# Светлолунный сад

Каролина Карловна Павлова

Каролина Павлова прожила почти сто лет – родившись в начале XIX века в семье обрусевшего немца, Павлова стала заметной фигурой в литературе той эпохи. Её постоянными собеседниками были лучшие поэты поколения – Пушкин, Баратынский, Языков, Мицкевич, и она по праву занимала среди них равное положение. Стихи Павловой, печатавшиеся в известных журналах, нужно воспринимать наравне с сочинениями признанных классиков отечественной поэзии. Энергию её стихотворений, обладающих гипнотизирующей интонацией и необычной образностью, можно сравнить с текстами Эмили Дикинсон – младшей американской современницы Павловой, творившей в затворничестве. Павлова, в отличие от Дикинсон, была известна при жизни, но осталась в тени эпохи, лишь изредка появляясь в посвящениях и письмах более прославленных современников. Нет сомнений, что сейчас настало время заново открывать её творчество, и настоящий сборник даёт возможность не только познакомиться со стихотворениями и прозой Павловой, но и узнать больше о её жизни и творчестве из подробного предисловия литературоведа, специалиста по истории русской литературы XVIII—XIX веков Владимира Коровина.

© Коровин В.Л., предисловие, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Поэзия и жизнь Каролины Павловой

> …То дар, живительный, как вера,
> Неизъяснимый, как любовь.

> «Е.А. Баратынскому» (1842)

> …Носить в душе безумный жар поэта
> Себе самим и прочим на беду.

> «Laterna Magica» (1850)

> Моя напасть! мое богатство! Мое святое ремесло!

> «Ты, уцелевший в сердце нищем…» (1854)


### 1

Каролина Карловна Павлова (урожденная Яниш) (1807–1893) – одна из первых в русской литературе женщин, занявших место в одном ряду с лучшими поэтами своего времени[1], и едва ли не самая первая, чьи стихи стали оценивать с точки зрения поэтического мастерства, а не как факты женского творчества, якобы требующие особого к себе отношения. Она писала не только на русском, но еще на немецком и французском языках. Не только сочиняла, но и переводила (в том числе с русского – на немецкий, с немецкого – на французский), и ее переводы, как правило, были не только точны по смыслу, но и передавали стихотворную форму оригинала (что тогда не считалось обязательным). Уже первые ее русские стихи, появившиеся печати в 1839 г. рядом со стихотворениями М. Ю. Лермонтова, самый известный из русских критиков сразу назвал «прекрасными» и так рекомендовал читателям: «…подивитесь сами этой сжатости, этой мужественной энергии, благородной простоте этих алмазных стихов, алмазных и по крепости и по блеску поэтическому»[2].

Павлова считала себя ученицей Е. А. Баратынского, который предметом поэзии сделал мысль, направленную на постижение законов бытия и подавляющую «сердца бесполезный трепет». И ее поэзия тоже более интеллектуальна, чем эмоциональна: чувства в ней не столько выражаются, сколько подвергаются анализу, за которым часто следуют нравоучительные или иные обобщающие выводы.

Осуждает провиденье
Сердце жаркое узнать
Горьких мук благословенье,
Жертв высоких благодать.
Нет! есть сила для полета
В смелом трепете крыла!
Та беспечная дремота
Жизнью духа не была.
Он зрелей теперь для дела,
Он светлей для вольных дум;
Что умом тогда владело,
Тем владеет ныне ум.

(«Была ты с нами неразлучна…», 1842)[3]

Евангельский рассказ о хождении Иисуса по водам и апостоле Петре, усомнившемся и едва не утонувшем (Мф 14:25–33), приводит ее к такому заключению:

Не нам до Божьего примера
Достигнуть силою святой!
Не наша уцелеет вера
В грозе, над глубью роковой!
Кто жизни злое испытанье
Могучим духом встретить мог?
Кто жар любви и упованье,
Или хоть грусть в душе сберег?
Все чувства вянут в нас незримо;
Все слезы сохнут, как роса;
Земля и небо идут мимо:
Его лишь вечны словеса.

(«Читала часто с грустью детской…», 1842)

Отталкиваясь от интимных чувств и настроений, выражавшихся в элегической лирике пушкинской поры, от «беспечной дремоты», Павлова устремляется в область общезначимого, к «жизни духа». Своими торжественными интонациями ее стихи в чем-то созвучны поэзии Ф. И. Тютчева, а порой и Г. Р. Державина[4], о котором напоминают и встречающиеся у нее образцы словесной живописи:

Даль раскинулась пред нами:
Над зелеными горами
Блещут снежных гор хребты;
Полон весь простор окрестный
Торжествующей, чудесной,
Ненаглядной красоты!
Сентис сбросил с плеч туманы,
И венок надел румяный
Он на белую главу;
Над равниной вод сияя,
Смотрит ясно небо мая
Синевою в синеву.

(«Озеро Вален», 1861)

Торжественная и строгая поэзия Павловой многим казалась недостаточно женственной, слишком сдержанной и холодной. Стихи могли нравится или нет, но всеми чувствовалось, что автор не довольствуется местом, отведенным в литературе для пишущих женщин, и предписанным им традицией кругом чувств и дум, преимущественно нежных.

Павлова не пыталась делать вид, что свободна от женских чувств или презирает их, напротив – именно женские мечтания и судьба являются главными предметами изображения в самых крупных ее произведениях – в написанном наполовину в прозе, наполовину в стихах романе-«очерке» «Двойная жизнь» (отд. изд. 1848) и поэме «Кадриль» (полностью опубл. в 1859), составленной из четырех рассказов светских женщин. Изображение женских мечтаний и чувств здесь местами не лишено иронии и сделано с претензией на психологический анализ, но в целом проникнуто авторским сочувствием и сознанием своей сопричастности к ним. Свою миссию Павлова видела в том, чтоб высказать в поэтическом слове то, что переживают женщины, не умеющие писать стихов, дать слово для них – «немых сестер» своей души, для «всех Психей, лишенных крылий» (см. «Посвящение» в «Двойной жизни»).

В лирике Павловой темы любви и женских грез также занимают свое место, но ими не исчерпывается ее душевная жизнь, а тем более «жизнь духа», имеющего, как она твердо веровала, высшее предназначение. Дух способен подчинять своим целям всего человека, ради высшей цели можно и нужно победить свои человеческие (женские) слабости – эта мысль была аксиомой для Павловой, чьей любимой героиней была Жанна д’Арк, какой ее изобразил Ф. Шиллер в трагедии «Орлеанская дева» (“Die Jungfrau von Orleans”, 1801). Эту трагедию, переведенную на русский язык В. А. Жуковским, Павлова еще в юности начала переводить на французский язык. Полностью ее стихотворный перевод вышел отдельным изданием в Париже в 1839 г., а в изданном тогда же сборнике ее французских стихов находилось большое оригинальное стихотворение в трех частях “Jeanne d’Arc” («Жанна д’Арк»), где Павлова от своего имени обращалась к французской героине[5].

Как поэзия Павловой (философическая, с образами мировой истории и культуры), так и ее поведение в обществе (где она при любом удобном случае начинала читать стихи, принимая вид серьезный и величественный, подобающий их содержанию) в переписке и мемуарах ее знакомых оценивались иронически, а то и с раздражением, поскольку казались не совсем к лицу женщине. К ней относились иначе, чем, например, к графине Евдокии Петровне Ростопчиной (1811–1858), писательнице замечательной, в чем-то более яркой, но и больше соответствовавшей представлениям ее современников о том, как должна думать и вести себя творчески одаренная женщина.

«Сама госпожа Павлова постоянно думала, что она пишет как русский поэт-мужчина», – не без насмешки вспоминал один из литераторов, но дальше признавался, что думала она так не совсем без оснований: «Во всяком случае, русский стих этой немки был гораздо совершеннее стиха русской барыни Ростопчиной»[6].

Если бы мнимая «немка», считавшая, как и «русская барыня» Ростопчина, своим родным городом Москву, прочла эти строки (напечатанные, когда она доживала последние годы в Дрездене), она была бы довольна. Как раз к совершенству в поэтическом искусстве – больше чем к полноте и искренности самовыражения – стремилась Павлова, сочиняя стихи.

Поэзия – одна из сквозных тем в ее творчестве – была и главной страстью ее жизни, хоть она и отдавала себе отчет, что эта страсть бывает губительной или, по крайней мере, отчуждающей одержимого ею от тех, кто ее не испытывает, выглядит в их глазах необъяснимой причудой. Об этом она писала неоднократно – и в иносказательной форме, как в стихотворном рассказе «Рудокоп» (1841), и – гораздо чаще – напрямую, как в очерке «Фантасмагории», опубликованном посмертно (в 1894 г.): «Всякую другую страсть, всякое увлечение можно объяснить; это – нет. Игрок хочет денег; завоеватель – власти и славы; ученый, наконец, ищет полезного открытия. Художник не ищет никакой выгоды, даже и славы не ищет: работал, не спал по ночам, напрягал все силы, изнурялся, дал форму своей мысли, – и доволен; цель достигнута. Какая цель? Что вышло из этой траты покоя и жизни? Одной сказкой стало больше на свете, где их так много».

### 2

Каролина Карловна Яниш родилась 10 июля (ст. ст.) 1807 г. в Ярославле. Дед ее, получивший русское дворянство в 1805 г.[7], видимо, был выходцем из Саксонии. Отец, Карл Иванович Яниш[8] (ум. 1853), окончил медицинский факультет Лейпцигского университета и имел докторский диплом. Через год после рождения дочери он перебрался с семьей из Ярославля в Москву и получил место профессора химии и физики в Медико-хирургической академии (врачебной практики он, по словам дочери, избегал, «не желая, как он говорил, быть виновным в смерти человека»). Перед вступлением Наполеона в Москву в 1812 г. Яниши бежали в Ярославль, а по возвращении обнаружили, что их дом сгорел, а имение под Смоленском разорено. До начала 1820-х гг. они жили по домам и подмосковным имениям старых русских аристократов, интересно описанных в воспоминаниях нашей героини (среди них – графиня Е. П. Строганова и князь П. И. Одоевский)[9].

Единственный ребенок в семье (младшая сестра умерла в 1816 г.), Каролина была окружена родительской заботой и получила отличное домашнее образование. К 19-ти годам она свободно говорила на нескольких языках и писала стихи. С 1826 г. она – посетительница салона А. П. Елагиной, единокровной сестры В. А. Жуковского и матери братьев Киреевских, а потом и салона княгини З. Н. Волконской, где знакомится, в частности, с Баратынским, который с вниманием отнесся к ее поэтическим опытам и одобрил их, благодаря чему она, по ее словам, «поверила в себя» («Е. А. Баратынскому» [ «Случилося, что в край далекий…»], 1842).

Здесь же состоялось и ее знакомство с польским поэтом Адамом Мицкевичем (1798–1855), который с ноября 1825 г. жил в Москве, числясь на службе (а фактически находясь в ссылке), и удивлял московское общество своими талантами и импровизациями. По ее настоянию он был приглашен к ней в дом учителем польского языка. Между ними возникло взаимное чувство. 10 ноября 1827 г. он сделал ей предложение и получил согласие. Это было «при шуме бала», как потом вспоминала она (в стихотворении «10 ноября 1840»). Родители Каролины и ее богатый дядюшка, от которого они зависели, воспротивились браку с малоимущим и неблагонадежным в глазах властей поэтом. Помолвка расстроилась, но Каролина еще надеялась. Мицкевича перевели в Петербург, потом он вернулся, потом снова уехал. В феврале 1829 г. она написала письмо, вызывая его в Москву и прося решить ее судьбу. В апреле он приехал, предложил вместо брака дружбу, написал ей в альбом стихотворение о перелетных птицах и навсегда уехал из России[10].

Брошенная невеста пережила не только горе, но и разочарование в своем первом «кумире», и потом в стихах не раз возвращалась к этой своей жизненной драме, пытаясь ее осмыслить:

Кто не стоял, испуганно и немо,
Пред идолом развенчанным своим?..
(«К тебе теперь я думу обращаю…», 1842)
И мне блеснул сквозь лет прожитых тени
Ребяческий, великолепный мир;
Блеснули дни высоких убеждений
И первый мой, нездешний мой кумир.
‹…›
Кто к призраку мне возвратит любовь?..
(«Дума» [ «Вчера листы изорванного тома…»], 1843)
Из-под холодного покрова
Ужель встает немая тень?
Ужели я теперь готова,
Чрез двадцать лет, заплакать снова,
Как в тот весенний, грустный день?
‹…›
Боялась, словно вещи чумной,
Я этой горести безумной
Коснуться сердцем хоть на миг.

(«Среди событий ежечасных…», 1848)

Только к концу жизни она внутренне примирилась со своим «развенчанным идолом». В 1890 г. в ответ на письмо сына Мицкевича Владислава, интересовавшегося подробностями жизни покойного отца, она написала, не вспоминая обиды и даже выразив как будто сохранившееся любовное чувство: «Время – вместо того чтобы ослабить – лишь укрепило мою любовь. ‹…› Он всегда стоит предо мной как бы живой. Для меня он не перестал жить. Я люблю его теперь, не переставала любить его все время. Он мой, как был моим когда-то»[11].

К 1829 г. закончились собрания в салоне Зинаиды Волконской, еще раньше Мицкевича уехавшей из России (тоже навсегда – в Италию, где она примет католичество), но жизнь Каролины Яниш не опустела. Ее успехи в литературе и светской жизни только начинались. Летом того же года она очаровала посетившего Москву Александра Гумбольдта, ученого и путешественника (он доставит тетрадь ее немецких стихотворений к самому И. В. Гёте), и познакомилась с Н. М. Языковым, с которым ее надолго свяжет поэтическая дружба (он адресует ей восемь стихотворений, она ему – четыре).

Князь П. А. Вяземский, вдохновленный вниманием к ней со стороны Гумбольдта, в 1830 г. написал стихи «В альбом к Каролине Карловне Яниш» с похвалами ее уму и учености: «Известны мне ваш ум, его занятья, / Кому открыл разборчиво объятья, / Сей пламенный воспитанник наук, / Согражданин всех муз разноплеменных… / ‹…› / Вы в лучший мир – мир чувства, мир ума – / Проникнули сочувствием свободным, / И стало вам испытанным и сродным, / Что от других таит немая тьма»[12].

Она и сама уже была «согражданин всех муз разноплеменных», признанный пока, правда, лишь лично с нею знакомыми русскими поэтами. Языков в 1831 г. в послании к ней писал, что видит, как на ее голове уже свиваются «два венка, один другого краше» – «Зеленый лавр поэзии чужой / И бриллианты музы вашей!»[13]

Скоро она решилась выступить в печати, но со стихами не на русском, а на немецком языке.

В 1833 г. в Германии вышел сборник ее стихотворений – «Das Nordlicht. Proben der neuren russischen Literatur» («Северное сияние. Образцы новой русской литературы»)[14]. Здесь были переводы народных песен, произведений В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, А. А. Дельвига, Е. А. Баратынского, Д. В. Веневитинова, Н. М. Языкова и др., а также 10 ее оригинальных стихотворений, написанных на немецком языке. Сборник послужил делу популяризации русской литературы в Германии, где книгу заметили и оценили. Он стал событием и в России, дав повод И. В. Киреевскому выступить с программной статьей о литературном творчестве русских женщин. Насчет самой Яниш, своей давней знакомой, он заметил: «…мне досадно видеть, что русская девушка так хорошо владеет стихом немецким; еще досаднее знать, что она так же хорошо, и, может быть, еще лучше, владеет стихом французским и только на своем отечественном языке не хочет испытать своих сил!»[15]

С русскими стихами она выступит в 1839 г., но уже не как девица Яниш, а как Каролина Павлова.

### 3

В 1836 г. умер богатый дядюшка Каролины (препятствовавший ее браку с Мицкевичем). Будучи его главной наследницей, она сделалась богатой невестой и в январе 1837 г. уже вышла замуж. Ее мужем стал Николай Филиппович Павлов (1803–1864), выходец из крестьянского сословия, выпускник Московского университета, в прошлом театральный актер и переводчик, а теперь успешный и многообещающий писатель[16]. Для него это был второй брак. Подозревали, что женится он не без корыстного расчета, но их брак и поначалу, и долго потом выглядел счастливым.

Супруги поселились в новом доме (ныне Рождественский бульвар, д. 14) вместе с родителями Каролины. Она стала хозяйкой литературного салона, который посещали едва ли не все крупные московские литераторы и многие заезжие знаменитости. Муж участвовал в ее светских начинаниях, держась в тени, был первым читателем и критиком ее стихов, о чем она и через десять лет брака заявляла с гордостью, противопоставляя себя Ростопчиной:

…Не требую эмансипаций
И самовольного житья;
‹…›
Люблю Москвы я мир и стужу,
В тиши свершаю скромный труд,
И отдаю я просто мужу
Свои стихи на строгий суд.

(«Мы современницы, графиня…», 1847)

В 1839 г. у них родился сын Ипполит (он тоже станет писателем, хоть не столь известным, как его родители; ум. в 1882 г.). В том же году во Франции вышли сразу две книжки Павловой – сборник переводов из русских поэтов «Прелюдии»[17] (здесь были и шесть ее оригинальных французских стихотворений) и перевод трагедии Шиллера «Орлеанская дева» (под заглавием “Jeanne d’Arc”). Тогда же она дебютировала в русской печати – в журнале «Отечественные записки» (см. выше в разделе 1).

1840-е гг. стали периодом наибольшей общественной и литературной активности Павловой. В ее салоне, кроме старых знакомых, появлялись новые литераторы, разделившиеся на западников и славянофилов: первым больше симпатизировал ее муж, ко вторым тяготела она сама (больше всего подружившись с Константином и Иваном Аксаковыми)[18]. Кроме «Отечественных записок» (А. А. Краевского) ее стихи печатались в журналах «Библиотека для чтения» (О. И. Сенковского), «Москвитянин» (М. П. Погодина), «Современник» (П. А. Плетнева), в альманахах и сборниках.

Переводила она тогда не с русского, а на русский язык, и критика часто отмечала мастерство ее переводов. Кроме вошедших в наст. изд. нужно назвать ее перевод из трагедии Эсхила – «Сцены из “Промефея”» (1847–1849, опубл. 1850), в котором знатоки особенно оценили ее искусство в передаче сложных эпитетов древнегреческого поэта:

И морепробегающие создал
Пловцам я тканикрылые суда[19].

В ее лирике того времен один из сквозных мотивов – «бой», «борьба» человека с жизнью и самим собой ради сохранения веры в высшую правоту Божественного Провидения, не напрасно проводящего его через испытания.

Гляжу в лицо я жизни строгой
И познаю, что нас она
Недаром вечною тревогой
На бой тяжелый звать вольна;
И что не тщетно сердце любит
Средь горестных ее забот;
И что не всё она погубит,
И что не всё она возьмет.

(«Дума» [ «Когда в раздор с самим собою…»], 1843)

Кроме лирических стихотворений она создает произведения, похожие на баллады. Одно из них так и называется – «Баллада. 1558» (1840). В ней император Карл V, удалившийся монастырь, рассказывает о том, как одержал победу над своими страстями, над жаждою власти, славы и богатства.

«Да, убил я исполина,
Сокрушил в избытке сил!
С трона сбросил властелина,
В гроб живого положил!
Я палач его безвестный,
Искупитель старины;
Как два тигра в клетке тесной,
Мы вдвоем заключены.
Утомимся мы борьбою,
И согнет седой монах
Под ногой своей босою
Императора во прах!»

Исторический сюжет использован ради иносказания о беспрестанно ведущейся в душе человека борьбе высшего и низшего начал и о возможности для высшего победить в этой борьбе (эта мысль адресована каждому читателю, знающему, что такое борьба с самим собой).

Также иносказательны сюжеты других подобных стихотворений Павловой, которые, в отличие от настоящих баллад (вроде баллад Жуковского), принято называть «рассказами в стихах»: «Дочь жида» и «Старуха» (1840), «Огонь» и «Рудокоп» (1841). В последнем иносказание относится к одержимым маниакальною страстью, в том числе, как можно догадаться, к поэту, который в страстном поиске слов и созвучий потерял способность видеть Божий мир и радоваться ему.

Иносказательно и загадочное (как само его название) стихотворение «Сфинкс», впервые опубликованное в 1863 г. в сборнике русских стихотворений Павловой с авторской датой «май 1847»[20].

Как в старину, и нам, потомкам поздним,
Он, пагубный, является теперь,
Сфинкс бытия, с одним вопросом грозным,
Полукрасавица и полузверь.
И кто из нас, в себя напрасно веря,
Не разрешил загадки роковой,
Кто духом пал, того ждут когти зверя
Наместо уст богини молодой.

Речь снова идет о борьбе с не предрешенным заранее исходом, о необходимости быть стойкими и не падать духом, причем иносказание относится как к отдельному человеку, так и к «племенам», т. е. народам или, скорее, поколениям:

И путь кругом облит людскою кровью,
Костями вся усеяна страна…
И к сфинксу вновь, с таинственной любовью,
Уже идут другие племена.

Скептический (или, точнее, скорбный, недоверчивый и недоумевающий) взгляд Павловой на историю человечества выразился в большом стихотворении «Разговор в Трианоне», которое она считала лучшим своим произведением (написанное в 1848 г., оно было запрещено цензурой; впервые опубликовано в искаженном виде в Лондоне в 1861 г., в России – уже в подлинном виде – в 1863 г.). Граф Калиостро, известный авантюрист, утверждавший, что родился в древнем Египте, и граф Мирабо, один из начинателей революции 1789 г., разговаривают о грядущем перевороте, чей «грозный плод» уже созрел. Мирабо полон энтузиазма, но последнее слово остается за Калиостро. Он говорит, что народные массы неразумны и жестоки, изменчивы в своих настроениях и неблагодарны, а иллюстрируется это историческими примерами от времен Моисея до Кромвеля. Революция, затеваемая Мирабо, не приведет к свободе, а станет лишь новым звеном в цепи человеческих безумств и злодеяний.

«Разговор в Трианоне» – консервативный и скептический отклик на ожидания перемен от волны революций, прокатившихся по Европе в 1848 г., но интересен он не своей основной политической идеей (в общем-то тривиально-охранительной), а яркостью представленных в нем образов мировой истории, в конечном счете – для самой Павловой – исполненных какого-то тайного смысла, хотя и отвергаемого ее Калиостро и непостижимого для нее самой.

Другая вершина ее творчества – роман «Двойная жизнь» (издан отдельной книгой в 1848 г.). Сама Павлова обозначила его жанр как «очерк». Проза здесь чередуется со стихами. В прозе изображается светское общество Москвы и на примере замужества одной мечтательной и кроткой девушки рассказывается о том, как здесь устраиваются браки: в этом участвуют различные общественные силы, корыстные расчеты, амбиции и взаимоотношения отдельных личностей, учитываются самые разные и тонкие обстоятельства – все что угодно, кроме любви. В стихотворных отрывках, прерывающих этот рассказ, исполненный грустной иронии, девушка спит и слышит чей-то чудесный голос, обращающийся к ней. Он утешает, ободряет и наставляет ее, подготавливая к новой жизни как к школе испытания веры и душевных сил, как к подвигу терпения и познания. В предпоследней (9-й) главе романа он прощается с ней:

«Иди назад к земному краю,
Иди к земному ты венцу…
‹…›
Не вотще рвались так жадно
Бредни сердца к бытию:
Жизнь исполнит беспощадно
Просьбу страстную твою.
‹…›
И свершит судьба в избытке
Над тобою казнь свою:
Но не лечь в жестокой пытке,
Но не пасть тебе в бою.
‹…›
Бытие поймешь земное
Созревающей душой:
Купишь благо дорогое
Дорогою ты ценой.
‹…›
Так иди ж по приговору,
Только верою сильна,
Не надеясь на опору,
Беззащитна и одна…»

«Разговор в Трианоне» подводил к мысли о трагизме и непостижимости истории человечества, «Двойная жизнь» – к мысли о фатальном драматизме женской судьбы, также непостижимом. Для внутреннего принятия того и другого от человека требуются самообладание, терпение, вера.

«Двойная жизнь» заканчивается такими строфами, данными в эпилоге от автора:

Так пусть грозит грядущее утратой
И с каждым днем редеют сердца сны;
Пусть поплачусь я горестною платой
За светлые дары моей весны;
Пусть брошу я, средь жизненного моря,
За кладом клад на бурной глуби дно:
Блажен и тот, кто мог, с грозою споря,
Себе спасти сокровище одно.

### 4

Брак Павловых разрушился в начале 1850-х гг. Его разрушили вскрывшаяся любовная связь мужа с родственницей жены Е. А. Танненберг (потом она стала его третьей, гражданской женой) и, в особенности, его страсть к карточной игре, начавшей угрожать семейному благосостоянию.

К 1851 г. относится стихотворение Павловой «Портрет», где она с чувством огромного разочарования изобразила своего мужа, а в 1853 г. произошел окончательный разрыв. Он сопровождался скандальными обстоятельствами: в январе 1853 г. отец Каролины написал жалобу московскому генерал-губернатору графу А. А. Закревскому, обвиняя Павлова в игорных махинациях, тот санкционировал его арест и обыск в его кабинете, там нашли запрещенную литературу, и в апреле, после отсидки в долговой тюрьме, Павлов был выслан в Пермь (ссылка продлится только до декабря того же года, освободиться ему помогут друзья)[21].

В обществе почти единодушно сочувствовали мужу, а виновницей случившегося считали жену. От общественного осуждения в мае 1853 г. Павлова бежала в Петербург, взяв с собой сына и престарелых родителей. Однако там началась эпидемия холеры, и отец, заразившись, умер уже в июне. Напуганная Павлова, поручив похороны посторонним людям, с сыном и матерью бежала из Петербурга в Дерпт (ныне г. Тарту, Эстония).

Вся эта история повредила ее репутации. Злые толки вокруг ее имени еще долго твердились в литературных кругах. В основном они были несправедливые. Известный юрист А. И. Кони, разбиравшийся с этой историей через полвека, приходил к выводу, что действия Павловой, «прибегнувшей к крайним мерам борьбы для защиты достояния сына», были оправданными и обвинять ее не в чем[22].

Как бы то ни было, в 1853 г. закончился самый благополучный период в ее жизни: она навсегда рассталась и с мужем, и с Москвой (еще один раз – с последним коротким визитом – она заедет сюда в 1858 г.).

В Дерпте она находилась до весны 1854 г., пережив здесь новое любовное увлечение и творческий подъем.

Предметом ее увлечения стал Борис Исаакович Утин (1832–1872), студент Дерптского университета, юрист, впоследствии профессор в Санкт-Петербургском университете. С его именем связывают ряд стихотворений Павловой – гипотетически реконструируемый так наз. «утинский цикл» (1854–1855): «Мы странно сошлись. Средь салонного круга…», «Меняясь долгими речами…», «Зачем судьбы причуда…», «Когда один, среди степи Сирийской…», «К***» («Когда шучу я наудачу…»), «Ты силу дай! Устам моим храненье…», «Две кометы», перевод из Дж. Байрона «К… («Хоть гроза неприязни и горя…»), «За тяжкий час, когда я дорогою…», «К…» («Да, я душой теперь здорова…»)[23]. Еще одно стихотворение было найдено и опубликовано в 1982 г. (в наст. изд. оно не вошло, поэтому приводим его полностью):

Пишу не смело я, не часто,
Чернил боюся, как огня,
Литературного балласта
Найдется мало у меня;
Его легко поглотит Лета;
Лежит пока спокойно где-то
Он в ящике на самом дне;
Признаться должно, нет во мне
Отважной удали поэта;
К варьяциям избитых тем
Страшусь я приступать стихами;
Но нынче к вам пишу – вы сами
С улыбкой спросите: зачем?
Не будем требовать мы строго
Причин сему – я к вам пишу
Затем, что тяжкого я много
Давным-давно в душе ношу,
Что вдруг грустней мне стало что-то
И что сильна порой охота
Дать волю думе и стиху;
Затем, что складно иль не складно,
Мне уже нужно, мне отрадно
Вам говорить, как на духу[24].

Иногда – без достаточных, на наш взгляд, оснований – к «утинскому циклу» присоединяют и написанное в феврале 1854 г. стихотворение, которое потом станет «визитной карточкой» творчества Павловой, самым известным ее стихотворением. Речь в нем идет о поэзии, ставшей главным содержанием, смыслом и радостью ее жизни:

Ты, уцелевший в сердце нищем,
Привет тебе, мой грустный стих!
Мой светлый луч над пепелищем
Блаженств и радостей моих!
Одно, чего и святотатство
Коснуться в храме не могло;
Моя напасть! мое богатство!
Мое святое ремесло!
Проснись же, смолкнувшее слово!
Раздайся с уст моих опять;
Сойди к избраннице ты снова,
О роковая благодать!
Уйми безумное роптанье.
И обреки всё сердце вновь
На безграничное страданье,
На бесконечную любовь!

### 5

Весной 1854 г. Павлова покидает Дерпт и переезжает в Петербург. Одна из причин переезда – желание быть рядом с Утиным, уже окончившим университет и ищущим места в столице; однако отношения между ними не получают развития и скоро угасают.

В 1855 г. она переводит поэму Адельберта фон Шамиссо (1781–1838) «Salas у Gômez»[25] о человеке, выброшенном кораблекрушением на необитаемой остров, на безжизненную скалу, и неведомо для кого до самой смерти выцарапывавшем на каменных плитах свои мысли и повесть о своей жизни:

На камне я нагом и одиноком
Очнулся, одинокий и нагой…

(«Salas у Gômez»: «Первая плита»)

В Петербурге она провела два года, успев за это время опубликовать ряд переводов (в том числе первое действие стихотворной комедии Мольера «Амфитрион») и написать целый ряд стихотворений. В их числе было еще одно историософское стихотворение – «Праздник Рима» (1854), напечатанное в «Отечественных записках» в 1855 г. Языческий Рим празднует и глумится над христианами, не зная, что Божий суд над ним уже свершился, что где-то в неведомых римлянам далеких краях уже тронулись с места гунны, которым предстоит этот Рим уничтожить. Сходным темам позднее Павлова посвятит еще два стихотворения – «Ужин Поллиона» (1857) и «На освобождение крестьян» (1862).

«Праздник Рима» был написан под впечатлением от поражения России в Крымской войне. В первой журнальной публикации стихотворения после предупреждения Риму (которым оно в позднейшей версии заканчивается, см. в наст. изд.) следовали еще шесть строф с обращением к современным западным державам, считающим себя победителями. В сборнике стихотворений 1863 г. Павлова сняла эти строфы (возможно, как потерявшие, на ее взгляд, актуальность).

Пируйте, гордые державы,
Владыки западной страны:
Увенчаны вы блеском славы,
Богатством вы наделены.
Успешны были ваши брани –
Вы Африканский взяли край.
Шлет Индия свои вам дани,
Свои вам дани шлет Китай.
Шумит разгульная тревога;
Ваш длинный праздник зол и рьян;
На нем грехов свершилось много,
И много пало христиан.
Всегда утеха вам готова,
Вам гибель ближних не урон:
На смерть идущие вам снова
Свои завтра принесут поклон.
Пируйте смело, тешьтесь, Римы!
Зачем скрывать вам свой разврат?
Всемощны вы, вы невредимы,
Вам нет судей, вам нет преград!
И видят лишь хоры небесных светил,
Смотря на безумье заносчивых сил,
На грех, грабежи и пожары,
Каких шлет вам Бог неизвестных Аттил,
Какие тяжелые кары[26].

Весной 1856 г. Павлова отправилась в заграничное путешествие, которое продлится до 1858 г. Побывала в Германии, Швейцарии, Италии, а также в Константинополе. Поэтические впечатления отразились в ряде ее стихотворений, тогда написанных. В конце весны 1858 г. она возвращается в Россию, за два месяца успевает посетить Москву и Петербург, а затем уезжает уже навсегда.

В 1859 г., когда Павлова уже снова была заграницей, в журнале «Русский вестник» печатается ее поэма «Кадриль», над которой она работала начиная с 1840-х гг. После «Двойной жизни» это второе (и последнее) крупное по объему произведение Павловой. В «Кадрили» вновь изображается светское общество: четыре дамы рассказывают друг другу свои сердечные истории. Поэма вышла с посвящением покойному Баратынскому (он умер в 1844 г.), а заканчивалась неожиданной отсылкой к Державину, к его оде «На смерть князя Мещерского» («Глагол времен! металла звон! / Твой страшный глас меня смущает…»):

Графиня судорожно встала,
Рукой дрожащей опахало
Схватила быстро и букет:
«Пора, поедем! я готова».
Все поднялись, раздумья злого
Стряхая неуместный след.
Пронесся легкий шум; и снова
Смолк опустелый кабинет.
Лишь с мраморного пьедестала,
Как неземной и вещий глас,
Раздался резко звон металла
И прогудел двенадцать раз.

### 6

В 1858 г. Павлова поселилась в Дрездене, где прожила до самого конца своей долгой по тем временам жизни (скончалась в возрасте 86-х лет).

В 1863 г. в России вышел первый (и единственный прижизненный) сборник ее русских стихотворений[27]. В сборнике было 97 стихотворений, расположенных по годам написания: первое – «Е. М<илькееву>» («Да, возвратись в приют твой скудный…») (1838), последние – относящиеся к 1861 г. «Порт марсельский» (по стихотворной форме и содержанию намеренно напоминающее об одном из последних стихотворений Баратынского «Пироскаф») и «Дорога», прощальное стихотворение:

…Бегут вдоль дороги все ели густыя
Туда, к рубежу,
Откуда я еду, туда, где Россия;
Я вслед им гляжу.
Бегут и, качая вершиною темной,
Бормочут оне
О тяжкой разлуке, о жизни бездомной
В чужой стороне.
К чему же мне слушать, как шепчутся ели,
Все мимо скользя? –
О чем мне напомнить они б ни сумели, –
Вернуться нельзя!

Последние известные нам оригинальные стихотворения Павловой на русском языке относятся к 1862 г., одно из них посвящено поэтическому труду – «Труд ежедневный, труд упорный!..» Она его продолжала: перевела на русский язык драму Ф. Шиллера «Смерть Валленштейна» (полн. изд. 1868), но вообще она вернулась тому, с чего начинался ее творческий путь, – к переводам с русского на немецкий. На этой почве она подружилась с А. К. Толстым, став главным переводчиком и пропагандистом его творчества в Германии. Кроме многих стихотворений и баллад, она перевела его крупные произведения – драматическую поэму «Дон Жуан», трагедии «Смерть Иоанна Грозного» и «Царь Федор Иоаннович». В переводах Павловой эти трагедии представлялись в немецких театрах. Она переводила на немецкий язык и других авторов, постоянно до конца занимаясь литературным трудом. Ее сочинения и переводы на немецком языке были собраны и изданы в трех томах в 1994 г.[28]

# Сноски

1

Она единственная из русских женщин-поэтов XIX в., чьи сочинения в XX в. выходили в научно подготовленных изданиях неоднократно. Впервые их собрал и издал В. Я. Брюсов: Павлова К. Собр. соч.: [В 2 т.]. / Ред., [предисл.] и материалы для биографии В. Брюсова. М.: Изд-во К. Ф. Некрасова, 1915. В серии «Библиотека поэта» ее стихотворения выходили дважды: Павлова K. Полн. собр. стихотворений / Вступ. статья Н. Коварского; ред. текста и примеч. Е. Казанович. Л.: Сов. писатель, 1939; Павлова K. Полн. собр. стихотворений / Вступ. статья П. П. Громова; подгот. текста и примеч. Н. М. Гайденкова. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. В наст. изд. тексты печатаются по второму из них.

2

Белинский В. Г. Русские журналы [1839] // Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.]. Т. 3. М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 191. Речь шла о четырех ее стихотворениях, напечатанных в журнале «Отечественные записки» (1839. № 5): «Е. М<илькееву>» (под загл. «Неизвестному поэту»), «Клятва Мойны» (из В. Скотта), «Гленара» (из Т. Кэмпбэлла) и «Пойми любовь!» (из Ф. Рюккерта).

3

Здесь и далее без ссылок цитируются произведения, включенные в наст. изд.

4

Андрей Белый, анализируя ритмику ямбических стихов Павловой, в особенности отметил «тютчевское» и «державинское» влияние (Белый А. Собр. соч. [Т. 5.] Символизм. Книга статей [1910]. М., 2010. С. 266).

5

Французский оригинал и перевод Вс. Рождественского см.: Павлова K. Полн. собр. стихотворений. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. С. 500–503, 536–539. См. также: Буланин Д. М. Жанна д’Арк в России. Исторический образ между литературой и пропагандой. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2016. С. 129–137 (гл. 14. Каролина Павлова).

6

Берг Н. В. Посмертные записки // Русская старина. 1891. Февраль. С. 264. Между Ростопчиной и Павловой имели место и соперничество, и полемика (см. в наст. изд. «Графине Р<остопчиной>», 1841; «Мы современницы, графиня…», 1847). Их сравнивали и при жизни, а потом, уже в начале XX века, стали противопоставлять их лирику как непосредственную и «женскую» (Ростопчина) и более рациональную и «мужскую» (Павлова); см.: Ходасевич В. Ф. Графиня Е. П. Ростопчина. Ее жизнь и лирика (1916); «Женские» стихи (1931) // Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Согласие, 1996. С. 17–38, 208–211; Эрнст С. Р. Каролина Павлова и гр. Евдокия Ростопчина // Русский библиофил. 1916. № 6. Октябрь. С. 5–35.

7

Роднянская И. Б. Павлова Каролина Карловна // Русские писатели. 1800–1917: Библиографический словарь. Т. 4 (М – П). М., 1999. С. 493–499, здесь с. 493.

8

Рапгоф Б. Е. К. Павлова. Материалы для изучения жизни и творчества. Пг.: Трирема, 1916. С. 3. Здесь уточняется, что имя ее отца – Карл Иванович, а не Карл Андреевич, как ранее указал В. Я. Брюсов в своих «Материалах для биографии Каролины Павловой», напечатанных в подготовленном им издании 1915 г. (см. выше сноску 1).

9

Павлова К. Мои воспоминания // Русский архив. 1875. Кн. 3. № 10. С. 222–240 (это ее предпоследняя прижизненная публикация в России). Воспоминания касаются только войны 1812 года и детских лет мемуаристки; начаты в 1868 г., видимо, под впечатлением от чтения «Войны и мира» Л. Н. Толстого. Павлова читала их в 1869 г. А. К. Толстому, который высоко их оценил: «Это не похоже на “Войну и мир”, но освещает тот же предмет с новой стороны» (Толстой А. К. Собр. соч.: В 4. М.: Правда, 1969. Т. 4. С. 364, письмо М. М. Стасюлевичу от 7 окт. 1869 г.).

10

См.: Храневич К. Е. Мицкевич и Каролина Яниш // Исторический вестник. 1897. Т. 67. № 3. С. 1080–1086 (изложение по исследованиям польского автора И. Третьяка, изданным в 1884 и 1896 гг.). Ср.: Брюсов В. Я. Указ. соч. С. XII–XVII; Рапгоф Б. Е. Указ. соч. С. 7–11. Стихотворение “Do imionnika panny Jaenisch” переведено Брюсовым: «Перелетные птицы» («Когда пролетных птиц несутся вереницы…»).

11

Храневич К. Е. Указ. соч. С. 1086.

12

Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: [В 12 т.] Т. 4. СПб., 1880. С. 90–91.

13

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. С. 308 («К. К. Яниш» [ «Вы, чьей душе во цвете лучших лет…»]).

14

Das Nordlicht. Proben der neueren russischen Litteratur von Karoline von Jaenisch. Dresden; Leipzig, 1833. III–XV, 256 S.

15

Киреевский И. В. О русских писательницах // Киреевский И. В. Эстетика и критика. М.: Искусство, 1979. С. 131. Статья вышла под новый 1834 г. в альманахе «Подарок бедным», изданном в Одессе Новороссийским женским обществом призрения бедных.

16

Успех Павлову принесла книга «Три повести: Именины. Аукцион. Ятаган» (1835), в ней изображались бесправие людей из низших слоев общества и узаконенный светскими правилами обман в семье. Следующая книга – «Новые повести: Маскарад. Демон. Миллион» (1839). Позднее выступал только как журналист, к художественному творчеству не возвращался.

17

Les Préludes, par M-me Caroline Pavlof, née Jaenesch. Paris, 1839. XII, 98 p.

18

Атмосферу ее салона изобразил Л. П. Гроссман в очерке «Вторник у Каролины Павловой» (Одесса, 1919; 2-е изд. М., 1922). С И. В. Киреевским и А. С. Хомяковым, «старшими» славянофилами, Павлова была дружна еще со времен посещения ею салонов А. П. Елагиной и З. Н. Волконской во второй половине 1820-х гг.

19

Цит. по изд. 1964 г. (названо в сноске 1), см. с. 461 и 591.

20

В изд. 1964 г. оно датировано как написанное в 1831 г., таким образом «Сфинкс» был выделен как первое из известных нам русских стихотворений Павловой (следующие относятся концу 1830-х гг.) и с тех пор печатается как первое во всех сборниках ее стихотворений (в том числе в наст. изд.). На наш взгляд, изложенные в изд. 1964 г. причины для такой датировки не являются до конца убедительными. Среди стихов Павловой 1840-х гг. «Сфинкс» выглядит гораздо органичнее.

21

См.: Зайцева И. А. К истории ареста и ссылки Н. Ф. Павлова. (По архивным источникам) // Новое литературное обозрение. 1994. № 8; Зайцева И. А. Павлов Николай Филиппович // Русские писатели. 1800–1917: Библиографический словарь. Т. 4 (М – П). М., 1999. С. 489–493, здесь с. 491–492.

22

См.: Кони А. Ф. Каролина Павлова // Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. М.; Л.: Юридическая литература, 1968. С. 121–126.

23

См.: Казанович Е. П. Примечания // Павлова K. Полн. собр. стихотворений. Л.: Сов. писатель, 1939. С. 418. См. также: Громов П. П. Каролина Павлова // Павлова К. Полн. собр. стихотворений. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. С. 3–72, здесь с. 54–63; Золотарева О. Г. К вопросу о «несобранных стихотворных циклах» 40–60-х годов («Утинский цикл» К. К. Павловой») // Проблемы метода и жанра. Томск, 1983. С. 226–240; Чертковер Н. Г. «Утинский цикл» К. Павловой // Проблемы русской литературы. Вып. 2. Магнитогорск, 1992. С. 15–24.

24

Зонтиков В. К. «Пишу несмело я, нечасто…» (Стихотворение Каролины Павловой) // Встречи с прошлым. Вып. 4. M.: Сов. Россия, 1982. С. 35–39, здесь с. 39.

25

Об этом переводе см.: Попова О. В. [Родикова О. В.], Жаткин Д. Н. К. К. Павлова как интерпретатор поэмы А. Шамиссо «Salas y Gomez» // Вестник Московского гос. обл. ун-та. Сер. «Русская филология». 2011. № 3. С. 117–124.

26

Цит. по примеч. в изд. 1964 (с. 568–560).

27

Стихотворения К. Павловой. М.: Тип. Л. И. Степановой, 1863. 174, IV с.

28

Pavlova К. Das deutsche Werk / Hrsg. von Frank Gopfert. Rosenweg: Gopfert, 1994. Bd. 1–3.