Лизавета Мягчило
Змеиные боги

С безграничной любовью и трепетной нежностью книга посвящается моему мужу и сыну.

Андрею и Ивару Мягчило.

Вы подарили мне крылья.

© Лизавета Мягчило, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Катерина Смоль никогда не считала себя особой, способной на спонтанные поступки. Дух авантюризма и приключений благоразумно обходил ее по широкой дуге, суетливо оглядываясь и крестясь. На всякий случай. Ей нравилась размеренная жизнь и устоявшийся уклад. Тихая, серьезная и спокойная. В одиночестве было комфортно.

И сейчас эта одиночка прислонилась виском к холодному стеклу автобуса и рассеянно придерживала рукой постоянно падающую с ее плеча голову друга, ощущая себя полнейшей идиоткой.

А водителю автобуса, равно как и щебечущим за спиной Смоль студентам, были неизвестны ее переживания и мрачное настроение. Старая машина скрипела и подпрыгивала на каждом ухабе, натужно ревела двигателем, поднимаясь выше в горы.

Мысленно Катерина была далеко отсюда: раз за разом прокручивала в голове недавний разговор со своим преподавателем. Эхо его голоса лениво поднималось к потолку пустого лекционного зала, смысл сказанного тревожил, заставлял потеть ладони.

Профессор Соколов был довольно убедителен. Еще более эффектным он стал казаться, когда вошел в список комиссии, принимающей ее работу для поступления в магистратуру. Садясь на край стола и рассеянно листая журнал группы, профессор делал короткие заметки карандашом, не прекращая разговор:

– Смоль, ты должна понимать, на журналистике немало студентов, куча на самом деле выдающихся. В магистратуру целят многие… Я предлагаю тебе беспроигрышный вариант. Пока другие будут представлять затертые до дыр заголовки «Токсичность производства на мясокомбинатах», «Падение рок-звезды, убийство или несчастный случай», я предлагаю тебе что-то свежее, оригинальное, понимаешь?

Она понимала, но сама мысль о том, чтобы долгие сутки трястись в дороге, а затем месяц жить вне цивилизации, угнетала. Соколов видел ее сомнения, но продолжал давить, хитро поглядывая на девушку:

– Я не отправляю тебя одну, туда едут двое студентов-этнографов и, между прочим, еще один будущий магистрант – Александр Бестужев. Я слышал, у вас с ним гармонично налаженная коммуникация. Скучно не будет, а тема-то какая, Смоль! «Мифы и легенды Уральских гор». Опроси население, напиши вдохновляющую статью, сделай несколько мрачных снимков и оставшиеся две недели сиди, закинув ногу на ногу, шашлычки жарь. Чем не шикарный опыт?

И Катерина согласилась. Язык начал шевелиться еще до того, как мозг успел усвоить информацию. Мысленно она дала согласие уже тогда, когда услышала фамилию Бестужева. В голове просто перегорели все тумблеры. Выключение мозга.

О, у них была не просто налажена коммуникация. Катерина сохла по бывшему однокласснику качественно, долго, самозабвенно. За этим мальчишкой с ясно-голубыми глазами и растрепанной светлой вьющейся копной волос бегали все девчонки класса. И неизвестно, дело в его обаянии, красивом профиле и ямочках на щеках или поджарой высокой фигуре, но она бегала наравне со всеми. С готовностью протягивала домашнюю работу и обмирала, когда он благодарно улыбался, отвешивая шутовской поклон. Этим Катенька его благосклонности и добилась – умом и готовностью помочь. К окончанию одиннадцатого класса за золотыми медалями выходили два человека. Два лучших друга, один из которых был патологически влюблен во второго, а второй этого старательно не замечал.

Так и началось ее досадное приключение. С зажатыми между ног сумками. Потому что в автобусе, ездящем в деревню со смешным названием Козьи Кочи, верхних полок не было, а проход между сиденьями оказался настолько узким, что идти приходилось, задевая бедрами сиденья. Окрашенная в грязно-коричневый дорога вызывала скуку и тянула в сон, но ядреный запах бензина, пропитавший весь салон, уснуть не позволял – болела голова.

Когда Смоль впервые увидела это доисторическое чудо техники, она подумала, что жизнь над нею шутит слишком жестоко. Это было просто невероятно. Удивительно, что эта консервная банка на колесах, проржавевшая и чихающая черным выхлопным газом из трубы, вообще способна ехать. Внутри наверняка был не мотор, а посиневшие, как и сам водитель от пьянок, икающие гномы. Они абсолютно точно сидели внутри и крутили колеса… Из автобуса вышел покачивающийся, неряшливо одетый водитель, словно поддерживающий мрачную атмосферу, в которую студенты, наблюдающие за автобусом, начали плавно погружаться. Ударил заевшую на полпути к открытию дверь и выругался крепким матом.

Надя Гаврилова категорически отказалась ехать в «этом корыте». Внутри Кати что-то гомерически захохотало, она не сдержалась и закатила глаза. Это было в стиле Наденьки – манерно снять несуществующую пылинку с короткой кожанки и обиженно оттопырить нижнюю губу, поворачиваясь спиной к автобусу, чтобы поправить макияж, щелкнув круглым маленьким зеркальцем. Она вся была манерной: жеманная мимика с тягучими нотами, неестественные позы, в которых та замирала, абсолютно уверенная в своей сексуальности, и яд, постоянно выливающийся из подведенного алым широкого рта. Они друг другу не нравились. И если молчаливую Смоль просто отталкивала гадкая натура, то Надя не скрывала своего отношения: с воодушевлением вещала другим о физических изъянах противницы.

Слишком высокая, слишком тощая, губы у Кати, как оказалось, слишком пухлые и маленькие (наверняка были еще и тонкими, эта мышь просто накачала их инъекциями). Короткие волосы, по мнению Нади, были лишь у лесбиянок, а прическа Кати напоминала ей Гоголя или воронье гнездо. Карие глаза стандартные, такие у полстраны, ей бы стоило носить линзы. И одеваться иначе, и говорить, и желательно умереть.

Катя молчала, выразительно кривила губы, слушая очередной совет от Гавриловой. Оставалось лишь удивляться, как та сумела найти подход к одногруппнику Павлу – полноватому простодушному золотому мальчику. Должно быть, для нее хорошим стимулом являлся его толстый кошелек и содержащий родное чадо богатый папа.

Гаврилова и стояла бы влитой статуей, дуя губы и недовольно щурясь, требуя такси (которые туда не ездили из-за постоянно размытых дорог и боязни водителей на них увязнуть). Мягкие увещевания Павла на нее не действовали, Надя нервно сбрасывала его руку с плеча и продолжала стоять. Пока не заговорил Славик:

– Тогда разворачивайтесь, Надежда Степановна, берите свою сумочку и идите обратно на вокзал. Чух-чухайте отсюда, не нервируйте.

Чух-чухать Надежда не захотела. Наблюдая за тем, как в автобус скользнули Катя с Сашей, а следом направились Славик и Павел, она еще немного постояла, переминаясь с ноги на ногу, громко нарекла предпоследнего свиньей и пошла следом. Колесики ее ярко-желтого чемодана громко стучали по выщербленной дороге.

Кроме студентов, в Козьи Кочи никто не ехал. По памяти хамоватого простодушного водителя пассажиров он не подбирал уже около четырех лет – лишь подвозил почту селянам. Автобус его ездил раз в месяц. На вопрос Павла, а как же оттуда выбраться пораньше, мужчина откровенно рассмеялся – кроме него, в деревню наведывались лишь палатки с хозтоварами и продуктами, приезжающие раз в два месяца. Остальное в деревне растили и заготавливали селяне сами.

Ни связи, ни электричества, ни водоснабжения. Зато, цитируя Соколова, настоящий кладезь мифов, легенд и сохранившихся с древности обычаев. Кате оставалось надеяться, что в подобном месте не практиковали жертвоприношения и кровавые ритуалы. В воображении отчужденная деревня выглядела зловеще, Катерину передернуло.

Первую половину дороги они провели в блаженной тишине, на второй активизировалась Надя. Вскоре, оживленные нахлынувшим на Гаврилову воодушевлением, к ее скудному монологу присоединились Павел и Слава. Иногда вклинивался и Саша, лениво бросая короткие реплики. Все ждали от поездки чего-то невероятного. Павел и Славик – приключений и острых ощущений, свободы от морали и еще не до конца ослабшего родительского контроля, Надя – романтики. Саша надеялся на невероятный материал, который позволит ему стать выдающимся магистром. А Катя просто считала себя дурой, которая тратит весенние каникулы в попытке поймать журавля.

Узкая неасфальтированная дорога нырнула в подлесок, они проехали еще с полкилометра и остановились под раскидистым исполинским дубом. По левую сторону от автобуса игриво блестело под лучами весеннего солнца большое озеро с живописным берегом. По холодной глади проплывала серая невзрачная утка, покачиваясь на едва заметных волнах, которые гнал к бережку ветер.

Апрель в этом году радовал теплыми ясными днями, в городе снег успел сойти окончательно, а грязные дороги подсохнуть. Но это было в городе. А здесь их встречали предгорная местность с жалкими клочками сугробов под деревьями, грязь под ногами и холодный ветер, метко бьющий в лицо.

Автобус резко затормозил, голова Бестужева дернулась и соскочила с ее плеча, глаза тут же распахнулись.

– Приехали? – Он рассеянно оглядел вид за окном и потянулся всем телом, заводя руки за голову. – Выглядит неплохо…

Хриплый прокуренный голос водителя жизнерадостно подтвердил догадку:

– Выгружаемся, молодые люди, вам топать налево, обогнете озеро и наткнетесь на первые дома. Там от силы десятка два избушек. Дальше машина не проедет. – Он похлопал мозолистыми руками по рулю, громко прочистил горло и сплюнул в приоткрытое окно, цокнув языком по зубам. – И это бы… Неплохо бы за бережную транспортировку заплатить. Как вы городские говорите? Чаевые.

– Бережную? Из меня чуть желудок не вывалился. – Манерно растянутый голос Нади был пропитан возмущением.

– Будь она не бережной, ты бы не желудок потеряла, а все петли кишечника вывернула. – Водитель грубо хохотнул, за ним рассмеялись и парни. Павел, впрочем, очень быстро осознал свою ошибку. Подруга ловко вскочила с сиденья и, шлепнув крупный чемодан на его колени, гордо направилась к выходу, задрав подбородок.

– Ну Надь. – Он все еще посмеивался, поднимаясь следом. В руки водителя легла тысячная купюра, тот довольно присвистнул.

Дождавшись, когда проход покинет Вячеслав, Смоль поднялась, со стоном разминая затекшие от долгого сидения ноги. Саша тоже встал, сжал ее руку, поднимающую сумку за широкий плетеный ремень.

– Давай, она тяжелая. Не знаю, как ты с таким весом ножки по земле переставляешь.

Она неловко рассмеялась, разжала руку, чтобы он перехватил удобнее сумку и повесил на свободное плечо, выпрыгивая из автобуса следом за ней.

Снаружи их встретил запах влажной травы, тины и леса. Катя улыбнулась, вдыхая полной грудью. Сняла с шеи фотоаппарат и пару раз щелкнула затвором – даже на фотографиях чувствовалось это умиротворение, очаровательность мягких красок. В кадре показалась кудрявая голова, Саша по-мальчишески улыбнулся, лукаво щуря голубые глаза, она поспешно сфотографировала и его, затем убрала фотоаппарат от лица.

После гула городов это место оглушало тишиной – лишь ленивое перекрикивание пушистых воробьев на ветках и шум ветра, путающего короткие черные пряди. Находиться здесь было страшно, непривычно, волнительно. Но если бы она сказала, что будущее затянуто безнадежным унынием и она не видит ничего хорошего, Смоль бы солгала. Природа Катерине всегда нравилась.

Надя была более категорична:

– Дыра…

Это словно отрезвило замершую компанию. Хохотнув и закинув руку Гавриловой на плечи, Павел пошел по тропинке. Остальные двинулись следом, поскальзываясь на весенней грязи и перешучиваясь. По поводу жилья им предстояло договориться самим, профессор Соколов со смешком напомнил, что их возраст прилично перевалил за дошкольный, достаточно того, что изолированную деревню и тему для работы им подсказал преподавательский состав.

Сейчас это казалось единственной их проблемой, для подстраховки Саша предлагал взять с собой палатки, но они отказались.

Вот так разношерстная группа и оказалась в том самом месте, которое не захочет отпускать их живыми.

Глава 2

Приметная узкая дорожка уже через пятнадцать минут вывела их из подлеска к деревне. Избушки расположились в три неровных ряда в низине – расстояние между некоторыми едва достигало двух метров. Между другими раскидывались широкие перепаханные поля, окруженные хлипкими деревцами и жухлой прошлогодней травой. Катерина остановилась, рассматривая вид, от которого захватывало дух.

Не было скоростных магистралей и вечного шума двигателей, не было суетливо семенящих людей, толкающих друг друга плечами и грозно шипящих. Тишина, небывалое умиротворение. Совершенно другой мир, сошедший с уютных картин Бусыгина[1] или Решетникова[2]. Мир, который легко можно было увидеть на старых черно-белых пленках, но вот так… Вживую? Само существование этого места не укладывалось в ее голове, сознание относилось с недоверием. Руки сами потянулись к фотоаппарату. Еще несколько долгих мгновений Смоль с благоговением рассматривала сделанное фото.

Первым пришел в себя Славик. Взъерошил пятерней короткие волосы и удобнее перехватил ремень сумки, направляясь вниз широким шагом:

– Налюбовались? Быстрее, я жрать хочу.

Сказочность момента спала. Очнувшись, она поспешила за группой – вниз, с пригорка. Чем ближе они подходили к избам, тем больше отличий замечали. Каждая строилась под нужды проживающей там семьи – с душой. Неказистые домики, слепленные на скорую руку и покосившиеся со временем, соседствовали с широкими, прочно стоящими на земле ровными срубами. Из печных труб в небо поднимался белый дым, вырисовывал причудливые формы и рассеивался. Ничего удивительного – весна Урала отличалась от той, которую знала Смоль. Она была жестче, бросала вызов живущим здесь людям. Оттого и избы приходилось прогревать даже под конец апреля.

Вверху, на пригорке, Катерина насчитала двадцать шесть домов. Оттуда они казались небольшими, как и сама деревня. Теперь же она убедилась, что улица делает широкий загиб и к последним избам придется идти десять минут. У ближайшей избушки стоял широкий, почти вдвое больше ее самой, сарай, к которому небрежно прислонили пару ржавых грабель и вилы. На деревянной двери едва заметно покачивался небольшой замок. Ветерок, будто дразня новых гостей, приносил за собою запах дыма и свежего хлеба.

Неожиданно громко ахнула Надя и попятилась от плетеного забора, по которому мгновение назад выбивала задорную мелодию алыми ногтями. Подрагивающий палец поднялся, указывая чуть вперед – на добротную низкую калитку.

Недалеко от калитки стояла коза, которую раньше ребята не приметили. Животное медленно и меланхолично пережевывало ногу дохлой вороны, в кривых желтых зубах методично похрустывало. Горизонтальные зрачки с равнодушием взирали на обмерших людей, в бурой бороде, по которой пузырями стекала слюна, запутались слипшиеся черные перья. С каждым движением челюстей вороний труп дергался, клюв гулко и тихо бил по забору. Прохладный порыв ветра коснулся щеки, донося душащий сладковатый запах разложения. К горлу подкатила тошнота. Надя испуганно попятилась, Саша с отвращением сплюнул на землю вязкую слюну.

Их страх был иррационален, подобен детской боязни монстров под кроватью. Но он был – ненавязчиво покусывал за ребра, заставлял медленно отступать, увеличивая пространство. Вот из-за забора видна уже одна голова, вот глаза, а дальше лишь кончики рогов. Ребята не заметили, как с левой обочины перешли на противоположную сторону широкой дороги, изрезанной колесами тяжелых телег.

– Спокойно. У нее просто авитаминоз, животные поедают даже себе подобных, когда в организме не хватает витаминов. Вряд ли зимой ее баловали. – Катя не смогла сказать это спокойно, голос дрожал. Павел молча кивнул, открывая рот, чтобы согласиться с предположением. В такой нелепой гримасе он и застыл, когда сзади раздался незнакомый голос.

Тонкий, бесполый, говорящий странно тянул слова, смысл которых заставил крутануться на месте, вжимаясь в грудь Саши. Парень инстинктивно дернул ее за руку ближе к себе – перед ними стоял незнакомец.

– Чужаки, чужаки, зачем прибыли? Ездят, ищут, рыщут, а обратненько уже ни-ни, обратненько их хозяева не пускают. Чужаки не уважают, чужаки обижают, лю-ю-юто страдают, лю-ю-юто.

Даже рядом с Сашей и Катей, отличающихся высоким ростом, он казался великаном. Молодой, наверное, их возраста. Но рост незнакомца переваливал за два метра – тонкие руки и ноги казались непрочными прутьями, торчащими из такого же неказистого тощего тела. Одет он был не по погоде – легкая хлопковая рубашка перевязана грязным затертым шнурком, из-под порванных на коленях коротких штанов выглядывали тонкие лодыжки. Удивительно, но обут юноша был в достаточно неплохие новые кроссовки, бросающиеся в глаза так же сильно, как морковно-рыжие волосы и яркие веснушки на бледном носу. Голова его неестественно подергивалась, а взгляд рассеянно блуждал по их лицам, пока не наткнулся на Надю. Он улыбнулся – неестественно широко, радостно.

Нервничать стали все. Дружно и синхронно. И если многие этого не скрывали, то Славик пытался поднять свой дух в свойственной ему нахальной манере. Он нервно хохотнул, вытер вспотевшие руки о куртку, а затем, не скрываясь, подул на пальцы. Выступил вперед, замирая в шаге от странного незнакомца:

– Что ты там бормочешь? Больной, что ли? Ты нам подскажи, с кем здесь поговорить о сдаче жилья можно, мы надолго и заплатим хорошо. Верно, Павлушенька? – Вполоборота хитро стрельнув карим глазом на Павла, он подмигнул компании.

Это не разрядило обстановку, никто ему не подыграл. Даже Катя, привыкшая находить всему научное обоснование и гасить волну паники, замешкалась, стушевалась. Образ уютной сказочной деревни плавно сошел на нет, вместо него волной нахлынул ужас осознания: они находятся в месте, практически лишенном цивилизации. Случись с ними что, никто ничего не узнает. Они не смогут выбраться или вызвать помощь.

– Пойдемте, ребят, давайте постучим лучше в какой-нибудь дом. Парень, наверное, не в себе. Не нужно ему докучать.

Славик отмахнулся от Катерины, делая еще один шаг вперед. Теперь, чтобы дотронуться до рыжего парня, ему стоило лишь протянуть руку:

– Да погоди ты, трусиха, подшутить решил над приезжими дурачками, сейчас мы его быстро вылечим. – Отрывая взгляд от незнакомца, он расстегнул куртку и порылся во внутреннем кармане. На землю выпала сжатая обертка «Дирола» и чек с вокзального магазина. Посопев, Елизаров извлек на свет пятьсот рублей и грубо помахал купюрой перед носом рыжего. – Так страдать уже не люто будем? Мы тебе деньги, ты нам – информацию. Хороший уговор?

Для того словно не существовало ни парня перед ним, ни купюры. Прозрачный взгляд смещался, нагоняя Надю, та же загипнотизированно смотрела в ответ. Постепенно кровь сбегала с ее лица, делая кожу серой. Ничтожная капля невесть откуда взявшейся жалости заставила Катю заслонить ту собою. И откуда в ней эта смелость? Шестеренки мозга медленно, но вращались, подсказывая верную дорогу.

Парень просто болен. Дело не в деревне, это может случиться где угодно и с каждым. И как только это начинаешь понимать – страх немного отпускает. Потому что он не опасен – неловко перебирает длинными пальцами край своей рубашки, улыбается глупо и открыто. Брови его чуть ли не сошлись на переносице – глядя на Катю, незнакомец прекратил улыбаться, заставляя ее чувствовать себя виноватой. Обидевшей того, кто слабее, немощнее.

Помявшись, он снова поспешно затараторил:

– В ведьмин дом ведут всех, всегда в ведьмин дом. Шажок через порожек, и уже тошно. Но там она не обидит, шуганет немножко. Там ее домовой осуждает, всегда осуждал. А вот за болотами хуже, их там кость к косточке, камешек гробовой за камешком. Слушать нужно, бояться. Голову низко-низко к земле-матушке, тогда и сносить можно. Ты первая пойдешь, лю-у-уто будет. – Палец, перемазанный в грязи, удивительно четко указал на полюбившуюся ему Надю, выглядывающую из-за Катиного плеча одним глазом. Елизаров заковыристо выругался и наклонился подобрать свой мусор, предварительно покрутив у собственного виска. Глаз Гавриловой стремительно исчез за Смоль, зато послышался резкий, пропитанный визгливыми нотами голос:

– Совсем больной? Куда я пойду? Кудрявая права, ну его, нужно искать нормального. Если в этой деревне все не сбрендили. Живут в дыре, из развлечений только водка, видать, последние мозги через ноздри вытекли.

– Видать… А ты уже с этой землей роднишься? На их сленг перешла. – Славик засмеялся, пряча деньги в карман, застегнул куртку. Обертку от жвачки и чек он скатал в плотный шарик и щелчком пальцев отправил в жухлую траву на обочине.

Он всегда был непробиваемый. Если во время просмотра фильма ужасов в кинотеатре вместо оглушительного визга слышался грубый смех – не нужно было долго думать, кто так расслабляюще хохотал над расчлененкой. И его простота почти всегда сбивала напряжение.

Наверняка сработало и сейчас. Надя перестала сереть и возмущенно выдохнула куда-то в Катины лопатки:

– Пояснить, куда тебе пойти?

– Шумят, кричат, чужое руками трогают. Как огоньки для хозяев, сладкие, сочные огоньки. Испуганные. Ко времени приехали, к пробуждению… – Юноша сделал резкий стремительный шаг к ним, компания на удивление дружно шарахнулась.

За Катиной спиной начала материться Надя, на ноги которой Смоль налетела двумя ботинками сразу. Тут же отпрыгнула, поворачиваясь к говорящему спиной и дергая за собой друга, впиваясь пальцами в рукав куртки.

– Саша, пошли, а? Хотят дальше развлекаться, пусть развлекаются одни. Я есть хочу, устала.

Стоило развернуться и уйти еще в тот момент, когда рыжий начал свой устрашающий монолог.

Бестужев рассеянно тряхнул головой, перевел настороженный взгляд на замершую около него Катю и с согласным кивком поправил сумки на плечах, направляясь обратно к дому, у ворот которого коза уже доедала вторую лапу, окруженная облаком черных перьев на траве.

– Извини, парень, мы слишком костлявые, если только Павла пожевать, но он уже обделавшийся. Да и мы без двух минут в штаны наложившие, будем невкусные. Сорян, но пойдем мы, ты дальше своими делами занимайся.

Впервые Смоль попала в широкий шаг друга, они почти синхронно сбегали от окружившего их напряжения.

Надя стремительно обогнала их и трусливо рысила впереди, ее перемазанный в грязи чемодан натужно скрипел колесиками, забитыми комьями земли и выдранной травой. Они почти дошли до калитки, Саша уже протягивал к ней руку, когда сзади запел сумасшедший.

Медленно, вкрадчиво, тем самым древним напевом, который будил воспоминания предков внутри, заставлял замирать. Исконно славянские ноты, глубокие и гортанные. Катя стремительно обернулась, чтобы убедиться, что пел именно он. Потому что голос преобразился невероятно – писклявый и смятый, он будто обрел крылья и захватил в плен ее внимание.

Пока волоски на загривке не принялись подниматься дыбом, а сердце не ухнуло о желудок – затравленно и трусливо. Смысл песни был ужасен:

       Спи, дитя мое мило, Будет к осени друго, К именинам третье, Седни Надюшка помрет, Завтра похороны, Будем Надю хоронить, В большой колокол звонить.

– Прекрати! Закрой рот! – Вскрик Нади напоминал вопль раненого зверя. Словно от пощечины она дернулась, со всхлипом пятясь к калитке. Будто это могло спасти от злобной песенки, впереди встал Павел, закрывая ее собой.

– Тише, солнце, не нервничай. Ты посмотри, он же больной, не понимает, что несет. Что с него взять?

– Откуда он знает мое имя? Ты слышал, он обо мне поет.

Гаврилову сильно колотило, дергало словно в конвульсиях. А песня лилась по ветру дальше. Рыжий продолжал ее напевать, перекатываясь с пятки на носок, запрокинув абсолютно счастливое смеющееся лицо к небу. Солнце скрылось, над головой стремительно сгущались тучи. Порыв ветра взметнул вороньи перья, закружил в медленном вихре танца у их ног, бросил в глаза, в рот. Катя прикрыла лицо рукой.

– Успокойся. Он просто слышал, когда к тебе обращались ребята. Мы всю дорогу галдели, по сторонам не смотрели. Непонятно, в какой момент он за нами пошел. Я читала, что душевнобольные люди очень извращенно реагируют на внешние раздражители. Мы новые и пугаем его, должно быть, он пугает нас интуитивно, чтобы опасные незнакомцы исчезли.

– Ты свои книжки можешь засунуть глубоко в жо…

Ее озлобленные слова смялись голосом из дома. В распахнутое деревянное окно смотрела женщина лет сорока, вытирая мокрые руки о бурое от грязи полотенце. Русые волосы, забранные в длинную тугую косу, были уложены по кругу на затылке, придавая суровый вид. Глаза с россыпью морщинок в уголках осуждающе щурились. Голос был зычный, сильный:

– Так, Василько, будешь под окнами выть, я на тебя Шарика спущу. Давай, прекращай голосить, иди к матери, она, должно быть, уже горло содрала, тебя подзывая. Топай, топай! – Черные глаза последний раз стрельнули по вмиг сгорбившейся фигуре рыжего, резво семенящего вниз по улице, а затем наткнулись на компанию у калитки. Секунда, после которой створки окна с глухим треском захлопнулись, скрывая хозяйку избы за белыми полупрозрачными занавесками.

В благостной тишине зазвучал голос Славы:

– Вот вам селянское радушие. Схавали? Под березами морозиться будем, а шизик рядом будет давать концерты.

На этот раз хмурое предсказание не сбылось: с тихим скрипом петель распахнулась дверь, и женщина оказалась на пороге. Зябко поежившись, она спрятала руки в краях пухового шарфа, накинутого поверх темно-зеленого свитера крупной вязки.

– Здравствуйте, молодые люди, а вам чегось тут нужно?

Катерина едва сдержала нервный порыв хохота. Чего ей нужно? Мозг. Не муляж, который болтается сейчас в черепной коробке, а настоящий полноценный мозг. О чем она думала, отправляясь сюда? Внутренний голосок заботливо напомнил: «Не о чем, а о ком». И стало так тошно на душе, так досадно… Смоль тайком бросила взгляд на подходящего к самой калитке Сашу.

Что в нем такого, чего она не сумеет найти в других? Почему Катя чуяла его приближение позвоночником, а среди десятков людей неизменно находила эти глаза? Это не лечится. Не лечилось и тогда, когда он встречался с ее лучшей подругой Дашей. А она оставалась жилеткой, в которую выплакаться они могли по очереди. Выстрадаться.

Пока Катя варилась в собственной ненормальной одержимости, жмурила глаза и видела его взгляд под закрытыми веками, кусая губы.

Александр о ее терзаниях не догадывался, он уже начал беседу с хозяйкой избы, облокачиваясь на покачивающуюся под его весом калитку:

– Добрый день, а мы к вам гостить. – Брови хозяйки дома подозрительно сдвинулись к переносице, а сама она сделала медленный шаг назад – обратно за двери. Бестужев тут же вскинул руки в сдающемся жесте, виновато засмеялся. – Извините, не именно к вам, я не хотел вас испугать. В деревню вашу. Мы студенты, будем писать работу о ваших местах – красивые они. Говорят, что и легенды, мифы сохранены, все, как в старинушку.

Убедившись, что на ее жилье всякий сброд не зарился, та расслабила плечи, опираясь бедром о дверной косяк, важно закивала:

– А, это да. Не серчайте на Василько, он от рождения странным был. Бывает, лопочет что непонятное. А так он тихий, ласковый что теленок, никого не обидит. Только и вы смотрите, не обижайте. Нехорошо это. – Взгляд красноречиво вперился в Надю, которую баюкал в объятиях Павел. Испуг еще не отпустил девушку, но плохо завуалированное обвинение селянки заставило ее начать поднимать руку. Знающим ее студентам не нужно было долго думать, чтобы понять, какую именно фигуру та скрутит. Павел поспешно перехватил пальцы Гавриловой, резко целуя костяшки. Славик многозначительно усмехнулся.

– Мы бы и не подумали, что вы. Видно же, перенервничал парень… Так что вы по жилью нам подскажете? Есть кто, кому деньги нужны и под крышу сможет пустить? Мы ребята негромкие, культурные, сюда работать приехали, а отдыхаем тихо, словно мышки.

Она рассмеялась. Неожиданно мелодично и звонко, совсем не по своему возрасту. Очарование Бестужева ее не брало. Не брали ни ямочки на щеках, ни игриво прищуренные глаза, покоряющие даже черствое старое поколение преподавательниц. Отрицательно покачивая головой, женщина широко улыбнулась:

– Ты-то на меня хитро не косись, знаю я, как молодежь отдыхает тихо. Чай, сама не старуха дряхлая, себя в ваши годы помню. Не пущу мой дом разносить, сколько б ни заплатили. Вы вот что послушайте, ступайте по дорожке до восьмого дома, кликните Беляса. Он четвертый десяток как глава деревни, уж он-то подскажет. Его слово вес здесь имеет, глядишь, и подселит к кому. Скажите, что от Ульяны.

Группа молчаливо повернула к дороге, делая первые поспешные шаги. Все устали и были голодны, а неназойливый до этого времени ветерок озлобился, принялся немилосердно бить по щекам и путать волосы. Солнце плотно пряталось за облаками. Опомнившись, Катерина обернулась к женщине, продолжавшей наблюдать за ними с порога:

– Спасибо вам.

– Заходите, если что. Солений добрать у меня можно, через неделю и мяса купить – козлят бить буду. – Увидев, как всем телом дернулась Надя, Ульяна снова простодушно захохотала. – Да не трясись ты так, девица. В наших краях такие колыбельки не для зла пели, без дурного умысла. Напротив, для родных чад такие песни тянули, чтоб беду и горе отвадить. Приглянулась ты нашему мальчишке, видно. Ты погляди, раньше ж полдеревни девок бегали с именами Некраса да Злобыня. Так красоту их спасали да добрый нрав.

Катерина действительно вспоминала что-то подобное – третий курс, комната общежития. Пожарный извещатель старательно скрыт за обрезанной пластиковой бутылкой от минералки и, словно паук лапками, оброс скотчем. Вокруг витает дым сигарет, в руке приобнявшего ее Саши мутным содержимым плещет полупустая банка дешевого пива. Компания смеется, вспоминая дикие, почти варварские обычаи прошлых времен. Учащаяся на журфаке Смоль слышит их впервые. Но тоже возмущенно всплескивает руками, невольно пиная прислонившегося друга. Вы только подумайте, надо же, подобное петь родным детям. Просто немыслимо, как после такого можно спать самим. Бедные-бедные младенцы, неловко агукающие в своих колыбельках под столь мрачные мотивы… Вот у нее, Кати, непременно отсох бы язык. Одна мысль о подобном – глубокая психотравма.

И сейчас она в этом абсолютно точно убедилась. Слыша ужасные строчки вживую, ощущала, как язык пересыхает и распухает во рту, прекращая ворочаться. Это эффект замирания – Смоль боялась шевельнуться. Боже, боялась сделать вдох, за которым услышит уже не Надино, а свое имя в строчках колыбельной.

Катя заставила себя кивнуть, группа подхватила этот пустой болваночный кивок, соглашаясь с женщиной. Да, ничего страшного. Искренним был только Славик, но по поводу его эмоционального интеллекта у Смоль давно были вопросы.

– Вот кого Злобыней называть нужно было. Глядишь, нормальным бы человеком выросла. – Догоняя непривычно зажатую Надю, тот миролюбиво закинул руку ей на свободное от Пашкиных объятий плечо, игриво толкнул бедром.

Гаврилова тут же зашипела – похлеще ядовитой гадюки. Сбросила его руку резким рывком и сама отшатнулась, спотыкаясь о ногу Павла.

– Идиота кусок. А знаешь, почему только кусок? Ты на цельного даже не тянешь.

Снисходительно давясь смехом, Павел потянул ее за руку вниз по дороге. Гаврилова же продолжала оглядываться и бросать на Елизарова пропитанные ненавистью взгляды. Напряжение, каким бы сильным оно ни было, не подкрепленное чем-то тяжелым и ужасающим, начинало растворяться. Быстро пришел в себя Павел, отбивая избранницу от подколов друга, за ним следом с ленцой в голосе включился в разговор Саша. Кате и самой теперь легче дышалось. Шаг по широкой тропинке стал бодрей и пружинистей. Теперь все постепенно меркло, еще через пару дней эта колыбельная, ровно как и коза, будет вспоминаться забавной неприятностью. А через месяц сотрется из памяти, изредка выныривая из глубин во время пьяных разговоров о сверхъестественном и мрачном.

А сзади слышалась забористая ругань и шлепки полотенцем по возмущенно блеющему животному:

– Марта, коза ты такая, жрать тебе нечего? А ну отвали!

Глава 3

Восьмой участок на поверку оказался девятым – Ульяна по привычке убрала из счета полуразвалившийся дом, стены которого облепили голые ветви девичьего винограда. Летом ветхая изба с одиноко хлопающей по ветру ставней не видна за красно-зеленым пологом, а участок вокруг зарастает крапивой и цветущей армерией, некогда украшавшей клумбы. Когда-то и здесь заботливые руки пололи грядки, собирали с яблонь спелые плоды, заливали в чашку кипяток, угощая пришедших чаем. Когда-то.

Отголоски прошлого смотрели на Катерину пустыми окнами, а она смотрела на них. Прямо, серьезно, с нотами неизведанной затаенной тоски. Вот они, молодые и пышущие здоровьем, смело принимающие каждый вызов и бросающиеся навстречу приключениям. Сколько еще они будут такими? До орущих, категоричных, но нежно любимых младенцев, появляющихся у совершенно не готовых (сколько ни говорите, а к ним невозможно быть подготовленными) семей, до начальников-сволочей, до первых артрозов и артритов. Время сожрет их. Так же неумолимо и неотвратно, как поглотило хозяев этой избушки, оставленной тосковать без звонкого хохота и ласковой руки.

Елизаров сочно выругался, отвел душу. Вцепившись короткими ногтями в щеки, с нажимом оттянул их вниз, запрокидывая голову. Поглядел на небо с глубоким укором. И развернулся обратно: пересчитывать проклятые избы. Эта действительно оказалась восьмой.

Путем коротких дебатов и простых выводов они подошли к следующей, в которой по всем законам полагалось жить старосте деревни.

Залилась лаем и затанцевала маленькая лопоухая собака, бегающая по двору без цепи. Она смело просовывала тонкую, остро вытянутую лисью морду в широкие прорези деревянного забора и щерила мелкие зубки. При этом коварное создание вовсю виляло куцым хвостом: «Что стоишь, подойди, я добрый». За домом забор продолжался – тянулся сотки на три, может, больше – Катерина не была мастером определения площадей. Просто поле за домом ей показалось большим. На нем свободно расхаживали четыре черно-пестрые коровы, размеренно жуя первую выбившуюся траву.

Недалеко от избы в землю были врыты два железных столба с протянутыми через них длинными веревками. Рядом стояла низенькая сморщенная старушка. Звонко шлепало по воздуху постельное белье в ее руках. В памяти Смоль нежно всплыл образ собственной бабушки, так же встряхивающей одежду, прежде чем отправить ее на сушку. Чтоб была разглаженной и высохла не мятой.

Стоящий возле Кати Бестужев неожиданно глубоко и прискорбно вздохнул, по привычке запуская пятерню в светло-пшеничные волосы:

– А я-то думаю, что не взял? И с кем мне теперь постельное делить?

– С идиотом дели или с нашей мадам. Она вон какая, там и кровать, считай, вся твоя будет. – Гаврилова стрельнула взглядом из-под тонко выщипанных бровей сначала на Славика, затем на Катю. Оба довольно осклабились ей в ответ. Елизаров еще и средний палец оттопырил, гордо протягивая к ее носу. Шлепнуть по нему Гаврилова не успела, парень ловко увел руку в сторону, злорадно хохотнув.

– С идиотом боязно, вдруг ему понравлюсь, а с мадам стесняюсь, вдруг мое сердце украдет? – Обворожительно улыбнувшись раздосадованной Катерине, он с наигранной печалью развел руками. Не получившая развития для своей колкости Надя недовольно закатила глаза.

– Договоришься, Сашка, проснешься, а она у тебя под боком. Сердце, руку и печень ждет.

– Я брала несколько комплектов, так что поделюсь. – Смоль сказала это мимолетом, вновь включая фотоаппарат и делая фотографию женщины, потирающей поясницу около таза с бельем. Простыни развевались за ее спиной.

– И будет наш Сашка спать в розовых мишках, красота.

– Лучше, чем в черных шелках и с БДСМ-причиндалами над головой.

– Извращенка.

– Не завидуй.

На короткую перепалку девушек никто не обратил внимания. Славик-то и вовсе второй год подряд подбивал Катерину оформить Гавриловой фонарь под глазом – для лучшего обзора и кротости ума. Смоль же прозвала себя пацифисткой и стоически терпела гадкую натуру редкой собеседницы, вяло отбиваясь от словесных атак. Гаврилова была чем-то совершенно незначительным – призраком прошлого, тянущего к ней сведенные жадностью алые когти.

Жизнь столкнула Катю с этой мегерой немилосердно – швырнула послушную мамину дочку под ноги бездушному тирану, пытающемуся любыми путями завоевать чужое внимание. Семьи как таковой у Нади не было – были пропавший (ушедший за хлебом, разумеется) отец и мать, увлекшаяся юнцом на полтора десятилетия себя моложе. Что до Гавриловой-младшей – ей полагалось очень рано взрослеть и не лезть под руку матери, крепко уцепившей амура за… колчан со стрелами.

Так что в первом классе, когда Смоль впервые увидела тощую, вытянувшуюся, словно лягушонок, с широким крупным ртом девчушку, голову которой украшал огромный белый бант, начались ее страдания. Гаврилова искала одобрения везде – у учителей, одноклассников, компании, что собиралась за гаражами незаконченных новостроек. Для учителей девочка оказалась слишком неприметной, для одноклассников – громкой, для плохой компании – в самый раз. И различив в себе неожиданно нежную любовь к унижению других, Надя с радостью выбрала себе в жертву отличницу-тихоню. Смоль помнила до сих пор, как размазывала в детстве слезы по щекам и искала сменку на огромных шкафах в кабинете. Как хохотали дети, когда Гаврилова пихала ее в спину на физкультуре, непременно заставляя разбить обе коленки и расцарапать ладони.

Узнав, какой университет выбрала Смоль, Надя подала туда документы первой. Но на журфак не прошла, застряв на культурологии. Может, это дало Катерине передышку? Но без вечной травли она выдохнула, выбралась из скорлупы и скинула с себя роль жертвы. Вышла на красный диплом, с удовольствием научилась отстаивать себя – сначала робко и несмело, ведь душа привычно пряталась в пятки. Затем уверенно и твердо, кусая каждого, кто подбирался к личным границам. Злой рок или очередное испытание, но Гаврилова оказалась в одной группе с Бестужевым, это заставляло Катерину мелькать у их аудитории, смеясь на переменах и жуя один пирожок на двоих с другом. Каково же было ее удивление, когда попытка Нади внести в их отношения разлад с треском провалилась, – Бестужев был строг и категоричен. А среди группы своей неприятельницы она нашла хороших людей. Того же хамоватого, но всегда честного и простого Славика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бусыгин Валерий Дмитриевич – современный русский художник, пишущий пейзажи и натюрморты.

Вернуться

2

Решетников Федор Павлович – советский художник-живописец и график.

Вернуться