# Порог чувствительности

Ирина Степановская

«Порог чувствительности» – новый сборник «медицинских» историй от Ирины Степановской, автора серии романов о докторе Тине Толмачевой и дилогии о судебных медиках «Экспертиза любви».

Порог чувствительности – это не только порог боли.

Это те самые грани любви, доброты, нежности и сострадания, которые свойственны человеку.

У медиков свой порог чувствительности: по отношению к пациентам, коллегам, а также к братьям нашим меньшим… И, конечно же, к самим себе.

Вопрос только в том, насколько эта грань является переходной. От жизни к смерти – и наоборот.

© Степановская И., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Порог чувствительности

Осень выдалась промозглой. Пришедший был одет в пальто с чужого плеча. Когда-то такие были супермодными: светло-серая ткань «в ёлочку» и воротник «шалька» из искусственного меха. На ногах стоптанные потёртые ковбойские сапоги на каблуках. На голове шерстяная лыжная шапка. На щеках щетина, под глазами мешки. Пришедший позвонил, и круглый звонок сбоку от таблички «Виварий» тревожно и высоко гуднул, как показалось, где-то внизу. Потом дверь приоткрылась, обдало ядрёным вонючим теплом. В узком проёме возник седой, сутулый, морщинистый человек в меховой вытертой безрукавке.

– А деньги где выдают? – сипло спросил пришедший. Старик повернулся и начал спускаться назад, внутрь, по каменным узким ступеням.

– Дверь закрывай, не лето. – Пришедший понял, что нужно идти за ним вниз.

Виварий был полуподвальной пристройкой к основному корпусу медицинского института. Он плотно примыкал к его задней, облезлой и в потёках стене, напоминая разрастания вешенок на коре замшелого дерева. На окнах тюремной тоской ржавели решётки. Из подвала, куда за стариком сунулся пришедший, пахло сеном и мышами. Приоткрытый мешок с чернильной надписью «овёс» поверх мешковины, щедро наполненный почти доверху, стоял под лестницей. Рядом, в тазу, отмокала от налипшей земли морковь.

В ответ на чужой голос вразнобой залаяли собаки. Кошка в пёстрой шкуре и с ярко рыжим хвостом вспрыгнула на старый письменный стол, где по-домашнему расквартировались блеклый алюминиевый чайник, закопчённая кружка и толстая тетрадь в картонном переплёте, похожая на старую бухгалтерскую книгу. Чернильница с чернилами и воткнутой в неё школьной ручкой с пером стояли посередине. Кошка ловко обошла их и уютно устроилась под свисающей с потолка низкой лампой с простым металлическим абажуром.

– Фу-ты ну-ты, прямо с налёта… Оформить надо, потом уж деньги. – Старик подошёл к столу, отставил кружку, погладил кошку. Вместо левой руки у него был пустой рукав, прятавшийся под безрукавкой за ремень таких же вытертых брюк, что придавало фигуре однобокость.

– Ну, показывай! – Он сделал пришедшему знак спуститься ближе.

– Сюда иди, – хмуро сказал кому-то человек в пальто. В руке у него дрогнула верёвка. Пришелец потянул, верёвка напряглась. Сверху послышался отчаянный визг.

– Не, не так надо, – сказал дежурный. – Надо лаской. – Он подошёл к шкафчику, вроде как к облезлому буфету, открыл ящик и достал из него кусок хлеба. Отломил чуток, снизу вынул бутылку подсолнечного масла, налил на хлеб. У лестницы протянул кусок вверх.

– На! Ешь!

Визг затих. Через некоторое время верёвка ослабла и из-за стены появилась серая собачья мордочка с узкими остренькими ушами. Одно ухо стояло, а второе болталось наполовину опущенным. Собака осторожно пошла к хлебу и вознамерилась его схватить, но служитель ловко отвёл руку, заманивая дворняжку внутрь.

– Ну, теперь вот ешь! – он положил хлеб под свой стол прямо на старый линолеум, а верёвку взял у незнакомца и обмотал вокруг ножки стола.

– А когда поешь, попей! – Эмалированную старую миску он наполнил водой из простого металлического крана над четырёхугольной раковиной. Потом достал блюдце, налил в него молоко из большого алюминиевого бидона, поставил под стол. Собака сначала съела хлеб, потом вылакала молоко, но пить не стала, легла возле миски.

– Садись, что ли, – сказал служитель пришедшему, а сам наклонился и надел на собаку узенький старый ошейник, лежавший тут же, на столе. Она сначала дёрнулась было, но потом легко смирилась, разморённая от еды. Пришедший недовольно поджал губы, но сел на жёсткий стул с обитой дерматином спинкой. Служитель тоже сел и, не торопясь, одной рукой подвинул к себе журнал, взял ручку, махнул перо в чернильницу.

– Как зовут?

– Паспорт, что ли, нужен? – Пришедший с трудом сдерживал нетерпение.

– Зачем мне ты-то? Кличка есть?

– Откуда я знаю. Бегала по дворам. Сучонка.

– Так и запишем.

– Деньги-то когда? – Пришелец облизнул сухие губы. Сглотнул.

– Квитанцию выпишу, назавтра в бухгалтерии получишь. Там и паспорт покажешь. А я деньги не выдаю.

Пришедший взял бумажку, глянул в графу «цена» и поморщился.

– Чего-то дешёво, рупь тридцать всего… – Побурчал ещё что-то про бюрократию, поднялся по ступенькам и вышел. Сучонка посмотрела ему вслед, полакала немного воды из миски, пролила несколько капель на пол, свернулась под столом и уснула.

* * *

Геннадий Тихонович Гладких, преподаватель кафедры оперативной хирургии и топографической анатомии, молодой, стройный и симпатичный, в отглаженном до блеска медицинском халате, модной рубашке и нарядном голубом галстуке перевернул страницу учебного журнала и вписал тему следующего занятия.

– Итак. Распределяем работу на завтра. – Новенькая ручка преподавателя с перекатывающейся вверх-вниз золотой рыбкой внутри прозрачного корпуса скользила вниз по списку студентов. «Оперативная хирургия и топографическая анатомия» – один из самых трудных предметов, изучаемый в медицинских вузах. Нужно не только выучить назубок толстенный учебник, но ещё и делать первые самостоятельные шаги на практике.

– По плану у нас оперативный день, резекция желудка, – продолжал Гена (так его между собой звали студенты). – Основным хирургом я ставлю… – Он поднял голову и посмотрел на группу. – …Яковлева. Яковлев, ты готов?

Все сидели молча. Кто-то опустив глаза, кто-то глядел ему в лицо.

– Всегда готов, – Женька Яковлев шутя поднял руку в пионерском приветствии и открыл оглавление в толстенном учебнике по оперативной хирургии. Он с первого курса не скрывал, что собирается стать хирургом.

– Ну тогда, Яковлев, учи все варианты операции. Завтра я вам выберу, который будете оперировать. Ассистировать вторым хирургом к тебе пойдёт Самсонов, а анестезиологом будет… Кто-нибудь сам хочет?

– Я буду, – сказала застенчивая Мила Кочеткова.

– Хорошо. Теперь, что касается остальных…

Женька уже не слушал, он изучал оглавление. Ничего себе объёмчик. Шестьдесят три страницы. А он с друзьями из общежития собирались сегодня вечером ещё смотаться в кино. Интересно, пойдёт ли с ними Милка?

– Так вот, – вернул его к действительности голос Геннадия Тихоновича. – Яковлев, раз ты главный, придёшь на полчаса раньше, зайдёшь в виварий, возьмёшь животное и подготовишь к операции. А сейчас спустишься туда и предупредишь, чтобы вечером собаку не кормили. Понял?

Женька кивнул. В виварии он ещё ни разу не был, но прекрасно знал, где тот находится.

– А как я должен выбрать собаку? – уточнил он.

– Спросишь у дежурного. Только учти: раз ты хирург, тебе животное и выхаживать. Оценку я ставлю не сразу после операции, а когда представишь заживший рубец на живой собаке. Хирург ведь не тот, кто лучше всех оперирует, а тот, у кого больные лучше поправляются.

– Ладно, – опять кивнул Женька.

В кино они всё-таки отправились. Но то ли фильм попался не очень интересный, то ли от того, что не пошла с ними Мила Кочеткова, но весь сеанс Женька провертелся. Он думал то о жареной картошке, которую обещал пожарить к их приходу его сосед по комнате Самсонов, то о Миле – почему она всё-таки не пошла с ними, и случайно или нет она вызвалась быть анестезиологом в одной с ним бригаде, то о собачонке, которую ему дали на завтра на операцию.

– Какая-то она слишком худая, – сказал неуверенно Женька, когда пришёл в виварий. – Сдохнет ещё под наркозом.

– Недавно привели. Не привыкла ещё. И откормить не успели. Но желудок оперировать в самый раз. Когда жиру много – хуже. А она молоденькая к тому же. Быстро поправится.

Серая собачонка была привязана верёвкой за ножку стола и смотрела вокруг бездумно-индифферентно. «Что это за место? Хорошо здесь или плохо? Сбежать отсюда или остаться?» – это всё читалось не только на её остренькой морде, но и во всей щуплой фигуре с провисшей спиной и худым нечистым животом.

– А почему она не в клетке?

– Так тебе сказали же, – в этот день дежурила чернявая молодая тётка в синем байковом халате. – Свеженькая она. Ни разу не тронутая. Принесёшь после операции – в клетку и положим. А ты чистить будешь приходить. И перевязывать… – И тётка хихикнула, как-то странно сверкнув на Женьку металлическим зубом.

– Ты сразу после школы в институт-то поступал? Или после армии?

– Сразу.

– Сколько тебе?

– Двадцать.

– Ну то-то я гляжу, молодой ещё…

Женьке не понравился тёткин разговор и не понравилась собака. Он посмотрел на Сучонку со смесью озабоченности и отвращения и ушёл.

После кино, наевшись картошки, он всё ещё читал учебник, когда пришли Куценко и Самсонов и стали спорить о хоккее. Потом, уже в первом часу, в комнату заглянула заплаканная Танька Веденёва из параллельной группы и навзрыд спросила: «Ну и у вас, конечно, нет ничего покурить?» Самсонов дал ей несколько сигарет Opal, и она ушла. Самсонов ушёл за ней.

Тогда Женька лёг и выключил возле своей кровати свет, но долго ещё не мог заснуть. Он думал о Миле, о том, что мать обещала послать с оказией посылку и деньги, но всё не слала, видно, не было оказии или денег, и что неплохо было бы заиметь такую же клёвую рубашку, как у Гены (так они между собой звали Геннадия Тихоновича), и надо будет спросить у Серёги-барыги с параллельного потока, сможет ли он достать похожую рубашку и сколько возьмёт.

В конце концов Женька проспал и вскочил после того, как его растолкал уже почти готовый к выходу Самсонов.

Утро выдалось как на заказ, редкое этой осенью, чистое, оранжевое от сверкающих на солнце клёнов и жёлтое от мелкой, вихрящейся на ветерке россыпи берёзовых листочков. Женька вспомнил, что видел у матери в потайной коробке похожие цветом на эти листочки золотые пластинки. «Это на зубы, – говорила мать. – Копила на старость. Сусальное золото. В нашей ювелирке после того, как отец твой умер, покупала. Деньги с книжки его сняла. Наследство. Если я не успею вставить, тебе пригодятся».

В учебную комнату Женька ворвался минуты за две до прихода Гены. О том, что надо было сначала идти в виварий, он совершенно забыл. В комнате разливалось веселье. Куценко прицепил Миле сзади на пояс халата кровоостанавливающий зажим, и Мила вертелась, не понимая, «шо у неё там такое». Пришедшая ей на помощь Наташка Рогова зажим сняла и пыталась ухватить им Валеру за нос. В конце концов она оцарапала ему щёку, и Валера обиженно сел на место, вытирая щёку платком.

– Ты видишь, кровь! Ты меня чуть не убила, Рогова! И никакого в тебе раскаяния, – горестно причитал он, хотя на платке не было видно ни капли. Тут Наташка чуть не свалилась под стол, потому что Самсонов специально отодвинул её стул в тот момент, когда она собиралась на него плюхнуться, держась за живот от смеха.

Женька тоже хотел сесть, но Самсонов ткнул его в бок и спросил:

– А ты чего не идёшь за собакой?

И Женька всё вспомнил, но тут как раз вошёл Гена, оценил обстановку и рассердился.

– Яковлев, где животное? Почему у вас ещё ничего не готово?

Гена сегодня был ослепительно красив. На нем была новая розовая рубашка и малиновый галстук, которые великолепно подходили к его голубым глазам и коротко остриженным и аккуратно причёсанным каштановым волосам.

– А-а-а… Я как раз хотел спросить… – стал мямлить Женя, – собака же грязная. Как её вести на операцию? Инфекция же будет?

– А вы думаете, больных с улицы стерильных доставляют? – Гена не позволял, чтобы его «разводили» на разговор. – Как привозит скорая? Где нашли, там и взяли. В экстренной хирургии всё может случиться, и на работе, и дома, и на улице.

– Так у собаки же нет экстренной ситуации… – Самсонов тоже стал тянуть время.

– Яковлев, я думал вы более ответственный товарищ… – укоризненно покачал головой преподаватель. – Кто сегодня анестезиолог? Идите с Яковлевым вдвоём, берите в собой шприц, ампулы, вводите снотворное, обрабатывайте собаку и несите сюда её уже спящую. Мы и так столько времени потеряли из-за вашей безответственности!

– А где это всё брать? – тихо спросила Мила.

– Надо было раньше узнать. На столе лаборанты вам уже всё приготовили, Кочеткова.

Мила покраснела и своей воздушной походкой подошла к столику анестезиолога, откинула стерильную простыню, взяла приготовленные в тазике шприцы с салфетками.

– А жгут брать?

– Нет. Вводите всё внутримышечно в бедро задней лапы. А капельницу поставим вместе. – Тут Гена не сдержался и улыбнулся, глядя, как Мила растворилась за дверью следом за Женькой.

В виварий можно было ещё пройти не через улицу, а по внутреннему коридору. Чернявая тётка, видно, уже ушла домой, и за столом снова сидел безрукий старик.

– Вам кого сегодня, господа студенты? Лягушечек или мышек? – спросил он, увидев, как возле скрипучей двери осторожно топчутся две фигуры в белых халатах. Мила опять покраснела, а Женька вдруг неожиданно солидно сказал:

– Собаку на резекцию желудка. Сказали, что вы знаете.

– На какую кафедру? – Старик подвинул к себе журнал.

– На оперативную хирургию.

– Сейчас запишу. – Он водил ученической ручкой медленно, а журнал потихоньку сползал от него вбок, так как нечем без второй руки старику было его придержать. – Так… Записываю… Число, месяц, год… Кличка собаки: Сучонка.

Женя посмотрел под стол, собаки там не было.

– Как-то плохо её зовут, – сказала Мила.

– На Принцессу она не тянет, – равнодушно заметил старик. – Хотя Екатерина Вторая у нас есть. Вон сидит. Греется об чайник. Мёрзнет после помойки-то всё время, согреться никак не может. – И он показал на пёструю кошку с рыжим хвостом, которая на этот раз действительно сидела возле чайника. – А ваши фамилии как? Расписывайтесь, молодые люди.