# Темные завесы

Джон Харрисон

Искусно закрученный мистический роман в лучших традициях жанра: старый дом, скрытые комнаты, старые тайны – и призраки. История, напоминающая «Сияние» Стивена Кинга, ведет вас по лабиринтам загадок к неожиданной развязке. И всю дорогу у вас будет стынуть в жилах кровь…

Если видишь призрака, это еще не значит, что ты сошла с ума…

Кэтрин считает, что огромная черная полоса в ее жизни наконец-то закончилась. В прошлом осталось суровое детство и раны, нанесенные ей отчимом, жуткий нервный срыв, стоивший ей блестящей карьеры, лечение в психушке… Теперь Кэтрин в порядке и начинает все с чистого листа. Старая подруга устраивает ее к себе в крутую юридическую фирму, а еще Кэтрин въезжает в старый, но очень уютный дом по сходной цене. Ее даже не настораживает то, что тридцать лет назад здесь была зверски убита молодая красивая женщина.

И в этом доме ее жизнь начинает превращаться в кошмар, в безумие…

Сначала появляются странные запахи и звуки. Потом откуда-то изнутри дома доносится старая патефонная запись. Неожиданно начинает пахнуть сигарами и дорогими духами. В доме внезапно обнаруживаются вещи, которые Кэтрин раньше не видела. И, наконец, появляются… призраки. Один из них, призрак молодой красивой женщины, кажется, что-то хочет от нее. Кажется, что-то отыскать… Но что? Кэтрин чувствует, как в доме нарастает какая-то угроза. И ее рассудку, и самой жизни…

«Проза Харрисона остается с вами еще долго после того, как вы перевернете последнюю страницу. Он – прирожденный рассказчик». – Клайв Баркер

«История о привидениях, спрятанная в человеческую историю. В этой книге есть сцена, которая заставила меня подпрыгнуть. Роман изящный, но дерзкий, не дающий перевести дух… Сильные женщины, сильные мужчины, сталкивающиеся на фоне семейной истории и психического состояния главной героини. Джон Харрисон написал одну из моих любимых книг года». – Джош Малерман

«Этот роман Джона Харрисона оставляет неизгладимый след в сознании читателя. Мрачный, тревожный и убедительный. Настоятельно рекомендуется, но не для слабонервных». – Джонатан Маберри

«Жуткая саспенс-история с подлинным психологическим ужасом. Острый, как бритва, текст, наполненный деталями, которые останутся с вами надолго после того, как вы закончите читать». – Кевин Андерсон

«Роман режиссера Джона Харрисона кинематографичен, как и следовало ожидать, но это и прекрасный образец литературного искусства, романтическая и тревожная смесь Дафны Дюморье и Ширли Джексон. Настоящее удовольствие для читателей». – Дэниел Крауз

John Harrison

PASSING THROUGH VEILS


© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

> Лесли, Йену и Сидни, которые всегда слушают

> Знать тьму внутри себя – лучший способ справиться с тьмой в других.

> Карл Юнг


## Пролог

Вашингтон, округ Колумбия

Город призраков… Во имя кого-то из них Потомак[1] осиян огнями величественных монументов – усилия их увековечены, достижения их почитаемы. Для остальных это бездонная трясина забвения, безграничная пустота тоски о былом, в которых они навеки увязли – неприкаянные, неупокоенные.

И обозленные до предела.

На Резервуар-роуд, неподалеку от перекрестка с Висконсин-авеню, всего в нескольких кварталах от Джорджтаунского университета, где улицы затеняют соборы вязов, пышных летом и готически строгих зимой, стоит очаровательный кирпичный таунхаус[2] в федеральном стиле. В стенах этого неприметного на вид дома постройки конца девятнадцатого века таятся изящные гостиные с дубовыми панелями на стенах и просторными паркетными полами, тихонько поскрипывающими и о чем-то вздыхающими по ночам. Второй этаж его украшают две большие спальни с собственными ванными комнатами, отделанными винтажной мозаичной плиткой, с тяжеленными ваннами на когтистых лапах – хозяйская, Ребеки и Роберта Райт, и еще одна поменьше, детская, их обожаемого годовалого сынишки Джек-Джека.

В этот тихий осенний вечер на улице ни души. В окнах загорается свет. Подаются коктейли, накрываются столы к ужину, люди смотрят по телевизору Кронкайта и «Час новостей» Макнила и Лерера[3] или переодеваются для диктуемых этикетом политических мероприятий, рядящихся под благотворительные. Где-то трепетное сопрано Эдит Пиаф вкрадчиво выводит меланхолическую мелодию «Осенних листьев», что разносится по ветру, словно далекий сон. В темно-синем седане, припаркованном чуть дальше по улице, огонек зажигалки на миг выхватывает из темноты пристальный взгляд мужчины, который смотрит вверх на тень, мелькающую за занавесками окна спальни.

Сидя за туалетным столиком с мраморной столешницей, Ребека Райт ерошит пальцами свои густые, но короткие волосы цвета воронова крыла, чтобы они выглядели и небрежно-растрепанно, и стильно. На дверце шкафа висит в ожидании черное платье от «Живанши», но сейчас на ней нет ничего, кроме тоненькой комбинации, которая облегает ее стройную фигурку словно вторая кожа. На чуть смугловатом лице ярко выделяются миндалевидные глаза цвета черного дерева, смотрящие на нее из зеркала с целой гаммой эмоций. Деланая апатия в них соперничает с тоской, смирением и стыдом. Причина едва скрыта прямо за ними.

Страх.

На туалетном столике стоит изящная деревянная шкатулка ручной работы – свадебный подарок от свекрови Ребеки, семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение женами Райтов, каждая из которых оставила в ней какую-нибудь особо редкостную и памятную для себя вещицу. Прядь детских волос, переписанное от руки любимое стихотворение, драгоценная безделушка, скромный и непритязательный обрывок свадебной фаты – памятное значение каждого из хранящихся в ней предметов давно позабыто, но все это, как уверена Ребека, каким-то мистическим образом по-прежнему способно утешить и приветить каждую новую представительницу клана. Ребека тянется к шкатулке за вещицей, которую сама добавила туда. Это «Вальтер ППК» тридцать второго калибра. Изящный, женственный, смертоносный. Пальцы ее крепко смыкаются на рукоятке, когда она вынимает магазин, чтобы проверить, заряжен ли пистолет. Позади нее в зеркале возникает силуэт мужчины, который приближается к ней, и она может сказать, что он что-то прячет за спиной. Ребека быстро убирает пистолет обратно в шкатулку и закрывает ее, пока он ничего не заметил.

– С годовщиной, дорогая, – говорит Роберт, надевая ей на шею нитку таитянского черного жемчуга. Она знает, что эти жемчуга наверняка стоили целое состояние, но не смотрит на них. Ее взгляд по-прежнему прикован к полным нежности глазам мужа в зеркале, и страх и печаль, овладевшие ею всего мгновение назад, растворяются в туманной пустоте страсти.

– Я хочу тебя… – шепчет она, притягивая его руки к своим бедрам. Ее комбинация легко скользит вверх, когда он наклоняется, чтобы прижаться губами к ее затылку. Повернувшись, Ребека возится с пуговицами его костюмных брюк, и, пока она пытается стащить их с него, он поднимает ее лицо к своему. Их языки дразнят друг друга, взаимное возбуждение все нарастает. И вот они уже больше не в силах сдерживаться. Он подхватывает ее на руки и несет на кровать. Его губы легко скользят по ее горлу, животу, бедрам… Ухватившись за столбики кровати, она хватает ртом воздух.

А внизу доносящийся из стереосистемы голос Пиаф все продолжает доискиваться до сути классической баллады Джонни Мерсера.

А потом, пока Роберт по новой быстро принимает душ, Ребека ждет в гостиной возле проигрывателя – призрачное видение в своем простом, но элегантном платье от «Живанши», – слушая, как потрескивание дров в камине подчеркивает меланхолию Пиаф, перекликающуюся с далекой сиреной за окнами. Держит перед собой конверт от пластинки – смотрит на него, но ничего не видит. В глазах у нее проглядывает что-то шалое, порожденное борьбой между эндорфинами и адреналином у нее в крови.

«Это должно произойти сегодня, – говорит себе Ребека, нервно разглаживая отставший уголок обложки конверта, под которой она прячет правду. – Сегодня это должно закончиться».

Ребека укрепляет себя быстрым глотком скотча, ожидающего ее на проигрывателе, но тут ее отвлекает детский смех, донесшийся из фойе перед входной дверью. Джек-Джек, только что из ванны, высвобождается из объятий няни и нетвердой походкой ковыляет к матери, которая берет его на руки и прижимает к себе, вдыхая его теплый карамельный аромат, словно в самый первый раз.

– Будь умницей, слушайся нянечку, Джек-Джек, – говорит Роберт, не спеша спускаясь у них за спинами по лестнице.

«Боже, он просто великолепен», – думает Ребека, когда Роберт набрасывает шаль ей на плечи, сожалея, что нельзя опять затащить его наверх и еще разок соблазнить. Но «в Америке снова утро»[4], и после пораженческого уныния предыдущего десятилетия все жаждут хоть немного изящества, хоть немного гламура, хоть немного веселья. Не показаться нельзя – сочтут надменной брюзгой. А кроме того, это может оказаться ее лучшим шансом покончить со всем этим кошмаром. Если у нее не сдадут нервы.

И если она готова пострадать от последствий.

Старинные каминные часы вестминстерскими курантами отбивают восемь, и Ребека передает Джека отцу, который крепко стискивает ребенка, вызвав у того громкий смех, прежде чем тот на вытянутых вверх отцовских руках «летит» обратно к няне.

– Будем не поздно, – говорит Роберт их собственной Мэри Поппинс.

Ребека наклоняется, чтобы в последний раз поцеловать Джек-Джека, и чуть не плачет, когда няня машет его крошечной ручкой – «пока-пока!».

На улице по-прежнему пусто и тихо. Ребека повисает на руке у Роберта, когда они идут по тротуару к своему серебристому купе «Мерседес 380SL» с откидным верхом. Он уже открывает для нее пассажирскую дверцу, но вдруг останавливается, заметив припаркованный чуть дальше по улице темный седан. Что-то в нем озадачивает его – как будто он узнаёт машину, но находит странным увидеть ее здесь, в это время, в этом районе. Однако его замешательство мимолетно, и он лишь отмахивается от него.

В машине Ребека достает из сумочки сигарету, и лицо у нее вдруг застывает. Она лихорадочно перебирает бумажные салфетки, вынимает губную помаду, пудреницу, но его там нет – «Вальтера ППК». Его нет в сумочке! «Вот черт!»

– Роберт, – окликает она мужа, когда тот обходит машину, – мне надо вернуться в дом. Я кое-что забыла.

Ребека продолжает тщетно рыться в сумочке, но знает, что пистолета там нет. Он остался наверху. Она хватается за внутреннюю ручку дверцы.

– Я быстрень…

Машина вдруг дергается, резко перевалившись с боку на бок. Ребека вскидывает голову в тот самый момент, когда лицо Роберта врезается в стекло водительской дверцы. Он встречается с ней взглядом, но не видит ее, потому что уже без сознания и начинает сползать на тротуар.

– Роберт! – кричит Ребека, вываливаясь из машины. Ее шаль цепляется за защелку дверцы и отдергивает ее назад, но она яростно тянет, разрывая тонкую ткань в клочья. И уже мчится вокруг «Мерседеса» к своему мужу, как вдруг что-то останавливает ее. Детский плач. Маленький Джек как-то ухитрился забраться на стол в гостиной таунхауса и теперь тянется к ней, подползая к открытому окну. И в эту долю секунды колебаний судьба Ребеки решена.

За спиной у нее мелькает темная тень, и крепкая мужская рука вздергивает ей подбородок, обнажая горло. Перед глазами проскакивает сверкающее стальное лезвие стилета.

Няня подбегает к Джеку сзади, чтобы не дать ему выпасть из окна. Задевает боком проигрыватель, но все-таки успевает вовремя перехватить малыша. Темно-синий седан исчезает за углом на Висконсин-авеню. На улице воцаряется неестественная тишина. Ни ветерка, ни жужжания насекомых. Не слышно даже отголосков городского шума с другого берега Потомака, сменившихся беззвучным оцепенением. Все, что осталось, – это сводящее с ума спотыкание «Осенних листьев» на заевшей пластинке, выплывающее из окон и аккомпанирующее задыхающемуся бульканью Ребеки, когда она прислоняется к «Мерседесу», вцепившись окровавленными руками в перерезанное горло. Жемчугов у нее на шее уже нет. Она поднимает взгляд на своего сына наверху – губы у нее шевелятся, но не издают ни звука. А затем медленно оседает в болото из собственной крови.

Каминные часы в таунхаусе отбивают четверть часа, а у окна отчаянно заходится в плаче единственный очевидец этого преступления, неспособный понять то, что только что видел. Няня закрывает ему глаза рукой и оттаскивает назад. Его крики затихают в глубине таунхауса, оставляя лишь надрывный голос Пиаф, вновь и вновь жутковато оплакивающей опавшие листья и свою потерянную любовь, пока иголка проигрывателя раз за разом перескакивает на одну и ту же канавку пластинки.

## Глава 1

– Неужели в этом богом забытом месте нет ни одной двери, которую можно нормально закрыть? – Слоун Филдс все толкала непокорную кедровую дверь кладовки, пока наконец не услышала, как та защелкнулась. Но не успела она отпустить ее, как дверь опять выскочила обратно.

– Этот дом построили в тысяча восемьсот девяносто шестом году, мама, – послышался голос из коридора.

«Когда люди, судя по всему, были намного меньше ростом», – добавила про себя Слоун. Вытянув руку, она практически могла дотянуться до низкого потолка.

– А он не вызывает у тебя клаустрофобию?

– По-моему, тут очень уютно, – ответила ее дочь Кэтрин, выходя из хозяйской спальни с пустым картонным коробом для перевозки вещей в руках.

– Не знаю, почему нельзя было выбрать более приличный район… – пробормотала Слоун, спускаясь вслед за дочерью по узкой лестнице.

Когда они вдвоем проходили через фойе перед входной дверью в гостиную по пути в кухню, Кэтрин едва подавила тягостный вздох.

– Что может быть приличней Джорджтауна, мам?

Звук их шагов резким эхом отдавался в не застеленных коврами комнатах, которые, как и любые помещения, лишенные мебели, казались меньше, чем в действительности. Свет, льющийся из окон, был пыльным, бледным и весь в мелькающих пятнах от раскачивающихся вязов снаружи. На полу, заляпанном краской, тут и там валялись всякие столярные инструменты. Обстановка напоминала первые кадры какого-нибудь телешоу про самодеятельный ремонт, в котором полную развалюху постепенно превращают в конфетку. Слоун вся подобралась, словно опасаясь запачкаться в этом убогом пространстве с его белеными стенами и грязной деревянной отделкой. «Ну конечно, – подумала про себя Кэтрин, – мама не осмелилась бы появиться на улицах Вашингтона в чем-то помимо самого лучшего». Слоун Филдс – не из тех, кто способен появиться на люди в джинсах. Только в чем-нибудь из «Неймана-Маркуса»[5] с головы до ног, как будто собиралась устроить прием в саду посольства, а не посетить древний полузаброшенный дом, который ее дочь собиралась довести до ума. Даже в конюшнях семейного поместья в Вирджинии мать Кэтрин всегда появлялась одетой с иголочки. «Никогда не знаешь, на кого вдруг наткнешься» – таков был ее девиз.

– Не хочешь пивка? – предложила Кэтрин, открывая холодильник – громко жужжащую старую развалину, которую скоро придется заменить.

– Ограничусь простой водичкой, – отозвалась ее мать, неодобрительно нахмурившись и потянувшись к шкафчику за единственным стаканом, который припасла там Кэтрин. Дверца шкафчика продолжала упорно распахиваться, но Слоун знала, что дочь с веселой улыбкой наблюдает за ней, поэтому оставила попытки захлопнуть ее. Воцарилось неловкое молчание, пока обе маленькими глотками утоляли жажду, избегая смотреть друг другу в глаза.

– Ты ведь не думаешь, что у меня получится? – наконец выпалила Кэтрин после очередного многозначительного вздоха матери.

– Я волнуюсь за тебя, вот и всё.

– Ты не волнуешься, мам. Ты боишься.

– Боюсь?

– Потерять контроль.

Глаза Слоун потухли, как это всегда бывало, когда ей бросали вызов. Это было верным предвестником расчетливой размолвки, иногда длившейся час или два, а иногда даже день или больше – в зависимости от степени мнимой обиды, пока провинившаяся сторона наконец не приносила униженные извинения, зачастую даже толком не понимая, за что. Кэтрин не раз видела, как ее отчим подобным образом преклонял колена. Конечно, у него имелось на то полным-полно причин, но абсолютно никто, будь то некто высокопоставленный и могущественный или же мелкий и незначительный, не ведал пощады. Демонстративная холодность Слоун Филдс не знала дискриминации по любым признакам. Кэтрин, однако, отказывалась трепетать перед ней. С раннего детства она никогда не отводила взгляда от акульих глаз своей матери и умела надольше прикусывать язык, что бесило Слоун еще пуще.

– А разве это не ты должна бояться потерять контроль? – спросила она свою дочь, явно задетая за живое. На сей раз Кэтрин первой отвела взгляд. Мать все-таки нащупала ее мягкое подбрюшье и сильно ткнула в него. Остаток пива быстро и кисло опрокинулся в горло.

– Там кто-то у двери, – сказала Кэтрин, раздавливая банку в кулаке и выбегая в фойе.

– Я не слышала, чтобы кто-нибудь стучал, – отозвалась Слоун, выходя вслед за ней из кухни, но Кэтрин проигнорировала ее и резко распахнула входную дверь, едва не напугав какого-то привлекательного мужчину в сшитом на заказ сером костюме, который уже тянулся к дверному молотку.

– Я… Я нашел оригинальные чертежи, – произнес тот, вытаскивая из-под мышки несколько длинных коричневых тубусов.

– Да, Алекс говорила мне, что вы попробуете… Входите же, входите!

– Это вы Кэтрин? – спросил мужчина, входя в фойе и попадая под лазерный луч пристального взгляда Слоун. – Наверное, мне лучше было бы сначала позвонить.

– Нет-нет! У меня было предчувствие, что вы заглянете, – сказала Кэтрин. – Это Джек Райт, мама. Его отец некогда владел этим таунхаусом.

Охваченная волнением, она без спросу выхватила у него из рук тубусы и поспешила в гостиную, оставив Джека и Слоун с неловкими улыбками смотреть друг на друга.

– Смотрите, – крикнула Кэтрин. – За этой стеной есть камин!

Войдя в гостиную, Слоун обнаружила, что ее дочь уже просматривает кипу чертежей, расстелив их на обрезках фанеры, уложенных на строительные козлы. Изображения слегка выцвели, ватман пожелтел, но линии по-прежнему были четкими, а размеры точными, давая полное представление об изначальной концепции дома.

– Мой отец тут все полностью переделал, – сказал Джек, останавливаясь в дверном проеме. – Сдал первый этаж в аренду, а сам переехал наверх. Вскоре после смерти моей матери.

Развивать эту тему ему явно не хотелось, и взгляд его был по-прежнему прикован к окнам, выходящим на улицу.

– А где была ваша комната? – жизнерадостно поинтересовалась Кэтрин, продолжая просматривать архитектурные планы, но Джек ничего не ответил. Не расслышал или же просто проигнорировал вопрос? Слоун повернулась к нему с выжидательным выражением на лице.

– Я вырос не здесь, – тихо произнес он, оставив все остальное невысказанным.

Ощутив, что задела его за живое, Кэтрин поставила свои близорукие восторги на паузу и подошла к нему.

– Спасибо за хлопоты, – сказала она. – Моему подрядчику эти планы наверняка пригодятся.

– На здоровье. Когда-то это был просто замечательный дом. По крайней мере, как мне говорили. – Джек оглядел комнату с выражением на лице, которое Кэтрин так и не смогла до конца расшифровать. Что это было – ностальгическая грустинка или же некое горестное подозрение?

– Надеюсь, вы еще вернетесь и увидите, что я восстановила справедливость.

Впервые за все время Джек улыбнулся, но оставил это замечание без ответа. Потом вежливо кивнул Слоун.

– Не провожайте, я сам найду выход.

Кэтрин подождала, пока он не скроется за дверью, а затем обернулась и увидела, что ее мать смотрит ему вслед, приподняв брови.

– Симпатичный малый, как думаешь? – спросила Слоун.

– И очень, очень богатый, – ответила Кэтрин, зная, что это произведет на ее мать куда большее впечатление.

* * *

Небо было хмурым и грозило разразиться дождем, когда Кэтрин вместе со Слоун переходила улицу к ее «Ягуару XL».

– А это не тут произошло убийство? Я вроде припоминаю…

– Не в доме, – ответила Кэтрин. – На улице. Вообще-то убили мать Джека Райта. И ограбили. Прямо там, где ты сейчас стоишь.

Ее мать едва не подскочила, как будто под туфлями у нее все еще расстилалась лужа крови. Кэтрин захотелось рассмеяться. Она ничего не могла с собой поделать.

– Это было больше тридцати пяти лет назад, мам, – сказала она, едва сдерживая улыбку.

Слоун с легкой дрожью оглянулась на таунхаус.

– Он словно смотрит прямо на нас, – пробормотала она.

– Просто скажи своим друзьям, что это практически в Вирджинии.

– «Практически» тут и рядом не лежало, милочка.

Слоун скользнула в свой «Ягуар», захлопнула дверцу и опустила стекло.

– Аккуратней с выпивкой, – добавила она. – И не забудь принимать свои лекарства.

Слоун подставила щеку, которую дочь послушно, хоть и чисто символически поцеловала. Мать уже отъезжала от тротуара, когда на лицо Кэтрин тяжело упали первые капли дождя. Она закрыла глаза и подняла лицо к верхушкам деревьев, которые теперь вовсю раскачивались под усиливающимся ветром. Дождь был приятным, очищающим. Она с нетерпением ждала свежего влажного запаха, который последует, когда он прекратится, думая о том, как распахнет все окна в таунхаусе, позволив этому аромату перебить вонь краски и опилок.

И тут вдруг ощутила на себе чей-то пристальный взгляд.

Кэтрин открыла глаза и огляделась. На улице никого не было. Но все же она мельком углядела женский силуэт, укрывшийся за занавесками в окне спальни соседнего таунхауса. Ей пришлось сморгнуть крупные капли дождя, стекающие со лба, но когда она вновь перевела туда взгляд, там уже никого не было. И вот тогда-то небеса окончательно разверзлись.

Вернувшись в гостиную, Кэтрин взяла один из чертежей, которые принес Джек Райт, и вышла на середину комнаты. Глядя в них, начала так и эдак поворачиваться на месте, пытаясь сравнить ее размеры с теми, что предусматривались первоначальным планом. Стены и перегородки исчезали у нее в голове, а затем собирались заново в иной конфигурации, показывая, какой была эта комната до того, как Роберт Райт, по словам его сына, переделал ее, чтобы превратить в небольшую квартирку для сдачи внаем. Комната вдруг стала больше. В ней начала появляться очаровательная мебель, со вкусом расставленная. Унылые серые и бежевые стены и потолок обрели приглушенные цвета, оттеняя оживленные восточные мотивы на полу. И чем больше Кэтрин поддавалась влиянию этого призрачного места своей мечты, тем быстрее поворачивалась с чертежом в руках, полностью отдавшись на волю своему воображению.

«Он ждал меня. Этот дом. Ждал, когда я верну его к жизни».

Ее улыбка превратилась в смех, радостный и безудержный, но тут она вдруг резко остановилась. Нахлынувшее смущение рассеяло ее мечтательность, как будто некая остаточная сущность Слоун Филдс все еще витала в воздухе, чтобы наказать ее за то, что ощутила себя такой свободной. И вновь у Кэтрин возникло жутковатое ощущение, будто кто-то может наблюдать за ней.

Она никак не могла знать, что только что представила себе обстановку, все в которой выглядело практически точно так же, как и в ту ночь, когда от ножа убийцы погибла Ребека Райт.

## Глава 2

Набеяки удон[6] из кафе «Гармония» на Эм-стрит оказался совсем неплох. Принесли его еще горячим, исходящим паром, и хотя Кэтрин пришлось прихлебывать лапшу из пластикового контейнера вместо традиционного глиняного горшочка, который ей подали бы в ресторане, та оказалась плотной, а не разваренной в кашу, а овощи упоительно похрустывали на зубах. Это определенно стоило дополнительных пяти долларов, которые она дала на чай парнишке, доставившему заказ. Кэтрин сидела на кухне за купленным на блошином рынке карточным столиком, разложив перед собой один из архитектурных планов, которые принес Джек Райт, и размышляла о том, насколько все удачно для нее складывается. Всего несколько месяцев назад она была страдающей галлюцинациями развалиной, заточенной в психиатрическом отделении больницы университета имени Джорджа Вашингтона. Никаких изысков вроде набеяки удон в тамошнем меню не имелось, хотя комната была удобной, пусть и нарочито безликой – вроде той, что можно найти в любом отеле «Хэмптон-инн»[7]. Несколько сеансов электросудорожной терапии, регулярный прием рисперидона, лоразепама и галоперидола, а также раздражающе навязчивые беседы с доктором Тэми Фрэнкл наконец поставили Кэтрин на ее подкашивающиеся ноги.

И вот где она теперь. Впервые ночует в своем новом доме, в своем собственном Зачарованном Замке. Полнейшая тишина уютно окутывала и гипнотизировала ее, будучи почти что звуком и сама по себе. Кэтрин сосредоточилась на том, что едва заметно ее нарушало. На каждом скрипе в стенах, каждой капле, упавшей из крана в раковину в соседней комнате, на каждом тихом подвывании со стороны оконных рам, когда на дом наваливался ветер. Все эти легкие шумы ничуть не раздражали – наоборот, успокаивали. А потом послышались звуки, которые Кэтрин вообще не смогла распознать. Звуки, которые могли быть… да чем угодно! Чем больше она вслушивалась, тем ясней и отчетливей они становились. Особенно повторяющееся пощелкивание, доносящееся из фойе. Вроде азбуки Морзе. Клик-клик-клик. Пауза. Клик, клик. Пауза. Клик-клик-клик.

«Этот дом – живое существо, – подумала она. – Старое и себе на уме, но все еще крепкое, все еще бодрое». Вполне стоящее всего того пота и слез, которые она готова в него вложить. Все, чего навидался и наслышался этот дом за сто с лишним лет своей жизни, – все эти смех, гнев, интриги и страсти, – наверняка насквозь пропитало его стены, забальзамировано многочисленными слоями краски и лака, запечатлено в шрамах на полу, законсервировано в запахах его деревянных панелей и дверных косяков. Этот дом – воплощение самой истории для тех, кто готов толковать его знаки.

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик.

Точно так же, как шариковая ручка в руке у доктора Фрэнкл, когда та бессознательно нажимала на кнопку, обдумывая, как бы исподволь выманить Кэтрин из ее скорлупы.

– Вы на пороге увлекательного пути, Кейт, – сказала Фрэнкл на одной из их недавних встреч, глядя на Кэтрин своими измученными слезящимися глазами.

Клик-клик-клик.

«Неужели ей непонятно, насколько это раздражает?»

– Пути поисков собственного «я» и самопознания.

Ее по-матерински мягкая манера говорить могла успокаивать или выводить из себя – в зависимости от настроения слушателя. Кэтрин всегда была в этом плане непредсказуемой. Отсюда и осмотрительность доктора Фрэнкл.

– Я уже просила не называть меня так, – уныло отозвалась Кэтрин. – Я знаю, это трудно, тем более что она постоянно это делает.

– Она? – переспросила Фрэнкл, хотя прекрасно знала, кого Кэтрин имеет в виду.

– Злая Ведьма Запада[8]. Просто не называйте меня так, хорошо? Я никогда не стану воплощением Кэтрин Хепбёрн[9], как бы сильно этого ни хотелось моей матери.

– И поэтому вы изменили написание своего имени[10], – заключила Фрэнкл.

«Мы обе знаем, почему я на самом деле сменила имя, – подумала Кэтрин, – но давайте не будем во все это углубляться. Пожалуйста. Только не сегодня».

– Я хочу быть самым обычным человеком, понятно? Ничем не выделяющимся, простым и незатейливым. – Она замедлила дыхание, как учила ее Фрэнкл. – За исключением тех случаев, когда я пытаюсь им не быть. И мы знаем, что тогда происходит. – Многозначительно обвела взглядом кабинет, иллюстрируя свои слова.

– Насколько я понимаю, сегодняшнее утро оказалось несколько напряженным.

– Она все никак не могла убраться оттуда.

– И какие же чувства это у вас вызвало? Что вы при этом ощутили?

Кэтрин вновь выдержала пристальный взгляд Фрэнкл. До чего же смешной и предсказуемый вопрос… «А сама-то как думаешь, тупая ты корова? Ах, простите… Я хотела сказать “мой мудрый психотерапевт”».

– Что и всегда, – кротко ответила Кэтрин. – Чувство собственной неполноценности.

– И все же: новый дом, новая работа… Вряд ли это то, что я назвала бы чем-то неполноценным. Наверное, иногда стоит хорошенько посмотреться в зеркало.

При этих ободряющих словах Кэтрин позволила себе немного воспрянуть духом, пока Фрэнкл не потянулась за рецептурными бланками и не принялась что-то карябать на одном из них.

– Что это? – спросила Кэтрин.

– Пролаксис. Я хочу, чтобы вы попробовали его попринимать. Начнем с десяти миллиграммов. Но можно будет увеличить дозу, если вы почувствуете, что вам это нужно.

– А зачем мне это вообще нужно?

Кэтрин знала, что это за препарат. Однокурсники на юридическом факультете обычно передавали друг другу эти таблетки перед экзаменами. Как средство, помогающее справиться с мандражом.

– Помните про наш уговор? – Взгляд Фрэнкл был непреклонен.

– Конечно, – неохотно признала Кэтрин.

– Мы же больше не хотим подобных… эпизодов, так ведь?

– Боже упаси.

– Вы ведь скажете мне, если такое вдруг случится?

Клик-клик-клик.

– И вы тут же вернете меня обратно… сюда? – прошептала Кэтрин.

Фрэнкл отложила ручку и подалась вперед, чтобы взять Кэтрин за руки.

– Никто не хочет вернуть вас сюда. Ни я. Ни ваша мать. Никто. Но все зависит от вас. Вам нужно самой взять все под контроль. Теперь вы сами отвечаете за свою судьбу.

До истинной причины ее психического срыва они так и не добрались – а может, никогда и не доберутся. Что Кэтрин вполне устраивало. Было куда легче согласиться с утверждением доктора Фрэнкл о том, что, вопреки тому, что пишут в художественной литературе и обсуждают на телевизионных ток-шоу, маниакальный эпизод, который она пережила, был скорее капитуляцией перед токсичной химией мозга, чем следствием какого-то подавленного эмоционального триггера. Медленная эрозия ее связи с реальностью очень напоминала неизбежное отшелушивание обожженной солнцем кожи – когда отваливается одна атрофировавшаяся чешуйка за другой, лишая тебя защитной оболочки и оставив под конец лишь воспаленный и зудящий подкожный слой из несвязных мыслей, ужасающих образов и вызванного ими смятения. Логическая связность полностью исчезла со сцены, и ничего не оставалось, кроме как обратиться к вышестоящим инстанциям. В итоге лекарства, электрошок, доктор Фрэнкл и шестимесячный «отпуск по медицинским показаниям» в университетской психиатрической клинике.

Но теперь она здесь, в своем новом доме, «на пути к самопознанию», готовая приступить к реставрации – не только этого старого таунхауса, но и своего собственного разума. Кэтрин откинулась назад и закрыла глаза, позволив чувству удовлетворения захлестнуть ее. «Фрэнкл была права, черт возьми… С неполноценностью покончено навсегда».

Клик-клик-клик.

Слишком уж размеренно… Слишком предсказуемо. Это не трубы, остывающие в стенах. Не проседающие старые половицы. Что-то движется. Внутри этого дома.

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик.

Выйдя из кухни, Кэтрин внимательно прислушалась. Этот звук доносился не из фойе, а вроде как из гостиной. Подойдя к двери, она остановилась. Сердце глухо забилось в груди. Мог ли кто-то проникнуть внутрь? Кэтрин опасливо шагнула в комнату. Пространство внутри было темным и размытым. Но никого там не оказалось.

Клик-клик-клик.

Окно! Маленькая птичка, воробей, бездумно долбила стекло. Пытаясь привлечь ее внимание, Кэтрин медленно, стараясь не спугнуть кроху, подошла к окну, зачарованная этим странным, абсолютно ненормальным поведением. Воробей наконец увидел ее, и их взгляды встретились. Но не испугался. Просто сидел на прежнем месте, глядя на нее. Затем еще немного постучал. Точно таким же манером. А когда Кэтрин не пошевелилась и никак не отреагировала, еще раз поклевал в стекло. Как будто подавая ей некий сигнал.

И тут вдруг крошечная птичка резко напряглась, перышки у нее встали дыбом, словно шерсть у загнанной в угол кошки. Воробей вроде как смотрел мимо Кэтрин куда-то в глубь комнаты, глядя на то, что ему явно не понравилось, и через секунду взмыл с подоконника. Кэтрин отпрянула назад, когда он, побарабанив крылышками по стеклу, упорхнул в ночь. Она обернулась посмотреть, что же так напугало это крошечное существо. Одна из раздвижных дверей между гостиной и фойе сама собой выползала из своего проема в торце стены – медленно, почти незаметно, но определенно скользила вбок, словно кто-то толкал ее изнутри.

– Эй? Есть тут кто-нибудь? – крикнула Кэтрин, не в силах придумать, что бы еще сказать, но ответа не последовало. Подойдя к двери, она попыталась задвинуть ее по направляющим обратно в стену. Дверь не поддавалась. При этом продолжала упорно вылезать наружу. Кэтрин наваливалась на нее все сильней и сильней, но проклятая штуковина не сдавалась. Словно боролась с ней и побеждала, пока вдруг не вырвалась у нее из пальцев и с грохотом не заехала обратно в свой узкий вертикальный проем. Неужели она настолько сильно толкнула ее?

– Блин, – пробормотала Кэтрин, облизывая сдавленные кончики пальцев, после чего довольно долго разглядывала стену, в которой теперь спряталась дверь. Затем вышла в фойе, чтобы глянуть на нее с другой стороны, не обнаружив абсолютно ничего примечательного. «Просто еще одна дверь, которая не хочет оставаться закрытой, верно?»

Дыхание у Кэтрин наконец умерилось до нормального ритма, и она почувствовала, как волна спокойствия вновь прокатывается по позвоночнику. Но вместе с ней навалилась и усталость, от которой чуть не подкосились ноги. День выдался утомительный. Опьяняющее возбуждение от ее нового приключения, соперничающее со стрессом от надменного пренебрежения матери и интеллектуальных воспарений доктора Фрэнкл, отобрало все силы. Выключив свет, она направилась к лестнице.

Сбрасывая на ходу одежду, Кэтрин прошла через спальню в ванную и принялась плескать холодной водой себе на лицо и затылок. Прежде чем выключить свет, ей хотелось закончить главу книги, которую она читала, не заснув на середине абзаца. Подхватила было флакон с пролаксисом, прописанным доктором Фрэнкл, но остановилась, прежде чем открыть его. Завтра – ее первый день на новой работе. Потребуются ясная голова, острота ума и способность сосредоточиться. Нужно включиться. Кэтрин терпеть не могла то липкое чувство, которое испытывала по утрам от подобных препаратов. Кроме того, сейчас она прекрасно обходится без них. Хозяйка своей собственной судьбы. Всё под контролем. Восьмичасовое воздержание от лекарств явно не повредит. Флакон вернулся на свое место.

Кэтрин уже чистила зубы, когда ей показалось, будто она услышала смех. И музыку. Сначала не была в этом уверена, но когда отложила электрическую зубную щетку и с полным ртом зубной пасты затаила дыхание, то убедилась в этом наверняка. Вечеринка… Люди смеются, и кто-то поет. Голос был вроде знакомый.

Выплюнув пасту, Кэтрин прополоскала рот и вернулась в спальню. Пузырек с таблетками задрожал на краю раковины, после чего упал на пол и закатился за унитаз. Почти как если бы его кто-то толкнул.

Источник шума было трудно определить. Из ванной казалось, что он доносится откуда-то снизу. Но когда Кэтрин подошла к двери, чтобы прислушаться, ей вдруг почудилось, будто звучит он где-то у нее за спиной. Может, в соседнем доме… В конце концов, эти старые таунхаусы вплотную примыкают друг к другу общими стенами. Когда она вернулась в комнату, музыка действительно стала громче, и чем ближе Кэтрин подходила к стене, тем отчетливей ее слышала. Она приложила ухо к штукатурке. Да. Это там. В соседнем доме. Мелодию она узнала не сразу, но потом до нее дошло. «Осенние листья».

– Эй… Эй! – крикнула Кэтрин, постучав в стену. – Нельзя ли потише? Алло? Пожалуйста… уже довольно поздно.

Она стукнула в стену чуть сильнее.

И музыка внезапно оборвалась.

– Спасибо, – сказала Кэтрин самой себе, опускаясь на ветхую кровать с продавленным матрасом. Взяла в руки экземпляр «Королевского дуба», который недавно решила перечитать, намереваясь возобновить свою давнюю любовную интрижку с Энн Риверс Сиддонс[11]. Может, и не лучший выбор, учитывая психологически пестрые, зачастую небрежно очерченные персонажи Сиддонс, но Кэтрин всегда находила в ее рассказах нечто очистительное.

И тут музыка заиграла снова. Словно дерзкий шлепок по лицу.

– Эй! – закричала Кэтрин, опять колотя по стене. – Эй! Сделайте музыку потише! Пожалуйста!

Пение продолжало упорно просачиваться из-за стены. «Почему мне знаком этот голос?»

– Пожалуйста, мне завтра рано вставать! – Теперь стуча сильнее: – Завтра у меня первый рабочий день! Проявите понимание! Пожалуйста!

И в один миг музыка опять умолкла. Кэтрин лежала, ожидая, что ее включат по новой. Как тогда поступить? Промаршировать к соседской двери и начать орать? Вызвать полицию? Но музыка больше так и не заиграла, а Кэтрин настолько устала, что слова в книге расплывались по странице. Поэтому она отложила ее в сторону, выключила свет и смотрела в потолок, пока веки не начали опускаться сами собой.

Музыка не возвращалась.

В отличие от странного пощелкивания.

## Глава 3

Кэтрин резко вскинулась в кровати. Одуревшая со сна. Не совсем понимая, где находится. Почти как если бы очнулась от кошмарного сна. Вот почему она терпеть не могла принимать эти чертовы антипсихотические препараты. Да, уснуть они помогали, этого не отнимешь, но стоило прекратить принимать их, как сны становились куда более живыми и яркими, более сюрреалистическими. Словно все эмоции и тревоги, притушенные лекарствами, наконец вырывались на свободу, и хаос ее теперь уже ничем не сдерживаемых синапсов приводил к приливу безумных и угнетающих видений.

Кэтрин бросила взгляд на стену, за которой вечером слышала музыку. А слышала ли? Может, это ей просто приснилось?

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик. Пауза. Клик-клик-клик.

Это не сон… Это где-то внизу!

Кэтрин выбралась из постели и приостановилась на верху лестницы, прислушиваясь. Опять все то же легкое пощелкивание. Доносящееся из гостиной. На полпути вниз она вплотную прижалась к стене, чтобы получше присмотреться. И когда это сдвижные двери успели закрыться?

Клик-клик-клик.

Опять птица? Может, тот воробей как-то ухитрился пробраться внутрь? И теперь угодил в ловушку за этими чертовыми дверями? И кто их закрыл? Она сама?

Кэтрин прошлепала босиком через фойе в гостиную, набирая полную грудь воздуха. Она решила ворваться в комнату и быстро закрыть за собой двери, прежде чем птица успеет ускользнуть. А потом метнуться к окну, распахнуть его и быстро юркнуть обратно, задвинув за собой двери. При удаче малютка все-таки найдет выход на свободу – остается надеяться, что не сбросив со страху лишний вес, удирая отсюда.

Однако, как и прошлым вечером, сдвижная дверь сразу же словно сама собой отъехала в сторону, стоило ей только прикоснуться к ней, и в фойе хлынул солнечный свет. Посреди комнаты стоял какой-то мужчина, который пристраивал друг к другу уложенные на козлы две детали лепного потолочного плинтуса, которому предстояло украсить гостиную. Услышав, как грохнула задвинутая в проем сдвижная дверь, он сразу отложил в сторону маленький молоточек, который держал в руке.

– Семь часов. Вы ведь сказали в семь, верно? – немного огорченно произнес он.

– Да, именно так. Простите, Рассел. Не хотела вас напугать. Не слышала, как вы вошли.

– Думал, вы уже ушли на работу…

– Я проспала. Теперь наверняка опоздаю. Спокойно занимайтесь своим делом. Просто заприте дверь, когда будете уходить.

– Договорились.

– Кстати, вчера заходил предыдущий владелец, принес чертежи, про которые я говорила. Они на кухне.

– Отлично. Я посмотрю.

Кэтрин бросилась обратно наверх, в ванную, надеясь, что быстрый холодный душ, за которым последует тройной эспрессо из кондитерской «Пупон», смоет ночную паутину. Если поспешить, то все еще можно добраться до офиса на Дюпон-Серкл к половине девятого. Но несколько минут спустя, когда она поспешно выходила из таунхауса, то ощутила некое покалывание в затылке, похожее на поцелуй легкого ветерка, едва касающегося волосков на коже. Что-то неестественное в этом заставило ее обернуться и посмотреть, нет ли за спиной кого-нибудь, кто незаметно подкрался к ней и теперь буквально дышит ей в затылок. Естественно, там никого не оказалось, но все же ей почудилось, будто она краем глаза уловила все тот же силуэт, пристально смотрящий на нее из окна верхнего этажа соседнего таунхауса. Таунхауса, музыка из которого не давала ей уснуть. Однако стоило поднять туда взгляд, как силуэт быстро отодвинулся, и занавеска упала на место.

– Ладно, пошло оно все в жопу, – пробормотала Кэтрин себе под нос. Набрав полную грудь воздуха, она собралась с духом, подошла к входной двери соседнего дома и решительно постучала. – Эй? Эй? Есть тут кто-нибудь?

Поначалу ничего не происходило. На улице было тихо. Никакого шевеления. А соседний таунхаус просто стоял там, нависая над ней, нагло и вызывающе.

Но тут тяжелый щелчок отодвигаемого засова заставил Кэтрин отпрянуть. Мгновение спустя дверь распахнулась. Из-за нее выступила сурового вида женщина средних лет в фартуке, которая закрыла за собой дверь и встала перед ней, загораживая собой вход. Мимолетная решимость Кэтрин отступила за стену ее неуверенности.

– Э-э… здрасьте, меня зовут Кэтрин Филдс. Я ваша соседка, только что переехала в соседний дом, и мне очень неприятно жаловаться, но этой ночью здесь была вечеринка или что-то в этом роде, довольно шумная, и кто-то все время включал радио или бумбокс, а у моей спальни общая стена с вашим домом, и я просто хотела попросить…

– Не было тут никакой вечеринки, – перебила ее женщина. – И музыки тоже.

– Послушайте, я вовсе не собиралась скандалить. Просто у меня сегодня первый день на новой работе, и…

– Мисс Дюпре живет одна. И музыку она не слушает.

– Мисс Дюпре?

– Женщина, которая здесь живет.

– А вы?..

Женщина чопорно подобралась. «Да кто ты такая и с какой это стати я должна перед тобой отчитываться?» – на языке тела.

– Я Мэгги, – представилась она. – Экономка.

– Тогда по ночам вас здесь не бывает…

– Этой действительно не было. У меня был выходной.

– Может, у мисс Дюпре были какие-нибудь друзья в гостях? После того, как вы ушли?

– Мисс Дюпре никогда ни с кем не разговаривает. И не слушает музыку, и не делает ничего в этом духе.

– Но я ведь все это слышала! – воскликнула Кэтрин, невольно поймав себя на том, что голос у нее звучит как у хнычущего ребенка. – За стеной. Это могло быть только отсюда.

– Я уже сказала вам, что никакой музыки и быть не могло. Она глухая!

Отступив от женщины, Кэтрин уставилась в окно, за которым видела тот силуэт. Ей показалось или занавеска опять слегка колыхнулась? Прежде чем она успела возразить, экономка отступила за дверь и крепко захлопнула ее. Стук задвигаемого засова решительно положил конец разговору. Кэтрин просто осталась стоять перед дверью, растерянная, выбитая из колеи и смущенная своей бесцеремонностью, но в то же время возмущенная резким пренебрежением экономки. Она протянула было руку, чтобы опять постучать в дверь, но тут поняла, насколько и в самом деле опаздывает, и решительным шагом перешла на другую сторону улицы, заставляя себя не оглядываться на окно второго этажа. Хотя если б оглянулась, то опять увидела бы тот самый силуэт, укрывшийся за краем оконной рамы и смотрящий вниз.

* * *

Как оказалось, Кэтрин пришлось еще довольно долго прохлаждаться в одном из небольших конференц-залов «Брэкенридж, Келли и Ливайн», пока ее лучшая подруга, Александра Голд, наконец не соизволила появиться – с получасовым опозданием и с изрядного бодуна, благодаря шумному ежегодному ужину Женского юридического совета, предназначенному «только для девочек». Тем не менее в своем шелковом двубортном блейзере от «Блейз Милано» и серых брюках в тон эта женщина излучала тот вид уверенности в себе, противостоять которому способны лишь карьерные самоубийцы. Харизмы у нее хватало, чтобы очаровать кобру, заставив ту добровольно сдать свой яд. Помимо своей внешности, Алекс сочетала в себе чисто уличную хулиганскую хватку с теплым, медовым характером, отчего ее жертвы ощущали себя победителями, даже истекая кровью. Неудивительно, что ее быстро продвигали к партнерству с семизначной суммой, в то время как ей едва перевалило за тридцать. «Охотники за головами» отовсюду, от Госдепартамента до правоохранительных структур, соревновались в том, чтобы переманить ее из частного сектора. Алекс всегда вежливо отказывала, но была слишком сообразительна, чтобы окончательно хлопнуть дверью. Она просто хотела сначала заработать «хренову тучу бабла».

# Сноски

1

Потомак – река, на которой расположена столица США Вашингтон. Большинство воинских и иных мемориалов расположены как раз на ее берегах. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

В США таунхаусом принято именовать семейный дом в два этажа и выше, имеющий как минимум одну общую стену с соседним и расположенный, как правило, в городской черте. При этом, в отличие от британских таунхаусов и домов шпалерной застройки, примыкающие друг к другу дома могут значительно отличаться своей архитектурой и планировкой.

3

Уолтер Лиланд Кронкайт-младший (1916–2009) – американский тележурналист. Наибольшую известность получил как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей Си-би-эс на протяжении 19 лет с 1962 по 1981 г.; «Час новостей» с ведущими Робертом Макнилом и Джимом Лерером – одна из наиболее популярных новостных телепрограмм в США в 1980-е гг.

4

«В Америке снова утро» – предвыборный лозунг Рональда Рейгана, в 1981 г. сменившего на посту президента США Джимми Картера, годы правления которого были отмечены тяжелыми и болезненными испытаниями для страны.

5

«Нейман-Маркус» – американская сеть магазинов элитной дизайнерской одежды.

6

Набеяки удон – японский суп с лапшой удон в глиняном горшочке. «Набеяки» дословно переводится как «горячий горшок».

7

«Хэмптон-инн» – международная сеть гостиниц эконом-класса.

8

Злая Ведьма Запада – вымышленный персонаж из классического детского романа «Чудесный волшебник из страны Оз», написанного американским писателем Л. Фрэнком. У нас известна как Бастинда – по вольному пересказу А. Волкова под названием «Волшебник Изумрудного города».

9

Кэтрин Хотон Хепбёрн (1907–2003) – знаменитая американская актриса, эталон современной женщины своего времени.

10

Имя Хепбёрн пишется по-английски Katharine, а героини этого романа – Kathryn.

11

Энн Риверс Сиддонс (1936–2019) – американская писательница, известная своими рассказами о жизни американского Юга. «Королевский дуб» – типичный «женский роман» с присущим этому жанру психологизмом, лиризмом и мелодраматичностью, хотя ее роман «Дом по соседству» назван Стивеном Кингом одним из лучших романов ужасов в мире.