение. Удивительно, что в этой варварской стране… Сам Господь наставляет ее и вкладывает в душу такой огонь.

– Она всегда такой была, – кивнул Торлейв. – Все твердила, что хочет слово Христово нести, будто святая Фекла Иконийская. Ну да ладно. Ты ведь из такой дали не затем приехал, Хельмо, ами́кус ме́ус[22], чтобы от нее поклон передать?

Хельмо выразительно огляделся, и Торлейв, поняв его, кивнул и сделал знак, приглашая за собой. Они отошли с луга и присели на траву, отделенные от пестрой толпы стволами берез и кустом орешника. На самой опушке уселись трое, на кого Хельмо косился не без опаски – одноглазый здоровяк зрелых лет и два парня. У одного смуглая кожа и крупный орлиный нос обнаруживали греческую кровь, но волосы были светлые, белесые. У другого черные как уголь волосы, такие же густые брови и бородка на бронзовом лице выдавали сына каких-то кочевых народов.

– Кто это? – Хельмо опасливо кивнул на них. – По виду злодеи, почему они здесь зидят?

– Не бойся это мои люди. Кустодия[23].

– Черный – он не унгарий? Этому племени нельзя доверять!

– Успокойся, он не угрин, он хазарин.

– Хазарин? – Светло-карие глаза гостя раскрылись еще шире. – Здесь есть хазары?

– Есть, но в городе их мало. Моя мать привезла кое-кого из Карши. Илисара я с рождения знаю, он вырос у нас в доме. Хазары и правда схожи с уграми, но это другое племя, у них и язык совсем другой. Ты можешь его не опасаться, это мой человек.

– Он говорит на каком-нибудь понятном языке?

– На славянском и на русском, как я.

– А знаешь ли ты хазарский? – еще сильнее оживился Хельмо.

– Знаю, но хуже, чем греческий.

– Да ты просто клад учености! – восхитился Хельмо. – Даже эрцканцлер Бруно не знает столько языков!

– Ну, если бы он родился в городе, где хазары и греки, а рос там, где русы и славяне, тоже знал бы! – Торлейв усмехнулся.

Своими знаниями он особо не гордился – хорошо помнил те времена, когда знание четырех языков приносило ему одни беды. С первых лет жизни Торлейв с матерью говорил по-славянски, с нянькой – по-гречески, с воспитателем – по-варяжски, с челядью – по-хазарски. После переезда в Киев первые несколько лет Торлейва понимала только мать и прочие домашние: он изъяснялся на немыслимой смеси славянских, варяжских, греческих и хазарских слов. Княгиня Эльга часто звала к себе Фастрид с сыном; беседуя с красивым светловолосым мальчиком, она смеялась и ужасалась его ломаной речи, где не понимала половину слов. Очень многие дети на Руси, имея отца-варяга и мать-славянку, с каждым из родителей говорили на его языке; сама Эльга и все ее братья и сестры были такими. Ладожские варяги еще понимали язык чуди. Но четыре языка производили путаницу в голове малолетнего Торлейва и других детей дома. Он и сейчас помнил, как трудно ему было разобраться: какие слова понимают в русско-варяжской дружине, какие – кияне полянского племени, какие – Акилина и другие челядины из греков, какие – Илисар и его родители-хазары. Выросшие в одном положении, Торлейв, Патрокл, Илисар и Влатта с детства говорили на смеси языков, которая стала служить им чем-то вроде особого языка, понятного только им.

Но если дети Акилины могли расти, как им заблагорассудится, то законному сыну Хельги Красного в Киеве пренебрежение не грозило. Помимо Бёрге, за его воспитанием как мужчины присматривали и оба ближайших знатных родича – воеводы Асмунд и Мистина. Торлейву предстояло многому научиться, чтобы быть достойным своего рода и судьбы. К счастью, мальчик оказался очень способным, и к двенадцати годам, когда Асмунд вручил ему первый меч, его речь очистилась и он почти не путал языки. Слабее всего у него был хазарский – на нем он сейчас мог говорить только с Илисаром.

Да еще и Агнер Одноглазый за полмесяца в Киеве приучил весь дом говорить «хабиби»!

Однако благодаря собственному опыту Торлейв без удивления слушал Хельмо, у которого смешались в голове родное саксонское наречие, выученное от кого-то западно-славянское и еще латынь, достояние образованных людей при Оттоновом дворе.

– Так для чего ты приехал?

– Приехал он узнать, не перебьют ли их всех, как они только в Киеве покажутся, – вместо Хельмо ответил Станимир.

– Их всех? – Торлейв едва не подпрыгнул. – Вас много?

Дернул головой – оглядеться; трое его бережатых тоже привычно бросили взгляды по сторонам, двинув руки к рукоятям ударных ножей (более серьезного оружия на гуляниях, конечно, ни у кого не было).

– Здесь пока я один! – Хельмо показал палец. – И в доме у Станимира мой слуга, Куно. Остальные ждут на Моравской дороге, в двух переходах отсюда. Нас четверо: я и Рихер из королевской канцелярии, диакон Теодор и аббат Гримальд. При нас десять слуг.

– И куда вы с таким воинством?

Аббат, да еще диакон! Уж не желает ли Оттон, после недавнего посрамления епископа Адальберта, снабдить Русь новыми учителями веры! Но уж в этот раз его о том не просили.

– Мы имеем посылание от… господина нашего Оттона к королям Ругии – Хелене и сыну ее Святославу. Но пока об этом знаете лишь вы двое. – Хельмо доверительно взглянул на Станимира и Торлейва. – Досточтимый епископ Адальберт не встретил здесь доброго приема и на обратном пути едва не погиб, мы не можем верно знать, хорошо ли встретят нас… и не прикажут ли убить или заковать. Опасаясь беды от народа либо правителей, решили мы сперва разведать и заручиться поддержкой… как гости и послы, кого Бог велел оберегать.

– Не думаю, чтобы кто на вас с дубьем кинулся, – с сомнением ответил Торлейв. – Вспоминают вас, немцев, это да. Но это не мне решать. Это нужно…

Он еще раз огляделся, уже с новым чувством, зная, кого ищет.

– Будь так добр, амикус меус, чтобы пойти к королеве Хелене и склонить ее благосклонно принять нас. Мы не оставим без подарков и ее, и ее сына, и, разумеется, тебя, ради твоей дружбы. Господин наш Оттон больше прежнего желает дружбы и мира с ругами и снабдил нас в достатке… доводами, чтобы подкрепить их. У нас очень, очень важные вести для королевы Хелены, клянусь санкти[24] Вальпурга фон Айхштетт!

– Важные вести? – Торлейв пристально взглянул в его встревоженные светло-карие глаза, но тут же отвел взгляд. – Хорошо. Я пойду к коро… к княгине и скажу ей о вас. Завтра утром… или к полудню ближе, как отдохнут. Сейчас возле нее лишних ушей слишком много. Да и не дело на гулянии ее заботами томить.

– Благодарю тебя! – с облегчением ответил Хельмо. – Гратиас тиби аго![25] И Део гратис[26], что послал мне такого верного друга в этой далекой и опасной для христиан стране!

Глава 4

Слово свое Торлейв сдержал и назавтра еще до полудня отправился к старшей княгине. Однако, увидев его у себя в избе, Эльга ахнула и прижала руку ко рту. Опрятной чистой одежде племянника явно противоречило разбитое лицо.

Поклонившись, Торлейв выпрямился, и Эльге бросилась в глаза кровавая ссадина через бровь, едва засохшая, такая же ссадина на переносице, возле другого глаза багровый синяк, не считая мелких ссадин. По несколько неловким, осторожным движениям было видно, что под одеждой кроются ушибы. Разбитые костяшки пальцев говорили сами за себя.

Сидевший здесь же Мстислав Свенельдич негромко, выразительно просвистел.

– О Пантократиос Теос![27] – Эльга подалась вперед. – Тови, что с тобой?

Торлейв слегка поморщился, насколько позволяла разбитая бровь:

– Безделица. Не о чем говорить.

– Это они вчера на ночь глядя с парнями порезвились, – сказал Мистина. – Я сам уже ушел, мне Велько рассказал. Он тоже расписной пришел, но не настолько.

– С какими парнями?

– А с Игморовой братией. – Торлейв взглянул Мистине в глаза, без слов обращая к нему просьбу держать свою осведомленность при себе.

– Для этого была причина? – Эльга опять посмотрела на Торлейва, нахмурившись, смарагдовые ее глаза сердито сверкнули.

Что приближенные Святослава не любят ее собственных ближиков и между ними порой случаются мелкие и крупные стычки, для Эльги новостью не было. Но при виде разбитого лица Торлейва в ней загорелся материнский гнев и жажда наказать обидчиков.

– Нет, госпожа. Одна удаль молодецкая. Но я пришел тебе сказать о деле поважнее. Хорошо, что ты тоже здесь, Свенельдич.

…И правда, причины никакой не было. Попрощавшись со Станимиром и его немецким гостем, Торлейв, все еще в удивлении от этой нежданной встречи, вспомнил, зачем все собрались на луг, и направился к девичьему кругу. Когда вода в ведрах кончилась, а девушки обсохли у костров и отдышались, Витляна завела новый хоровод. Это было важной частью начала лета, и здесь требовалось умение и присутствие духа. Сначала круг движется слева направо – противусолонь, и так заходит на Темный Свет. Девицы шли с важным видом, сознавая важность этого действа и скрывая тайный страх: на Темном Свете каждый шаг может иметь немалые последствия.

– Я посею белый лен, – запела Витляна.

– Ой, дид-ладо, тонкий лен! – подхватили прочие.

И тонок, и волокнист,
Ой, дид-ладо, волокнист!
Уродился белый лен,
Ой, дид-ладо, белый лен!
И тонок, и волокнист,
Стал лен зеленети,
Ой, дид-ладо, зеленети!
Стал лен созревати,
А я молодешенька
Начала горевати:
С кем лен мне брати?

Девушки по очереди отвечали ей за свекра, за свекровь, за суженого, и все помогали работать. То, что правильно сделано на Темном Свете, обернется удачей и в белом свете, и Витляна сейчас делала работу богини, дарящей земным полям хороший урожай, женским рукам – удачную работу на весь год, а самим себе – хорошее замужество.

Правена к тому времени вернулась в круг. С самого утра радость бурлила в ней, серые глаза Торлейва стояли перед взором – взгляд пристальный и тем самым обещающий… что? Она ему не ровня, и не будет его мать ее сватать, как тем летом сватала у княгини Малушу, – об этом Правена прекрасно знала. Но так далеко заглядывать не хотелось. Она уносилась мыслями в темноту рощи, воображая, как он обнимет ее, и сердце замирало. А что потом? Да как будто ничего… там видно будет. Венец устремлений юной девы – подтверждение любви того, кто запал в сердце, от чего взгляда пробирает сладкая дрожь. А то, что бывает потом – бывает уже не с девой.

И вдруг какие-то люди… Станимир-боярин какого-то лешего притащил! Вот надо им непременно о делах говорить, и непременно с Торлейвом! Шли бы к Свенельдичам, к Вуефасту, к Острогляду, к Асмунду – мало ли в Киеве бояр и старцев! Пусть целый год проговорят, но вечер Зеленого Ярилы для другого! И хотя Торлейв держал ее за руки, Правена чувствовала: Станимир и незнакомец рядом с ним для него важнее, чем она.

Вся ее радость от плясок улетучилась, она с трудом подавляла уныние. Но вот, в очередной раз оглянувшись, Правена заметила в толпе знакомую светловолосую голову, и от сердца отлегло. Он отделался от Станимира и вернулся!

Но тут же рядом с Торлейвом возник Унегость. Младший сын воеводы Вуефаста имел от роду лет восемнадцать-девятнадцать. Продолговатое лицо, очень высокий лоб, полускрытый рыжевато-русыми кудрями, и чуть раздвоенный подбородок он получил от отца-варяга; большие карие глаза, черные длинные брови, почти сросшиеся над крупным носом, – от мужской родни матери, знатного киевского рода Угоровичей. Он видел, что расписное яйцо Правена никому еще не вручила, и не терял надежды им завладеть. Стараясь не упустить ее из виду, он передвинулся и загородил от Торлейва вереницу дев.

– Гостята, – вежливо сказал Торлейв. – Отойди, не засти.

Спокойная уверенность в его голосе означала: нечего тебе здесь высматривать. Унегость был уже почти сговорен, и вовсе не с Правеной.

– Так отодвинь! – дерзко и с досадой ответил тот, оглянувшись.

Без лишних слов Торлейв схватил Унегостя за ворот и пояс и, чуть отступив в сторону, рванул его назад. Стоявший тут же Патрокл-Орлец как бы невзначай подставил ногу, и Унегость, широко взмахнув руками, опрокинулся на стоявших позади. Сшиб кого-то, но ему живо помогли утвердиться на ногах и с веселым свистом толкнули вперед, обратно на противника.

Вокруг весело загомонили, радуясь новому развлечению. Торлейв за эти мгновения успел развернуться и встретил Унегостя еще на подлете ударом в челюсть – тот опять отлетел. Торлейв даже рад был этому случаю – игра рожка, песни и пляски его не веселили, но наполнили лихорадочным возбуждением, и оно требовало выхода.

Не успел Унегость подняться с земли, как вокруг него возникли знакомые рожи, полные дурного азарта.

– А кто это здесь такой дерзкий, что боярского сына бьет? – заорал Игмор. – А ну, гридьба, поучим невежу!

Вокруг Игмора, как мелкие грибы возле большого, мигом выросли три его брата – Добровой, Жар и Грим. Торлейв знал их почти всю жизнь – в детстве это были ближайшие приятели юного князя.

– Кус Эммэк[28]! А ну, орлы, айда[29]! – рявкнул Агнер, которому не требовался вещун, чтобы понять, что сейчас будет.

«Орлы» не нуждались в приглашениях – и так стояли наготове, но не вмешивались, пока драка шла один на один. Миг, и обе ватажки кинулись друг на друга. Замелькали кулаки, кто-то, получив весомый удар под душу, не устоял и отлетел к тропе. Девичий круг попятился.

– Не бежать, увырьи[30]! – строго крикнула Витляна. – Дальше поем!

Не так легко было продолжать пение, когда рядом шла, быстро расширяясь, драка. Но обряд нужно завершить и положенным порядком выйти обратно на белый свет, иначе не оберешься бед!

Парни и мужики со всего луга сбегались к месту драки. В толпе кого-то задели, крики «Наших бьют!» все ширились, и скоро азартная свалка захватила десятки человек. Подошедшие позже и не ведали, из-за чего она началась, ну да какая разница? Все праздничные драки не почему-то, а ради удали.

…Фастрид, увидев, что стало с лицом и одеждой сына, и не подумала причитать.

– Ты не брани нас, хозяйка, – отчасти жалобно воззвал Агнер, когда она уже утром встретила бойцов, умывавшихся во дворе. За ночь ссадины подсохли, зато синяки достигли полной зрелости, хоть неси продавать. – Мы не собирались никого трогать, валлах, но, знаешь, есть такие люди, которые считают, что у них слишком много лишних зубов…

– Я знаю, – кивнула Фастрид. – Я с самого начала знала, что произвела на свет сына, а не дочь.

– Вот это верно! – одобрил Агнер.

– Я, конечно, не затем повел тебя на игрища, чтобы тебе намяли бока, – сказал ему Торлейв. – Но прощения просить не буду – сдается мне, ты тоже позабавился.

– Да, отлично размялись, валлах! И, знаешь, хабиби… Я, пожалуй, останусь у тебя, если тебе и хозяйке будет угодно.

– С твоими тремя сундуками шелка ты мог бы поставить собственный двор, – заметила Фастрид.

– Мог бы… да на что мне? Здесь, в Киеве, мне все вспоминается мой прежний вождь, Хельги конунг… А у тебя, хабиби, его лоб и глаза… и отвага в сердце. И если ты когда-нибудь надумаешь собрать свою дружину и отправиться за славой и добычей, а уже верно тебе пригожусь!

Княгиня видела свалку, но издалека, и не разглядела, кто был в нее замешан. Поэтому теперь вид разукрашенного племянника ее поразил.

– Фэото́кэ Парфэ́нэ![31] Тови! – Огорченная Эльга встала и подошла к нему, ласково положила руку на грудь – едва касаясь, помня, что там могут быть ушибы. – Парням положено собирать расписные яйца, а ты добыл себе расписное лицо!

– Я за мелочами не гоняюсь. Веселье вышло знатное! У Добровоя теперь на один зуб меньше, это ли не радость? И морды их толстые раскрашены не хуже моей!

Эльга выразительно вздохнула: она хотела для него иного веселья.

– Садись. – Она указала на скамью. – Как все вышло?

– Да ну в пень… Полуденный бес их возьми! – Торлейв мотнул головой. – Я с другим пришел. Дело важнейшее. К тебе от Станимира Предславича вестей не доходило?

– А что с ним? – удивилась Эльга. – Я вроде его видела вчера. Неужто и он в драку полез?

– Гости к нему прибыли. Из самой что ни есть Регнум Теотоникорум[32].

– Что? – Эльга уже слышала это название, но за два года позабыла.

– Грамоту тебе привезли – тебе и князю – от Оттона самого. Да войти в Киев боятся – как бы не побили.

– Епископ опять приехал? – удивился Мистина. – Соскучился?

– Епископа при них нет, есть диакон и аббат. Но эти еще не в Киеве, на Моравской дороге ждут позволения явиться. Видел я Хельмо – это давний мой знакомец, я при Оттоновом дворе с ним приятельство водил, когда мы ездили с Лютом и Одульвом.

– Где он сейчас? – спросил Мистина.

Взгляд его стал сосредоточенным. Все-таки это не шутка, немцы в Киеве! Посланцы самого Оттона – а он не знает.

– У Станимира Предславича. Я тоже было удивился. – Торлейв предупредил вопрос, ясно прочитанный в глазах и на губах Мистины. – Хельмо сказал… Горяна Олеговна к своим родичам их направила. Станимир ей в Киеве – ближайшая родня.

Ему пришлось на миг промедлить и вдохнуть, прежде чем вымолвить имя, которое все в этом доме хотели бы забыть.

– Так они от Горяны вести привезли? – испуганно спросила Эльга.

Это она придумала отравить Горяну в саксонский монастырь, она уговорила Святослава отпустить ее, чтобы вернуть в дом Прияславу. Никаких особых вестей от Горяны здесь не ждали. Наоборот – надеялись никогда больше о ней не слышать. Но неужели Оттон снарядил целое посольство, чтобы передать поклоны от какой-то чужой ему женщины, пусть она и бывшая жена князя киевского.

– Что ему до нее? – спросил Мистина, переменившись в лице. – Мы… то есть Святша ее в монастырь отпускал! Епископ на своем кресте клялся… Неужто обманул, люби его конем!

– Нет, нет! – успокоил его Торлейв. – В монастыре она. У Матильды, матери Оттоновой. Там, куда и отпускали.

– Как же твой Хельмо до нее добрался?

– Через него поклоны передала. Что, мол, жива-здорова, благополучна.

– И эти немцы приехали, чтобы передать от нее поклоны? – недоверчиво спросила Эльга, подозревая подвох.

– Они к вам со Святославом приехали, – пояснил Торлейв, понимая ее изумление. – С грамотой Оттоновой. Дозвольте вы им явиться – они ее представят. Он мне так сказал.

– Могли бы сразу ко мне… к княгине гонца прислать, – скрывая досаду, ответил Мистина. – И лучше всего – от рубежей.

– Чего они испугались? – опять спросила Эльга. – Разве что… недоброе что-то сказать хотят.

У Святослава и Эльги, собственно, и не было причин держать зла на Оттона или каких бы то ни было его посланцев. Напротив, у Оттона имелись причины обижаться на киевских князей: это ведь Эльга пригласила в Киев епископа Адальберта, а Святослав велел ему убираться прочь.

Эльга взглянула на Мистину, своего верного советчика. Их взгляды встретились. И, словно она читала в его досадливом взоре все возможные причины и следствия этого нового посольства, смарагдовые глаза «королевы ругов» раскрывались все шире и шире.

– Ты к князю сам не езди. – Княгиня снова посмотрела на Торлейва. – Я Асмунда позову и через него весть пошлю про немцев.

– Это лучше всего! – с облегчением ответил Торлейв.

Не то чтобы он боялся явиться на Олегову гору, на Святославов двор, где сидит Игморова братия, еще больше обычного злая на любимцев Эльги. Но и светить там лишний раз, перед княгиней Прияславой, своими синяками и ссадинами тоже было ни к чему. Она его зазывала на игрища – увидит, к чему дело пришло, огорчится…

* * *

Королевство Восточная Франкия, аббатство Кведлинбург

год 961-й от Воплощения Господня

– За кого ты так горячо молилась сегодня, дочь моя?

– За моего отца, преподобная матушка – то есть родного отца. Мне повезло повидать с ним, чтобы проститься, но он был очень огорчен тем, что мы больше никогда не увидимся.

– Я слышала, твой дед по отцу тоже был знатного рода?

– Да, его звали Предслав, он был княжеского рода Моймировичей, из Моравии. Когда-то он еще отроком бежал оттуда из-за нашествия угров.

– Значит, он был христианином?

– Да, но всю жизнь в Киеве ему приходилось это скрывать. Он и погиб из-за этого…

– Вот как! Погиб из-за веры? Всякий, кто исповедовал Христа вплоть до смерти, становятся сынами апостолов, не рождаясь от них по плоти, но подражая их подвигам. Расскажи мне об этом больше.

– Это было задолго до моего рождения. Тогда в Киев однажды привезли на продажу челядь, и среди прочих был один человек – священник из Ирландии. Мой дед купил его и дал ему свободу, чтобы у киевских христиан был хотя бы такой пастырь – у них ведь не было никакого. Но злые люди обвинили этого человека в колдовстве и разгромили двор моего деда. Того человека убили, мой отец и дед тоже пострадали. Дед вскоре после этого умер, а отец был изгнан с киевского стола и из самого Киева.

– Какое ужасное несчастье! А было ли известно твоему отцу, кто виновен в этом возмущении?

– Да… Он знал, кто подбил людей на это. Виной был брат его первой жены, королевы Мальфрид. Его звали Ингвар. Он стал князем после изгнания отца. А устроил все это его воспитатель – воевода Свенельд. И его сын – Мистина, то есть Мстислав.

– Эти люди живы?

– Свенельд погиб более десяти лет назад, его разорвал медведь во время охоты.

– Бог покарал злодея по заслугам. А его сын?

– У него два сына – Мистина и Лют, но Лют в то время был еще мал. Сейчас они оба служат королеве Эльге, то есть Хелене. Они ее самые ближние… приближенные.

– И люди в Киеве терпят над собой власть таких злодеев? Но будь уверена – если они избегли людского суда, перед богом им за свои дела придется ответить… «Сила у них – но я к тебе прибегаю»[33]! Так угодно отцу нашему небесному, чтобы солнце восходило над добрыми и злыми. Во многом нам нужно подражать богу и блаженным мученикам, но важнее всего два завета: чтобы мы были сердцем кротки и смиренны и любили своих врагов всеми силами своего сердца. Я знаю, это бывает трудно, но никто не нашел бы себе оправдания в предписаниях божьих, если бы отказался любить врагов. Всегда помни об этом, дочь моя. Молишься ли ты за врагов твоих?

– Да, преподобная матушка, я молюсь за мужа. Прошу, чтобы Господь дал ему узреть свет веры, и тогда, наверное, его сердце излечилось бы от жестокости. Боюсь, я согрешила и тем, что назвала врагом мужа, но нас соединило жестокое помышление его сердца, и при том пострадали… жестоко пострадали люди куда более чистые сердцем и принявшие свет веры.

– Кто же это такие?

– Это его сводный брат… Улеб. Он родился от сестры княгини Хелены – Уты. Еще многие годы назад я часто просила его принять святое крещение, и когда он согласился на это, я дала согласие стать его женой. Но мой муж… тогда он еще не был мне мужем, и помышление об этом не приходило мне в голову… он разгневался и изгнал Улеба из Киева, а меня… силой принудил стать его женой. И если бы не добрый, любимый мой пастырь, благочестивый отец Адальберт, я и поныне прозябала бы среди мрака и жестокости.

– И что было дальше?

– Улеба изгнали из Киев почти со всей семьей. С ним уехала его мать, двое братьев и сестра.

– Погоди. Сестра Тедберга! Возьми таблички[34] и запиши имена этих людей – я сама помяну их в молитвах.

– Как вы добры, преподобная матушка!

– Продолжай, дочь моя.

– В Киеве остался его отец – то есть названный отец, Мстислав Свенельдич, и две старшие сестры, они были уже замужем.

– Как ты сказала, их зовут?

– Святана и Держана. Второй брат после Улеба – Велерад. Самый младший – Свенельд. А сестру их зовут Витислава, это имя ее бабки, матери Мистины, а она была дочерью князя ободритов.

– Вот как! Эта семья в родстве с княжеским домом Велиграда? Тогда понятно, отчего это такой злокозненный род! Эти язычники все время восстают против королевской власти и убивают христиан! Сестра Тедберга! Покажи, как ты записала… Вальдерад… Свано… Сванагер… Витильдис… Не знаю, узнает ли их… то есть узнает ли их Гос… ладно, Господь поймет, о ком это. Но я надеюсь, ты, сестра Бертруда, скоро научишься писать и сама запишешь мне имена этих безвинно пострадавших, чтобы я могла поминать их в своих молитвах. Однако я задерживаю тебя – сестра Регилинда ждет в скриптории. Всегда помни: тот, кто хочет всегда быть с богом, должен часто молиться и читать. Когда мы молимся – мы беседуем с Богом, а когда читаем – с нами беседует Бог. Далеко ли вы продвинулись?

– Да, я уже умею сама прочесть «Кредо ин Деум» и «Патер ностер». Сестра Регилинда показала мне, как писать некоторые буквы, и я могу написать «Ave Maria, gratia plena»[35].

– Очень хорошо. Всякое начатое следует стараться с помощью милосердия божия усердно довести до конца. Когда его преподобие, досточтимый во Христе епископ Адальберт вновь посетит нас, он будет рад убедиться, что его труды не прошли даром, что ты оправдала его доверие и пребывание у нас приносит тебе большую пользу. Твое преуспеяние в Боге есть великая радость для его души.

– И он решит, могу ли я жить по уставу святого Августина?

– Да, дочь моя, но для этого тебе предстоит еще многому обучиться…

Глава 5

На Святославов старый двор, что на Олеговой горе, новость привез воевода Асмунд, двоюродный брат Эльги и кормилец ее сына. В тринадцать лет потеряв отца, Святослав привык слушать Асмунда больше, чем кого-либо другого, хотя уже тогда понимал: он – князь, а значит, имеет право жить своим умом, сколько бы лет ему ни было.

– Немцы? – повторил Святослав. – Приехали? Сюда? Уже приехали?

Позапрошлым летом спровадив Адальберта из Киева, он выбросил его из головы и не ждал еще когда-нибудь о нем услышать.

Гридница загомонила. В этот день здесь сидели только постоянные обитатели княжьего двора – гриди, которые за княжьим столом и кормились. Сразу после смерти Ингвара и Гримкеля Секиры сотским при юном князе стал Хрольв, но год назад его сменил Игмор, старший сын Гримкеля. Его привязанность к Святославу уходила корнями еще в прежние поколения. Трое отроков – Гримкель Секира, Хрольв Стрелок и Ивор Тишина, сыновья Свенельдовых хирдманов – составили первую дружину Ингвара, когда тому было лет шесть-семь. Окрепнув, они же стали его бережатыми и возрастали вместе с ним. Гримкель со временем сделался сотским, Ивор получил Вышгород и тамошнюю половину «большой дружины», а Хрольв водил дружину полюдья в те места, куда князь не успевал сам – уж слишком много земель оказалось под рукой Ингвара, все их одному не объехать за зиму. Когда Ингвар брал в жены Эльгу, она потребовала удаления его младших жен – чтобы ни одна не родила ему сына ранее законной жены. Ингвар подчинился и трех бывших при нем тогда хотий раздал друзьям-гридям. У Гримкеля и Жельки со временем родилось четверо сыновей, у Ивора и Зоранки – трое, и все они с детства составляли ближайший к Святославу круг, даже считались кем-то вроде его названых братьев. Со временем к ним добавились зятья – мужья дочерей всех троих старых хирдманов, и теперь Игмор, старший сын Гримкеля, возглавлял ватагу из полутора десятка человек, ради князя готовых на все. На содержание дружины Святослав никогда не скупился, но Игморова братия в гриднице выделялась: дорогие кафтаны с шелком, серебряной тесьмой и золочеными пуговками, обручья, перстни, гривны, унизанные теми перстнями, что не поместились на руки, серьги, пояса с бляшками, мечи-корляги. Те, кто еще не был женат, носили длинные волосы, заплетенные в несколько кос, женатые заплетали бороды и украшали их серебряными бусинами. А главное, что их отличало – преданность князю и гордость своей близостью к нему. Никто, кроме Святослава, Игморовой братии был не указ, и они находили особое удовольствие в том, чтобы то и дело задирать ближиков Эльги. Между ними вечно кипело то соперничество дворов, которое сам Святослав, ради уважения к матери, должен был скрывать.

– Чего хотят-то? – спросил у Асмунда Игмор.

– Не ведаю. Видели их Станимир и Пестряныч-младший, но и тем они не открылись. Объявят тебе и княгине, с чем приехали. Если дозволишь.

У Святослава вспыхнули глаза, в чертах проступили воодушевление и надежда.

– Так может, они мне вызов Оттонов привезли?

– А что, может быть, – как обычно, поддержал его Игмор.

– Обиделись, знать! – радостно добавил Добровой, его младший брат.

– Да уж мы епископа проводили, чтоб больше не жаловал!

– Что, дядька Асмунд, епископа не привезли назад?

– Замерз, видать, погреться хочет! – крикнул Жар, и гриди покатились со смеху, уловив намек на те два костра, между которыми Адальберт доказывал силу своей веры.

– Про то не слышно пока, – спокойно ответил Асмунд. – Опасаются тебе на глаза показаться – мол, епископа неласково встретили, прочь прогнали, а на возвратном пути и вовсе чуть не убили.

– Хотели бы убить – убили бы, – фыркнул Болва, старший зять Хрольва. – Так, попугали.

– Да то не мы вовсе, – добавил второй зять, Гневан. – То древляне.

– Ну им, немцам, какая разница? – ответил Вальга, старший сын Асмунда. – Им что мы, что древляне – все одно скифы и варвары.

– Чиво? – Игмор нахмурил светлые брови.

– Греки так называют всех, кто не греки, – пояснил Вальга. – Я от младшего слышал.

Жар – единственный из братьев он уродился рыжим как огонь, за что и получил имя, – поболтал ладонью перед ртом, насмехаясь над ученым языком соперника. Игморова братия ухмыльнулась: необычайная ученость младшего брата Вальги им внушала не уважение, а только недоверие. Еще подростками они пытались дразнить Торлейва, который уже умел читать по-гречески и учился по-моравски, обзывать «греком, тонконогим дровосеком», но он, истинный сын Хельги Красного, с детства отличался неробким нравом и умел внушить уважение к себе самым доходчивым способом – кулаком. Брат его по матери – Вальга – находясь между двух ватаг, старался в эти раздоры не вмешиваться, но сын Акилины Патрокл и юный хазарин Илисар, росшие вместе с Торлейвом, вполне заменяли ему братьев и не оставляли одного перед Игморовой братией. Да и теперь, когда все вышли из отроков, на лицах Грима и Жара, самого младшего из четверых, еще видны были следы от кулаков Пестряныча-младшего, а ухмылка круглолицего Добровоя обнаруживала нехватку верхнего зуба.

– Так, по-твоему, Оттон прислал нам войну объявить? – спросил Вальга у Святослава.

На лицах гридей при этой мысли отразилась смесь ужаса и воодушевления. Оттон, взошедший на трон Восточной Франкии в тот самый год, когда юная Эльга только приехала в Киев, широко прославился как отважный и победоносный воитель, победитель угров, лангобардов и западных славян. Мало имелось на белом свете соперников, способных принести больше славы, чем бы ни кончилось столкновение. Победа над Оттоном дала бы великую честь, но и случись кому погибнуть в бою с ним, такая смерть будет почетной.

Осознав это, все заговорили разом. Святослав, хоть и годился Оттону в сыновья, верил в свою удачу и силу своих дружин. И если мать со старейшинами не пускают его в новые завоевательные походы, не станут же они его удерживать, если земле Русской будет грозить опасность с закатной стороны?

– Дренги, зовите воевод ко мне, – велел Святослав, под выученной невозмутимостью пряча возбуждение. – Вуефаста, Хрольва. Вемунд где? За Тормаром пошлите, за Ивором. И немцев зовите. Пошли к ним, Асмунд, чтобы завтра здесь были. Обещай – никто их не тронет. Пусть скорее расскажут, с чем прибыли.

– К тебе сюда? Или к княгине?

– Пусть лучше на Святую гору! – сказала Прияслава. – Они все христиане, поди, ей легче их принимать.

Прияслава уже пять лет была княгиней киевской, хотя не все это время прожила в Киеве. Принимать таких важных иноземных гостей ей еще не случалось, и она охотно уступала эту честь свекрови. Договорились, что немцы приедут к Эльге – даже если намерены объявить войну, у нее в доме они будут держаться учтивее.

Сам Асмунд к Станимиру не поехал, и весть пошла обратно тем же путем, каким и появилась: через Торлейва. Как ни сильно любила Торлейва княгиня Эльга, Хельмо его вид, когда Торлейв приехал на Станимиров двор, напугал еще сильнее. Помня, что пребывание в Киеве для посланцев Оттона опасно, следы побоев на лице Торлейва он отнес на счет той же опасности.

– Бэати́ссима ви́рго Мари́а! – Торлейв еще не успел сойти с коня, а Хельмо уже подбежал и едва не вцепился в стремя. – Что случилось? Санкти Вальпурга фон Айхштетт! Ты пострадал… отчего? За меня?

– Безделица, – повторил Торлейв, сходя с коня и отдавая повод Патроклу-Орлецу. – Твои дела, амикус меус, куда лучше выглядят, чем мое лицо. Князь и княгиня заверили, что вашим людям не грозит никакая опасность в Киеве и они готовы радушно принять посланцев господина Оттона. Не терпится им ваши новости узнать…

– Део гратиас! Я нынче же пошлю Куно, чтобы привез моих спутников.

Вместе с Куно отправился Болва с десятком гридей. Ему поручили встретить послов и проводить до Киева, до Ратных домов – большого двора вне городских строений, где перед походами собрались войска, а в другое время останавливались торговые гости.

На разъезды требовалось время. Эльга радовалась этой отсрочке, что давала ей достойно подготовиться к приему, Святослав досадовал в нетерпении узнать, оправдаются ли его надежды. Все эти дни в гриднице у князя горячо обсуждали возможную войну и сбор войска; у Эльги тоже, но сдержаннее. Торлейв же старался не давать воли праздным мыслям и лишь радовался в глубине души, что до приема его ссадины затянутся, а синяки побледнеют, дав ему возможность предстать перед большим собранием в приличном виде. Фастрид и Влатта, гордившиеся его красотой, каждый день делали ему примочки из отваров целящих трав – ведь ему придется стоять возле княгини, принимать и передавать ей грамоты. А потом читать их: Хельмо предупредил, что Оттон, знающий язык славян-гаволян, велел написать по-славянски. Но что именно предстояло в той грамоте прочесть – не знал пока никто, кроме самого Хельмо.

– Ты бы напоил его, что ли? – говорил Торлейву Мистина, видевшийся с ним сейчас каждый день. – Сам не знаешь как – ко мне приведи.

Самому Мистине было неуместно навещать какого-то Хельмо, особенно если хозяин дома его не приглашал, и оставалось мучиться любопытством.

– Он не хочет раньше времени по гостям ходить, у Станимира сидит. Я его и к матери звал – упирается. Дескать, приедут аббат с диаконом, вручат грамоту Оттонову, вот тогда…

– Боится?

– Тебя – да. Сдается мне, что боится.

– Отчего? Я и епископу никакого зла не сделал. Следил, как брат родной… чтобы он не сгорел в угольки. Вчера посылал Величану к Станимировым бабам – они не знают ничего. Ну да бабам и не положено…

– А про Горяну что они сказали? – спросила Браня. – Не хочет ли она… воротиться? Может, ей у немцев не понравилось?

– Еще чего не хватало! – испугалась Эльга.

– Нет, нет! – Торлейв успокоительно помахал рукой. – Прижилась она там. Грамоте учится, языку тевтонскому, думает в такой монастырь пойти, откуда уже выхода нет. Одного Христа она желает любить. Отцу поклоны передала и всей своей родне.

– А князю?

– Князю… – Торлейв снова опустил углы рта, теперь выражая неудовольствие. – Сказала, молит о нем Господа, чтобы смягчил жестокость сердца его и дал узреть свет истинной веры. Но, госпожа моя, я ведь буду чучело огородное, если вздумаю ему таковые поклоны передавать?

* * *

К вечеру четвертого дня Болва известил княгиню, что немецкие послы размещены в Ратных домах и завтра в полдень будут у нее. Назавтра за ними туда отправились Торлейв от Эльги и Радольв, старший сын Вуефаста, от Святослава; оба в цветных кафтанах с шелковой отделкой, на конях, чья сбруя блестела от узорных бляшек позолоченной бронзы.

Два посланца съехались на торжке между Святой горой и Олеговой. С Торлейвом было трое его бережатых, с Радольвом тоже. Здороваясь, Радольв окинул быстрым взглядом подсохшие ссадины и синяк на скуле Торлейва, уже отливающий желчной зеленью.

– Хорош!

– Какой есть! – невозмутимо ответил Торлейв; зная, что на его лицо сегодня будет таращиться весь Киев, он основательно запасся невозмутимостью.

– Ладно, ты правильно Гостяйке лещей отвесил, – миролюбиво ответил старший сын Вуефаста. – У него сговор вот-вот, а он за чужими девками гоняется. Я б увидел – сам бы навалял.

Не то чтобы Торлейву была безразлична собственная внешность, но беспокойство его сейчас было направлено на другой предмет. А именно – на Оттонову грамоту, которую ему сегодня предстояло принять от послов, передать Эльге со Святославом и прочесть – им и всей старшей дружине.

На каком языке она написана? Он не догадался заранее спросить об этом Хельмо. Будучи во Франконовурте, русские послы разговаривали с Оттоном на славянском языке. Много лет воюя с ободритами, имея наложниц из славян – матерью его первенца, ныне архиепископа Вильгельма, была Тугомира, княжна гаволян, – Оттон владел языком своих вечных противников. Зная это, Торлейв рассчитывал увидеть грамоту на этом языке.

И только на днях ему пришло в голову: но умеет ли кто-нибудь при дворе Оттона писать по-славянски? Владеет ли моравским письмом, сто лет назад созданным греческими монахами, чтобы переписывать Евангелие и божественные службы для славян? Едва ли умение читать и писать по-моравски требуется Оттону: ободриты, гаволяне и прочие – приверженцы старых своих богов, Свентовита и Живы, моравские письмена им ни к чему.

Может, письмо будет по-гречески? Во Франконовурте две зимы назад Торлейв познакомился с начальником Оттоновой канцелярии – эрцканцлером Бруно, младшим братом Оттона и архиепископом Кельнским, человеком величайшей учености. С первых лет жизни Бруно был предназначен для служения Богу в самых высоких званиях, получил наилучшее образование и канцелярию брата-короля возглавил в возрасте четырнадцати лет. Торлейв даже позавидовал ему в глубине души, когда об этом узнал. Хотя завидовать было грех – сам он оказался единственным при Оттоновом дворе человеком, кроме Бруно, кто знал греческий, и эрцканцлер не раз беседовал на этом языке с девятнадцатилетним племянником «королевы Хелены». Возможно, улыбался про себя, замечая, какую странную смесь слов тот использует: от возвышенных древних речений из стихов Гомера и Солона до простонародных, даже площадных выражений – эти-то простонародные выражения сам эрцканцлер не всегда понимал. Дивился, что в «стране ругов», едва затронутой просвещением Христовой веры, имеются столь молодые люди такой учености. Он же не мог знать, что нянькой Торлейва была гречанка Феодоти и он, едва учась говорить, кричал «дай» и «хочу» сразу по-гречески. И что в языке Акилины, бывшей при Торлейве кем-то вроде второй, младшей матери, именно так сочетались память о прочитанных книгах и привычки простой девчонки из Константинополя.

Акилина и научила Торлейва читать и писать. В юности она жила у книготорговца на Месе[36], своего дальнего родственника; живая, бойкая, неглупая, любознательная девушка, она не только выучилась грамоте, что для гречанок не было редкостью, но и прочла немало сочинений, древних и новых. Из тех сочинений происходило имя ее сына – Патрокл, так звали какого-то доблестного древнего витязя. Уже живя в хазарской Карше, Хельги Красный купил для младшей жены несколько греческих библосов[37], каких попалось, чтобы она не забыла грамоту и могла учить его сына. И вот – умение пригодилось и теперь доставляло единственному законному сыну Хельги почет и положение.

Так что если Оттон призвал своего брата-эрцканцлера и повелел ему составить грамоту по-гречески, это не страшно, думал Торлейв по дороге, он ее прочтет и переведет. Но что если она окажется на латыни? При этой мысли внутри проходил неприятный холодок. Из этого языка, любимого римской церковью, главным языком ученых франков, Торлейв запомнил лишь несколько простых слов. Тогда читать грамоту придется самим немцам, а переводить на славянский – Хельмо. И постичь ее содержание будет стоить времени и труда, что приведет нетерпеливого Святослава в немалую досаду. Это еще если причин для досады не принесут сами Оттоновы речи…

– Чего такой мрачный? – окликнул Торлейва Радольв – они уже подъезжали к Ратным домам. – Не сватать же тебя немцы приехали – что им до твоих синяков?

– Да пусть смотрят! – легко ответил Торлейв, даже не пытаясь передать суть своих забот. Радольв был неплохим мужиком, но не отличил бы друг от друга моравское письмо, греческую вышивку и птичьи следы на снегу. – Пусть знают, что мы тут породы неробкой, за себя постоим, коли что.

В полном согласии посланцы обоих киевских владык забрали немцев из Ратных домов, проводили на Святую гору и под рев рогов ввели в гридницу.

Эльга не потеряла времени даром. По летнему времени очаги не дымили, дверь и оконца были отворены, яркий свет солнца наполнял обширную хоромину и позволял разглядеть каждый завиток резьбы на столпах, поддерживавших кровлю. Бревенчатые стены в середине палаты были сплошь укрыты многоцветными ткаными коврами, ближе к углам висели медвежьи шкуры. Однако взор всякого, кто сюда входил, прямо от двери устремлялся к дальнему концу палаты – к возвышению, где стоял белый мраморный тронос. Увидев его, четверо послов, к тайному удовольствию Торлейва, переменились в лице – не ожидали увидеть в деревянном городе, в бревенчатом доме, не похожем на каменные дворцы и церкви франков, настоящий цесарский тронос из блестящего белого камня. Хозяйка палаты не уступала своему сидению – в шелковой далматике цвета зеленовато-голубой морской волны, затканной золотым узором из птиц и цветов, с белым головным покрывалом, с золотом на очелье, на руках, княгиня смотрелась самой царицей небесной, восседающей на облаке в сиянии солнечных лучей.

Возвышение было устроено с расчетом только на один тронос. Князь Святослав почетным стражем собственной матери стоял перед ступенями. В дорогом красном кафтане – этот был заткан узорами в виде орлов, как положено военным людям, – в высокой красной шапке и с «корлягом» на плечевой перевязи, он составлял ей достойную пару. Рукоять и ножны меча сияли золотом, и всякий, не вовсе чащоба, сразу узнал бы дорогую работу рейнских мастеров.

Близ Святослава блистали яркими греческими кафтанами еще несколько старших воевод, со стороны княгини – Прияслава, Мистина и священник-грек, отец Ставракий в белом камизии с голубыми шелковыми опястьями и золоченым крестом на груди. Роскошь дорогих нарядов и украшений, многочисленная дружина и киевские бояре, выстроившиеся вдоль палаты с двух сторон – все здесь являло богатство и силу киевских князей.

Сотни глаз, горящих тревожным любопытством, обшаривали послов, за двумя своими вожатыми следующими через палату к троносу. Два иерея были в камизиях, еще двое в обычном немецком платье – длинных шелковых рубахах, узких штанах и в плащах, отделанных куньим мехом и застегнутых на правом плече. Шелковые шапочки их были сшиты не так, как на Руси: в виде широкого околыша с плоским донцем.

Но не меха поразили киян, а то, что все четверо, уже зрелые мужчины – Хельмо в его двадцать пять лет был самым молодым – имели гладко выбритые лица. Гости, в свою очередь, косились на бороды киян – во Франкии носить бороду дозволялось только самому королю. Питомцы римской церкви, считая себе потомками римлян, по их обычаю брили бороды, а русы – отпускали, чему соответствовал и греческий обычай. В чем те и другие были схожи – так это в убеждении, что чужой обычай есть признак дикости и несуразности. «Ишь, старичье, а ходят с босым лицом, будто отроки!» – читалось в глазах бояр.

Четыре немца приблизились по проходу в середине палаты. Бросали взгляды то на Эльгу, то на Святослава. Молодой князь имел грозный вид, даже не собираясь никого пугать, и опасения гостей казались не такими уж напрасными.

Боярин Острогляд с важностью сделал несколько шагов вперед. Располневший, в греческом кафтане брусничного цвета, отделанный желтым шелком, он напоминал некий ходячий плод, едва не лопающийся от спелости. Правда, стариком он себя не считал, а две зимы назад, когда на посольский обоз в земле Деревской напали лиходеи, размахивал мечом с яростью и умением, как молодой, и унялся, лишь ослабев от потери крови.

– Сии гости, княгиня, – начал он, указывая на немцев, – к вам с князем, из страны немецкой, э…

– Регнум Теотоникорум, – подсказал Торлейв.

– От короля восточных франков, Оттона, с посланием. Сии мужи: Теодор да Гримальд – люди божии, Рихер да Хродехельм – люди королевские. Пожелаете выслушать?

– Мы приветствуем, я и сын мой, посланцев короля Оттона, – любезно ответила Эльга. – И рады будем вести от него получить.

Хельмо взял у слуги резной ларец. Поклонившись Эльге и Святославу, показал Острогляду неповрежденную печать на ларце. Рихер снял с шеи висевший на цепи ключ, отпер замок, поднял крышку и достал многократно сложенную грамоту, издали похожу на квадратную подушечку величиной с мужскую ладонь. Стал осторожно разворачивать. На глазах у замерших киян подушечка превратилась в лист пергамента, в два локтя шириной и полтора – высотой. Потом повернул ее так, чтобы Острогляд, Торлейв и сама Эльга, смотревшая с высоты троноса, смогли увидеть исписанную сторону.

Торлейв взглянул… и его прошиб холодный пот. Сбылись его худшие ожидания. Вместо знакомых ему греческих или моравских букв, выписанных толстой четкой линией, одинаковых в длину и ширину, взгляду предстали выведенные тонким пером ряды мелких невнятных значков. Ровность рядов разбавляли крючковидные хвосты, которые латинские буквы то выбрасывали вверх над собой, будто стяг, то опускали вниз со строки, будто рыбу удили. В канцелярии Оттона, как видно, сочли неудобным использовать язык соперников по вере – греков, и написали по-латыни. И как теперь быть? Сам он тут мог помочь немногим более, чем любой челядин с поварни.

– Господин наш повелел написать сию грамоту на славянском языке, – несколько снисходительно пояснил Рихер, видя недоумение и досаду, ясно отразившиеся на лице княгининого племянника.

Рихер был лет на пять старше Хельмо, но тоже весьма приятной внешности: с тонкими, довольно изящными чертами, которые хорошо было видно благодаря отсутствию бороды. Довольно крупный нос, ложбинка на подбородке; небольшие серые глаза под чуть нависшими веками придавали ему вид утомленный и немного грустный, но зато очень красили пышные русые волосы, волнами окружавшие овальный лоб. Яркие, довольно полные губы противоречили этим усталым глазам и наводили на мысль, что не так с ним все просто. Даже молча, Рихер имел вид многозначительный, и казалось, ему не стоит никаких усилий придать себе важности, а темная шелковая камизия с тонким золотым шитьем сидела на нем так естественно, будто он в ней родился. Говорил он негромко, но уверенно, голос его был мягким, не слишком низким, но звучал так плавно, что наводил на мысли о пении, а странный выговор нес своеобразное обаяние.

– На славянском? – вполголоса ответил Торлейв. – Что ты меня морочишь? Славянское письмо я знаю!

– Письмо сие латинское, а язык – славянский. Если королева позволит, спутник мой Хродехальм прочитает послание господина нашего.

Торлейв невольно вытаращил глаза. Ему не приходило в голову, что на славянском языке можно писать не только моравскими буквами. Вот что придумали хитрые немцы, чтобы не пользоваться греческим языком, но все же донести смысл послания до русов!

Рихер держал развернутую грамоту, а Хельмо принялся читать.

– Во имья всемогучего Бога, оцца, сына и Свьатого Духа, – медленно провозглашал Хельмо. Ему тоже было непривычно переводить латинские буквы в славянские слова, которые к тому же не удавалось записать точно, но помогало то, что он заранее знал содержание грамоты. В трудных случаях Рихер шепотом подсказывал ему – то по-славянски, то по-саксонски. – Я, Оттон, милостью Бош-ш… шьей августейчший император римлян и франков, вместе с Оттоном[38], все-уп-равляю-шшей бошш… шественной волею сделанный славным королем, нашим сыном, вашим светлостям, Хелене, королеве Ругии – вечного в Господе спасения, а сыну ее Святославу – всяческого блага…

Как и все в палате, Эльга напряженно вслушивалась, но почти ничего не разбирала из витиевато сплетенных, непривычных словес, неуверенно произнесенных. Но одно слово – самое важное – она уловила.

– Им-ператор? – Удивленная Эльга наклонилась с троноса, боясь, что и дальше ничего не поймет, если ей не разъяснят. – Что это?

– Император романорум эт франкорум, – любезно подтвердил Рихер. – Сие есть «василевс», «цесарь» или же «август» на языке римлян.

– Василевс? – повторил Святослав. – С каких это пор? Давно ли?

Уж не держат ли его тут за дурака? Оттона русы знали как короля восточных франков. При всей своей славе победителя врагов внешних и внутренних, завоевателя и покорителя земель, он все же был равен прочим независимым правителям соседей: других франков, славян восточных и западных, варягов и угров. А тут вдруг – василевс!

– Все разъяснится, если вашим светлостям будет угодно дослушать! – Рихер поклонился.

И Хельмо продолжил:

– Этим письмом сообщаем, что второго февраля девятьсот шестьдесят второго года от Воплощения Господня папа Иоанн в храме Святого Петра, что в Риме, помазал меня и венчал императорской короной. Будучи убеждены, что распространение веры Господней идет на пользу и укрепление нашей державы, стремимся мы содействовать ему всеми средствами, коими располагаем. Посему направляем к вам аббата Гримальда с его спутниками, дабы помогли вы ему добраться до земель лежащих на востоке языческих народов и обратить их к Богу. Просим вас во имя всемогущего Бога и вечного спасения содействовать успеху сего дела. Заверил своей собственной подписью и приказал сделать оттиск нашей печати. В год после Рождения Господа девятьсот шестьдесят второй, в пятый год индикта, в марте месяце, в двенадцатый день этого месяца, в год правления непобедимейшего императора Оттона двадцать седьмой написано это письмо.

– Прошу удостоверить подпись господина Оттона, наияснейшего императора, – добавил Рихер, опустив грамоту, – а также эрцканцлера господина Бруно, герцога Лотарингии и архиепископа Кельнского.

Острогляд, Одульв и Торлейв – те трое, кто был послами от Эльги к Оттону, – подошли и внимательно осмотрели нижнюю часть свитка. На широкой полосе разместилось несколько подписей разнообразными литерами, но сильнее всего притягивала взгляд подпись самого Оттона в самой середине. Это была не обычная буквенная запись, а знак вроде составной руны: крест, на концах вертикальной черты – маленькие ромбики, а по бокам к нему приросли как бы две буквы «Т». «На воротца похоже, я помню», – шепнул Торлейву деловито нахмуренный Острогляд. Знак этот резко выделялся своей крупной, резкой, уверенной основательностью среди мелких, тонких, вьющихся и стелящихся латинских литер, даже неграмотному давая понять – это след королевской руки. Справа от него частоколом шла еще какая-то подпись, а потом – большая круглая печать зеленого воска с изображением самого Оттона – грозного мужа в короне, в плаще, застегнутом на правом плече, с жезлом в руке.

Святослав, не дожидаясь, пока грамоту поднесут и ему, подошел и тоже поглядел, раздвинув бояр. Хмурился: при всем старании он мог бы извлечь из этих записей не больше, чем из птичьих следов на песке – вернее, меньше. Глядел ревниво: этот грозный тевтонец, в упор глазевший на него из кружка зеленого воска, теперь звался императором – василевсом, августом, стал ровней греческим цесарям и хазарскому кагану. Даже в восковом оттиске сурового бородатого лика Святославу ясно виделось высокомерие и вызов. И невольно он ответил ему взглядом с тем же вызовом.

Глава 6

Передав Торлейву грамоту, послы попросили разрешения поднести Оттоновы дары. Были здесь и шелковые одежды для Святослава, и золотые украшения для Брани и Прияславы, и роскошное, украшенное цветными рисунками Евангелие для Эльги – тоже на латинском языке, как отметил Торлейв, глянув на раскрытые перед изумленной княгиней листы тонкого, отлично выделанного пергамента. Поневоле вытаращив глаза, она рассматривала многоцветные изображения толпы, перед которой какие-то святые держали речи – их отличал от прочих нарисованный над головой золотой круг – каких-то отроков с мечами, благословляющего Христа, самого небесного Бога в окружении ангелов с испуганными и сосредоточенными лицами… Слабо зная священные предания, она не могла по рисункам угадать, что на них изображено, и отложила это до времени, когда отец Ставракий ей растолкует.

Святослав на свои дары едва взглянул – оружия Оттон ему дарить не будет, а еще пара цветных кафтанов его волновала мало. Куда больше он хотел знать о коронации, и Рихер весьма красочно поведал о поездке Оттона с королевой Адельхайд в Рим, где ее также короновали как соправительницу мужа. Так значит, Оттон добился своего – хотя бы римский папа, глава западного христианства, признал его равным Роману августу и превосходящим всех прочих владык. Новость была важная и отчасти тревожная; думая об этом, Эльга и Святослав часто переглядывались, будто спрашивали друг друга: ты слышишь? Казалось бы, где мы и где Рим? Никто не ждал от Оттона прямой угрозы для Руси, но не просто так ведь он прислал сюда послов. Объявив о своем новом достоинстве, он тем самым притязает на влияние, хотя бы духовное, не менее чем семейство из Мега Палатиона, из чьих рук получила крещение сама Эльга.

Об этом-то влиянии и шла речь во второй части грамоты.

– Я слышала что-то о приведении к Христовой вере иных народов, – Эльга указала на грамоту в руках Хельмо, – но что господин Оттон хотел этим сказать? Какие народы он намерен обратить к Богу?

Она слегка хмурилась, скрывая беспокойство. Двух лет не прошло, как Оттон присылал в Киев епископа Адальберта, чтобы обратить к Богу самих русов. И пусть Эльга просила его об этом, римский епископ в Киеве оказался не ко двору, и ему пришлось спешно отправиться восвояси. Отношения Эльги и Оттона сделались не то чтобы враждебными, но неопределенными. Она сама понимала, что поступила некрасиво, хоть и не по своей вине. А тот, с кем она так обошлась, теперь взирал на нее сверху вниз, скрыв обиду в блеске высшего достоинства, какое только могут дать смертные на земле. Не раз Эльга думала, что такое вероломство, коварство, как его поймут немцы, может Оттона разгневать. Но зачем он теперь прислал аббата? Не на смену же Адальберту? Да и аббат пожиже епископа будет.

А ведь, по чести сказать, Оттон поступил с нею куда лучше, чем Константин цесарь, ее крестный отец. Оттон дал, или пытался дать, ей именно то, что она просила – епископа, а с ним и возможность создания русской церкви, не ставя никаких условий и не требуя наград. В то время как греки епископа ей не дали, а прислали от щедрот только одного папаса[39], Ставракия, и возможность построить только одну церковь – Святой Софии, что теперь стоит на торжке, маленькая, деревянная, бедная внутри, лишь названием схожая с огромной, блистательной, почти как само царство небесное, царьградской Софией.

Святослав, уперев руки в бока, имел вид Перуна, который пока еще сдерживает гнев, но дальний гром уже раскатывает по краю неба. Среднего роста, голубоглазый, он лицом походил на мать, но приятность черт растворялась в суровом, решительном выражении – как сам Перун, он знать не желал никаких противоречий его воле. В двадцать пять лет, давно будучи женатым человеком и отцом, он не мог носить длинные волосы и косы, как юные воины, но все же заплетал одну-две небольшие косы в своих светлых полудлинных прядях, намекая на нерушимую связь с дружинным братством.

– Господину нашему Оттону известно, – начал отец Гримальд, – что на восток от земли ругов лежит обширная страна хазар. В той стране владыки исповедуют иудейскую веру, большая же часть их подданных – язычники, а еще приверженцы сарацинской веры. Волею Божию господин наш Оттон получил власть над державой франков и итальянцев, дабы установить прочный мир для всех христиан. Меч вручен ему Господом, дабы сокрушить им всех противников Христа и варваров…

Аббат, одетый в темно-зеленую шелковую камизию, был мужчиной зрелых лет, довольно высоким и плечистым, но сутулым, как будто его гнул к земле груз забот, с бледно-смуглой кожей и внушительными чертами безбородого лица. На крупном носу выделялась косточка, широкий лоб пересекли тонкие морщины. Эльге было странно видеть лицо столь зрелого человека полностью открытым, как у юного отрока, даже вспомнились скопцы, которых она немало видела при дворе Константина и Романа. И там они, неприятные русам, занимали порой весьма высокое положение. Но аббаты, кажется, не скопцы, у них нет только бороды, все прочее на месте… Вид у Гримальда был весьма решительный и даже суровый, глубоко посаженные карие глаза блестели из-под выступающих надбровных дуг. Желто-бурые мешки под глазами придавали ему нездоровый и угрюмый вид.

– Так ты мне войну привез? – оборвал его Святослав, с трудом дослушав до этого места.

Отец Гримальд владел славянским языком довольно свободно – глупо было бы слать проповедника, не способного донести смысл своих речей до слушателей, – но говорил медленно и для слуха киян не очень разборчиво. Не будучи христианином, Святослав понимал, что его-то Оттон заведомо считает врагом. И вот отец Гримальд сам заговорил о мече!

– Твой князь мне грозить вздумал? – с вызовом продолжал Святослав. – Ну так пусть приходит – я сам с ним переведаюсь, у кого меч покрепче. Вы – наши гости, я на вас руки не подниму, но как дойдет до дела, еще посмотрим, кто кого сокрушит!

– Погоди, княже, не гневайся! – вмешался Мистина, пока отец Гримальд, помрачнев, уяснял себе эту грозную речь. – Он, сдается мне, не про нас. К чему ты хазар упомянул, добрый человек?

– Господин наш Оттон поручил аббату Гримальду нести Христову веру в страну хазар, – спешно пояснил Рихер. – У вас, ваши светлости, он просит помощи, чтобы мы могли благополучно туда добраться. Ведь господину нашему ведомо, что путь туда долог и труден, и мало кто знает его хорошо.

– Так он хазар крестить хочет? – в изумлении воскликнул Мистина, и ропот того же изумления пробежал по всей гриднице, повторенный сотней голосов.

Потом послышались смешки. Кое-кто постучал пальцем возле лба: хозяева дома ли?

– Да вы рехнулись! – коротко и точно выразил общие чувства Святослав; он употребил такое слово, что Хельмо в недоумении взглянул на Торлейва, и тот живо подобрал другое, более приличное и понятное иноземцу.

Даже гнев князя прошел – на немцев он теперь смотрел как на умалишенных, которых следует пожалеть.

– Крестить хазар? – в недоумении повторила Эльга. – Но это…

Она даже не могла мысленно подобрать другого дела, столь же нелепого, трудного, опасного и при том обреченного на неуспех. Но, не в пример своему прямодушному сыну, не могла назвать в глаза безумцами устроителей и исполнителей этой затеи.

– Но ведь вельможи хазарские – веры жидинской! – воскликнул отец Ставракий, столь же изумленный. – О них сказал Господь: «Но кому уподоблю род сей?» Не вняли они проповеди ни Иоанна, ни самого Спасителя. Не плясали они от свирели, не рыдали от песен печальных. Никакому ловцу не дался в руки сей зверь неудоболовимый. Могли жидины уверовать и спастись, да не захотели. И вы желаете…

– Так велит нам Господь во имя спасения души, – величаво ответил отец Гримальд, видя, что гнев ругов оттеснен изумлением. – Тебе должно быть ведомо: «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет»[40].

– Господь покорил власти императора народы и племена варварские ради вечного мира, – добавил диакон Теодор, со сладостью улыбаясь Эльге. – Бог держит защиту империи Римской, дабы она несла мир, покой и спасение во Господе.

Едва ли хоть кто-то в этой гриднице мог его понять. Разве что Эльга: пять лет назад в Константинополе она немало слышала о священной обязанности василевса, земного Христа, нести веру иным народам и тем самым подчинять их себе, объединяя их спасение с возрастанием своего могущества. Эта взаимная польза для земных дел и небесных, достигаемая христианскими владыками через давление, а язычниками – через подчинение, и составляла империю, как ее понимали в Константинополе и Риме. То же Константин цесарь пытался проделать и с нею, с Эльгой как воплощением Руси: крестив, подчинить. Но вышло у него только первое: приняв от крестного отца надежду на вечное спасение, княгиня русская Эльга отказалась отдать взамен свободу Руси, и Константин узнал об этом на другое же лето. Не требовалось большой мудрости, чтобы понять: не покорившись одному императору, земля Русская сделалась желанной добычей для другого. И это посольство, грамота с зеленой печатью, дорогие дары – это когти и зубы, которые «наияснейший император Оттон» пытается запустить в бочок жирной телки, какой представляется ему «Ругия».

Но – хазары?

Взгляд широко раскрытых смарагдовых глаз Эльги упал на Святослава. Осознав, к чему может идти дело, он несколько переменился в лице. Едва ли из этого выйдет толк, но само намерение Оттона проникнуть в Хазарию сулило смутные возможности извлечь пользу для русов. Святослав чувствовал их, но пока не понимал. Однако стоило подумать об этом с дружиной…

– Как же вы намерены осуществить… столь удивительное дело? – спросила Эльга.

Ей, женщине, легко было показать свое непонимание и просить объяснений.

– В этом деле господин наш Оттон повелел нам испросить у тебя совета, госпожа Хелена, – с любезной улыбкой ответил диакон Теодор – средних лет, полный светловолосый мужчина, вида скорее бойкого, чем важного. – Нам неведомы пути в Хазарию, но ведомо, что ваши люди много лет и торговали, и враждовали с хазарами. Должно, у тебя имеются люди, что знают безопасные пути в ту страну, владеют ее языком и понимают обычаи.

Даже в столь торжественной обстановке на его румяном лице отражалась склонность к радостям жизни, не совсем приставшая духовному лицу. Лицо его с узким лбом и пухлыми щеками несколько напоминало грушу, так и тело, шире в области живота, чем груди, тоже напоминало грушу, только побольше.

Эльга взглянула на Торлейва. Хельги Красный когда-то был весьма дружен с хазарином Песахом, видным военачальником, и под его покровительством несколько лет прожил в хазарской Карше. Благодаря этому у нее имелся под рукой хотя бы один человек, владеющий хазарским языком – Торлейв. Но постоянная торговля с хазарами шла через ту же Каршу и держалась больше на полутайных связях торговых людей – постоянных договоренностей с каганом и хакан-беком, как с греческими цесарями, у русов не было. Давным-давно, когда в Киеве сидел Олег Вещий, а Свенельд, отец Мистины, был молод, русы и хазары кровавыми клинками разрубили всякие возможности для «торгового мира», и прежние волоки за пять десятков лет заросли густым лесом.

– Может статься… такие люди у нас найдутся, – с сомнением проговорила Эльга. – Но только я не отпущу их в Хазарию на такое… опасное и сомнительное дело.

– Может, госпожа Хелена дозволит этим людям, – Хельмо тоже бросил взгляд на Торлейва, – обучить нас языку хазар? Ведь чтобы выбрать путь и все подготовить, уйдет немалое время…

– А помощь в этом деле поможет всем верным в спасении души! – добавил Гримальд, с намеком поклонившись Эльге.

– Да уж верно, не завтра вам в путь пускаться! – сказал Святослав. – Даже и не знаю… К морю Греческому обоз давно ушел, это теперь другого лета ждать… Через Десну и Оку… Да там к Дону пробраться трудно будет. Прежних волоков на Хазарскую реку, говорят, нету больше.

– Милость владык в помощи странникам велика перед очами божественного милосердия, – решился обратиться к князю Гримальд. – И если ваши светлости помогут нам достичь нашей цели, то мы готовы всеми средствами помогать и вам… буде у нас сыщутся дела для общей пользы.

Святослав взглянул на него уже без гнева, но отсутствующий взгляд его ничего не выражал.

– Ин ладно, – обронил он. – Ступайте пока восвояси, а завтра жду вас к себе на обед. Тогда еще потолкуем…

Не то чтобы он поверил в возможность крещения хазар, но раз уж Оттон задумал столь безумное предприятие – не будет ли здесь и впрямь какой пользы для руси?

Глянув на Хельмо, Торлейв заметил, как его приятель выдохнул и быстро перекрестился.

* * *

– Позволь мне узнать… – начал Хельмо, когда дружина посольства выехала со Святой горы.

Радольв и Торлейв отправились провожать немцев восвояси, в Ратные дворы. Еще на улицах Хельмо знаком предложил Торлейву придержать лошадь, и теперь они вдвоем ехали в десятке шагов позади прочих.

– Что?

Ошарашенный не менее прочих – если не более, как ближе других знакомый с хазарами, целью посольства, Торлейв ждал, что Хельмо о них и заведет речь. Но услышал нечто совсем иное.

– У королевы сколько имеет себе дочерей? – Хельмо с явным трудом подобрал слова для вопроса, обычно он выражался глаже.

– У коро… – По привычке Торлейв отнес это слово к Адельхайд, из потомства которой знал только Оттона-младшего, но сообразил, что его приятель имеет в виду Эльгу. – У княгини только одна дочь, Бранислава, вы ее сейчас видели. А тебе зачем?

Мысль сверкнула: не думает ли Оттон сосватать Браню… но за кого? У него в семействе женихов вроде нет. Взрослые все женаты, а холостые больно молоды. Не за сынка ведь! При своем живом воображении Торлейв тут же увидел семилетнего мальца в богатом платье – коронованный король Восточной Франкии, не пес нагадил! – чья макушка болтается возле плеча статной Брани, и он едва не рассмеялся. Чтобы поцеловать ее, не вставая на пенек, королю восточных франков еще лет десять расти!

– Я подумал… – начал Хельмо, – я видел в тот первый день, когда все в том поле… делали зоннвендфойер…

– На Ярилу Зеленого?

– Да.

– Что ты видел?

– Такая красна дева… Я думал, она – дочь королевы, она была впереди всех и правила другими девами. Красой блистаючи, как самоцветный камень среди песка… – Хельмо с трудом подбирал слова для чувств, которые едва ли когда ему приходилось выражать на славянском языке. – У нее волосы как золотой мед, а глаза… как звезды.

На кого это может быть похоже? Подумалось о Правене, с которой Торлейв собирался прогуляться в роще, а вместо этого пришлось Гостяту Вуефастича вежеству поучить…

– Правила всеми?

– Да, она шед впереди все.

– Это Витляна, видать, – сообразил Торлейв. – Она не дочь княгини, она ее племянница. Ее мать – сестра княгини, а отец – старший воевода киевский, Мстислав Свенельдич. Ты его сегодня видел.

– Та дева – дочь Мистислава?

Почему-то это открытие поразило Хельмо, тот даже прижал руку к груди. Торлейв смотрел на него в недоумении: будучи с Витляной в довольно близком родстве, он ее красоты почти не замечал, а в чужие души нос не совал, и далеко не сразу в смятении Хельмо распознал увлечение.

– Тебе-то что до нее?

– Ты не понимаешь? – В светло-карих глазах Хельмо мелькнуло нечто похожее на отчаяние. – Ты же знаешь, какова она! Ветвь благородной семьи… цветок драгой… Ты знаешь, сия дева – царица всех дев!

– Да не царица она! – Торлейв осторожно почесал зудящую ссадину на брови: заживает. – Она – дочь Мистины, а он хоть среди мужей в Киеве первый, не князь… Ну, по матери только, его мать была княжна ободритов.

– Я сказал, что ее краса есть выше всех! – втолковывал Хельмо. – Но это яснее, если она имеет кровь князей в себе.

– Агни́ Парфэ́нэ![41] – Торлейв стукнул себя по лбу. – Да ты влюбился, что ли, чудак! Она обручена. Ну, почти. Отцы сговорились. Ей идти за Унегостя Вуефастича, отец его знатный нарочитый муж, из близких людей Святослава. От него даже послом к грекам когда-то был. Они, может, во всем Киеве друг другу ровня, вот и хотят сватами быть, Мистина и Вуефаст.

Не удержал смеха – но скорее над своей недогадливостью, и помахал рукой обиженному Хельмо: я не над тобой смеюсь. Сам все о хазарах думал, позабыл, что Хельмо – человек еще не старый и, статочно, неженатый. А Витислава и впрямь может иного наповал одним взглядом сразить.

– Я сказал неуместно, – встревожился Хельмо, видя его задумчивое лицо, – ты, может, сам имеешь любовь к этой деве?

– Я ей второй вуйный брат, – пояснил Торлейв.

– Второй… что?

– Ее дед Торлейв был братом моего деда Вальгарда. У нас в таком родстве не дозволено жениться. Но ты, амикус меус, эти мысли лучше выбрось из головы, и подальше. На свадьбу еще попадешь, Вуефаст, поди, весь Киев за столы усадит.

– Но она любит… тот человек?

Никакой любви к Унегостю Торлейв в Витляне не замечал, но что за важность? Для ожидаемой свадьбы это ничего не меняло.

– Этот брак для их двух семей важен. Вуефаст – первый воевода у князя, Мистина – у княгини. Чтобы был у нас в Киеве мир, им нужно дружно жить и все раздоры и споры улаживать по-родственному. Для того дело и задумали.

Само собой, эта свадьба не заставит Игморову братию полюбить его и прочих ближиков Эльги и Мистины. Но двое старших воевод постараются, чтобы раздоры двух княжьих дворов выливались лишь в кулачные бои отроков, в ком кровь играет по молодости. Сейчас, когда двор Эльги составляют христиане и сторонники мира с греками и немцами, а двор Святослава – приверженцы старых богов, жаждущие пощупать концом меча подбрюшье богатых соседей и еще кого-нибудь обложить данью, когда из одной гридницы недобрыми очами косятся на доходы другой, и везде подрастают молодцы, не успевшие в походы на хазар и греков, что прославили отцов и дедов… В такую пору его, Торлейва, желвак на скуле, подбитый глаз Унегостя и даже выбитый зуб Добровоя – детская возня.

Думая об этом, Торлейв почти забыл о едущем рядом Хельмо, да и спутники их уже спешивались возле Ратных домов.

– Я есть… иметь… увидеть ее завтра? – тихо спросил Хельмо, пока их еще никто не слышал.

– Нет, – прямо ответил Торлейв. – И меня тоже. К Святославу мы на пиры не ходим.

Хельмо лишь вздохнул в ответ.

Чтобы попрощаться с немцами, Торлейв сошел с седла; стоя возле коня, смотрел, как они скрываются за дверью большого дома – бывало, там стояли сотни две варягов. Потом обернулся. Радольв уже сел в седло и тронулся восвояси, помахав на прощание. Торлейв оглядел обращенные к нему три лица, все три – смуглые от природы или от загара, все три – горбоносые, только у двоих – тоже от природы, у одного – от неоднократного перелома. Илисар, как обычно, смотрел немного исподлобья, Патрокл-Орлец – надменно, а Агнер – с выражением полной готовности к новым приключениям. Невзирая на почтенный возраст, шрамы и пустую правую глазницу, запаса этой готовности у него хватило бы на всех троих.

Садясь в седло, Торлейв улыбался: вот ведь угораздило человека! Но завтра Витляны не будет у Святослава и Хельмо ее не увидит. А он сам не увидит Правены, хотя она-то в гриднице непременно покажется. Правена в девичьей дружине княгини Прияславы – то же самое, что ее отец был у Ингвара. Мысль о Правене навевала и невольную нежность, и грусть. Всплыл в голове разговор с матерью через пару дней после той драки.

«Ты хочешь добиваться той девки?» – все же спросила она, устав от неотвязной тревоги.

«Какой?» – Торлейв прекрасно ее понял, но не подал вида.

«Той, за которую подрался. За Правену же Хрольвову все вышло?»

Торлейв молчал.

«Уж кому судьба какая… – начала Фастрид, видя в этом молчании его решимость поступить по-своему. – Но тебе понимать надо… Если теперь и ты на ком попало женишься, то конец всем надеждам»…

«Надеждам – на что?» – Торлейв наконец поднял глаза на мать.

«На возвышение. Два колена, дед твой и отец, не снискали чести, когда выбрали мать своим детям – ты станешь третьим? И смиришься… Если ты правда хочешь вернуться туда, где погиб твой отец, отомстить за него, добиться того, чего хотел добиться он, тебе нужна такая жена, чтобы помогла войско собрать. Чтобы принесла богатство, сильную родню… власть. Тови, ты сам – будто солнце ясное, за тебя княгиня-вдова пошла бы, найди какую помоложе. А женись на такой девке – она тебе пути не проложит».

Хельги Красный был человеком редкой внутренней силы и при том обаяния, а отвага и удача возмещали недостаток чести, полученной от рождения. С самого детства Торлейва не оставляло чувство, что память отца обязывает его продолжить этот путь, завоевать себе владения и тем вернуться в круг владык, откуда брала начало его родовая ветвь. Одного корабля на двадцать скамей для этого мало, а собрать настоящее войско ему было не по средствам.

«Времена изменились, – не раз внушал ему Мистина, прекрасно знавший, куда влечет племянника Эльги и Уты само течение крови. – Уже не те века, когда вечную славу добывали на одном корабле. Теперь славу добывают на службе князьям – князь даст тебе войско, стяг и великую цель. И даже если ты погибнешь, твоя удача не канет в волны вместе с тобой, а укрепит удачу дружины и поможет будущим победам».

Мистина знал, о чем говорит. Именно так он стал победителем Греческого царства – во главе войска, собранного со всех земель между Греческим морем и Варяжским, под стягом Ингвара. Так же и его отец ходил за Хазарское море – под стягом Олава и Олега, и тот поход потряс всю восточную половину мира. Мистина же вытеснил с Руси Хельги Красного, который мириться с подчиненным положением не желал. А ведь Мистина родился от законного брака своего отца с самой настоящей княжной и мог бы желать большего. Но собственному кораблю он предпочел великий корабль – всю Русь, которой уже не первый десяток лет служил надежным кормчим. Торлейву хватило ума понять его правоту, но душа порой рвалась в те дали, где его отец прямо из гущи битвы воспарил в Валгаллу, где валькирии дрались за право схватить его душу в объятия, а Один лично ждал с налитым рогом в руке…

Чудно было думать, что решение подобной судьбы может зависеть от… Правены, милой сероглазой девушки, вовсе не валькирии. Если он, Торлейв, возьмет в жены дочь Хрольва Стрелка, славного лишь тем, что преданно служил двумя князьям, отцу и сыну, то тем и себя навек причислит к чужой дружине.

А ведь сам Мистина когда-то дал ему слово помочь с любой невестой, хоть царевной из Царьграда. Молодое чувство влекло Торлейва к Правене, но молодая же вера в блестящую судьбу удерживала от этого выбора. Недурно было бы побыть с ней вдвоем в сумеречной шепчущей роще – и будь что будет… Но, может, то, что бешенец Гостята влез и все испортил – это был знак, что судьба его не в Правене?

Глава 7

Королевство Восточная Франкия, аббатство Кведлинбург

год 961-й от Воплощения Господня

– Сестра моя Бертруда, ты опоздала! Я жду тебя здесь уже целую вечность.

– Сестра Регилинда, прости меня, дорогая!

– Хоть мы здесь и не принимаем полных монашеских обетов, но все же обет послушания все давали, и ты тоже. Будь здесь настоящий монастырь, живущий по уставу, на этой неделе тебе пришлось бы выступить на обвинительном капитуле и рассказать, почему ты нарушаешь свои обязанности. Ведь это не я пожелала, чтобы ты училась письму и чтению – такова воля епископа Адальберта, твоего доброго покровителя, и преподобной матушки Матильды.

– Но я была в кладовой – сестра Ида попросила помочь ей. Мы перебирали морковь, я не заметила, как прошло время.

– А, а она сама в это время стояла рядом и жаловалась на свое вдовье горе, рассказывала, какой молодец был ее Гизельберт! Даже вялая морковь больше не хочет об этом слушать! А ведь прямо для нее было сказано: которые суть вдовы, храните вдовство, не будьте болтливы, но в молчании ожидайте Господа!

– А когда я вспомнила, что ты меня уже ждешь, то едва успела вымыть руки и сразу прибежала.

– Ну хорошо. Матушка Матильда говорила, что я не должна судить тебя строго, ты ведь из такой страны, где никто не знает порядка… У ругов[42] ведь нет ни одного монастыря, да?

– Нет, там даже церковь появилась лишь в прошлом году, когда из Константинополя приехал священник, отец Ставракий, и привез все, что нужно.

– Да и то от этих схизматиков доброму ничему вы не научитесь. Ну хватит, мы разболтались. Если ты хочешь стать монахиней, тебе следует от этого отучиться. В монастырях, что живут по уставу, запрещено много болтать языком. Во многих с этим так строго, что сестры и братья разговаривают пальцами, то есть знаками.

– Как это?

– Я мало об этом знаю, я ведь не собираюсь становиться монахиней. Когда мой отец подыщет мне нового мужа, меня заберут отсюда. Я только знаю, чтобы сказать «молоко», кладут палец в рот, как дети, когда голодны. «Хлеб» – нарисовать на ладони круг, вот так, а если его перечеркнуть крестом – это будет «пирог». Вот так, пальцем между бровями, означает «женщина»… и еще, кажется, «рыба».

– Почему – рыба?

– Но довольно, иначе нам обеим пришлось бы падать ниц на обвинительном капитуле – за болтовню. Давай займемся делом. Мы столько времени потеряли зря, что учиться чему-то серьезному уже поздно – до вечерни мало времени.

– Прости меня, пожалуйста, дорогая сестра!

– Я не сержусь. Матушка Матильда говорит, я должна быть к тебе снисходительной. Давай займемся чем-нибудь легким, что тебя порадует. Скажем, вот: говори мне, как зовут твоих родных, а я буду тебе показывать, как написать их имена. Ты будешь сама записывать их за мной и таким образом легче запомнишь буквы. Как звали ту твою тетку, которая умерла?

– Ростислава.

– О, какое трудное имя! В нем много букв. Другие имена такие же трудные?

– Они тоже не очень короткие. Короткое имя у моего отца – Олег, варяги говорят – Хельги. У деда подлиннее – Предслав.

– Преслав? Дай я сама сначала все запишу и подумаю, какие здесь нужны буквы! Как звали мужа той тетки?

– Острогляд.

– Астриглец? Ну и имечко! Он жив?

– Да, хотя уже… может быть, даже пятьдесят лет.

– А их детей как зовут?

– Их много. При-дис-лава – она старшая. Потом Святожизна.

– О милостивый бог! Я боюсь, римская мудрость не создала букв для таких слов!

– За ней идет Чтислав. Потом Добровеста. Потом Вединег. Еще был Божатка… Божемысл или Божемир… вот это я не помню, он погиб, когда ему было тринадцать.

– Это все равно слишком трудно. Давай кого-нибудь другого, мертвецы нам не нужны…

– Не нужны?

– О, я хотела сказать… если он умер некрещеным, то молиться за него все равно нельзя. Кто-то еще есть?

– Ведомира…

– Вот это хорошее имя.

– Божевек – его назвали так, когда умер отец Острогляда. Раньше было нельзя.

– Бозовак… Моего дядю звали Бозо… Нельзя? Почему?

– У русов и варягов не разрешается давать детям имя того из предков, кто еще жив, отца или деда.

– Какой глупый варварский обычай! Наш король Генрих дает сыну имя Генрих, а король Оттон сына тоже назвал Оттоном, и это показывает, к какому славному роду они принадлежат. Это все?

– Только Буеслав, их младший сын и мой брат.

– Должно быть, все они были бы рады узнать, что ты живешь здесь, в Кведлинбурге, в аббатстве самой королевы Матильды, окруженная почетом, любовью и всяческими удобствами!

– Думаю, да. После того, с каким трудом я пробиралась сюда, когда я и сам господин Адальберт чуть не погибли по дороге… да, особенно отец был бы рад увидеть меня сейчас…

– О епископе говорят не «господин», а «досточтимый во Христе Адальберт, епископ Ругии».

– Прости меня, сестра Регилинда…

– Тише! О, это звонят к вечерне. Пойдем скорее. Закончим завтра, только если ты опять не забудешь обо всем на свете среди моркови! Не слушай ты сестру Иду, ей лишь бы кого-нибудь заставить делать ее работу, а самой стоять сложа руки и болтать языком…

* * *

Отец Вуефаста, Фарлов, пришел в Киев в дружине Олега Вещего, а значит, его сыновья были киевскими уроженцами во втором поколении. Разбогатевший на греческой добыче, Фарлов со временем высватал для сына девушку из древнего полянского рода Угоровичей: они числили в своих предках самого князя Кия, и в честь его жены невеста Вуефаста получила родовое имя Улыба. Нетрудно догадаться, что еще полгорода было у нее в родне – Угоровичи славились многочисленностью женского потомства. У самого Вуефаста выросло три сына, двое старших были женаты. Оставался младший, Унегость, и вот для боярыни Улыбы пришло время сладить ему свадьбу.

Оттоновы послы узнали об этом на следующий же день, когда явились на княжий двор Олеговой горы. Мистины и его родичей не было, но зато был Вуефаст с двумя сыновьями – старшим и младшим. Выбрав время, он объявил о предстоящем обручении в доме невесты и пригласил родичей.

– Про свадьбу мы сговорились вчера со Свенельдичем. Да, про меньшого.

– Слыхал я – меньшой ваш вояка изрядный! – засмеялся Асмунд. – Таким гвоздилой[43] себя показал, шум по всему городу!

– Вольно ж ему взбесяся бегать за невесть какими девками, когда нам самую лучшую в Киеве девку отдают без всякой беготни! – с довольным видом объявил Вуефаст. – Шалишь! Довольно! Через день сговор у нас.

Сообщить об этом семейном деле в княжеской гриднице у него имелись причины: сам Святослав был троюродным братом Витляны, и союз двух влиятельных бояр заключался при его одобрении. С этим браком Вуефаст входил в круг княжеской родни. До того Мистина, муж княгининой сестры, имел перед ним преимущество, теперь же они делались равны. Святослав тоже видел пользу в том, чтобы приобрести родство с Угоровичами, а через них – со старым полянским боярством, которое было привержено больше к его благоразумной матери, чем к нему. В таком положении от жениха и невесты требовалась лишь освященная обычаем покорность родительской воле, более ничего.

До того за столами говорили о Хазарии, обсуждали дела хакан-бека и его данников. Немцы расспрашивали Святослава, хорошо ли ему известны пути к низовьям реки Итиль и каковы они, но утешительного узнали мало. Прямого сообщения между русами и хазарами уже давно не было.

– Господину нашему Оттону известно, что руги издавна платят дань хазарам… – сказал было Рихард.

– Русы? – Святослав с полушутливым возмущение приподнял брови. – Никогда такого не было, чтобы русы дань платили – хоть хазарам, хоть черту лысому. Русы не платили дани никому и никогда, запомните и господину своему Отто расскажите. Поляне – да, платили, но это ж было лет сто назад…

– Еще до Аскольда, – подсказал Асмунд, дядя и бывший кормилец Святослава.

– А как Аскольд с дружиной сюда пришел, то всё, говорит, платить отныне будете мне. Вот приходит осень, едут хазары сюда, в Киев, за своей данью. Выезжает им навстречу Аскольд с дружиной. Они ему: ты кто такой? А он: я нынче князь киевский! Они ему: коли ты князь, то давай нашу дань! А он им вот так меч показывает, – Святослав привычным движением показал невидимый меч, якобы висевший сбоку на плечевой перевязи, – и говорит: вот этого не хотите?

Гриди и бояре за столами дружно засмеялись: этому преданию и правда было лет сто, все знали его с детства, но рады были услышать его снова, особенно когда его не бабка рассказывает внучатам, а сам князь, сокол русский, каким-то залетным немцам.

– Вот вам наша дань, мол, другой не будет! Ну, они посмотрели мечи, макушки свои бритые почесали, – закончил Святослав. – Пришли обратно к хакан-беку своему и говорят: недобрую дань нам предлагали, мы было добыли ее мечами, острыми с одной стороны, а у них мечи острые с двух сторон. Кабы не вышло так, что иные земли будут русам дань платить, а то и сами мы. И ведь не соврали. Уж сколько земель нам платит дань. Придет время – и с хазар спросим. Недаром же, говорят, Аскольд, как с данью кагановой развязался, себя приказал каганом звать… К вам даже, к франкам, послов отправлял ради дружбы. Только у нас не ведают, чем то посольство кончилось.

– Едва ли короли франков признали за ним этот титул, – заметил Рихер. – Были известны лишь два кагана: хазарский и аварский. Я ничего не знаю об этом деле, но не удивился бы, если бы этих людей сочли просто… лазутчиками.

Между гридями тем временем завязался привычный разговор о преимуществах хазарского изогнутого меча в конном бою и русского прямого – в пешем; Святослав сам увлекся, и немцам не сразу удалось вернуть его к разговору о путях в Хазарию.

– Платили хазарам дань северяне и радимичи, но их родич мой Олег под свою руку взял, – рассказывал им Святослав. – Остались у них вятичи и из северян кое-кто. При Олеге торговали кияне с хазарами через Десну, Оку и Дон. Я еще ребенком застал людей, кто ездил и в Саркел, и в Каршу, и в Таматарху. Но Олег с хазарами насмерть рассорился. Его войско на Хазарское море ходило, сарацин воевать, а на возвратном пути напали на них хазары, близ Итиля, добычу хотели отнять. И погиб тогда Грим, Олегов сын. После того из Хольмгарда ходило войско на Хазарскую реку, разорили волок, и с тех пор ближние вятичи уже дани не платят, но и торга на том пути больше нет.

– Но тот путь возможен… чтобы проехать? – спросил Гримальд.

Аббат и диакон Теодор не ели мяса, а налегали на пироги и каши – в долгой дороге соскучились по хорошо приготовленной пище. Попробовав хвойного пива на молодых побегах сосны, Теодор скривился и вступил в беседу с Хрольвом Стрелком о способах его варки; так увлекся, что про хазар совсем позабыл.

– По Десне путь открыт, до Оки и Упы добраться можно, – ответил Асмунд. – Это вам у черниговцев надо справиться, у Чернонега. Они с вятичами оковскими торг ведут, должны знать. Но как с Упы на Дон выберешься, в степи, там буртасы. Вот эти если налетят, то разобьют, разграбят, и поедете туда же, в Итиль, только с веревкой на шее. Доказывай потом на рабском рынке, что приехал вере учить.

– Через Хольмгард безопаснее выйдет, хоть и дольше, – сказал Вуефаст. – Оттуда в мерю, а оттуда в булгары – с Анундовыми людьми надежно доедете. А в Булгаре искать придется тамошних людей, чтобы ехали в Итиль. Они, булгары, сами-то бохмитской веры, ну да коли поднесете дары хорошие кому надо, не обидят вас авось… По высокой воде от мери лодьи выходят, следующим летом, до осени, и доберетесь до Итиля. У Анунда небось знают, с кем столковаться и почем стоит.

Рихер и Гримальд переглянулись. Не к этой, ближайшей, а к следующей осени можно попасть в сердце Хазарии! Воистину нужно необычайное рвение и необычайная же отвага, да и выносливость, чтобы проделать такой путь и уцелеть!

– А через северян если? – предложил Хрольв. – Через Сейм и Дон?

Опять пошли споры, но немцы, не зная земель и рек, входящих в русские пределы или граничащих с ними, мало что понимали. Однако было видно, что этот разговор занимает русов еще сильнее, чем самих немцев.

– Я вижу, князь, что ты и сам немало думал о путях в Хазарию, – намекнул Рихер.

– Может, и думал. – Святослав не особенно собирался это скрывать. – Мой родич Грим, сын Олега, до сих пор не отомщен по-настоящему. Но если месть эта была отложена на много лет, это не значит, что о ней все забыли. Я еще приду спросить с них за Грима и его дружину… И может быть, уже скоро.

Видя, что этот разговор себя исчерпал, Вуефаст и нашел случай подходящим, чтобы заявить о скорой свадьбе. Русы оживились, чаши и рога снова наполнились, поднялся гомон, и о послах забыли – до того самого часа, когда они, уже в густых сумерках, попросили себе провожатых, чтобы вернуться в Ратные дома. Диакону же Теодору потребовалась и более существенная поддержка: сравнивая разные виды пива и меда, поданные княгиней Прияславой, он так набрался, что едва держался на ногах и пришлось запрячь для него телегу, иначе заснул бы в седле и рухнул под копыта…

* * *

– Постельник, дайте постельник какой-нибудь! – голосила Баёна, ворвавшись в «Малфридину избу».

Голос у старшей дочери Жельки был под стать материнскому – с горы на гору слышно. Служанки молодой княгини от удивления встали с мест. С туманного утра они готовили угощения для пира – князь ждал Оттоновых послов. Подавали на столы челядинки-рабыни под присмотром самой княгини, Прияславы, и пожилой ключницы с тиуном. Вольным своим служанкам, дочерям гридей, Прияслава не приказывала ходить в гридницу во время пира. Нечего им делать среди сотни подвыпивших мужчин – дойдет если не до беды, то до обиды. Поэтому, пока шел пир, девушки сидели в избе или на длинном крыльце под навесом, издали слушая шум пира и наблюдая, как гости выходят порой освежиться и облегчиться. Порой прямо возле крыльца, и Селила, тиун, только морщился: боярам и воеводам он не указ, тем более пьяным. Порой кто-то из гуляк замечал на крыльце хорошо одетых девушек и начинал делать им игривые знаки; от слишком настойчивых они всегда могли скрыться в избе.

– Постельник? – повторила Градислава. – Это кто там заснул?

– Да немца в Ратные дома везти! И подушку! Княгиня велела! Там уже запрягают! Давайте любой!

– Это мой! – возмутилась Альрун, видя, что Милова, сестра Баёны, вцепилась в свернутый постельник, лежащий с краю на полатях. – А я на чем буду спать?

– Да вернут его тебе! Немца свезут и вернут, с телегой вместе! В телегу ему подстелить!

– Вот пусть Милова свой дает! А я не буду ждать, пока всех немцев увезут!

– Мой возьми, я с отцом домой пойду, – сказала Правена. – Немцы же все верхом были.

– Да этот так накукарекался… – Баёна захохотала, – на ногах не стоит, бормочет что-то, не разобрать.

Дочерей у Жельки выросло четыре: две старших, Баёна и Огница, уже были давно замужем, две младших, Милова и Живита, еще нет. Старшие со времени замужества занимались своим хозяйством, но в дни больших пиров приходили помогать, убежденные, что без них княгиня не справится. Мужей им, Агмунда и Красена, братья сыскали здесь же, среди своих товарищей в гридьбе.

С постельником и подушкой три девушку вышли во двор, где толпа гридей с хохотом устраивала диакона Теодора в телеге. Поначалу его было разбудили, под руки вывели из гридницы и пытались, усилиями четверых парней, взгромоздить на лошадь, но тот дважды падал в подставленные руки, и решили больше не рисковать. Вывели телегу, на дно положили постельник с подушкой, уложили грузного диакона, и он немедленно заснул.

– Зря ты свой дала, – сказала Правене Альвёр. – Вывернет его еще нашим медом да на твою подушку.

– Тогда пусть на память себе оставит, она старая, – отмахнулась Правена. – Вот ведь развезло человека. Как будто у них в этой… Регинорум-Франкорум и меда не водится.

– Он говорил, почему толстый такой, – сказал им Градимир, брат Градиславы. Скрестив руки на груди, он стоял возле крыльца и усмехался вслед выползающей со двора телеге. Прочие немцы окружали ее верхом, освещая дорогу факелами, Радольв, тоже верхом, указывал дорогу. – Им, монахам, мяса есть нельзя, чтобы того, к бабам не тянуло, а от хлеба и овоща вот так вот разносит горой.

– Бедняжка! – хмыкнула Альрун.

Многих я знаю,
Кто мяса не видит,
Но брюхо бедняк
Не взрастит преогромно.

Альрун при Святославовом дворе славилась как дева-скальд.

– Есть еще для вас, девки, новость! – К Градимиру подошел Хавлот, сводный брат Альрун, и обнял товарища за плечи. – Вуефаст со Свенельдичем свадьбу назначили.

Оба они были мужчинами рослыми, но в остальном несхожими. Градимир, худощавый, с горбатым носом и темными волосами, зачесанными назад от узкого лба, с черными бровями и глубоко посаженными темно-карими глазами, напоминал встревоженную птицу. Хавлот, плотный, не толстый, но широкий, с крупными чертами лица, каждым малейшим движением выражал несокрушимую уверенность. Несмотря на немалый вес, ступал легко, как видение, и имел привычку чуть поводить густыми темными бровями, словно вел неслышный разговор с кем-то. Градимир, сын боярский, происходил из полянского рода, а Хавлот родился от Ивора и Зоранки, третьей Ингваровой хоти.

– Свадьбу? Да ну!

Девки мигом столпились вокруг, хотя прекрасно знали, о чьей именно свадьбе идет речь.

– Истовое слово. После той драки на Зеленого Ярилу, видать, Свенельдич, видать, Вуефасту говорит: пятое-десятое, так мы женимся или бросаем эту трепотню пустую? А тот Гостяте: хватит… набегался, берем невесту.

Хавлот было хотел сказать «хватит бегать за кем ни попадя», но увидел рядом Правену, которую вовсе не хотел обидеть. Он был женат на ее сестре Пламене, второй дочери Хрольва, и знал, что Правена вовсе не виновата в том, что ради крашеного яичка от нее завязалась драка, да еще с участием таких видных людей.

– Через день у них сговор, – подтвердил Градимир. – Вуефаст и нас всех звал.

– Ну вот, Правенушка! – с мнимым сочувствием сказала Живина, самая младшая Желькина дочь. – Не взошло твое счастьице, осталась ты без женишка!

– Опечалишься небось? – спросила Альвёр, но уже с другим чувством: не с издевкой, а насмешкой.

– Ой, опечалюсь! – Изображая великое горе, Правена закрыла лицо руками; на самом деле она хотела спрятать облегчение. – Охти мне горюшко! Все глазоньки-то выплачу теперь.

– Так оно и слава чурам! – без смеха сказала Градислава. – Только срамили они тебя, все эти отроки неудалые. Пускай Витлянка его забирает, от тебя отвяжется.

– Ой, княгиня! – Живита заметила, что из гридницы выходит Прияслава.

Все мигом замолчали: молодая княгиня не любила пустословия и сплетен. Градимир с Хавлотом пошли прочь, девушки, теснясь, поспешили в избу. Пир заканчивался, сейчас гости начнут расходиться и нужно будет прибрать в гриднице, унести остатки в погреб, чтобы утром князь вышел не в разорище и не спотыкался о кости. Насчет порядка в доме Прияслава была очень строга. «Рассердишь ее, а потом к тебе во сне придет старуха мертвая и давить будет», – шептались Желькины дочери.

Десятка два-три хмельных гостей еще толпились во дворе, под первыми звездами, гриди их выпроваживали, когда Прияслава позвала служанок прибирать столы. Обильные пиры и князь, и княгиня считали делом чести, и сколько бы ни собралось народу, съесть все до крошки никогда не удавалось. Надо было разобрать: недоеденный хлеб, шкурки от сала, рыбьи головы и хребты, обкусанные пироги, не дочиста обглоданные кости, остатки похлебок и каш в больших котлах – все разобрать по достоинству, что челяди на завтрак, что в завтрашнюю кашу, что собакам, что свиньям. Правене госпожа велела взять большой горшок и сгрести в него кашу из горшков – неважно, что из разного жита, и снести в погреб, для децкой избы назавтра. Прижимая к себе тяжелый горшок, Правена вышла из гридницы и направилась к погребу. Возле него уже стояла ключница, Багула, отперевшая дверь, и ждала с недовольным видом, когда все снесут и можно будет запереть. Правена поставила горшок на полку, вышла наружу, в свежесть летнего позднего вечера, вздохнула… и вдруг кто-то схватил ее за плечо.

– А ну оставь! – строго прикрикнула она, привыкшая к тому, что иные гости после пира много себе позволяют. – Гридей кликну…

Обернулась и осеклась: это был Грим, сам из гридей.

– Чего тебе? – негромко и устало спросила Правена.

Обе их матери когда-то были младшими женами Ингвара, потом вышли за гридей, находившихся тоже в одинаковом положении при князе. Дети всех трех семей с самого начала жизни были как бы за родню – другой родни уличанские пленницы в Киеве не имели, да и мужья их, пришельцы из Хольмгарда, тоже. Правена и ее сестры с детства знали Грима и его братьев. На павечерницах матери в шутку подбирали из них пары сразу, как только рождалось очередное дитя. Старшую дочь Хрольва, Блистану, в шестнадцать лет сватали за Игмора, да она уперлась – не хотела идти в ятрови к Жельке, а с кем-то оно и получилось – как у Хавлота с Пламеной. Добровой и Грим с детства толкали Правену, дергали за косу, кидали ей вслед камешки, и бывало, она гонялась за ними с хворостиной. Сестры объясняли: это значит, ты им нравишься. Круглолицый, добродушный Добровой эти шутки давно оставил, а Грим по-прежнему не упускал Правену из вида. Слава чурам, за косу больше не дергал. Не сказать чтобы Грим был дурен собой: парень как парень, обычные черты, скуластое лицо, серые глаза с хитроватым прищуром. Но было в нем что-то холодное, жесткое; она не чувствовала в нем теплоты сердца, и даже его многолетняя склонность, рожденная скорее упрямством, не могла расположить к нему Правену.

– Новость занятная есть, – с небрежным видом заявил он.

– Какая еще новость? – Правена приняла равнодушный вид.

Она сразу поняла, что он собирается ей сказать, но не стоило выдавать такую догадливость.

– Гостяту Вуефастича на Витлянке женят, завтра сговор. Все, решено дело, теперь уж он не отступит.

– Мне-то что? – небрежно ответила Правена.

– Не бегать ему больше за твоим яичком. Отбегался. Свезло ему, что без зубов перед свадьбой не остался, как Доброшка.

– Да и раньше не стоило. За Витлянкиным бы яичком и бегал. Не первое лето всем ведомо – Гостяте ее брать.

Свое крашеное яичко Правена в тот вечер, когда уже темнело, по пути домой бросила в Днепр.

Правена сделала шаг в сторону, пытаясь обойти Грима, но он снова заступил ей дорогу. Вроде бы он ее не трогал, да и едва ли мог нанести какую обиду посреди двора, когда вон сколько глаз кругом. Правена ведь не сирота беззащитная, у нее и отец-воевода, и четыре зятя есть, найдется, кому бойкие ручонки окоротить. Но под взглядом Грима ее охватывало неприятное чувство, будто ее хотят съесть. Уже сгрызают по кусочку, и после встреч с Гримом у нее в душе появлялось какое-то неприятное холодное место. Был бы чужой, давно бы пожаловалась на дурной глаз. Но Грим ведь был свой. Почти брат названый, только не выбирала она этих братьев. Никогда Правена не была с ним приветлива; другой давно бы уже отстал, поискал себе поласковее подругу. Хоть родители его и незнатны, но отец, Гримкель Секира, был сотским Ингваровых гридей и добыл себе великую честь, погибнув в одном бою с господином. Теперь сотским был Игмор, Гримов брат, и с такой родней тот мог бы сосватать даже боярскую дочь. Но ему нужна была Правена – видно, как раз потому, что, красота ее, дразня, как звезда в небе, в руки не давалась.

– А ты по него и думать забудь, – добавил Грим. – Он на тебя и не взглянет больше. Только срама и дождешься. Для таких, сыновей боярских, мы, полонянкины чада, родом не вышли.

– Твоя какая печаль? – возмутилась Правена. – Дай мне пройти, отец вон меня ждет.

– Подождет. У меня кое-что есть, чего тебе Гостята никогда не даст.

– Что же это такое?

Правена только и жаждала, что побыстрее от него отвязаться, опасаясь, как бы он не заговорил о Торлейве. После Ярилина дня они не виделись, и она сама уже себе твердила: из ее желания с ним хоть немного сблизиться выходит один срам. Дня три она вовсе не показывалась из дома, как будто тоже скрывала синяки.

– А вот что.

Грим взял ее руку, вложил что-то в ладонь и сомкнув ее пальцы, сжал ее кисть в своей. Правена ощущала в ладони что-то маленькое и твердое, но разомкнуть пальцы и посмотреть Грим ей не давал.

– Хочешь – твое будет?

– Да что это такое? – Правена силилась высвободить руку, но Грим держал не шутя.

– Нет, ты скажи – хочешь?

По голосу, по тому, как он заглядывал ей в лицо, было ясно: его вопрос относится не к подарку. К нему самому.

– Да пусти же!

Он выпустил ее, и Правену собственным усилием отбросило на шаг. Она глянула себе в ладонь.

Увидела именно то, что ожидала: под светом звезд блестел хазарский серебряный перстень, который она не раз уже видела у Грима на руке. От прочих его отличал цвет камня – не рыжий, не красный, не черный, не льдисто-белый, а густо-лиловый. Такие камни на Руси очень редки – до того Правена видела их только в драгоценных ожерельях и застежках, что князья привозили от греков. Грим его как-то на йольском пиру выиграл в кости у одного гостя торгового и той игрой немало прославился в гридьбе.

Сердце дрогнуло. Не то чтобы ради такого подарка Грим сделался ей милее, но она оценила силу его желания. Воистину все они сосредоточились на ней, если ради нее Грим готов расстаться со своим знаменитым перстнем.

Ну, не насовсем расстаться. Если бы Правена взяла перстень, Грим скоро получил бы его обратно – в числе ее приданого.

Правена глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– Спасибо тебе за честь, – со строгой вежливостью выговорила она, не желая казаться неблагодарной. – Дар твой хорош, только не возьму я его. Не для меня…

Она протянула перстень обратно Гриму, но он оттолкнул ее руку.

– Чем он тебе не хорош?

«Не он, а ты», – могла бы ответить Правена. Но тогда он задал бы тот же вопрос о себе, а на это у нее ответа не было. Тем, что не Торлейв сын Хельги? Сердце заныло от этой необъяснимости: вечно-то оно желает не того, что судьба вкладывает прямо в руки.

К несчастью, Грим понимал ее куда лучше, чем ей бы хотелось.

– Нехорош я тебе, стало быть?

Даже при тусклом свете неба Правена видела, как остро сверкнули его глаза.

– Сын боярский тебе нужен?

– Никто мне не нужен!

– Да где ты лучше меня-то найдешь? – Грим опять придвинулся к ней и заговорил со страстной убежденностью. – Ты – рабыни дочь, полонянки, отец твой в Киеве никому неведом был…

– Как и твой! – перебила его Правена, обиженная за свою семью.

– Как и мой. Мы – ровня с тобой. Пойдешь за меня – я тебя ни отцом, ни матерью не попрекну. А этих бояричей жди – они тебя осрамят, потешатся да и бросят. Видела сама, – Грим склонился к самому ее уху и заговорил совсем тихо, – что с Малушкой стало. А уж она-то родом была получше тебя, хоть и ключница.

Правена тревожно оглянулась: не слышит ли кто? О Малуше на Олеговой горе запрещалось упоминать, особенно о ее недолгой связи со Святославом. Тот хотел скрыть это от жены-княгини, и никто не смел нарушать этот молчаливый приказ.

– Хочешь, чтобы и тебя увезли ночью темной в даль дремучую – ничье дитя рожать? – продолжал Грим. – Так и будет.

В обычное время он был готов выполнить любое пожелание князя, но собственная страсть в эти мгновения пересилила преданность.

– Ты мне не грози. – Правена отошла от него. – Я себя не уронить сумею.

– Так чего тебе еще надобно? – Грим терял терпение, утомленный напрасными попытками одолеть ее бессмысленное, как ему казалось, упрямство. – Сама-то хоть знаешь? Так и будешь сидеть, пока не поседеешь.

– Уйди от меня! – взмолилась Правена. – Не сладится у нас дело, не мучай себя и меня.

– Да мне-то чего мучиться? – Грим наконец совладал с собой и небрежно, будто простой камешек, забрал у нее свой перстень. – Что мне в такой девке бестолковой, что сама своего счастья знать не хочет? Я-то себе найду получше тебя. А вот ты – попомни мое слово! – никого себе не найдешь.

Грим пошел прочь, и не успела Правена испытать облегчение, как он обернулся и повторил:

– Попомни мое слово!

Глава 8

Королевство Восточная Франкия, аббатство Кведлинбург

год 962-й от Воплощения Господня, весна

– Примите мою нижайшую благодарность, преподобная матушка, что изволили допустить меня сюда. Понимаю, насколько это противоречит обычаю, и знаю, что обязан этим только вашей доброте…

– Скорее воле моего сына Оттона. Это дело слишком важно, а если я покину обитель сама, то пойдут разговоры. Не будем терять времени. Все нужное сестра Регилинда переписала для тебя с табличек на обрезки пергамента из скриптория. Я сперва хотела велеть переписать их на приличного вида свиток, но потом подумала: так тебе не придется заучивать наизусть эти ужасные варварские имена…

– Хотел бы я, преподобная матушка, чтобы все ожидающие меня трудности были не более этой!

– Правда, если ты знаешь язык славян, для тебя они не настолько ужасны.

– Да, благодаренье Богу и моей матушке.

– А эти обрезки ты сможешь носить с собой. Вот смотри, все на отдельных кусочках. Здесь – ее близкая родня: отец, тетка, дети тетки, сводные братья и сестры по отцу… не ее самой, а тетки. Вот здесь – враги их семьи, те, к кому они должны питать неприязнь за былые обиды. Варвары мстительны и злопамятны, прощение и милосердие им неведомо, и ты не должен упустить ни одного случая этим воспользоваться.

– Обязательно, преподобная матушка.

– Где возле имени стоит крестик – значит, тот человек принял крещение. Вот здесь – влиятельные люди при дворе Хелены, кого можно склонить и на ту, и на другую сторону. Я надеюсь, мой сын не поскупится снабдить тебя весомыми звонкими доводами, чтобы склонить их на нашу сторону. И еще надеюсь, ты сумеешь верно употребить эти плоды наших долгих трудов. Мудрому достаточно немного слов.

– Примите мою вечную благодарность, преподобная матушка, за святое ваше попечение и верное покровительство. И еще…

– Что?

– Если бы я смел обратиться… перед тем как мне придется отправиться на те пути, на которых досточтимый епископ Адальберт каких-то полтора года назад едва не расстался с жизнью… Мне было бы так утешительно на прощание увидеть…

– Нет, видеть сестру Хельвидис тебе ни к чему. Довольно и того, что эти три благочестивых сестры преклонных лет косятся на меня в ужасе – я уже с полчаса беседую с молодым мужчиной, что мне вовсе не пристало. Но когда Господь по милости его увенчает труды твои успехом, возможно, мы вернемся к этому разговору…

– Да наградит бог вашу доброту, матушка. Прошу вас молиться обо мне преподобной Вальпурге Айхштеттской, чтобы она защитила меня перед Господом посредством своих заслуг, и чтобы Господь удостоил благополучного возвращения ничтожного и смиренного сына вашего Хродехальма…

* * *

Диакона Теодора на руках перенесли из телеги в дом, уложили – он так и не проснулся, но бормотал что-то по-романски. Аббат Гримальд, хмурый и молчаливый, то и дело хватаясь за бок, ушел к своему месту на спальном помосте и принялся молиться. Вид у него был нездоровый, бурые круги под глазами потемнели сильнее обычного. Рихер сидел у стола и молча смотрел то на одного, то на другого, и сейчас его тонкое лицо приобрело неприятное, тяжелое и жесткое выражение. На столе горели два глиняных светильника, освещая его угрюмые глаза, а уже в трех шагах от стола начиналась вязкая тьма, заполнившая все пространство обширного, рассчитанного на пару сотен человек дома. Не оглядываясь по сторонам, Рихер всей кожей ощущал этот дом: бревенчатые стены, соломенная крыша, земляной пол, усыпанный уже подвядшей травой, испускавшей тонкий, но дурманящий голову сладковатый запах. Каково-то будет жить здесь месяц за месяцем… Хорошо хоть, очаг большой, длинный и широкий, а кровля высокая – не придется мерзнуть и задыхаться в дыму, когда настанет время разводить огонь.

– Ты не ложишься? – осторожно окликнул его Хельмо, сидевший на краю помоста. – Пожалей себя, пора отдохнуть.

Рихер сначала не ответил, потом перевел взгляд на товарища.

– Немалый путь мы проделали, – обронил он, – но уехать от своих пороков и скорбей нам пока не удалось. Боюсь, от некоторых они не отвяжутся до самой Хазарии!

– Почтенные отцы слишком устали, – слегка улыбнулся Хельмо. – Мы с тобой моложе, но и мы…

– Если бы ты так нализался на первом же пиру у короля, я бы тебя выпорол, – с прорвавшейся злобой ответил Рихер. – Хорошо, что для ругов и норманнов это обычное дело, иначе они усомнились бы, что эти люди способны добраться до Хазарии хоть за десять лет. Однако и ты сидел, как в рот воды набрав. С тобой что случилось? Да, этот бревенчатый сарай не стоит одной прихожей королевского пфальца, а из камня у них только тронос старой королевы. Но ты знал, куда едешь, и это не причина изображать воплощение всех скорбей. Что ты воздерживался от их медового вина – достойно похвалы. Но мог бы и поболтать по-дружески с соседями, может, услышал бы что-нибудь любопытное.

Хельмо, в начале этой речи слегка переменившись в лице, с усилием взял себя в руки.

– Мы уже услышали кое-что любопытное, – сказал он почти с той же деловитой твердостью. – Любопытное и неприятное. У меня были причины сидеть с печалью в сер… в глазах. Это нужно было обдумать.

– Преподобная Лиоба Бишофсхаймская! Что еще? Или ты правда собрался в Хазарию?

– Надеюсь, что нет. Но ты слышал, что сказал тот толстяк – Вефасто? Его сын вот-вот женится на дочери Мистислава, ближайшего к Хелене человека.

– И что?

– Это важно. Очень важно. Вот смотри.

Хельмо встал, порылся в мешке у себя под изголовьем, вынул что-то из-за пазухи и подошел к столу. Сел рядом с Рихером, придвинул к себе оба светильника – тьма черной водой сомкнулась у другой стороны стола – и разложил в круге света несколько обрезков пергамента: разного цвета и вида, с неровными краями, величиной с ладонь или даже меньше. Все они были мелко исписаны.

– Что это?

– Эти клочки мне вручила госпожа наша преподобная госпожа Матильда. Здесь записано все, что она и другие сестры в Кведлинбурге узнали от Бертруды – то есть Горяны.

– Бывшей здешней младшей королевы?

– Да. Вот здесь – ее родичи и друзья рода, – Хельмо отложил один обрезок пергамента, – вот здесь – сторонники Хелены, здесь – сторонники Святослава. Сперва идут самые влиятельные, потом менее. Чтобы ты не искал, я сразу тебе укажу: вот здесь Мистислав, – Хельмо ткнул в верхнее имя одного списка, – а вот – Вефасто. При твоем уме ты и сам поймешь, что значит, если сын одного женится на дочери другого. Весь расчет был на то, что Святослав поддержит любое дело, способное ослабить двор Хелены. Что он не любит этих схизматиков так же, как и мы, и будет в этом на нашей стороне. Теперь же, если главари той и другой стороны делаются родней… наше дело осложняется.

– Дьявол бы их побрал! – Мгновение подумав, Рихер несильно ударил кулаком по столу.

– К этому шло. Бертруда рассказывала: Хелена управляет уже принадлежащими руси землями, ее люди собирают дань, частью даже живут в тех землях как наместники. Святослав и его люди жаждут новых завоеваний, рассчитывая на добычу и славу. Они уже лет семь вели спор, на что направить свои силы: на завоевание или управление и удержание. Теперь, видимо, до чего-то договорились, если дошло до такой свадьбы. И если Святослав правда сам собрался в Хазарию… только отнюдь не с проповедью…

– Дьявол! Если он завоюет Хазарию, то сам возомнит себя императором… то есть хаканусом.

– Кто же его коронует? – Хельмо усмехнулся. – Папа в Риме? Патриарх в Константинополе? До этого еще далеко. Пока ему важно знать, что дома его не свергнут, пока он будет в походе. Судя по той истории с его братом Ульбо, эти его опасения весьма велики… и небезосновательны. Герцог Мистислав – приемный отец Ульбо. Святослав боится, что если он уйдет из Киева со всеми верными людьми, Мистислав вернет Ульбо из ссылки и сделает князем. И даже Хелена их поддержит. Пока у него есть такие опасения, ни в какую Хазарию он пойти не сможет.

– Но значит, – Рихер прищурился, – ему нужно, чтобы Мистислав исчез!

– Это невозможно, он слишком крепко держится за Хелену… или она за него. Конечно, они ненавидят друг друга, Мистислав и князь. Но пока жива Хелена, им приходится друг друга терпеть. Хотелось бы знать, до чего они договорились – каковы условия их примирения и этой свадьбы.

– Нам следует вовсе ее не допускать, – раздался голос от помоста, где в темноте сидел еще один из их спутников.

Хельмо слегка вздрогнул: казалось, сама темноте заговорила.

– Ты видишь какой-то способ… – Рихер взглянул в ту сторону, но во тьме сидящего было почти не видно.

– Пока нет. Но мы должны его найти. Сам бог привел нас сюда, пока еще не поздно.

– Ты что-то знаешь о самих этих… женихе и невесте? – спросил Рихер у Хельмо. – Они любят друг друга или только повинуются отцам?

– Жених любит другую деву.

– Вот как! – Рихер оживленно обернулся к нему. – Бэати́ссима ви́рго Мари́а! Это было бы просто счастьем! Ты точно это знаешь?

– Знаю. Я видел своими глазами… нет, не то чтобы видел, но я слышал от Станимира, что этот юноша вступил в драку на празднике летних костров за другую девушку.

– Что за девушка? – спросил голос из темноты. – Чья дочь?

– Она дочь… О ней и ее семье Бертруда ничего не говорила, но Станимир сказал, что эта семья – тоже из сторонников Святослава.

– Део гратис! Это же великолепно! Если он женится на ней, то этого союза, – Рихер потыкал тонким пальцем в клочки пергамента, – не будет!

– Он не женится на ней. Я расспрашивал Станимира. Она слишком низкородна для Вефасто, ее мать, кажется, даже не из свободных. Тот никогда не согласится.

– Это чепуха! – Рихер почти засмеялся. – Мы должны… тебе стоит поскорее найти случай с ним сдружиться. Как его имя?

– Уни… Унигест.

– Добейся, чтобы он открыл тебе сердце, и пообещай помочь, – велела темнота. – Если мы поможем ему обвенчаться с той девушкой, Вефасто ничего не сможет сделать.

– Обвенчаться? – Хельмо задумался. – Но кто будет их венчать?

Рихер молча сделал знак в сторону помоста, где храпел отец Теодор, а отец Гримальд все еще молился, стоя на коленях, с четками в руках. Будто хотел сказать: этого добра у нас хватает.

– Не знаю… – с сомнением ответил Хельмо. – Они же язычники.

– Дьявол их побери! – Рихер ударил по столу. – И как же они справляют свадьбы?

– Неважно как. Им можно иметь разом несколько жен. Даже если мы поможем ему с той девушкой, Вефасто заставит его взять и вторую… дочь Мистислава. Нужно как-то заставить их испытать отвращение друг к другу.

– Ревность? Знает ли невеста о его склонности к другой?

– Этого я пока не знаю. Но та драка наделала много шума…

– Нужно как следует это обдумать. Но быстрее, скоро ли должна быть свадьба?

– Этого я тоже не знаю.

– Узнай. Попросись в гости… Они не родня твоему дружку Торлибу?

– Кажется, они все здесь друг другу родня! – Хельмо досадливым движением сгреб все клочки в одну кучу. – Торлиб мне говорил – его дед был братом деда невесты. Или дядя – братом дяди… дядей брата… там кто-то чей-то сводный дядя и побочный дед… дьявол их разберет!

– Он должен знать все подробности. Завтра же поедешь к нему и все выяснишь, – велела темнота. – И запомнишь, как «Патер ностер».

– Как скажешь. Но…

– Кстати, тебе еще предстоит устроить, чтобы Торлиб учил наших отцов хазарскому языку, – напомнил Рихер. – И тебя самого заодно – от скуки он сделается разговорчивым.

– Помоги мне, преподобная Вальпурга Айхштеттская! – Хельмо возвел глаза к высокой кровле.

– Ничего, потрудишься во имя Господа. Однако мы сюда приехали не для того, чтобы научиться трещать по-хазарски. Отец Гримальд хочет перед смертью прославиться перед Господом, отец Теодор спасается от греховных склонностей, но я-то собираюсь вернуться домой живым и здоровым, а не уйти по сияющей тропе мучеников на небо!

– Давай-ка мы тоже помолимся перед сном, – вздохнул Хельмо и встал, собирая со стола клочки с записями. – И попросим Господа вразумить нас на это дело…

* * *

Утром Хельмо, в сопровождении слуги своего Куно, верхом отправился к Торлейву, но дома не застал: тот вместе с матерью уехал на Свенельдов двор, к Мистине, где сегодня ждали множество гостей на обручение. Зато Хельмо удалось повидать Влатту. В дом она его позвать не могла, но, охотница поболтать, тем более с таким красивым нарядным молодцем, подробно разъяснила, стоя у ворот: покойный муж Фастрид – Хельги Красный, был двоюродным братом Уты – матери Витляны, поэтому без его вдовы и сына на таком важном для рода событии никак не обойтись. Немало посмеялись, уточняя по-славянски слова «дед», «дядя» и «тетя», которые Влатта норовила произнести по-гречески, чего Хельмо совсем не понимал, но главное он уловил: дело семейное и важное. Когда в точности свадьба, Влатта не знала, но была уверена, что не ранее осени – хорошие свадьбы справляют, как урожай соберут, после Дожинок, когда жита для пирогов и пива будет в изобилии. Конечно, два богатых боярина и весной нашли бы, что на стол поставить, но обычай есть обычай, в эту пору только уводом женятся, а боярам это не к лицу.

Передав поклон Торлейву и его матери, Хельмо направился назад в Ратные дома.

– По ней и не скажешь, что она наполовину гречанка, – заметил он Куно, едущему на шаг позади господина. – Волосы светлые, глаза голубые. И такая приветливая…

– Пухляшка была рада с тобой поболтать.

– Но Рихер меня распнет, если я буду тратить время на болтовню с девушками. Правда, если мы и правда просидим здесь целый год, времени нам хватит.

– За эту – не распнет. Дружба с кем-нибудь в доме Торлиба пригодится.

– Ты думаешь? – Хельмо обернулся. – Но она всего лишь девушка, дочь кормилицы… или что-то вроде того. Любопытно – Торлиб ее того… пользует?

– Если да, то еще лучше. Такая, как она, может быть полезнее других. Приучи ее видеться с тобой тайком, и она запустит тебя в дом так, чтобы никто об этом не знал.

– Зачем? – Удивленный Хельмо еще раз обернулся.

– Откуда мне знать? Пригодится – если нам придется провести здесь целый год! Кстати, успеем отрастить бороды, чтобы на нас не таращились!

Вернувшись, Хельмо обнаружил, что тем временем к посланникам Оттона тоже явился гость. И кто – сам отец Ставракий, священник-грек, которого немцы уже видели в гриднице Эльги возле самой княгини. Он приехал верхом, в сопровождении отрока; объяснил свое появление приказом княгини и собственным желанием убедиться, что гости хорошо устроены, имеют все нужное. Был неподдельно приветлив, будто не знал, что перед ним – посланцы Римского престола, которых еще достопамятный патриарх Фотий сто лет назад клеймил мужами нечестивыми и мерзкими, мужами, из мрака западного вынырнувшими, стремящимися во всяком зле достичь предела. Два лета назад Ставракию пришлось столкнуться здесь, в Киеве, куда он только что прибыл, с епископом Адальбертом. Тогда верх остался за ним, но его нынешняя любезность не означала наивности. Едва узнав, что прибыли послы Оттона, он тут же подумал: сызнова явились, порождения края западного, ища напасть на народ новоутвержденный в благочестии и новоустроенный, словно дикий вепрь, подрывая клыками и копытами!

Однако подозрения побуждали отца Ставракия не прятаться от соперников, а напротив, идти им навстречу. Объяснялись по-славянски. Отец Ставракий родился в Греческом царстве, в окрестностях Никомедии на Мраморном море, где уже несколько веков жили переселенцы из славянской Солуни. Греки называли их слависианами, и они до сих пор сохранили родной славянский язык. За его знание отец Ставракий и был избран для посылки на Русь, к Эльге, и через два года в Киеве объяснялся на языке полян без затруднений, даже начал понимать по-варяжски. Средних лет и среднего роста, располагающей внешности, отец Ставракий носил небольшую рыжеватую бородку. Ранняя лысина увеличила его выпуклый лоб, бледно-рыжеватые волосы подчеркивали цвет тоже бледноватых, но живых и приветливых голубых глаз. Длинный голубой камизий, с отделкой из зеленого узорного шелка на широких от плеча и узких от локтя рукавах, на нем смотрелся и роскошно, и скромно, олицетворяя и мощь греческой церкви, и смирение ее слуги.

Отец Теодор оказался болен после вчерашнего и не мог встать. Вынужденный в одиночку принимать такого важного гостя, Рихер объяснил это почтенными годами диакона и усталостью после долгого пути. Отец Ставракий по виду полностью в это поверил, однако в больших глазах его явственно светилась усмешка: как видно, он уже знал о телеге и постельнике, на которых отец Теодор вчера покинул княжеский пир. На отца Гримальда – бледного, с глубокими морщинами и бурыми мешками под хмурыми глазами, – взглянул с куда более искренним сочувствием. Что тот неподдельно болен, было видно даже в полутьме дома.

– Статочно, на столь долгий и опасный путь собрата нашего толкнуло желание заслужить перед Господом, близясь к концу земного пути? – проницательно заметил грек.

– Мне за пятьдесят, – ответил отец Гримальд, похожий сейчас на угрюмую птицу, – в такие годы помышлять надлежит не о продлении своих дней, а о спасении души. Десять лет назад пример таковой подал нам всем Иоанн, монах из Лотарингии. Сам пожелал отправиться в Кордову, к тамошнему халифу, и отвезти послание господина нашего Оттона ради защиты христианской веры. Путь сей прямо привести должен был его на небо… ибо халиф обязан был казнить всякого, кто будет поносить его сарацинскую веру.

– И что же? – с любопытством спросил отец Ставракий. – Монах сей снискал мученический венец?

– Нет. Халиф Кордовский три года не принимал его, чтобы не читать послания господина нашего и не казнить посланца. Тем временем, по просьбе халифа, господин наш Оттон прислал других послов с другим письмом, а то первое письмо Иоанну не велено было вручать. И когда они наконец встретились, то беседовали как добрые друзья, и отвагой своей Иоанн заслужил большое уважение халифа.

– Но обратил ли он кого-нибудь в Кордове в христианство?

– Об этом не рассказывают, но цель его поездки была другая, и ее он достиг – донес до халифа рассказ о мощи и величии господина нашего Оттона.

– Мужи богоносные греческой церкви и ранее того делали подобные дела, – улыбнулся отец Ставракий. – Уж лет сто прошло, как философ Константин ездил в Хазарию. Хазары в то время хотели выбрать себе наилучшую веру и сами попросили цесаря, чтобы прислал им учителя, что даст им слово о Святой Троице.

– Каким же путем он туда попал? – спросил Рихер. – Если верить тому, что мы слышали вчера, одна дорога туда может занять столько же времени – три года, – сколько Иоанн дожидался приема у халифа.

– Из Константинополя Константин с братом своим Мефодием морским путем прибыли в Херсон, оттуда, обогнув Тавриду, вышли в море Меотийское, оттуда по рекам в море Хазарское, и оттуда уж туда, где жительство свое каган иметь изволил.

– Кажется, такой путь нам предлагали… – Рихер задумался, – через море…

– Чтобы этим путем пойти, придется ждать следующего лета, – заметил отец Ставракий. – Нынешнего лета обоз менее месяца как ушел, другого не будет.

Отец Гримальд продолжал расспрашивать о поездке Константина Философа, и грек рассказал о ней подробно: как Константин, человек большой учености, заранее изучил язык хазар и священные «книги самарянские», дабы подготовиться к спорам о вере. Заметил при этом, как переглянулись отец Гримальд и Рихер: видно, им знакомиться с книгами иудеев в голову не приходило. А путь Константина Философа Богом был благословлен: еще по пути в Хазарию удалось ему отыскать на некоем острове сокрытые мощи святого Климента и с честью доставить их в Херсон. Рассказал о делах Константина в самой Хазарии, о его проповедях и встречах с каганом.

– И сказали хазары: «Мы не враги себе, но понемногу, кто сможет, будет креститься». И крестил Константин Философ до двухсот человек.

– А сам каган? – спросил отец Гримальд.

– Каган обещал подумать о крещении…

– Но обманул! – не без удовольствия закончил Рихер. – Прошло сто лет, как ты говоришь, но он все еще пребывает в неразумии своей иудейской веры.

– «Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет; и знамение не дается ему, кроме знамения Ионы пророка, – пробормотал отец Гримальд. – И, оставив их, отошел»[44].

– Однако в Хазарии имеется свой судья для христиан, который судит по закону Евангелия, – продолжал отец Ставракий, учтиво кивнув. – Мне неизвестно, сколько христиан там сейчас, но явно, что семя слова Божьего, посеянное Константином, не пало на камень. Буду рад, если и ваши труды не пропадут даром.

– А каковы твои успехи, честный отче? – ревниво спросил Гримальд. – Многих ли ты крестил здесь за то время… Давно ты здесь?

– Третье лето. Княгиня помогает мне, как может: построена церковь Святой Софии, есть в ней и священные библосы, и сосуды, совершаются богослужения. Не так быстро идет просвещение русов, как хотелось бы, но сотню человек удалось привести к стаду Христову.

– Есть ли здесь другие священники, кроме тебя?

– Увы, нет. Другой священник, болгарин родом, Григорий, минувшей зимой переселился в небесные селения, где давно для него был приготовлен чертог, и теперь я здесь один, с диаконом Агапием.

В это время вернулся Хельмо; вежливо поклонившись отцу Ставракию, бросил Рихеру взгляд, дававший понять, что съездил не напрасно.

– Надеюсь, христиане в Киеве поддерживают твои труды, – сказал он, усевшись и уяснив, о чем идет речь. – Кого ты назвал бы самым верным другом Христовой веры среди здешних жителей? Нам ведомо, что жена князя, Горяна, отличалась преданностью вере, и сейчас она в обители канонисс в Кведлинбурге. Для нее и ее души это, несомненно, хорошо и большое благо, но здешние жители, увы, лишились доброго примера…

– Княгиня Горяна с детства видела добрый пример своего отца. Ее дед, князь Предслав, был христианином и погиб в столкновении со злобой диавола, когда защищал от толпы святого человека… – Отец Ставракий перекрестился, но в больших голубых глазах его мелькнула мысль: в этом варварском краю и он не так уж защищен от подобной участи. – У ее отца и деда в Киеве есть еще родня, и все это, по большей части, благочестивые люди…

– Я знаю Станимира, сына Преслава, он первым дал мне приют, когда я привез ему поклон от сестры Бертруды, то есть Горяны, – сказал Хельмо. – Но был бы рад познакомиться и с другими их родичами.

– А также увидеть вашу церковь, – добавил Рихер и бросил выразительный взгляд на Гримальда.

– Боюсь, нынче я еще не в силах сесть в седло, – вздохнул тот. – Но если, по милосердию своему, Господь вернет мне силы, я побываю там как смогу скоро.

– Пока же мы с Хельмо охотно увидим ее и познакомимся с крещеными людьми, если ты, отец Ставракий, будешь так добр и укажешь нам путь, – с мягкой любезной улыбкой сказал Рихер.

И вот, оставив двух монахов поправлять здоровье отдыхом и молитвой, отец Ставракий, Рихер и Хельмо сели седла и отправились в Киев.

Шагов через сто им навстречу попались два младших отрока со Святославова двора, несущие корчагу пива: личный дар князя, знавшего, в каком расположении духа и тела отец Теодор нынче проснется…

* * *

– Клянусь преподобной Лиобой Бишофсхаймской – я бы и сам не отказался сейчас от той телеги, на которой везли нашего отца Теодора!

Назад в Ратные дома Рихер и Хельмо с двумя слугами вернулись, когда уже темнело. За этот день им привелось объехать несколько дворов и свести знакомство чуть ли не со всеми потомками моравского князя Предслава от двух его жен.

Сперва побывали в новенькой церкви Святой Софии на торгу, неподалеку от двора Эльги на Святой горе, куда княгине было удобно наведываться к обедне хоть каждый день. Рихер и Хельмо далеко не сразу поняли, что уже прибыли к церкви, хотя стояли прямо перед ней, пока не разглядели крест на кровле из дранки. На их взгляд, она ничем не отличалась от изб вокруг. По устройству это был бревенчатый сруб, разве что длиннее обычного, с большим крыльцом спереди, а сзади был пристроен еще один сруб – алтарь. Обычная двускатная крыша, небольшие оконца. Внутри – та же изба, только тябло – алтарная преграда – украшена затейливой резьбой по греческому образцу, из виноградных лоз, цветов, листвы, да занавесь и напрестольный покров дорогого шелка. Понимая изумление на лицах немцев, отец Ставракий, ради чести своей церкви, показал им сосуды позолоченного серебра, позолоченный, с самоцветами напрестольный крест и светильник – все подарки Эльге от патриарха Полиевкта, полученные в тот год, когда она сама ездила в Царьград. Показал Евангелие – моравского письма. По лицам немцев, привыкших к каменным соборам с высокими сводами, отец Ставракий видел, что они думают о его церкви. Но не смущался: пусть-ка они попробуют выстроить хотя бы такую в этом губительно холодном, диком краю, где даже виноград не растет! Их епископ уже пробовал, да убрался с позором и ожогами от проваленного испытания. А он, Ставракий, хоть всего лишь смиренный иерей, уже служит Господу и даже понемногу увеличивает число верных.

Побывали после того у Острогляда, у его старших детей, живших своими домами, у троих детей Предслава от второго брака и даже у его вдовы Милочады. В каждом доме гостей усаживали за стол, везде хозяйка подносила им чашу пива или меда. В доме Святожизны, страшей дочери Острогляда, это доверили Явиславе, ее старшей дочери, уже невесте. Наклоняясь, чтобы ее поцеловать, Хельмо не мог не подумать: этот обход христианско-моравской знати Киева затеян вовсе не напрасно! Везде гостей сажали за скатерти браные, угощали пирогами. Как ни уверяли те, что сыты – не помогало. Немудрено, что к концу дня Хельмо и даже Рихер едва держались на ногах и пошатывались в седлах.

– Ты видел, как они переглядывались? – сказал Рихер, когда они наконец добрались до Ратных домов, рухнули на спальный помост и слуги стали их раздевать. – Эти люди… эти женщины… когда заговорили о той свадьбе?

– Так а я тебе что… ик… говорил?

Хельмо, в одной сорочке с расстегнутым воротом, вынул опять свои пергаментные клочки и разложил на помосте.

– Вот эти люди! – Он выбрал один. – Ик… Дьявол! Все это липкое медовое вино… Видишь! Вот они, в списке христиан. Они все не в родстве с Мислиславом и Вефасто, их даже не пригласили на то обручение. И он, Мислислав, их смертельный враг. Ты женщина, последняя, вдова Преслава. Ты слышал, она рассказала, как все было, как погиб ее муж! Мислислав не убивал его своей рукой, но он привел толпу злобных демонов к ним в дом… Она винит его. Прошло двадцать лет, но они ничего не забыли. Ик… Дьявол… Вальдо, дай воды! Они, прочие, молчат, но все помнят! Они знают, кто виновен в смерти их отца и деда. И если мы… ик…

– Да перестань ты икать!

Хельмо подошел к лохани в углу и знаком велел слуге, Вальдо, вылить ковш воды ему на голову. Выпрямился и попытался отдышаться, пока вода текла с прилипших ко лбу русых кудрей на грудь.

– Я еще не знаю как… Но эти люди – враги Мислислава и наши друзья. О преподобная Вальпурга… – Хельмо рухнул на помост и уронил руки. – Пока мы там пили это медовое вино, самую прекрасную девушку в этой стране… обручили с каким-то драчливым петушком… Что бы я отдал, чтобы этого… чтобы его дьявол унес!

– Если бы его унес дьявол, это было бы очень кстати. – Рихер тоже выглядел очень усталым, но держал себя в руках. – Без жениха свадьбы обычно не бывает. Но без нашего участия. Мы здесь слишком недавно, за нами следит слишком много глаз. Я даже думаю, этот бородатый схизматик к нам приезжал вовсе не по доброте, а похвастаться своим Константином Философом, который опередил нас в Хазарии на сто лет. Со своим незаконным патриархом Фотием, вспрыгнувшим на патриарший престол из какого-то болота, как жаба, которую пнул сам дьявол… – Рихер провел рукой по лицу и помолчал, собираясь с мыслями. – И разведать, что мы за люди и чего хотим. Он чует, что мы для него опасны. Но даже не догадывается – насколько.

– Ну, если бы мы смогли вернуть из ссылки Ульбо, то этому попу ничего бы не грозило, Ульбо – христианин… – пробормотал Хельмо.

– Если бы мы помогли Ульбо вернуться из ссылки и занять престол, то от схизматиков здесь бы духу не осталось! – жестко ответил Рихер. – Но для этого маловато один раз съездить в гости. Нам нужно сойтись с ними поближе. Завтра съездишь к Торлибу и спросишь, как прошло обручение. Может, кто-то повздорил. У них должны остаться поводы для ссор. Нужно выяснить какие, а дальше…

– У тебя в голове одни раздоры, Рихер. Как, должно быть, холодно тебе живется… – вздохнул Хельмо. – Если бы хоть раз увидел эту девушку…

– Не вздумай… выдумывать глупости. – Рихер строго взглянул на него. – Вроде похищения. А то вообразишь себя Вальтером юным[45]! И погубишь все дело.

– Был бы я наследником короля аквитанов… – пробормотал Хельмо и запоздало икнул. – Не задумался бы ни на миг…

– Тут в корчаге еще кое-что осталось, – сочувственно сказал им отец Теодор. – Утром поправите здоровье, во славу Божию…

Глава 9

Назавтра было воскресенье. Поднявшись с петухами, Рихер и Хельмо допили то, что оставалось в корчаге, и впятером с обоими монахами и Куно отправились в церковь. Отец Ставракий вчера пригласил их, да им и самим хотелось побывать в доме божьем.

– Хоть они и схизматики, – заметил Хельмо, все еще утомленный после вчерашних гостеваний, – но страшно подумать: на сколько же миль вокруг нет больше ни единого храма? На сотни?

– На запад – не ближе Моравии, – сказал Рихер.

– На север – не ближе Шлезвига, – добавил отец Гримальд.

– На восток – в том самом Итиле, куда мы собираемся, – сказал отец Теодор. – Грек вчера сказал, что там есть судья для христиан, значит, храм тоже должен быть.

– А на юг – не ближе Константинополя, – закончил перечень Рихер.

– Нет, ты не прав, – возразил Хельмо. – На юг еще Херсон. Помнишь, грек вчера рассказывал, что там положили мощи святого Климента в храме? И даже сначала носили по двум-трем храмам.

При подъеме на гору им навстречу покатился сверху железный звон била, которым созывают на службу; немецким гостям он указывал путь, для чего и был предназначен. На торгу сновал народ, но в церковь спешили не все, большинство лишь поглядывало с любопытством на открытую дверь. Било уже смолкло, служба началась. У входа в церковь Куно незаметно тронул Хельмо за руку и глазами показал на двоих крепких длинноволосых парней, по виду варягов, с ударными ножами в отделанных бронзой ножнах и топориками за поясом. Стоя будто бы без дела, парни пристальными взглядами обшаривали всех входящих. Немцев проводили глазами с особенным вниманием.

Когда вошли в церковь – увязли было в довольно густой толпе, а может, так казалось из-за тесноты самой церкви. Попали будто в улей: как принято у греков, отец Ставракий уже служил, но люди ходили туда-сюда, пробирались в переднюю часть, кланялись иконам, ставили свечи. Доносилось пение женских голосов. Кто-то падал ниц, но не так, как принято в римской церкви, а становясь на колени и припадая лбом к полу – Хельмо невольно загляделся на женский зад, обтянутый платьем, но Рихер дернул его за рукав.

– А воск у них, я смотрю, недорог, – заметил Рихер, окинув взглядом множество свечных огонечков.

– Это же королевская церковь! – напомнил Хельмо. – Они воском собирают подати.

Рихер только хмыкнул. Да разве такими бывают королевские церкви!

Отец Ставракий служил на славянском языке – на том, на котором писали первые богослужебные книги для славян те самые братья Константин и Мефодий. Из распевных речей папаса немцы не разбирали ни слова, а оба монаха невольно покривились от самой мысли, что греки учат славян служить на их собственном варварском наречии вместо латыни. Встав у стены, они огляделись, сохраняя скромный благочестивый вид. Ни для приверженцев римской церкви нет запрета в том, чтобы войти в греческий храм, ни греки не запрещают им присутствовать, но все же немцы чувствовали себя здесь чужими – и богу, и верующим. Отцы тихо молились про себя, Хельмо и Рихер тоже было начали, но мысли текли помимо привычных слов, а глаза так и зыркали по сторонам, оценивая молящихся.

С первого взгляда было видно – в храме собрались не простые люди, а богатые, приближенные к власти. Было много знакомых лиц – киевских моравов, с которыми их познакомил отец Ставракий. Быстро немцы заметили саму княгиню Эльгу в платье по виду скромном, но сшитом из темно-лилового греческого шелка, с узорами в виде птиц, в синем мантионе. Отблески свечей играли на золотых подвесках ее очелья, лицо, одухотворенное и задумчивое, казалось еще прекраснее, чем при дневном свете в гриднице. Браня рядом с ней выглядела сосредоточенной. О том, что княгиня тоже здесь, заранее намекало само присутствие ее гридей-бережатых у двери. Хельмо обшарил взглядом лица вокруг Эльги, но все это были женщины зрелых лет.

Куно подтолкнул его локтем и незаметно показал глазами в сторону – туда, откуда доносилось пение.

И там… Будто вспыхнул свет и озарил точеное лицо с чуть вздернутым носом, рыжевато-золотистые, как мед, волосы, заплетенные в косу и упрятанные под платочек. Это она, Витислава. Ее имя Хельмо сразу запомнил. С десяток девушек и молодых женщин пели, управляла ими женщина средних лет, смуглая, по виду настоящая гречанка. В этом же ряду оказалась Влатта – она-то живо приметила новых богомольцев, и хотя подать никакого знака не могла, Хельмо, встретившись с ней глазами, сразу понял – она его мигом узнала. Дева помоложе рядом с нею тоже была знакомой – она вчера подала ему чашу со сладким медовым вином, благоухающим какими-то травами, а он поцеловал ее в щеку. Она тоже бросила на Хельмо быстрый взгляд, но тут же отвела глаза.

Если бы Витислава взглянула на него! В пронзительной надежде, в непонятном страхе Хельмо ждал ее взгляда, но увы – ее глаза были обращены к алтарю и священнику, по сторонам она не смотрела. Ему оставалось только самому разглядывать ее, стараясь увидеть, запомнить, впитать каждую мелочь ее облика, отпечатать ее в своей душе, чтобы потом любоваться этим отпечатком снова и снова. Ростом она выше прочих девушек, и вид ее говорит о скромности и притом гордости: она как будто красоту свою предназначает лишь для взгляда свыше, а прельщать кого-то там, внизу, даже и не думает… Такой должна быть королевская дочь – как изящная лань среди овечек. «Ветвь благородной семьи, блистала она красотою»[46], – эти слова Геральда о юной Хильдегунде, невесте Вальтера, сами всплыли в памяти Хельмо. Лучше не сказать о Витиславе, племяннице княгини и дочери первого из воевод.

Самого Мистины Хельмо в церкви не увидел; в пергаментах от преподобной матери Матильды против его имени не стояло креста, значит, он по-прежнему язычник. Мужчин в церкви было вдвое меньше, чем женщин. И неудивительно, раз уж во главе киевских христиан стоит княгиня и поддерживают ее тоже женщины. Мужчины больше держатся князя и его воинственных старых богов, как подумал Хельмо. На самом деле большинство христиан-мужчин в летнюю пору были в походе – повезли товары за Греческое море, в Царьград, а в Киеве остались их жены. Над женской толпой возвышались еще трое крепких парней с косичками в длинных волосах и с дорогими ударными ножами. Эти стояли, окружая княгиню с дочерью, и тоже, наподобие Хельмо, больше зыркали по сторонам, чем молились.

Рихер подтолкнул Хельмо локтем, но тот поначалу не заметил. Ощутив второй толчок, более сильный, опомнился.

– Вон твой дружок Торлиб! – почти не шевеля губами, прошипел ему на ухо Рихер. – Потом подойдем к нему. И не пяль глаза на женщин. А то окажется, что здесь за это рубят топором заживо на части.

Хельмо отвел глаза от хора и попытался сосредоточить взгляд на отце Ставракии. Перед его взором стояла Витислава – такая сдержанная, строгая и скромная, но окруженная сиянием, видным ему одному… И служба, в которой он не понимал ничего, не казалось ему долгой – напротив, он хотел бы, чтобы она никогда не кончалась, чтобы вновь и вновь взгляд в сторону хора дарил ему наслаждение видеть ее лицо.

* * *

Но вот пение смолкло, народ расступился, давая княгине с приближенными выйти. Только сейчас заметив немцев, Эльга приветливо кивнула, но не остановилась. Вслед за нею и княжной вышла молодая, лет двадцати, женщина в дорогом красном платье, с ней рядом держалась Витислава, как будто они были сестрами. Потом вышел Торлейв с матерью и Влаттой, на ходу кивнул Хельмо и сделал знак: встретимся снаружи. Но чтобы Хельмо его увидел, Рихеру опять пришлось его толкнуть. За ними следовал один из троих обычных сопровождающих Торлейва: смуглый, светловолосый, с орлиным носом Патрокл Орлец. Он и на ходу крестился на греческий образец и шевелил губами, будто службы ему не хватило, чтобы помолиться.

– Сальве! – приветствовал немцев Торлейв, когда они подошли к нему на торжке и раскланялись с Фастрид.

Влатта стояла, как и подобает служанке, со скромным видом позади госпожи, но острый взгляд, пойманный Хельмо, был отнюдь не смиренным. Влатта, хоть и была «дочерью рабыни», крестилась в раннем детстве, от отца Иоанниса в Карше, где тогда еще жила Фастрид со своим двором. Акилина оставалась очень набожной и учила детей молитвам даже в те годы, пока о своей церкви немногочисленные киевские христиане и не мечтали. Дети знали, что перед встречей с Хельги Красным она была монахиней и он забрал ее прямо из монастыря. Взрослые лишь умолчали о том, что это был особый монастырь… Знание молитв доставило Влатте редкую честь – петь вместе с девами из лучших родов, которых обучала «пресвитера» Платонида – жена отца Ставракия.

– Каково поживаете? – спросил Торлейв. – Все ли ладно у вас в Ратных домах?

Сам он выглядел бодрым – ссадины подсохли и затянулись, синяк на скуле лишь слегка выделялся желтым пятном.

– Если ты видишь нас усталыми, мы вчера были в гостях у много добрых людей, – пояснил Хельмо.

Торлейв, поняв, в чем дело, засмеялся:

– Кто же это вас так угощал?

– Добрые люди… Станимир, его сестия и братия, и Звати… зи… зиз… Преподобная Вальпурга фон Айхштетт… Зва-тис-зизи-вна.

– Он говорит о Святожизне, – догадалась Фастрид, пока остальные недоумевали, отчего это немец голосом и движениями рук изображает пчелиный рой.

Хельмо благодарно поклонился – это моравское имя для немца содержало слишком много трудностей. Но тут же сама Фастрид повергла его в ужас, спросив:

– Дочь Предслава или Острогляда?

– Это она… что?

– Их две, – сочувственно пояснил Торлейв. – То есть даже три. Когда-то, еще при Олеге Вещем, Предслав сюда от угров бежал отроком, с матушкой, княгиней моравской Святожизной. Она еще не старой была и за Избыгнева вышла. Хорошая, говорят, была женщина, ее уважали. В ее честь Предслав и дочку назвал, и внучку. И у Мистины старшая дочь Святанка – тоже в ее честь, так Ута захотела.

– Удачный случай привел нас сюда, – учтиво сказал Рихер, не давая углубить в разговор о женских именах. – Наше дело… мы имеем нужду в наставнике, кто поучит нас и наших отцов, – он указал на двух монахов, – беседе хазар.

– Начать я могу, – кивнул Торлейв, и по его бодрому лицу никто бы не догадался, как мало ему хочется обучать немцев. – А после… ну, как пойдет.

– Еще… есть надобность… священные… либри[47] иудеев, – вспомнил отец Гримальд разговор с греком. – Есть ли… мог ли ты найти зама… замар…

Он беспомощно оглянулся на отца Теодора, пытаясь вспомнить слова «самарянские книги», о которых толковал отец Ставракий.

– Либри? – Торлейв удивился и озадаченно посмотрел на мать и на Патрокла.

– Либер, кодекс, волюмен… скриптум… – Отец Гримальд перечислил все известные ему обозначения, но не нашел ни одного славянского.

– Кодекс! – Торлейв сообразил. – Ты про библосы толкуешь?

– Библос? – Теперь отец Гримальд удивился.

Торлейв изобразил руками в воздухе нечто прямоугольное и провел по нему петляющую линию пальцем, изображая буквы.

– О, да, да! Кодекс!

– Я вот кодексов жидинских во сне не видал. – Торлейв покачал головой.

– Козары, – вполголоса подсказал Патрокл. – Там много мудрецов сидит, вере своей учат как-то. У них библосы должны быть.

– В Козарах могут быть, – с сомнением согласился Торлейв. – Но туда идти просто так… не надо вам.

– Сие опасно есть?

– Не так чтобы… Об этом вам нужно с Мистиной поговорить. Он разрешит – его люди вас сведут с кем надо.

– Мистина? – Хельмо оживился; в мыслях в него сверкнул образ Витляны. – Буду рад… мы… повидать такой знатный человек. Ты отвести нас?

– Не сегодня. – Торлейв улыбнулся и качнул головой. – Вчера у него пир был до утра, нынче ему не до жидинов и их библосов.

– Но после?

– После – сведу…

На эти словах Хельмо, глядя в лицо Торлейву, вдруг понял, что взгляд и мысли того уже не здесь: он следил за кем-то в расходящейся из церкви толпе. Обернувшись, Хельмо увидел кучку женщин, одетых хорошо, но не слишком ярко: по виду, мать и целый выводок взрослых дочерей. Единственная среди них девушка с косой бросила на Торлейва пристальный взор ясных серых глаз, но успела лишь кивнуть и тут же была вынуждена спешить за матерью.

– Спасибо, что пожаловали! – послышался рядом знакомый голос, и Хельмо, обернувшись, увидел отца Ставракия. – Коли не заняты, то прошу ко мне. Я живу близехонько, – старательно повторил он слово, видимо, недавно выученное, и показал на ближайший к церкви новый двор. – Вчера у всех бояр побывали, а ко мне не зашли.

– Милости просим! – приветливо улыбнулась мать Платонида.

– Будем весьма рад! – ответил Рихер, кивая Хельмо.

Сыны обеих церквей, не питая друг другу любви, считали нужным хотя бы показывать любовь, а заодно не упускать друг друга из вида. В полном согласии отец Ставракий с женой и диаконом, Рихер с Хельмо и Куно позади них направились к «Греческому двору», как о нем говорили кияне.

* * *

К Мистине немецкие гости попали только через два дня, но и тут надежды Хельмо не оправдались. Приветствовала их молодая женщина, ятровь Мистины – Величана, была еще одна – его замужняя дочь, но Витляна так и не показалась в гриднице, и напрасно Хельмо дергал головой к двери каждый раз, как кто-то входил или выходил. А случалось это часто: у Мистины была собственная дружина, много челяди. Принимал гостей он сам, с младшим братом Лютом и старшим зятем – Алманом. Увидев Люта – красивая хозяйка оказалась его женой, – Хельмо долго не мог понять, почему при виде этого человека слегка рябит в глазах. Лишь через время сообразил: Лют поразительно походил на Мистину, но при большой разнице в возрасте – лет пятнадцать или больше, – это сходство скрадывалось и лишь постепенно доходило до ума.

Хозяева и гости сидели в почетной части гридницы, где для них поставили стол с угощением. Ближе к двери помосты были заняты воеводскими оружниками – славянами, русами, варягами, частично степняками, судя по разнообразным лицам и негромкому разноязыкому говору. У двери толпились какие-то люди, видимо, имеющие дело к воеводе и ждущие, пока ему будет угодно их выслушать.

Сам киевский воевода производил неоднозначное впечатление. В гриднице, полной людей, хозяин сразу бросался в глаза. И дело даже не в том, что он был выше всех на голову, и не в яркой одежде – под полурасстегнутым красным кафтаном с серебряным позументом на груди виднелась красная же рубаха более светлого оттенка, с тонкой шелковой отделкой по вороту. На нем был узкий кожаный пояс, густо усаженный серебряными бляшками, позолоченными и с чернью, с изображением то человеческого лица, то морды барса. Похожие, как знал Хельмо, носили всадники-унгарии, хотя такой роскошный пояс встречался редко и означал знатный род и высочайшее положение в войске. На середине пятого десятка лет, с ухоженной, немного седеющей светлой бородой Мстислав Свенельдич был еще очень хорош собой, держался спокойно и любезно, а его глубоко посаженные серые глаза были как стальной клинок, что без усилий пронзает любую душу. Он будто нес на себе невидимое облако силы, которая все вокруг устраивала по его воле, память о трех десятках лет борьбы и преодоления. Толстые золотые браслеты из переплетенных дротов на обеих руках словно были свиты из той самой удачи, которой он славился. Помня, что рассказывала о нем Горяна-Бертруда, немцы глядели на Мистину с тайной опаской и убеждались: беглянка не солгала, на этом человеке в немалой мере держится власть Ингварова рода над Русью, его же руками завоеванная. Князю Ингвару он служил опорой, его сын видит в Мистине соперника – и, быть может, не напрасно.

С гостями Мстислав Свенельдич был приветлив, но делу изучения «книг самарянских» никак не помог. Наоборот: выяснилось, что язык, на котором разговаривают хазары, недавние, а частью и нынешние кочевники – это совсем не тот язык, на котором написаны священные книги жидинов. На хазарском языке никаких книг нет, но с древними богами степняков проповедников могут познакомить киевские хазары, не в таком уж малом количестве служащие конюхами. Таким же был и Касай – отец Илисара, с которым Хельмо уже виделся на дворе у Торлейва. Ходить же в Козары, к киевским жидинам, Мистина счел для гостей лишним – чтобы читать их книги, тем пришлось бы учить сразу два чужих языка. А как далеко в этом деле до успеха, они и сами уже поняли: три дня посвятили тому, чтобы затвердить по-хазарски «я, ты, он, она, они, здравствуй», для верности записав чужие слова на восковые таблички.

Поговорили об уграх, о торговле. Здесь немцам было чем похвалиться: семь лет назад король Оттон разбил унгарское войско в битве на реке Лех, а ободритов у реки Раксы, и этими победами значительно упрочил свою славу и положение. Про ободритов Мистина расспрашивал с неподдельным любопытством: его мать происходила из княжеского рода Велиграда, хотя никаких связей с той родней семья не поддерживала. Имена князей Накона и Стоигнева, вождей ободритов, Мистине ничего не говорили.

– Мне известен только Мстислав, старший брат моей матери, – заметил он, – в его честь она дала мне имя. Но она покинула родные края еще совсем юной, и было это лет пятьдесят назад.

Новости об уграх тоже были важны: набеги угорской конницы сильно мешали купцам, а теперь можно было ждать безопасности на торговых путях, сложившихся полтораста лет назад, и процветания городов.

– Нет на свете более сильного, победоносного и отмеченного Божьей милостью владыки, чем государь наш Оттон! – увлеченно рассказывал Хельмо; пристальный, но по виду благожелательный взгляд Мистины внушал и воодушевление, и легкую тревогу. – Несколько лет назад Господь и иным образом явил ему свои милость. Изволил господин наш поехать на звериный лов в горах Гарца. Один ловец, по имени Раммель, долго гнался за зверем верхом, но не мог пробраться через густой лес и тогда, оставив коня привязанным, пошел по следу дальше пешком. Когда же он возвратился к своему коню, огорченный, что не догнал ни оленя, ни вепря, то увидел, что конь, ожидая хозяина, от скуки бил копытами землю и в земле стали видны большие камни, сверкающие светлым серебром. Камни те были весьма тяжелы. Взяв их, Раммель привез их к государю, вместо дичи, и Оттон, велев проверить, нашел, что они состоят из настоящего серебра! Государь велел возить ту руду в Кельн, и там из нее недавно стали бить собственную монету. Вот такие денарии теперь делают по повелению господина нашего!

Развязав кошель, Хельмо с гордостью поднес Мистине два-три денария на ладони; тот взял светлые, новые монеты и осмотрел с обеих сторон.

– Вот здесь, возле креста, выбито имя императора: «Оддо», – показывал ему Хельмо. – С другой стороны: «Колониа», что значит «Санкта колониа Агриппина», так звался сей город под властью римлян.

Осматривая денарии – уж в серебре он разбирался, – Мистина сохранял спокойный и доброжелательный вид, будто был рад, что королю восточных франков привалила такая удача. Однако понимал, что для руси в этом хорошего мало: до сих пор серебро шло на Запад из сарацинских стран через Русь, что приносило немало выгод всякого рода. Если же там серебро заведется свое… Это может стать еще одним доводом в пользу замыслов Святослава: пути сарацинского серебра надо прочнее прибирать к рукам, пока Хазария дряхлеет, но еще держится.

И не затем ли Оттон вдруг озаботился спасением хазарских душ?

* * *

Возвращаясь в Ратные дома, немцы встретили у подъема на Киеву гору боярыню Святожизну – дочь Острогляда. За нею шли три челядина с коробами и мешками, баба с лукошком, из которого торчали головы двух гусей, – видно, были на торгу. Узнав недавних гостей, боярыня приветливо кивнула в ответ на поклоны.

– Буд здорова… домина бона[48], – приветствовал ее Рихер, мысленно прокляв случай, пославший им навстречу именно ту женщину, чье имя невозможно запомнить и произнести.

Глаза Святожизны от изумления чуть не выскочили на лоб – только шитое серебром очелье и помешало.

– Какая я тебе домина бога?

– Се ест добрая госпожа! – торопливо пояснил Хельмо. – Бойярин… ка добра.

– А! – Поняв, в чем дело, Святожизна засмеялась. – А я уж думаю: по-всякому, бывает, хозяин честит, коли разгневается, но чтобы божьей храминой… то есть доминой… По-крещеному я Дуклида, во имя святой благоверной Дуклиды, царевны Готфской. Говори так, коли тебе легче.

Взгляд ее зацепился за печальное лицо Хельмо. Начав отращивать бородку, чтобы не выделяться среди киян, тот в глазах боярынь стал красавцем. Овальное скуластое лицо с высоким лбом и прямыми темными бровями было в меру тонким, в меру мужественным, а неуверенность, что он правильно понимает славянскую речь, делало томный взгляд немного тревожным и внушало сочувствие.

– Что невесел, сокол ясный, что головушку повесил? – ласково обратилась к нему Святожизна.

– Дела наши весьма трудны… добрая госпожа Дуклида, – поклонился Рихер, пока Хельмо раздумывал, как бы подобрать для своей любовной печали приличную причину. – И всякий день приносит много новые труды…

– Да уж известное дело – одной дороги тут сколько, сказывают, до той стороны хазарской за три года не добраться, – участливо кивнула Святожизна.

О приезде послов и их цели уже толковал весь Киев, а девки и бабы немало болтали и о самих послах. Над святыми отцами они посмеивались – особенно над отцом Теодором, чье возвращение с пира в телеге уже было всем известно. Рихер, с его изящными мягкими чертами и недобрыми глазами, внушал недоверие, зато Хельмо, самый молодой и красивый, всем нравился. Святожизна, ее сестры, деверуши и ятрови, к которым немцы приходили в гости, даже возгордились немного, что знают о немцах больше других.

– Ну, как от трудов утомитесь, милости просим к нам. – Святожизна опять улыбнулась не без мысли, что получит новую пищу для болтовни с соседками. – Угостим, развеселим.

Обращалась она к Хельмо, и тот благодарно поклонился в ответ.

– Мой друг будет рад весьма! – заверил Рихер.

Хельмо несколько удивился: то Рихер велит ему не пялить глаза на женщин, то сам впихивает в объятия боярыни, еще довольно молодой – лет на семь старше его.

– Что ты молчишь, как дерево? – тихо попрекнул Рихер, когда они простились со Святожизной и тронулись дальше. – Деи гратис, что мы ее встретили. Завтра пойдешь к ней.

– Зачем?

– Послушаешь, что она скажет про то обручение. Они, эти люди, – враги Мистислава, ты помнишь? Если в его делах можно найти что-то дурное, они это найдут. И расскажут. Завтра я провожу отцов к Торлибу, а ты поедешь к ней.

Против этого Хельмо не возражал и даже несколько взбодрился. Куда приятнее беседовать с приветливыми женщинами – ему вспомнилась дочь боярыни, ее свежие щечки, – чем с явно скучающим парнем твердить: «пойми» – «анлан», «знай» – «пел», «думай» – «шутла» и пытаться латинскими буквами записать на восковых табличках звуки чуждого языка: «эпе анланатап – я понимаю, эпе анлантам – я понял». При этих уроках присутствовал и молодой хазарин, Илисар, чья внешность так напоминала немцам ненавистных унгариев. Торлейв постоянно с ним советовался, и хазарин поправлял немцев, с трудом скрывая пренебрежение неловкостью их языков и слабостью памяти. Рихер, да и отцы негодовали про себя: дикарь, варвар, смуглый, как желудь, а туда же – смеяться над почтенными людьми, христианами, учеными монахами, подданными наияснейшего императора! «Господь зачтет нам это смирение и труды во славу Его!» – бормотал с надеждой отец Теодор, так и не научившийся различать «эп» – «я» и «эс» – «ты».

«За год они, может, научатся сговариваться о постое и покупке барана, – сказал Торлейву Илисар, когда немцы уже ушли. – Но чтобы спорить, чей бог лучше, им придется проучиться лет десять!»

«Я не хочу с ними сидеть, пока борода седая до колена отрастет! – с досадой отвечал Торлейв, чувствуя, что чрезмерная ученость ему опять выходит боком. – Лучше бы Свенельдич им разрешил в Козарах себе наставника найти, как они просили. Пусть бы сидели у себя в Ратных домах да твердили „эпе килтем – эсе килтен“[49]. Чем мне будут мозг проедать, балл ейс коракас»…

Но у Мстислава Свенельдича были свои причины не допускать немцев до близкой дружбы с киевскими хазарами, а спорить с ним не приходилось.

К Святожизне Остроглядовне Хельмо назавтра отправился вдвоем с Куно. Дома был и ее муж, Будомир, из семьи природных моравов, переселившихся в Киев после угорского погрома полувековой давности. Изначально эти роды держались князя Предслава – зять Олега Вещего мог о них позаботиться в чужой стране, а после его смерти – его детей и внуков. Поначалу заговорили об уграх: и моравы, и восточные франки не любили их одинаково, и то, что победа Оттона вынудила их прекратить набеги, порадовало потомков Моймировичей. Потом Будомира тиун вызвал по каким-то делам, и Хельмо остался с боярыней почти вдвоем: старуха, Будомирова мать, что-то вязала костяной толстой иглой, двое младших детей играли на полу. Хельмо стал расспрашивать, что слышно про обручение.

– Мы были у Мистилава на днях, но его дочери не видели, – признался он. – Она была только в церкви. Дева редкой красоты… больше ее нельзя видеть?

– У нас не принято так, чтобы невеста сговоренная много разгуливала. При бабках бывало, и вовсе после сговора из дому не выходили до самой свадьбы, как бы не сглазил кто…

– Зглазил?

– Ну, испортил черной ворожбой, изурочил. Порча, понимаешь? Чары навел, корнями обвел. – Святожизна угрожающе пошевелила скрюченными пальцами в воздухе, и Хельмо сообразил:

– А! Магия, магус!

– Могут такие люди немало, да.

– Как это может быть? – Глаза Хельмо выразили испуг и недоумение, и Святожизна поняла их лучше, чем ломаную речь.

– А чего же не может? Немало и в Киеве таких людей. Вон, одна Плынь чего стоит… Ну да Свенельдичу сам черт не брат, он не боится ничего. Ута была мудрая женщина, она бы за дочкой присмотрела. Да он жену на край света отослал, видно, чтобы его делам не мешала, так и не привез назад…

– Его делам? Каким делам?

– Да никаким… – Святожизна сомневалась, стоит ли болтать о таком с чужими людьми, но неподдельное любопытство Хельмо, его живые светло-карие глаза внушали неодолимый соблазн все выложить. – У княгини во дворе он днюет и ночует. Давным-давно, чуть ли не как князь погиб – Ингвар, прежний еще князь. Все знают.

– И Святослав знает? – Хельмо притворился очень испуганным.

– Да и он. Но что он сделает – она ему мать, они соправители, во всем равны.

– А Витислава? – Хельмо хотелось говорить только об одном. – Она любит свой… кто будет муж?

– Да их не спрашивают. – Святожизна покачала головой. – Когда два таких родителя, как Мистина с Вуефастом, чего решили, тут один ответ: как изволишь, батюшка. Да он, Вуефастич-меньшой, вроде неплохой жених – и собой хорош, и родовит, и молод. Ей во всем в версту. Многие б рады были такому жениху…

– Коли отцы до осени не разбранятся, – вступила в беседу ее старая свекровь, – будут они теперь в Киеве и в земле Русской вдвоем полные хозяева. Княгиня стара уже – ей вона пятый десяток пошел, а князюшке только бы ратью на кого пойти. Ишь, земли ему не хватает! А пуще того – славы. Деды его славны, а он и их желает в кровопролитии превзойти. Теперь, слышь, на вятичей уж какое лето собирается. Княгиня-то не пускала его, а теперь, видать, сговорились они.

Хельмо напряженно слушал, боясь упустить что-то важное. Когда Мистина и Вуефаст породнятся, Святослав уйдет в поход на вятичей – понимать бы еще, что это за народ и где живет. Похоже, где-то на полпути в Хазарию. Сложится поход удачно – Святослав усилится, надежды на укрепление в Киеве христианства упадут. Но если поход будет неудачным… если в это время в Киев вернется его изгнанный брат Ульбо… Так чего желает Господь – чтобы Святослав ушел воевать или остался дома? Рассказать Рихеру и отцу Гримальду – пусть они решают. Они здесь главные, люди благородного происхождения. А он, сын Генрихова царедворца, попал в это посольство как крестник старой королевы Матильды, а еще благодаря знанию славянского языка и общительному нраву.

Вскоре Хельмо поднялся, благодаря за угощение и гостеприимство – нужно было передать услышанное Рихеру, пока не забыл. Хозяйка тоже поднялась, собираясь его проводить; он уже вышел под навес на крыльцо, но тут дети вцепились в платье боярыни, не то повздорив, не то чего-то от нее требуя, и Хельмо оказался на крыльце один.

– Постой, сокол! – раздался рядом с ним торопливый шепот. – Послушай меня!

Хельмо обернулся и вздрогнул от неожиданности: к нему обращалась старшая дочь хозяйки, та, что все это время скромно сидела на скамье под оконцем и шила, не вмешиваясь в разговор. Он и не заметил, как она выскользнула наружу, пока он прощался с боярыней. Теперь девушка встала так, чтобы из раскрытой двери избы ее не было видно.

– Я твоему горю помогу! – торопливо сказала она вполголоса, тревожно поглядывая на дверь. – Здесь нельзя говорить. Вечером, как станет темнеть, у Ратных домов жди, где березняк, на опушке. Пойдем с тобой кой-куда.

– Куда? – От удивления Хельмо совсем не понимал, чего она хочет.

– Из дома выйди и жди – я там все растолкую. У берез. Ну, ступай!

Девушка указала на ворота, где Куно уже держал их двух лошадей, и Хельмо пошел прочь.

– Чего она от тебя хотела? – спросил Куно, когда они выехали на улицу. – Мне было не слышно.

– Она хочет со мной встретиться… когда начнет темнеть, возле нашего жилища. «Уберьез» – повторил Хельмо. – Что это значит?

– Это такие деревья, – подумав, сказал Куно. – Бирке[50]. Там есть неподалеку, я видел. И чего ты испугался? Боишься согрешить? Похоже, ее пленили твои томные карие глаза.

– Едва ли она прониклась ко мне любовью. Для этого у нее был слишком деловитый вид.

Хельмо вздохнул: если бы Витислава позвала его темной ночью к самым далеким березам, он пошел бы без колебаний…

Глава 10

Когда утром прибежал какой-то чужой отрок, пробился через бережатых, добрался до самого Мстислава Свенельдича и что-то горячо доложил ему на ухо, тот был занят. На нем были все судебные дела по Киеву, не связанные с пролитием крови, и он разбирал какую-то тяжбу по давним денежным долгам. Пытался отмахнуться, отрок настаивал. Мистина велел позвать Люта, что-то сказал ему, Лют потребовал коня и уехал вслед за убежавшим отроком. Витляна не придала этому значения – нечто подобное на этом обширном дворе, размером с иной городец, случалось каждый день по несколько раз.

Лют вернулся довольно быстро – с вытянутым лицом, и Витляну кольнуло предчувствие: случилось что-то и правда важное. От природы весьма живого нрава, за годы жизни со старшим братом Лют выучился у него держать себя в руках и не спешить принимать все близко к сердцу, не разобравшись. На выбежавших навстречу женщин – двух своих жен и Витляну – лишь взглянул дикими глазами, бросил повод отроку, велел не расседлывать и устремился в гридницу.

– Мистиша! – Лют пробрался сквозь обычную толпу и наклонился к уху старшего брата. – Ты должен это увидеть сам!

– Что – это?

Дальше Лют зашептал ему в самое ухо, но, слушая его, Мистина и сам переменился в лице. Взгляд его устремился через гридницу к дочери, и у Витляны сердце покатилось куда-то вниз, хотя вины она ровно никакой за собою не ведала…

* * *

Богатый Вуефастов двор на Олеговой горе издали бросался в глаза – перед ним собралась толпа. Люди толковали меж собой вполголоса, оглядывались на запертые ворота, но внутрь не рвались. При виде едущего вскачь по улице воеводы с двумя бережатыми разбежались в стороны. Не сходя с коня, хирдман постучал в ворота обухом секиры, крикнул: «Мстислав Свенельдич!» – ворота раскрылись, трое всадников проехали во двор. Любопытные кияне устремились вперед, чтобы заглянуть во двор, но ворота вновь закрылись, едва не прищемив кое-кому головы.

Во дворе вроде бы все было спокойно – никаких следов беспорядка, только как-то тихо. Челядь попряталась. Мистина соскочил с коня у крыльца просторной хозяйской избы и вошел.

Внутри ему навстречу поднялся сам Вуефаст.

– Слыхал, какая у нас хрень творится? – рявкнул он, позабыв степенную повадку важного боярина и вспомнив привычки своей дружинной юности среди хирдманов Хельги Хитрого, иначе – Олега Вещего.

– Слыхал, глядь, – с тихой яростью ответил Мистина. – Показывай.

Вуефаст сам вышел с ним назад во двор и остановился, спустившись с крыльца.

– Вон оно, понеси его лихой…

Мистина увидел перевернутое корыто. Обычное корыто, сейчас оно имело какой-то погребальный вид. Вуефаст сделал знак челяди, и кто-то из его отроков, кривясь, подцепил корыто палкой и перевернул.

На земле лежало нечто… черно-бурая кучка не пойми чего.

– Это что за дерьмо? – осведомился Мистина, по виду почти спокойно.

– Ты приглядись.

Мистина сделал шаг и слегка наклонился, так, чтобы самому себе не загораживать свет.

Кучка оказалась составленной из двух высушенных жаб, сложенных спинка к спинке и проткнутых насквозь длинной занозистой щепкой, уже давно высохшей. Выглядело противно и угрожающе, и у Мистины легкий холодок пробежал по спине, несмотря на жаркий день.

Не так чтобы он сильно боялся колдовства. Само появление этих жаб ясно говорило: кто-то желает зла семье Вуефаста.

– Где нашли?

– А вот тут на крыльце, прямо под дверью. Хозяйка утром вышла – чуть не наступила. Крику было… Она говорит – это на остуду.

– Остуду? – Мистина перевел взгляд на Вуефаста.

– На разлад. Но едва ли я или баба моя… Это под сговор наш копают какие-то невидимцы. Как мы по рукам с тобой ударили, так оно и… Ты главное-то увидел?

– Что там главное?

– Эти гады вон во что завернуты были.

Вуефаст взял у челядина палку и показал нечто, лежащее возле жаб и сразу не замеченное. Полоска чего-то… бересты, ткани, кожи… В какой-то грязи…

– Я сам уж не вижу, а Гостята посмотрел молодыми глазами – там черты не простые. Не то руны, не то вроде того… заклятья какие.

Мистина вынул из ножен на поясе длинный ударный нож и его кончиком расправил полоску. Это не береста, а выделанная кожа… пергамент… и на нем… Мистина вглядывался, хмурясь. Какие-то значки, но не руны. Что-то они ему напоминали…

А когда он понял, что именно они ему напоминают, то холодок по хребту пробежал еще раз.

– Вот что мне… – Он поднял глаза на одного из своих бережатых, потом перевел на Вуефастову челядь. – Приведите мне Торлейва, Пестряныча-младшего.

– Пестрыны… – начал изумленный отрок.

– Бегом, глядь!

* * *

Когда чужой челядин передал повеление Мистины немедленно идти на Вуефастов двор, Торлейв сперва обрадовался законному поводу развеяться: толковать немцам хазарские слова ему уже досмерти надоело.

– Воевода сказал – поспешать… – бормотал смущенный челядин. – Чтобы вот прямо сей час… не мешкать…

– Случилось что? – спросил Торлейв, пока его отроки седлали коней.

– Беда к нам пришла неминучая… такое нам сделали…

– Сделали?

– Ну, сделали! – выразительно повторил челядин, и Фастрид догадалась:

– Уж не про колдовство ли речь?

Словом «сделать» обозначают наведенный вред, как словом «знать» обозначают само умение этот вред навести.

– Истовое слово, боярыня… Поклад[51]… подкинули… беду накинуть хотят…

Торлейв только поднял брови, потом опустил углы рта: не то чтобы испугался, скорее удивился.

Вскоре Торлейв с двумя своими бережатыми въезжал на двор к Вуефасту. Сразу понял, что дело и впрямь нешуточное: оба боярина, хозяин и Мистина, стояли возле крыльца и ничего не делали – ждали его. Торлейв удивился еще сильнее: он-то здесь при чем? Он не колдун, не волхвит какой!

– Будьте целы, бояре! – Он соскочил с коня, бросил повод Патроклу и поклонился. – Звали меня?

– Звали.

По лицу Мистины Торлейв видел, что тот считает дело нешуточным, и в сердце впервые кольнул холодным клювиком страх. Напугать Свенельдича – это надо суметь.

– Для тебя дело есть. – Мистина холодным взглядом, за которым пряталась ярость, посмотрел на Торлейва, потом на его бережатых. – Иди глянь.

Он кивнул в сторону крыльца, и Торлейв увидел на ступеньке крыльца кусок пергамента.

– Руками не трогай, – предупредил Мистина, когда Торлейв сделал шаг.

Рядом с пергаментом лежали кузнечные клещи, и это подкрепило мысль о колдовстве.

Подойдя, Торлейв наклонился и вгляделся. И понял, почему его позвали: пергамент был тесно покрыт значками, больше всего напоминающими… греческие буквы?

– Дэмонио месимврино[52]…

– Узнал?

– Да это вроде как…

Оглянувшись, Торлейв сделал знак Патроклу подойти. Тот тоже нагнулся.

– Агни́ Парфэ́нэ![53]

– Греческие письмена, да?

Мистина по-гречески не понимал – двадцать лет назад, в походе по Вифинии вдоль Греческого моря, запомнил сколько-то слов, но за эти годы почти все забыл. Читать он и вовсе никогда не учился, но как выглядит греческое письмо, знал.

Торлейв встал на колени и попытался что-нибудь разобрать.

– Ум… ноиритоз… от… отиа… окси… э… биак… Тьфу! – Он оглянулся на Мистину. – Чушь какая-то!

– Что значит-то? – нетерпеливо спросил Вуефаст.

– Да ничего! Не знаю я таких слов. А ты, Орлец?

Торлейв взглянул на Патрокла: мать Патрокла, Акилина, учила читать их обоих, чтобы вдвоем было веселее, но Патрокл, не ожидая, что это искусство ему пригодится, овладевал им не так уж усердно.

– Еще раз прочти, – попросил он.

Торлейв еще раз прочел первую строку, потом дальше.

– Чушь собачья. – Патрокл помотал головой. – Нету таких слов. Не по-гречески это.

– Но черты-то греческие! – Вуефаст издали потыкал пальцем.

– Буквы греческие, да. Писец… – Торлейв вгляделся, – не слишком-то умелый, рука неуверенная, но граммы настоящие. Дай еще погляжу.

Вдвоем с Патроклом они прочли шепотом одну строку за другой (Патрокл все время крестился на всякий случай, и Торлейв пару раз повторил за ним), но если из букв и складывались короткие осмысленные слова, то смысл их не вязался между собой.

– И-не-сап-су… не спасу? Воззов… воззову? И еще одно слово выходит неприличное, – сказал наконец Торлейв, поднимаясь на ноги. – Бред какой-то. Как будто наугад граммы чертили. А слов таких не бывает.

– Может, ты не знаешь чего? – усомнился Вуефаст.

– Само собой, откуда ему знать такие слова? – ответил ему Мистина. – Мой парень черными чарами не балуется.

– Черными чарами? – в один голос повторили Торлейв и Патрокл.

Мистина посмотрел на них: сыновья давно покойного Хельги Красного, законный и побочный, были почти не похожи: у Патрокла волосы белее, нос ястребиный и выражение более простодушное. Но сейчас на них отражалось одинаковое изумление.

– Кус эммэк… – пробормотал Агнер.

– Откуда эта дрянь взялась?

Им показали двух сушеных жаб на щепке и рассказали, где их нашли. Но дело это не прояснило, только запутало.

– Это что же получается? Подброс… как это называется?

– Поклад подкинули, – подсказала боярыня Улыба, жавшаяся позади мужа. – Чур меня!

– Поклад – дрянь всякая, кости там, угли, скорлупа яичная – это понятно. Но это… – Торлейв покосился на пергамент. – Это откуда взялось? Что за бес полуденный принес?

– Это там – про беса?

Торлейв еще раз наклонился к пергаменту, пытаясь отыскать похожее слово.

– Бро… бзи… бет… но тут еще «е» впереди.

– Я слышал, есть один бес, его зовут Гилу, – прошептал Патрокл, крестясь и опасаясь, что дух примчится, если назвать его имя в полный голос. – А еще есть демон по имени Артемида, он вредит людям в полуденное время и может даже убить. Еще есть бесы, что выходят из потревоженных могил. Бывают бесы, что охраняют погребения – может, кто-то недавно разрыл могилу и выпустил беса, чтобы погнать его сюда?

– Никто у нас в округе могил не разрывал? – с сомнением спросил Торлейв, не видя тут никакой связи.

– Не знаю, но это можно выяснить, – сказал Мистина. – Но вот что я больше хотел бы знать… – Он перевел взгляд на Вуефаста. – Кто это, сват любезный, пытается сговор наш расстроить?

– Уж я, коли найду того проклёнуша…

– Я-то уж верно его найду, – пообещал Мистина, и глаза его приобрели острое и жесткое выражение. – Гадов пусть возьмут клещами и в кузнечном горне сожгут, а пергамент надо сохранить. Гадов любая баба наловить могла, а вот заклинание на греческом…

– Да кто у нас во всем Киеве по-гречески знает?

Все посмотрели на Торлейва и Патрокла.

– И у княгини грек, – напомнила Улыба. – Он-то небось и письму обучен.

– Отец Ставракий? – удивился Торлейв. – Да разве он мог… он же папас, разве стал бы он деймонов призывать? Да и зачем ему? Чем ему-то ваша свадьба мешает? Он женат!

– Пока не знаю, – сказал Мистина. – Но я уж этого мреца отыщу, хоть он обратно в могилу заройся! И для начала, сват любезный, давай-ка порасспросим твою челядь.

– Да я уж спрашивал!

– То ты… Расспроси-как еще, а я буду слушать.

Мистина помнил, что не стоит ему распоряжаться на чужом дворе, тем более когда хозяин знатностью и положением ему равен.

– На наших с тобою детей пытались черную порчу навести! – напомнил он Вуефасту, пытавшемуся ворчать, что, мол, нечего здесь время тратить. – Пойдем в избу, и вели всех, кто у тебя во дворе, по одному запускать…

* * *

Киева Витляна не любила. Здесь она родилась, прожила первые тринадцать лет, здесь она впервые надела плахту и гуляла с другими девами в березовой роще, завивая венки и мечтая о красивом женихе. Но в то же самое лето разразилась гроза, разбившая вдребезги честь и благополучие семьи. Старший брат Витляны, Улеб, оказался побочным сыном Ингвара, покойного уже князя; законный князь, Святослав, с малой дружиной сгинул в приморских степях, и какое-то время в Киеве его считали погибшим. Сама княгиня Эльга открыла народу тайну Улеба, и кияне согласились возвести его на княжий стол. Иного выбора не было – без князя народу нельзя, а сын Святослава, Ярик, был малым чадом, едва учившимся ходить. Но Святослав вернулся. Радость для народа и державы обернулась бедствием для его ближайшей родни. Улеб был изгнан из Киева, а его невесту Горяну Святослав взял за себя.

Поначалу убраться из Киева хотела вся семья – Мстислав Свенельдич, Ута и четверо детей. Но отец передумал. Многие годы он был ближайшим соратником и вернейшей опорой сначала Ингвара, потом Эльги. Он не мог оставить ее одну, особенно в пору раздора с сыном. Воеводская семья раскололась надвое: уехали Ута, Улеб и трое младших, а Мистина, его брат Лют с семьей и две старшие дочери, уже замужние, остались в Киеве.

Три зимы Витляна с матерью и тремя братьями прожила в Выбутах на реке Великой, на родине Уты – и чуть ли не в двух месяцах пути от Киева. Это последнее было благом. Ута только и хотела, чтобы грозный племянник позабыл о них и никогда не вспоминал. Ради забот о своем злополучном первенце она готова была терпеть разлуку с мужем – понимая, что разлука эта может стать вечной. Шло время, Витляне исполнилось пятнадцать, и на нее уже вовсю поглядывали местные парни – из Выбут, из-за реки и даже из самого Пскова, когда кто-нибудь из тамошней родни и знати приезжал повидаться с Утой и дядей Кетилем. Под конец третьей зимы вдруг, как гром с ясного неба, в Выбуты явились сами боги: княгиня Эльга и Мистина, отец. С собой они привезли Малушу, и выяснилось, что Святослав и здесь прогремел Перуном – Малуша ждала от него ребенка, что Эльга сочла позором из-за их родства.

Но горести Малуши волновали Витляну куда менее, чем перемены в собственной судьбе. Довольно скоро отец дал понять, что намерен забрать троих младших детей с собой – назад в Киев. Внуки Свенельда и племянники Эльги были слишком дорогим товаром, чтобы дать им сгинуть в глуши и безвестности.

– Пообещай, что не станешь… неволить ее с замужеством, – сказала Ута, когда Мистина объявил о своем решении.

Мстислав Свенельдич не был нежным отцом и мужем, но и не был жесток к своей семье. Жена всегда получала от него уважение и благодарность за ведение дома и за детей, а дети – все, на что им давал право их высокий род. Но, прожив с Мистиной двадцать лет, Ута знала: ради того, что он считает должным, этот человек может сломать что угодно и кого угодно. Попытка ставить ему условия требовала от нее напряжения всех душевных сил, но дети были тем самым, ради чего она сделала бы невозможное.

Мистина не сразу ответил, и за мгновения тишины сердце Витляны укатилось куда-то в бездну. Она знала, разумеется, что отец решит ее судьбу – как у всех. Но именно сейчас, когда ей шла пятнадцатая зима, полудетским мечтам на смену пришло осознание, что она сама и ее судьба станут орудием в неведомых и важных отцовских делах. Он не может оставить ее здесь, в покое, с матерью. Она ему нужна, на ее замужестве он строит какие-то свои замыслы.

– Любезная моя… – Мистина медленно подошел и взял лицо Уты в ладони.

Как всегда, ему пришлось изрядно к ней наклониться. Голос его звучал ласково и сочувственно, и от этого сочувствия Витляне стало еще страшнее.

– Я обещаю, что не стану ее неволить сильнее, чем мы все приневоливали себя. Ты, я… они. Мы все приневоливали себя, много раз и много лет. Я не стану требовать от нашей дочери больше, чем сделали ее родители и… другие родичи. Но и спросить с нее меньше означало бы ее не уважать.

Он мог бы не говорить этого, просто заверить: да, да, не волнуйся. Но для этого он слишком уважал Уту и слишком хорошо понимал, как много они с Эльгой ей должны.

– Витляна – дочь своей матери, – продолжал он. – Пусть она будет как мать, иного я не желаю. Ты всегда поступала правильно. И когда в первый раз выходила замуж, и во второй. Ты ведь сможешь, – он перевел взгляд на Витляну, – показать себя достойной матери?

– Д-да. – Витляна заставила себя сказать это вслух.

Ради матери.

– Ну а что я не стану принуждать ее из прихоти, – Мистина выпустил Уту и отошел, – можно было и не спрашивать. Разве я когда-нибудь так делал?

Ута молча смотрела на него. Нет, из прихоти он никогда их не обижал и не неволил.

– Но ты подумаешь… – она отчаянно стиснула руки, выталкивая необходимые слова, – что подумаешь о… о ее счастье…

Сама знала, что желает несбыточного, и все же надеялась. Не для себя – для себя Ута никогда ничего не просила. Две старшие вышли замуж, еще пока вся семья жила в Киеве, окруженная почетом и весельем, всяким благополучием, и обе сами выбрали женихов из тех, кто был им ровней и не вызывал возражений у старших. Но если бы Витляне позволили выбирать, она осталась бы в Выбутах. Однако об этом ее не спросили.

– О счастье? – мягко повторил Мистина.

В этот миг, глядя в его замкнутые серые глаза, Витляна увидела в отце того Кощея, которого боялись многие. Это было тем легче, что за несколько лет в разлуке она от него отвыкла и теперь смотрела со стороны. Да и видела в нем почти чужого – с тех пор как он отослал их, а сам остался в Киеве, показав тем самым, что княгиня и ее дела для него дороже, чем семья.

– Много ли мы думали о счастье? – продолжал он. – Я и ты? Эльга и Ингвар? Мы всегда знали, что счастье – не для нас. Наше счастье – в благополучии наследия нашего. И еще я кое-что тебе скажу… – добавил Мистина, глядя на жену.

Его голос звучал ровно, спокойно, но была в этом спокойствии некая обреченность, намек, что они говорят в последний раз, что придавало речи весомость завета.

– Ты правильно сделала, подружие моя, что крестилась. Наши боги любят людей сильных и гордых… как я. До слабых им дела нет. А Христос любит слабых. В его глазах печали твои – суть подвиги и заслуги, и за них он тебя наградит.

Он прошелся по избе, слегка двигая плечом, словно разминаясь перед дракой – он часто так делал, когда раздумывал о чем-то, домочадцы знали эту привычку. Ута сидела застыв.

– И вот еще что… Людей сильных и гордых мало. Слабых и печалующихся – много. К стаду Христову, как папасы говорят, будет прирастать… все больше и больше. Когда-нибудь даже здесь у нас Христос соберет такое войско, что станет сильнейшим. И ты у него будешь среди первых, как я – у Одина.

– А ты? – почти неслышно прошептала Витляна.

Мистина помолчал, поглядев по очереди на всех своих детей, потом остановил взгляд на Улебе.

– Знаешь, в чем моя сила? Я никогда не трачу сил на войну с самим собой. Я останусь с тем богом, для которого есть сильные, но нет неправых.

Улеб опустил взгляд. Всю жизнь он считал Мистину своим отцом и доверял ему, но с тех пор как узнал, что кровного родства между ними нет, различий находилось все больше.

И сейчас, когда Мистина готов был подарить ему тайну своей силы, он понимал: не воевать с самим собой – это не умение. Это дар.

Когда вскрылись реки, по высокой воде княгиня с дружиной тронулась в обратный путь, и Витляна с двумя братьями ехали с ней. По пути княгиня была очень ласкова с тремя племянниками, так выросшими за три года разлуки. Заботилась о них как мать, давая понять, что и дальше будет так же. На Свенельдовом дворе, когда приехали в Киев, обнаружилась новая молодая хозяйка, вооруженная ключами от всех замков, – Величана, жена Люта. Совсем молодая – всего года на три старше Витляны и ровесница Велерада, – она была дочерью лучанского князя и привыкла управлять большим хозяйством. В возрасте Витляны отец выдал ее замуж за дряхлого старца, князя Етона, живущего третий срок жизни, чтобы она стала его спутницей в могиле! Святослав убил Етона, вынудив Величану мысленно прощаться с жизнью. Счастье, что Святослав предпочел посчитать жену покойного плеснецкого князя своей добычей и отослал в Киев к матери, а здесь Мистина быстро выпросил ее у Эльги в жены младшему брату. Слушая ее повесть, Витляна содрогалась и думала: нет, при всей крепости его сердца отец все же не отдал бы ее в «могильные жены» даже цесарю греческому! Может, не счастье, но честь ее он сумеет защитить.

В доме не говорили об этом прямо, но Витляна смекнула: в женитьбе Люта на Величане отец видит некую месть за то, что Святослав отнял невесту у Улеба. Но явно недостаточную.

«Мы должны… смириться с этим?» – спросил Велерад у отца, имея в виду оскорбление семьи и изгнание старшего брата.

Когда это случилось три года назад, он был еще слишком юн и не смел задавать таких вопросов.

«Нет, – мягко ответил Мистина. – Никогда мы с этим не смиримся и этого не простим. Но вам важно понять: речь идет о князе русском и нашем близком родиче. Здесь нельзя рубить сплеча. Нужно ждать, пока боги укажут правильный путь к восстановлению нашей чести».

«Но сколько ждать?»

«Не знаю, я не вещун. Однако я уверен – хоть Один и любит раздор между родичами, он же даст и способ рассчитаться. Но чтобы не набрать еще больше позора, нам потребуется терпение».

Витляна запомнила его глаза – серые, как сталь, спокойные, сосредоточенные и отстраненные разом. Глаза человека, столько раз видевшего вблизи смерть, что он сжился с ней и перестал бояться. Отец не умел прощать, зато умел ждать. Ждать, как бог, у которого впереди вечность.

Дней через десять после возвращения в Киев Мистина созвал гостей – не много, человек десять-двенадцать самых важных бояр, варягов и русь. Витляна встречала их, стоя рядом с нарядной Величаной, и подавала рог тем, что помоложе. Понимала, зачем это: отец хотел показать ее, даже похвастаться. Все эти гости были зрелыми, давно женатыми мужчинами, но она не удивлялась, что они осматривают ее с головы до ног, словно прицениваются. Всех она уже знала когда-то, до той беды с Улебом, но за минувшие три года едва созревшая девочка превратилась в девушку, готовую невесту.

Особенно пристально на нее смотрел Вуефаст – толстяк с длинной рыжей бородой.

– У него есть сын, – обронил Мистина, когда гости ушли. – Третий, последний, что еще не женат. А род очень почтенный, по матери, через Угоровичей, от самого Кия ведется. Вуефаст у Святослава в большой чести.

Он больше ничего пока не сказал, но Витляна умом не уступала родичам и догадалась: это неспроста ей говорится. Отец уже знает, чего хочет. И если так – есть ли у нее выбор?..

Глава 11

После того как на дворе у Вуефаста обнаружились две надетые на щепку сушеные жабы, Мистина вернулся на Свенельдов двор, привезя с собой Торлейва с Патроклом, и созвал к себе еще несколько человек: брата и двоих своих старых хирдманов, Альва и Ратияра. Послали за Асмундом – шурином Мистины, который его детям приходился ближайшим родичем – дядей по матери.

– Вуефастова челядь ничего более не знает, – сказал Мистина, изложив им события утра. – Я всех заставил земли съесть, что не подкидывали гадов, стало быть, на двор их принес чужой кто-то.

– Ну а коли солгали, то кто вскорости помрет, тот и подкинул, – вставил Асмунд.

– Не хотел бы я, чтобы он помер. – Мистина бросил на него острый взгляд. – Пусть сперва скажет, кто ему заплатил за это… Я боярыне Вуефастовой велел тайком пожитки челяди осмотреть – если у кого найдут шеляг, перстенек, невесть откуда взявшийся, или еще что лишнее, я с тем еще поговорю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

962 год. В конце текста имеется Пояснительый словарь (исторические понятия) и Список действующих лиц по родственным связям. (Здесь и далее – примечания автора.).

Вернуться

2

Привет! (др. – сканд.)

Вернуться

3

Госпожу (арабск.)

Вернуться

4

При древнем делении года на две половины, теплую и холодную, лето у славян наступало (скорее всего) в полнолуние месяца, следующего за весенним равноденствием, то есть примерно в конце апреля. В познейшем календаре сюда приходился весенний Егорьев день.

Вернуться

5

Клянусь богом! (арабск.)

Вернуться

6

Здесь Зеленой Пятницей называется пятидневный праздник конца зимы и начала лета. Пятница – по предположениям ученых, так называлась исконная пятидневная неделя у славян до появления церковного календаря с семидневной неделей, в которой это слово стало обозначать пятый день.

Вернуться

7

Имя Акилина означает «орлица».

Вернуться

8

Девочки (арабск.)

Вернуться

9

Троюродный брат по матери.

Вернуться

10

Хоть – младшая жена, наложница.

Вернуться

11

До встречи! (арабск.)

Вернуться

12

Ласковое обращение типа «дорогой мой». (арабск.)

Вернуться

13

Дяде (арабск.)

Вернуться

14

Поддерживаю, участвую. (арабск.)

Вернуться

15

Цитаты из писем Алкуина (VIII в.), перевод М. Р. Ненароковой. (Здесь и далее примечания автора.)

Вернуться

16

Огни солнцестояния (нем.)

Вернуться

17

Дева Мария (лат.)

Вернуться

18

Полуденный бес (греч.)

Вернуться

19

Здравствуй, приветствую тебя! (лат.)

Вернуться

20

Добрый вечер! (лат.)

Вернуться

21

Епископ (нем.)

Вернуться

22

Друг мой (лат.)

Вернуться

23

Охрана, стража (лат.)

Вернуться

24

Святая (лат.)

Вернуться

25

Благодарю тебя! (лат.)

Вернуться

26

Благодаренье Богу. (лат.)

Вернуться

27

Боже Всемогущий! (греч.)

Вернуться

28

Твою мать! (арабск.)

Вернуться

29

Вперед! (тюркск.)

Вернуться

30

Бранное – глупые девушки.

Вернуться

31

Богородица Дева! (греч.)

Вернуться

32

Тевтонское королевство (лат.) – принятое в Х веке название державы Оттона Великого.

Вернуться

33

Из псалма 58.

Вернуться

34

Имеются в виду восковые таблички, игравшие роль блокнота для записей.

Вернуться

35

«Радуйся, Мария, благодати полная» (лат.) – первая строка Ангельского приветствия.

Вернуться

36

Меса – главная торговая улица древнего Константинополя.

Вернуться

37

Библос – книга (греч.)

Вернуться

38

Имеется в виду Оттон, сын Оттона I и Адельхейды, в 960 году в семилетнем возрасте был избран королем Восточно-Франкского государства.

Вернуться

39

Священника (греч.)

Вернуться

40

От Луки, 8, 16.

Вернуться

41

Пречистая Дева! (греч.)

Вернуться

42

По книжной традиции, в средневековой Германии русов называли ругами, перенеся на них название одного древнего кельтского племени.

Вернуться

43

Гвоздила – хороший кулачный боец, заводила в кулачках.

Вернуться

44

Мф 16, 4.

Вернуться

45

Герой поэмы «Вальтарий», написанной в середине IX века, на латинском языке, но по мотивам германского эпоса; там герой похищает свою возлюбленную, Хильдегунду.

Вернуться

46

«Вальтарий», автор Геральд (предположительно), перевод М. Е. Грабарь-Пассек.

Вернуться

47

Книги (лат.)

Вернуться

48

Добрая госпожа (лат.)

Вернуться

49

Я пришел, ты пришел.

Вернуться

50

Береза (нем.)

Вернуться

51

Поклад – наговоренные предметы, которые подбрасывают жертве с вредоносной целью.

Вернуться

52

Бес полуденный (греч.)

Вернуться

53

Пречистая дева! (Греч.)

Вернуться