Дана Райт
Моя летняя ночь

Глава 1

***

Да что там происходит? Когда они уже угомонятся?

Я вернулся с учений в Крыму – который теперь Наш! Уху! – четыре часа назад. Было десять вечера и на весь «Московский писатель» гремела музыка из дома Золотаревой. А дорога была уставлена машинами разных сортов, в том числе и подъездная дорога к моему дому, так что реши я поставить свою машину в гараж, не смог бы этого сделать. Хорошо, что Романов встретил меня и довез. Мы выпили, поделились новостями, и друг уехал, потому что он теперь не может оставлять свою жену в одиночестве, это бьет по ее подкосившейся психике. Бедная Тина, то, что Юран с ней сделал, поломало ее. Да это многих бы поломало.

Я так устал от вечного недосыпа и полевой кухни, что после пары выпитых стопок коньяка захмелел. Так что как только за Романовым закрылась дверь, сгонял в душ и тут же уснул.

И вот я разбужен орами, похожими на предсмертный клич диких животных, доносящимися из соседнего дома. С моего прибытия домой прошло четыре часа. Как показывает стрелка на моих винтажных Breguet, подаренных дедом на окончание Рязанского высшего воздушно-десантного училища, сейчас ровно два ночи. И я нихрена не выспался.

Я ничего не имею против веселья, и даже «за». Но сейчас мне просто необходим здоровый сон, потому что уже как пару месяцев я не высыпался. Не хочу весь следующий день ходить как зомби. У меня много планов. Я хочу повидаться с друзьями, которых не видел уже давно. Мне нужно созвониться с дедом, который сейчас на лечении в Израиле. Хорошо, что Романов завез меня в часть, где я отметился о прибытии, иначе пришлось бы еще и туда ехать. Не плохо бы заполнить пустой холодильник. Чем занималась Валька? Она должна была подготовить дом к моему приезду! Тут должно быть прибрано и сытно.

Ладно, с ней разберусь утром.

А еще мне просто необходимо хорошенько расслабиться, чем я собираюсь заняться ближе к вечеру.

В общем, я уставший, голодный и злой. А гремящая в доме напротив музыка не способствует поднятию настроения.

Спускаюсь в холл, где съедаю оставшуюся с посиделки с Юраном курицу в лаваше, купленную наспех в ночном продуктовом, и выхожу на улицу. Закуриваю.

Наши с Золотаревой дворы разделены невысоким белым забором. Раньше мы все время были вместе, дед дружен с ее родителями, и смысла скрываться от соседей не было. А вот сейчас я поставил бы двухметровый забор, чтобы не видеть, как девчонку, с которой я лазал по деревьям, и учился кататься на великах, засасывает незнакомый мне, подстриженный под ежика, говнюк. А она и рада. Заливается пьяным смехом, извиваясь в его руках.

Она изменилась. Похудела, хотя и раньше была худенькой. Сейчас ключицы выпирают из низкого выреза платья, похожего на сорочку. Я вижу ее оголенную аккуратную грудь. Когда-то мне нравилось прикасаться к ней губами. За время, пока меня не было, Маша сменила прическу. Отрастила волосы и выкрасила их в странный цвет, отдающий синевой в неярком отблеске фонаря.

Затягиваюсь сильнее, наблюдая, как парень поднимает ее, придерживая за задницу, а модельные длинные ноги обвивают его бедра. Он даже не заморачивается спусканием штанов, просто достает член из ширинки и резко входит.

Тварь! Словно специально выбрала для этого дела освещенное местечко за беседкой. То самое, где мы впервые поцеловались. Неумело, боясь собственного желания, даже чуточку брезгливо касались губами друг друга, как будто это может показаться противным. А потом встречались там по вечерам и совершенствовали навык, прячась от глаз ее родителей и моего деда за кустами смородины, которых сейчас нет. Теперь ее спина беззастенчиво трется о деревянную стену беседки в такт движениям ее партнера. Из-за битов музыки мне не слышны ее стоны, зато ясно видно, как открывается рот. Она что-то говорит ему.

Со мной всегда молчала, еле слышно постанывая, даже в момент пика блаженства. Стеснялась, скрывая краснеющее лицо в моей груди и изгибе шеи. Я балдел от этого. Такая неприступная, чистая, доводящая меня до безумия своей нежностью и мягкими движениями.

Больше не моя. То, что сейчас исступленно двигает бедрами, насаживаясь на чужой член, просто не может быть девчонкой, с которой я хотел идти по жизни.

Я думал, она моя судьба. Одна на всю жизнь. У нее – только я, у меня – лишь она одна. Но за это время в моей кровати перебывало столько баб, что я потерял им счет, и что-то мне подсказывает, Машуня тоже не стесняла себя в связях.

Тушу бычок о край пепельницы. Смотреть, как она кончает, мне не улыбается.

Пытаюсь поспать, но биты музыки врезаются в уши ничуть не хуже, чем натренированный кулак. Похоже, уснуть сегодня не удастся. Пялюсь в потолок, стараясь выгнать возникающие в голове картинки воспоминаний. Не хочу думать сейчас об этом. Золотарева пройденный этап. И это она так решила. После поцелуя с Рафом на выпускном, надеюсь только поцелуя, потому что тогда я ей поверил и простил, она продержалась всего пару месяцев. Затем я застал выходящего из ее дома неизвестного типа. Она клялась, что ничего не было, и что это всего лишь мастер, настраивающий ей рояль. Вот только не такой уж я идиот, каким она хотела считать меня.

Я заставил себя не думать о ней больше. Хорошо, что тогда мне как раз нужно было уезжать в училище. И хорошо, что оно далеко от Москвы.

Она приезжала ко мне несколько раз, ныла и просила прощенья. Но дважды такие вещи не прощают. Теперь мы просто соседи.

В окно уже забираются первые лучи летнего солнца. А я так и не поспал. И гремящая в соседнем доме музыка так и не утихла. Может, переехать в московскую квартиру? Во всяком случае, пока дед не вернется.

От мыслей отвлекает грохот на первом этаже. Спускаюсь. Кто-то долбится в мою дверь. Открываю.

– Лешенька, милый, ты уже вернулся?

Клавдия Ильинична, ровесница моего деда, бывший председатель Союза Московских писателей оглядывает меня голубыми старческими глазами. Мне неуютно стоять перед ней в одних только боксерах, все-таки она помогала деду нянчить меня, когда родителей не стало, но она пришла совсем не вовремя.

– Как ты возмужал! Ну как там, в Крыму то? Наш он все-таки? Съездить бы, я ведь в молодости…

– Наш, наш, баба Клава, – перебиваю старушку, воспоминания ее комсомольской юности не то, что мне сейчас нужно. – Съездите еще. Потерпите, скоро мост построят.

– Доживу ли?

– Доживете, – улыбаюсь. – Вы что-то хотели?

– Да что хотели? Мы все тут одного хотим, – старушка окидывает рукой поселок, – чтобы ты, раз вернулся, приструнил бы подругу свою. Она вот, пока ты тут был, вела себя положительно. А как только ты уехал такое началось… ого-го! – бабка хватается руками за голову с отдающими краснотой волосами, и продолжает жалобным тоном. – Ведь как только ночь, так съезжаются эти ее, друзья значит… такого же поведения, как и она, легкого… Лешенька, ведь она хорошей девочкой была, что это стало то? В неделю только пару дней как тихо в поселке. День спит, а потом, до самого рассвета тыц-тыц-тыц. Невозможно жить стало. А нас всех… словами грубыми… посылает, значит.

– Ну а я то что могу сделать, баб Клава?

Чего она от меня хочет?

– Ты бы пошел, поговорил с ней. Вы ведь друзья. Может быть, она тебя послушает. Такая ведь молодая, а пьет как… и курит! И я даже думаю, что там и наркотики у них имеются. Полицию вызывали, обыск проводили, не нашли ничего… А девки то какие там ходят! А парни? Ты видел? У них морды во, – бабка раздувает щеки, обхватывая их ладонями, – все лысые, как в девяностые, когда тут бандюки ходили. Страшно жить стало, Лешенька. Вот как ты уехал в это свое училище, так и подменили словно девку. Говорят, что и институт бросила даже. Поговори ты с ней. Пусть за ум возьмется.

Ага, разбежался уже. Поговорить с этой, м-м-м, даже вот и не знаю, как ее назвать. Да я видеть то ее не хочу. Она вызывает у меня чувство омерзения.

Вот только бабуська смотрит на меня умоляющим взглядом и даже, кажется, строит глазки. Похоже, в молодости баба Клава была очень даже ничего! Но, учитывая, длительный период моего Крымского воздержания, думать об этом мне сейчас не стоит.

Улыбаюсь своим мыслям и старушке, вспоминая ее наваристые щи. А что? Я голодный.

– Поговорю я с ней, баб Клава, – обещаю, понимая, что придется пообщаться с тварью, в которую превратилась моя бывшая. – Вы только скажите, нет ли у вас перекусить чего-нибудь? Я как вернулся, не ел еще.

И тут же старушка расплывается в улыбке, показывая мне обновку – белоснежные виниры.

Кстати, щи Клавдии Ильиничны с возрастом только вкуснее становятся. Заточил две порции, со сметанкой и мясным пирогом.

И музыка в соседнем доме наконец-то стихла. Теперь можно и поспать.

***

Вашу мать! Я сегодня посплю или нет? Убью того, кто долбится в дверь.

Breguet показывает половину второго дня. А я все еще не выспался. А может, наоборот, переспал уже? Когда долго дрыхнешь, голова ватная становится, как с похмелья.

Дыхание замирает, как только вижу на пороге Золотареву. Какого хера она приперлась? Злюсь сам на себя, потому что глаза самостоятельно проходятся по ее аккуратному телу. На ней простое голубое платье, открывающее тонкие ручки и стройные ножки. Лебединая шея напряжена, взгляд останавливается на пульсирующей жилке на шее, к которой я любил присасываться губами. Волосы убраны в небрежный веселый хвостик. Она словно из того времени, когда я просыпался рано утром и первым делом бежал к ней, так хотелось увидеть ее и поделиться снами, а после завтрака составить дуэт за роялем. Но затем я вижу ее лицо. Нет, это не лицо той девчонки. Губы обгрызаны, возможно, даже не ей самой, щеки впали, а под глазами пролегли синие круги. Да что с ней такое?

Хочется расспросить, что с ней случилось, и для чего она делает все это. Прижать к себе хрупкое тело. Вдохнуть знакомый с детства запах. Приласкать. Вернуть то, что она так просто выкинула. Слишком просто.

Член замирает в позиции «готов». А затем я заставляю себя вспомнить, что всего несколько часов назад, эти стройные ноги обвивали какого-то чмыря, и относиться к ней как к очередной, проходящей девке.

– Что тебе нужно?

– Баба Клава сказала, что ты вернулся, – на ее лице мелькает несмелая улыбка и тут же исчезает. – Я соскучилась… очень, – мнется в дверях, разглядывая меня. – Можно войти?

– Нет.

Хочу закрыть дверь, но Маша делает шаг, вписываясь в меня грудью. Запах алкоголя еще не выветрился, и я морщу нос. Обнимает.

– Пожалуйста, давай поговорим, – говорит тихо и хрипло, так, как будто ей тяжело.

– Маш, – оттаскиваю ее от себя, мне неприятны ее руки, и пахнет от нее не той девчонкой, каждое желание которой я готов был выполнить, – говорить нам не о чем. У тебя бурная ночь была, иди отдохни.

– Я не звала бы гостей, если бы знала, что ты приедешь. Я ждала тебя.

Хочется рассмеяться ей в лицо – гости, блин… Скорее уж клиенты, если не сказать пользователи.

– Напрасно. Ты не тот человек, который должен меня ждать.

Лицо Золотаревой омрачается еще больше. Немного жаль ее. Но… плевать. Я вычеркнул ее из своей жизни. Я больше не завишу от нее. Теперь она лишний человек для меня.

– А… есть сахар?

Что? Сахар? Какого…

– На кухне, – открываю дверь, впуская ее, – верхняя полка.

– А я знаю.

Машуня довольно улыбается и проходит в кухню, увлеченно виляя задом. Черт! Нафига я ее пустил? Никакой сахар ей не нужен. Из сладкого она ест только темный шоколад. Не больше двух долек в день. Я же знаю это! Я все о ней знаю!

– Леш! – кричит с кухни. – Помоги! Я дотянуться не могу!

Мать ее!

Девка вытянулась всем телом к шкафу, но дотянуться до полки не может. Зато ее платье приподнялось, полностью оголив задницу в белых кружевных трусиках. Вот же… Решила меня соблазнить? Вот только меня не надо заводить… я и так уже заведен. Я уже как пару месяцев заведен. У меня давно не было секса.

Из башки вылетает все, что она натворила. И все, что между нами было. Сейчас это просто девка, с которой я могу спустить пар. А потом я выставлю ее за дверь так, чтобы у нее не возникло больше желания прийти ко мне за сахаром.

Подхожу к ней близко, обхватывая за талию, и Маша замирает. Хочет повернуться, но я не даю. Не хочу видеть ее лицо. Прохожусь ладонью по впавшему животику, радуясь отсутствию наслаждения от этого движения. Член напрягается мгновенно, но сейчас я трахнул бы кого угодно. Воздержание – опасная штука.

Отодвигаю тонкую полоску кружева с ее задницы, освобождая себе место, и тут вспоминаю про контрацепцию. Член пульсирует, тяжесть в яйцах причиняет боль. Бежать в комнату на второй этаж за резинкой не хочется. Но я никогда не был так глуп, чтобы не предохраняться. Разворачиваю Золотареву к себе лицом, давя на ее плечи. Она понимающе опускается на колени. Развратный рот моей первой девушки принимает меня полностью. Не помню, чтобы она умела так раньше. Чувствую головкой ее сглатывающие движения и закрываю он наслаждения глаза. Нет, я не хочу смотреть на нее. Мне противно от того, что я делаю, словно я снял девку в дешевом борделе. Но физиология берет свое, и я хватаю ее голову, вбиваясь в горло. Лицо Маши краснеет от нехватки воздуха, даю ей немного свободы, после чего вдалбливаюсь снова. Кончаю в самое горло, смотря, как она проглатывает сперму. Даже не захлебнулась. Да, девочка, подарившая мне первый поцелуй поднаторела в плотских утехах. И от осознания этого кайф получается неполноценным, словно минет мне делает затасканная девка и происходит это в придорожных кустах.

Золотарева расслабляется, откидываясь спиной на дверцы шкафа, и стирает мои остатки с губ тканью платья. Натягиваю боксеры, достаю сахарницу с полки.

– Держи, хорошая работа, заслужила, – мне не хочется больше видеть ее в своем доме. – Дверь закрой за собой.

Покидаю кухню, надеясь, что девушка уйдет, но она бежит за мной. Буквально. Бежит, прося остановиться. Настигает меня посреди круглого холла, где стоит рояль, за которым проходили в детстве наши совместные уроки. Замираю, стараясь не чувствовать тепла ее ладоней.

– Прости меня, Лешенька. Все было так давно. Забудь, – шепчет голос, когда-то вводивший меня в состояние экстаза. – Давай просто жить дальше.

– Жить?

Разворачиваюсь, отталкивая от себя хрупкую фигурку.

– С тобой жить? Ты себя слышишь? – отвращение к ней побеждает неудовлетворенную похоть и воспоминания о моментах единения. – Да после тебя в венеричку бежать впору, а ты жить.., – злобно усмехаюсь, потому что мне безразлично, что я делаю ей больно, или должно быть безразлично. – Ты че с собой сделала? Дешевка из придорожного леса и та не так затаскана…

– Будто у тебя никого не было за это время? – орет девушка от обиды и кидается на меня с кулаками.

Ловлю кулачки с остро выпирающими костяшками пальцев, стараясь не рассмеяться ее жалкой попытке напасть на меня. Тащу к зеркалу у дальней стены комнаты сопротивляющееся невесомое тело.

– Посмотри! – тоже ору, злость на мечты, растоптанные ей, не позволяют мне разговаривать нормально. – Смотри на себя, тварь! – толкаю к зеркалу, и ее взгляд останавливается на собственном отражении. – Смотри, во что ты превратилась! Что это? – стискиваю тонкое предплечье, отмеченное чьей-то пятерней, – а это? – бешеным движением сдергиваю с нее тонкую ткань платья, кряхтящую от разрыва, обнажая грудь, с которой еще не успела сойти краснота от ее ночных приключений. – Нравится быть пьяной подстилкой, так будь.., – успокаиваюсь, увидев как из темноты ее карих глаз бежит тонкая соленая струйка. – Но мне такая не нужна.

– Что ж ты от минета не отказался? – пытается фыркнуть, но выходит жалко.

– Хотел узнать, чему ты научилась. Молодец, кстати, не каждая шалава так сможет.

Не понимаю, зачем говорю это. Мне казалось, я давно остыл к однокласснице. Не хочу срывать на ней злобу. Она не виновата, что не может долго держать ноги сдвинутыми. Может, просто натура такая?

Почему ладони тянутся к ней сами? Мне нужно успокоить ее. Не хочу, чтобы она ревела. Но заставляю себя сделать пару шагов прочь, оставляя ее позади.

– Леш, – я не должен останавливаться, но ноги замирают у лестницы, – я люблю тебя.

– Откуда тебе знать, что это такое?

В ответ на жалостливое выражение ее лица, на моем проскальзывает усталая усмешка. Мы уже проходили это. Она клялась, что любит, а я верил и прощал. Больше не могу.

– Ты мне нужен, – она садится на корточки, оперевшись спиной о зеркало, настораживая меня потерянным взглядом.

Никогда не видел ее такой потрепанной и потерянной.

– Приведи себя в порядок, Маш, – нет, я не подойду к ней и не стану спрашивать, что произошло в ее жизни такого страшного, что она перестала на человека походить. – И прекрати пугать местных по ночам, знаешь же, тут старики одни и дети.

– Да пошли они все, – Золотарева грустно смеется, поднимается с паркета, снимает продранное платье, откидывая его к роялю. – И ты пошел, Кобарь… сам прибежишь.

И вот так, в одних кружевных трусиках, девушка, обещавшая мне спокойную семейную жизнь, покидает мой дом через парадную дверь. Идти ей всего ничего – метров пятнадцать, и скорее всего, на улице даже никого не будет в этот час. Но мысль о том, что девушка, с которой одной у меня были отношения, идет по поселку в одном белье, мне неприятна.

Глава 2

***

Жизнь в доме Романовых кипит. Джес, сестра Тины, привезенная из Америки, гоняет по двору на детском розовом кабриолете, подаренным ей Самойловым, и отличающимся от настоящего разве что размером. Саня, брат Юрана, привезенный из Англии, подтягивается на турнике, установленном во дворе. Похоже, мой друг зорко следит за братом, а это значит только, что парня можно пожалеть.

Никогда не подумал бы, что Романов вообще способен на такое. Он настоящий глава семьи. Своих детей у них с Тиной нет, но, я думаю, это не за горами. Если, конечно, девушка оправится от потрясений, на что я очень надеюсь.

Во всяком случае, она уже не выглядит такой забитой и потрепанной, как еще год назад. На ее кукольном лице снова румянец, и рука, держащая чашку чая, не трясется. Я рад видеть ее такой. Я люблю эту девчонку. Она влилась в нашу компанию в одиннадцатом классе, но сейчас такое чувство, словно всегда была в ее составе.

По большей части я заехал повидаться с ней, потому что с Юркой мы виделись по пути с аэропорта домой, куда он меня довозил.

Жаль, что Самойлов укатил к бабуле в Лос-Анджелес, а Коршун еще в Крыму. Я бы хотел повидаться с ними тоже.

Не представляю свою жизнь без четырех этих людей.

Хотя, вот как раз от Коршуна то и отдохнуть неплохо. Служить вместе с крылатым – удовольствие двухстороннее.

Делюсь планами на поездку в Ижевск, запланированную на вечер. Там меня ждут родители мамы, которых я не видел уже три года. Жалко стариков, я у них один, так что пока выдалось свободное время, я должен съездить к ним. Тем более, места там красивые. Сам городок ни о чем, и кроме музея стрелкового оружия, которое там и производят, посмотреть не на что. Зато в летний период дед с бабушкой живут на даче, расположенной на берегу реки Кама, в нескольких километрах от города. До воды от их дома рукой подать. Я обожал в детстве это место. Будет приятно снова побывать там.

– Возьми меня с собой, – смотрю на младшего Романова. – Я хочу увидеть страну. Я нигде, кроме Москвы не был. Юра опять хочет меня отправить в Лондон, а потом в Испанию с Джес и ее гувернанткой. А я хочу увидеть Россию.

Парень вытирает посыревшую от тренировки голову полотенцем и оставляет его на плечах. Выпивает стакан лимонада, садится на диван рядом с Тиной. Та боязливо смотрит на меня, а затем переводит взгляд на парня.

– Саша, давай спросим у Юры, разрешит ли он.

– Может вы сначала у Лехи спросите, нужен ли ему попутчик?

Юран заходит в холл, где мы пьем чай с тортом, который я притащил ребятам, и большую часть которого поглощает Тина. Круто, что в ней, наконец, проснулся былой аппетит. На руках друг несет малышку, которая уже накаталась на подаренном Олегом произведении искусства. Девчушка спрыгивает с рук и несется ко мне с объятиями. Да, мы успели подружиться. У нас с пацанами негласное соревнование за детское сердце младшей Орловской, раз уж сердце старшей удалось заполучить только Романову. Так что каждый из нас старается выпендриться подарком или веселым времяпрепровождением с малышкой. Сане достаются тренировки, спортивные матчи, стрельбы, которые мы можем дать ему. Юран запретил с ним сюсюкаться.

– Малыш хочет увидеть нашу Родину, – улыбаюсь, вкладывая в рот Джес кусочек торта, – я только "за". Там круто, – смотрю на Саню, – красиво, спокойно. В реке искупаешься. Свожу тебя в музей Калашникова, сможешь пострелять из всех орудий. А по дороге остановимся в нескольких городах.

– Ко скольки мне надо быть готовым? – малыш вскакивает с дивана, разминая руки, показывая готовность к поездке.

– Я заеду за тобой часов в десять.

– Круто, я пошел вещи соберу.

– Веди себя достойно, – орет Юран парню вслед. – Не опозорь нашу фамилию.

– Считаешь, твою фамилию еще можно реабилитировать в глазах моих стариков?

– Дружище, передай им, что мне до сих пор стыдно.

Переглядываемся с Романовым и не можем сдержать смеха.

Стыдно не одному Романову. А нам всем.

Мы как то ездили с парнями в гости к деду с бабушкой. Нам тогда было по пятнадцать. И поскольку это город, где производят великий и славный АК (автомат Калашникова), нас вызвался повезти сам генерал Коршун (чему его сын, конечно, не обрадовался). Но генерал слишком сильно хотел повидаться с легендарным конструктором, с которым знаком, так что отвертеться от такого водителя не было ни единого шанса. Тем более, что генерал провел нам экскурсию по музею, увез на дачу и больше мы его не видели.

Мы круто проводили время, помогая бабуле со вскапыванием огорода, а деду Васе с перестройкой бани, чем заслужили по рюмашке его самогона. Вот только рюмашки нам оказалось мало, и Романов, дождавшись, когда старички уснут, залез в подпол, и стащил там две бутылки самогона. Мы пили его стаканами, потому что в пятнадцать лет были слишком круты, чтобы переживать о том, что нажремся, и мозгов у нас было не слишком много, чтобы думать, будто какая-то мутная водичка может свалить нас с ног. Закусывали мясом и испеченной в костре картошкой. Опьянения не чувствовали, пока во двор, где мы восседали вокруг костра, не вышел дед. Тот сразу понял, чем мы тут занимаемся, и пытался нас разогнать. Вот тут в наши юные головы алкоголь ударил со всей своей страшной силой. Коршун моментально улетел на реку, Самойлов скрылся в кустах, я удрал в подпол, а Романов, ухватив целую бутылку самогонки, забрался на крышу, хватаясь за бревенчатые выступы дома. Дед Вася искал нас, шастая по улице с дубинкой, но никого не нашел, поэтому весь свой гнев сосредоточил на Юране, требуя, чтобы тот немедленно спускался, но парень лишь орал во все горло "Врагу не сдается наш гордый варяг", распивая заветный напиток прямо из горла. Дед кидал в него всем, что попадалось под руку, но парень умело уворачивался, удивительно легко маневрируя на острой крыше. Дед проклял московское воспитание и уселся на крыльцо в ожидании. Когда-то Романов сам должен был спуститься. К этому моменту Юран перешел на "Взвейтесь кострами, синие ночи", чем разбудил бабулю, и вызвал Коршуна, который не может оставаться равнодушным к советским песням. Так что Мишаня, сырой от ночного купания в Каме, пробрался по кустам, и в обход деда забрался на крышу, присоединившись к распитию и песнопениям. Я, дождавшись, когда бабуля выйдет на улицу, вылез через окно и тоже забрался к пацанам. Последним к нам полез Самойлов, его дед вычислил, пытался схватить за ногу, но мы угрожали скинуть его перегонный продукт с крыши, чего он допустить, конечно, не мог. Так что мы отвоевали эту пьяную ночь и до утра орали песни на крыше, чем вызвали переполох в поселке. Соседи то и дело выглядывали из окон и даже подходили к дому. Кто-то умолял нас спуститься и замолчать. Некоторые угрожали вызвать милицию. Один старик кидался в нас камнями, но попал в окно, поэтому был вынужден прекратить.

Мы спустились, только когда бутылка совсем опустела. Мы были вусмерть пьяны, так что на второй этаж, где ночевали на разложенных на полу матрасах, просто заползали. Бабуля заботливо поставила рядом несколько тазиков, которые нам ой как понадобились, и ведро ключевой воды с ковшом. Весь следующий день валялись, не в состоянии даже спуститься за едой. Так что бабушка принесла нам целую кастрюлю куриного бульона с домашним хлебом, которая была опустошена нами за пять минут. Коршун бережно затер остатки последней коркой.

К ночи более или менее отошли. Старички уже спали, так что нами было принято решение идти на реку. Было необходимо прийти в себя, ведь оказалось, что хитрый Романов спер не две, а три бутылки самогона. Одна из которых все еще была припрятана в кустах, известных только ему, и ждала нас. Набрав на кухне вареных яиц, картошки и котлет, мы пошли на реку, прихватив по дороге дедушкин продукт. И снова напились.

Вот только домой мы вернулись втроем. Романов исчез по дороге. Так что до следующего утра мы, как три придурка, таскались по поселку, выкрикивая имя друга, чем снова вызвали переполох и гнев деда. Романов же преспокойно вернулся ближе к утру, довольный как отъевшийся на помойке кот. Назвать место своего пребывания он отказался, так что мы не разговаривали с ним весь следующий день. Но этого и не требовалось, потому как вторая самогонная ночь сказалась на нас еще хуже. Мы снова провалялись на втором этаже, вызывая деревенских духов рвотными позывами. Зато по тому, что на следующее утро полотенце Романова вернула соседская дочка Настя, приехавшая на каникулы после сдачи сессии, стало ясно, где провел ночь наш друг.

Следующие четыре дня дед гонял нас хлеще, чем командир моей части. Мы отмыли до блеска весь дом, закончили с баней, вспахали, выпололи весь огород. А за то, что вызвали возмущение общественности, привели в порядок поселковую детскую площадку, отремонтировав давно разрушенные качели, песочник и карусель. Выкрасили все красками, которые тащили местные, а Коршун, будучи неплохим художником, даже нарисовал везде персонажей из детских мультиков, чтобы порадовать малышей.

В общем, расположение дачников нам удалось вернуть. Но общее впечатление мы оставили отнюдь не положительное. Бабуля до сих пор называет Романова демоном, полагая, что уворачиваться на крыше от кидаемых в него предметов никто иной не смог бы. А в поселке сложилось стойкое мнение, что в Москве забыли, как воспитывать детей, и подрастающее там поколение потеряно.

***

Даю Сане порулить на трассе, свободной от московских пробок. Парень радуется. Ему уже пятнадцать и он неплохо водит, но я все равно пристально наблюдаю за ним, не давая разгоняться. Береженого Бог бережет. Со мной он чувствует себя свободнее, чем с братом. Все-таки Романов тиран, и тут уж ничего не поделаешь. Перед постом ГИБДД меняемся местами. Останавливаемся в придорожных закусочных и у пары рек, встречающихся по дороге. На улице тридцатиградусная жара, и хотя в салоне моего Рендж Ровера климат-контроль, нас тянет освежиться в прохладной воде местных речушек.

Я хотел остановиться в каком-нибудь отеле, но Саня предложил поспать пару часов на природе. Порыв парня узнать нашу страну, в которой он живет без малого пять лет, я решил поддержать, так что сворачиваю с федеральной трассы на небольшую проселочную дорогу и выезжаю к берегу реки Волга. Слава навигатору, потому что эта дорога мне не знакома, обычно я летал на самолете. Не знаю, что меня дернуло поехать в этот раз на машине. Возможно, желание показать младшему Романову просторы его Родины. И желание окупается энтузиазмом парня, который читает в интернете информацию обо всех мало-мальски значимых местах, увиденных по дороге. У Коршуна случился бы патриотический оргазм, будь он сейчас с нами.

Покупаем в небольшом супермаркете пару покрывал, дорожный мангал и замоченное мясо. Ехать нам еще около восьми часов, так что мне лучше отдохнуть.

На берегу реки тихо и спокойно. Людей нет. Чувствую себя дикарем, оказавшимся на необитаемом острове. После съеденного мяса засыпаю на пару часов. Просыпаюсь от голоса Сани, объясняющего по телефону брату, что с ним все в порядке. Смеюсь. Юран бесился, как ненормальный, когда узнал о существовании брата и о том, что тот свалился на его плечи. А теперь названивает, как строгий родитель.

Беру мобильник из рук Сани.

– Заканчивай названивать. Он же не один!

– Я чувствую, ты пускал его за руль!

Ржу. Как Романов чувствует это?

– Ну и что? Тебя тоже пускали за руль в этом возрасте. И вообще, прекрати кудахтать, как старая наседка, – я возмущен подобным недоверием. – С твоим парнем ничего не случится. Я слежу за ним.

– Ладно, – успокаивается "наседка" Романов, – но помни, я слежу за тобой. Только попробуй споить его.

– Блин, Романов, займись чем-нибудь полезным, дай парню продохнуть.

– Я хочу, чтобы вы звонили мне каждый день, – требует Юран.

– А я хочу, чтобы тут сейчас оказались две горячие телочки, но этого же не случится.

Слышу в трубке смех друга.

– А будешь названивать, мы выключим оба мобильника, – угрожаю.

– Если я не смогу дозвониться до брата в течение часа, то через два часа вас найдет моя ГБР. А теперь можешь мечтать дальше.

Парень скидывает звонок. Валюсь обратно на покрывало, возвращая телефон Саньку. Да, его брат может это сделать. Служба его безопасности работает четко. Он и сам так жил, когда был подростком. С него глаз не спускали, и в любую минуту могли увезти куда-нибудь. Это связано с бизнесом его отца, теперь перешедшим ему. Не удивлюсь, если в часах или мобильнике Саши есть какое-нибудь отслеживающее устройство. Чертов параноик.

– Я прогуляюсь немного, – сообщает мой подопечный. – Хочу разведать, что тут есть.

– Далеко не уходи, – прошу я.

– Лех, – парнишка, как две капли воды похожий на моего друга, закатывает глаза, – ну ты то не будешь строить из себя строгую мамочку?

– Нет, я твой строгий папочка, – говорю парню и иду в воду.

Продолжаем путь сразу, как парень возвращается. По дороге болтаем. Мне интересно, что происходит в его жизни. Своих братьев и сестер у меня нет, так что этот парень мне как родной. Саня и Джес вообще первые дети в нашей компании, так что они нам всем интересны. Кроме того, он учится в нашей школе, и рассказывает о людях, знакомых мне. Рассказ о физруке особенно интересен. Когда мы учились в школе, он был кошмаром Юрана, доставал его везде и всегда. Теперь переключился на младшего брата. Вот только Саня не умеет сдерживать свои эмоции так, как его старший брат, он гораздо более мягче. Может, оно и к лучшему.

Останавливаемся еще пару раз в кафешках. Так доезжаем до дачи деда Васи, где нас уже ждут.

– Я помню это лицо, – шепчет баба Марина, обнимая меня. – Лешенька, твой друг, сбежавший из Ада так и не вырос?

– Нет, бабуль, – смеюсь, приподнимая старушку в воздух, – это его брат, Саша. Он нормальный. Я решил показать ему родные просторы.

Бабуля недоверчиво рассматривает моего, ничего не понимающего, подопечного. Дед Вася делает вид, что совсем не скучал, напуская на себя грозную хмурость. Но ему не обмануть меня. Они ждали меня, потому что больше им ждать некого. Их дочь умерла, только родив меня. Других детей у них нет.

– Давай же, дед, обними меня, я же вижу, ты хочешь, – подхожу к старичку, разводя руки в разные стороны для объятий.

– Как служба?

Старик борется с желанием, написанным на морщинистом лице. Держит осанку. Но я все равно обнимаю его, целуя в щеку, как и бабулю. И сам не думал, что так соскучился.

– Все круто. Скоро отправлю вас в Крым. Присматриваю там домик.

– Старые мы уже кататься, – ворчливо отвечает старик. – Ты лучше сюда чаще приезжай, а то бабка плохая уже, все тебя ждет.

И он прав. Бабушка, действительно, выглядит не лучшим образом. На ее голове не осталось ни одного цветного волоска. Она совершенно седа. А ведь именно от нее мне достались светло-коричневые волосы. Мне становится стыдно. Получается, я совсем забыл их. А им тем более обидно, что живу я с другим дедом. Но что поделать? Они сами отказались переезжать в Москву, когда им предложили.

Осматриваю отремонтированный дом. Кровля обновлена. Крыльцо полностью переделано, еще пахнет свежей древесиной. Я посылаю деньги старикам ежемесячно. Зимой перевел крупную сумму специально на ремонт дачи. Теперь вижу, что ремонт был произведен. Еще бы, я сам нанял целую бригаду строителей, чтобы старики не смогли увильнуть. Им провели газ и установили обогреватели. Дом полностью утеплили. Так что они могут жить тут теперь круглый год, как и хотели.

Бабуля откармливает нас шаньгами с домашней сметаной, обещая на завтра перепечи. Саня, только выйдя из-за стола, предлагает деду помощь в покраске оградок для грядок. А я даже не увидел, что дед что-то красил, когда мы приехали. Ладно, раз уж он такой работяга, и его молодой организм не устал, то я могу отдохнуть с дороги за нас двоих.

На втором этаже все тоже обновлено. Я обожаю это место. Чердачная комната обита новенькой вагонкой, два больших окна занавешены простыми льняными занавесками. Посередине поставлена новая большая кровать, а по углам два дивана. Небольшой столик и шкаф. Больше тут ничего нет. Ни телека, ни радио. Это хорошо. Не хочу, чтобы меня что-то отвлекало. На одном из диванов валяются мотки шерсти и недовязанные шерстяные носки. Улыбаюсь. В детстве мне нравилось смотреть, как ловко бабушка орудует спицами. Никогда не мог понять, как это делается. Для меня появление на свет вязаных вещей – волшебство.

Открываю оба окна, чтобы впустить свежий воздух. Расправляю диван. Кровать оставляю Саньку. Гостям лучшее.

Не думал, что так устану с дороги. А может после плотного приема пищи меня так разморило, в общем, засыпаю моментально.

Просыпаюсь от жажды. На улице темно, почти ночь. Натягиваю шорты. Спускаюсь. Бабушка уже спит. А деда с моим попутчиком нигде нет. Куда они делись? Может, на Каму ушли? Дед заядлый рыбак.

Беру фонарик, так как поселковые дороги не освещаются, захватываю полотенце и спускаюсь по небольшому склону к берегу реки. Никого. Что очень даже неплохо. Можно насладиться тишиной и спокойствием. Мне не хватало этого. Не смотря на ночное время и легкий ветерок, на улице душно, и температура опустилась не сильно. Мне нравится прислушиваться к шороху листвы и смотреть на блики луны, отражающиеся в резвом течении реки. Окунаюсь в воду несколько раз и устраиваюсь в кустах, разложив полотенце. Пялюсь на звездное небо. Хорошо тут. Надо почаще приезжать. А еще надо было захватить пива, сейчас я не отказался бы немного захмелеть. Ладно, завтра сгоняю до магза.

Отвлекаюсь на шорох справа. По склону ловкими прыжками спускается женское тело. В темноте не видно лица, зато отчетливо вырисовывается стройный силуэт, останавливающийся у самого берега. Наблюдаю, как девушка скидывает с себя легкое платье, оставаясь совершенно нагой. В свете луны стройное тело со спускающимися по плечам пышными волосами выглядит заманчиво. Нет, не просто заманчиво. Член каменеет моментально. Не могу оторвать от нее взгляд. Она проводит ладонями по выпуклым бедрам, тоненькой талии, сжимает небольшую грудь с ярко выделенными сосками, закручивает волосы в култышку на макушке и маленькими шажками входит в воду. Взвизгивает от сносящего ее течения, а затем окунается. Некоторое время борется с течением, плывя против него. Мне видны тонкие ручонки, отчаянно сопротивляющиеся течению. Улыбаюсь тому, как она двигается на месте. Ей не удалось продвинуться даже на метр вперед. Течение в Каме действительно сильное.

Подумываю раскрыть себя, но решаю лучше понаблюдать. Когда еще увидишь такую русалку? И вообще, нехрен по ночам голышом купаться. Поправляю член, упирающийся в мокрую ткань плавок, подавляя желание подрочить. У меня не было секса два месяца. Минет в исполнении Золотаревой не в счет. Такому длительному воздержанию я еще не подвергал свое тело. Перебираю в голове знакомых девчонок поселка и не могу понять, кем из них может быть эта русалка. Беззвучно смеюсь, представляя, как завизжит девушка, когда я выпрыгну из кустов, словно какой-нибудь маньяк. Решаю не делать этого. Не стоит пугать местных. А то будут потом выговаривать моим старикам что-нибудь снова про московское воспитание или отсутствие такового. Вот только девушка слишком заманчиво расслабляется, и лежа на спине проплывает несколько метров вниз по течению. Два небольших холмика ее грудей возвышаются над водой. Сглатываю. Черт, я слишком возбудился. Я же взрослый мужик! А не подросток, идущий на зов члена. Я должен уметь контролировать себя!

Русалка медленно, стараясь не дать течению сбить себя, выходит обратно на берег. Несколько минут стоит, подставляя хрупкое, кажущееся прозрачным тело, легкому ветру. Поднимает руки вверх, начиная кружиться вокруг себя. Ночную тишину рассекает ее мелодичный смех. Звук словно окутывает меня. Я не могу оторваться от этого зрелища. Она подпрыгивает, хлопая себе в ладоши, и ее аккуратная грудь покачивается. Я хочу остановить ее, втянув сосок в свой рот, когда она будет сидеть на мне, и я буду врезаться в нее членом, погружаясь на всю длину. Пальцы застывают от желания сжать ее бедра. Я должен узнать, кто она. А ей лучше уйти сейчас, потому что я не железный.

Девушка, разрезая тишину новым порывом смеха, забегает в реку, высоко поднимая ножки, и распинывает ими воду, ловя руками ее брызги. Пытается раскрепоститься? Или она проделывает это каждую ночь? Я хочу наблюдать эту картину как можно дольше. Ее первобытное веселье только распаляет меня. Но вот она умывает лицо водой и снова выходит. Теперь уже не кружится. Поднимает с земли полотенце, медленно впитывая им влагу с кожи, затем наматывает вокруг себя, скрывая от меня великолепное тело, кажущееся в свете луны созданным из влаги. Усаживается на берегу, поднимая голову к небу, и я снова слышу ее голос, мелодично и проникновенно читающий знакомые мне строки:

В час невеселый и веселый

пусть так живу я и пою,

как будто на горе высокой

я перед Волгою стою.

Я буду драться, ошибаться,

не зная жалкого стыда.

Я буду больно ушибаться,

но не расплачусь никогда.

Сам не понимая того, дочитываю стихотворение Е.Евтушенко "Волга", выученное еще в школе, вместе с ней:

И жить мне молодо и звонко,

и вечно мне шуметь и цвесть,

покуда есть на свете Волга,

покуда ты, Россия, есть.

Русалка вскакивает, всматриваясь в кусты. Я понимаю, что рассекречен, так что встаю, повязывая полотенце поверх плавок, подбираю с земли шорты и выхожу.

– Ты все это время тут сидел? – в свете луны видны широко раскрытые глаза на испуганном лице.

– Да, – осторожно подхожу к девушке, которая и не думает убегать, – извини, я хотел сказать, что ты не одна, но ты выглядела великолепно и я просто не смог заставить себя остановить тебя. Не бойся, – закидываю шорты на плечо и выставляю перед собой ладони, чтобы она видела, что в них ничего нет, – я не маньяк.

– А так и не подумаешь, – шепчет она. – Ты наблюдал за мной?

– Каюсь, – опускаю голову. – Прости, я просто сидел в кустах, обсыхая, не думал, что кто-то еще может прийти сюда.

– Ты должен был сказать, что ты тут!

– Почему мы говорим шепотом? – спрашиваю тоже шепотом, как идиот.

– Не знаю!

– Так давай говорить нормально, – откашливаюсь, и продолжаю уже нормальным голосом. – Я Леша. Приехал только сегодня, в гости к бабушке.

– А! Ты внук бабы Марины! – вскрикивает девушка. – Они говорили, что ты скоро приедешь! Они с дедом Василием очень тебя ждали. Боялись не успеть ремонт дома. Кстати, ты должен мне, я помогала твоей бабушке делать уборку!

Девушка поправляет полотенце, покрепче цепляя его на груди.

– Можешь просить все, что угодно, – я абсолютно искренен в своей благодарности за помощь старикам.

– Ну… еще ты видел меня голой, так что я тоже должна увидеть тебя.

– Что?

Она же шутит? Нет, не шутит. Ее лицо совершенно серьезно. Комплексов у меня нет, я прохожу медосмотры ежемесячно, так что могу раздеться в любом месте, перед кем угодно. Но… она хоть понимает, во что вовлекает себя?

– Что слышал. Раздевайся и беги в реку! – требует русалка, так и не назвавшая мне своего имени. – А потом будешь кружиться, и читать стихи, как я!

– Ты ведь не серьезно?

– Абсолютно серьезно. Это за то, что ты наблюдал за мной как маньяк. А за помощь в уборке твоей комнаты завтра ты свозишь меня в магазин и поможешь выкорчевать старую яблоню. Или ты боишься ручного труда, столичный мальчик?

Что? Столичный мальчик? Боюсь ручного труда? Нифига себе заявления! Вот тебе и русалка! Чертов язык…

Девчонка смотрит на меня с вызовом в глазах и победной улыбкой на маленьких губках. Решаю сбить с нее явно напускную важность.

– А ты уверена, что сможешь просто наблюдать за мной, когда я буду голым? – говорю нагловато, ибо не могу позволить какой-то девчонке помыкать собой. – Потому что я, пока наблюдал, мысленно трахнул тебя во всех известных мне позах.

Ухмыляюсь, когда гордо выпрямленные плечи русалки напрягаются, а скрещенные на груди руки вздрагивают и цепляются друг за друга сильнее.

Девушка молчит некоторое время, и я решаю, что переборщил и должен разбавить обстановку.

– Может быть я смогу отплатить за просмотр, проводив тебя до дома? А то вдруг я тут не один маньяк в поселке? А относительно поездки в магазин и работы в саду, я весь твой. Если ты, конечно, назовешь мне свое имя.

– Я.., – девушка сглатывает, так и не найдясь с ответом, – Аня. Твоя соседка через три дома.

– Замечательно, Аня, – улыбаюсь, стараясь не рассмеяться ее замешательству, мала еще девчонка, играть со мной в игры. – Теперь я провожу тебя. Но обещаю, у тебя еще будет возможность увидеть меня во всей красе.

Подталкиваю ее к склону, на который нам предстоит подняться, и как ни в чем не бывало, продолжаю:

– И я обязательно почитаю тебе стихи. И возможно, при этом я буду голым, но это зависит от того, как часто я буду видеть тебя по ночам в таком же виде, как сегодня.

Помогаю ей подняться по глиняному выступу, благодаря ее поскользнувшиеся ноги за возможность придержать ее тело за попку. Сам поднимаюсь без проблем.

– Прости, – тихо говорит девушка, когда я ровняюсь с ней, пристраиваясь к ее темпу. – Я не хотела грубить. На самом деле я очень испугалась, когда ты вышел из кустов. Я тут всех знаю. А тебя нет.

– Теперь мы знакомы, и тебе совершенно не за что извиняться, – успокаиваю ее.

Мне понравилось то, что она сказала. И нравится сейчас то, как она извиняется. Такая милая. Не могу угомонить желание прижать ее к себе. Перед глазами до сих пор ее прыгающая грудь.

А ведь она не откажет, если я прямо сейчас обниму ее. Вот только мне хочется наблюдать, как она сама медленным движением будет стягивать полотенце с себя. И фетишист внутри меня требует, чтобы это происходило именно в свете луны. Да, я хочу видеть ее именно так.

– Ты правда поможешь мне завтра? Ненавижу ездить за рулем по этой дороге. Тут столько ям и ухабов, и после каждой поездки приходится загонять машину в мастерскую.

– Конечно помогу. Мне все равно нужно будет в магаз. И я не могу позволить тебе думать, что столичные мальчики боятся ручного труда, так что я разберусь с яблоней, чего бы мне это не стоило, – посмеиваюсь, всматриваясь в темноте в тонкие черты ее профиля.

Острый маленький носик, и длинные ресницы. Худые плечики, к которым хочется прикоснуться, чуть подрагивают. Стесняется меня. А меня тянет к ней все больше. Только вот не пойму, меня тянет от длительного воздержания, или от романтичной ночной обстановки? А может потому, что от нее пахнет летней ночной прохладой.

Она молчит всю дорогу. И я тоже не произношу ни слова. Но не стесняюсь разглядывать ее, когда придерживаю раскинувшиеся вдоль тропы ветки вишневых деревьев, чтобы не задеть их сочные плоды.

Мы входим в сад, окружающий простой летний домик. Она прикрывает невысокую белую калитку. На крыльце горит свет, и я замечаю потрепанный зеленый Шевроле, стоящий под раскинувшимися ветвями высокой яблони. Сомневаюсь в своих силах, если именно ее мне предстоит выкорчевывать. Я этим никогда не занимался. Но я сделаю это все равно, потому что не могу позволить ей думать, что я нихера не умеющий столичный мальчик, каким она представляет меня.

– Тут я живу, – девушка останавливается у крыльца, и мы некоторое время смотрим друг на друга молча. – Спасибо, что проводил, – тихо выговаривает она.

– Не за что.

Замираю, рассматривая ее лицо, которое теперь, в свете лампочки открывается для меня во всей своей миловидной красоте. К высокому ровному лбу прилипла завившаяся от воды прядка рыжих волос. Убираю ее, открывая маленькую родинку на линии роста. На левой щеке, чуть ниже скул, тоже родинка, чуть больше первой, провожу по ней пальцем, не в состоянии оторвать взгляда от наполненных желанием бирюзовых глаз. Я никогда не видел глаз такого цвета. Радужка чуть темнее, отдает синевой. Или это так играют со мной сумерки? Я словно погружаюсь на дно океана, несознательно нагибаясь к ее лицу. Но тут же осекаю себя, выпрямляясь.

– Спокойной ночи, – хриплю от возникшего в горле комка.

Поворачиваюсь, делая шаг по направлению к калитке.

– Не хочешь чаю?

Воздаю хвалу небесам, потому что я только этого и ждал. Это же приглашение на "тот" чай? Я правильно понял? Потому что если сейчас она поставит передо мной чашку чая с вареньем, я всплакну. Разворачиваюсь.

– Чаю? – всматриваюсь в бирюзу ее глаз, замечая раздувающиеся маленькие ноздри на чистом лице.

Русалка слегка кивает головой. Уточнять о каком "чае" идет речь не стану. Не мог я ошибиться в ее намерении подарить мне эту ночь. Тем более, что покрытое загаром лицо загорается смущенной краской.

– От чаю я не откажусь.

Улыбаюсь, кладу руки на ее плечи и так завожу в дом. Она скинула бы их, если бы собиралась накормить меня вареньем.

– Подожди, – шепотом останавливает меня. – Ноги.

Указывает на тазик с водой, стоящий у входа. Ну да, забыл, где нахожусь. Мы босые, и наши ноги в глине. Мою их со скоростью света, потому что мне даже нагибаться больно – так окаменел член. А вот Анюта не торопится. Начинаю злиться, ведь в моей голове уже картина ее голого тела в лунном серебре. Вытираю ноги по ее примеру. Все-таки я в гостях, надо не уронить столичного достоинства, обо мне тут и без этого не идеальное мнение сложилось.

После процедур омовения ног, входим в старые сенки, и дальше в такой же старенький, скрипящий полом, коридор. Придерживаю девушку за плечи, словно боюсь, что она удерет и обломает меня.

– Мам! Внук бабы Марины приехал!

Крик звучит так неожиданно и громко, что я резко сжимаю ее хрупкие плечи и замираю.

– Ты охренела что ли? – злобно шиплю в ее ухо.

Нахера она меня притащила, если у нее тут родители? Издевается? Мстит за подглядывание? Вот маленькая затейница!

Но в погруженном в тишину доме раздается только ее веселый смех, отдающийся вибрацией в паху. Русалка разворачивается и невинно смотрит на меня, затихая.

– Прости, прости, – шепчет она, – я пошутила, – сглатывает, выпучивая глаза, – это у меня нервное. Тут нет никого. Я одна.

– Нихрена не смешно!

Шепчу, как малолетний придурок. Мне блин, двадцать восемь. А я, как школьник, родителей испугался.

– Прости, – Аня судорожно сжимает ладони в замок, – я, когда нервничаю, шучу невпопад. На похоронах бабушки три года назад пошутила над тем, как приятно видеть всю родню, сказала, что неплохо бы так почаще собираться, потому как и вкуснях много, и маленькое черное платье есть повод купить.

Взрываюсь хохотом. Она серьезно это сказала? На похоронах?

– А когда сестра ногу сломала, и ходить не могла, поднос с едой специально оставляла в нескольких метрах от нее, говоря, что она должна тренировать силу воли, если хочет похудеть.

Прислоняюсь спиной к деревянной стене, посмеиваясь. Девчонка, правда, нервничает. Нафига она мне все это рассказывает? Неужели непонятно, зачем я тут?

– А на последнем экзамене так нервничала, что предложила преподу раздеть меня догола, чтобы он убедился в отсутствии шпаргалок.

Она еще учится? Ей хоть восемнадцать есть? Она довольно высокая, достает мне до шеи. Но болтает как малолетка.

– Сколько тебе лет?

– Вчера исполнилось шестнадцать, – выдает она.

Вот же облом! Как у меня вообще на нее встал? Я же не извращенец! Вот телки пошли! Гребанная акселерация!

– Спокойной ночи, – резко разворачиваюсь к дверям.

– Леша, стой! – останавливает Аня. – Я шучу. Мне на следующей неделе двадцать. Я же говорю…

– Заканчивай нервничать!

Я взбешен. Эти ее шуточки меня до инфаркта доведут. Я уже усомнился в своей нормальности и испугался. Собрался к психологу идти.

– Не могу ничего с собой поделать. Извини.

– Пошли, – подхожу к ней, сжимаю ладонями ее плечи, – где твоя комната?

Я сейчас взорвусь. Мне нужна разрядка. И если она пошутит снова, я просто засуну член в ее рот.

Мы поднимаемся на второй этаж по скрипящей лестнице, и попадаем на небольшой чердак. Дом практически ничем не отличается от дома моих стариков. Только немного меньше и давно не видел ремонта. В углу стоит расправленный диван.

– Быстро в душ, и обратно, – командую я, чтобы она, не дай бог, снова не начала шутить.

– Леш, ты что, это же огород, какой тут душ?

Ах да, опять забыл, где нахожусь. Цивилизация не касалась этого места. Наплевать. Мы оба только что из реки.

– Встань сюда, – подвожу ее к окну, в которое попадает лунный свет, в котором я хочу видеть ее. – Ты будешь медленно снимать с себя полотенце, и делать все то же самое, что делала на берегу. Я хочу видеть это снова.

Свет не включаю, иначе она от нервов меня до смерти "зашутит". Да он и не нужен мне сейчас.

Плевать, что я веду себя, как чертов извращенец. И плевать, что романтика, царившая на берегу осталась там. Она сама виновата. Нефиг было юморить.

– А меня никто не увидит? – смущается русалка.

– Да кто будет сюда пялиться? Начинай!

Скидываю с себя полотенце, кидаю надоевшие шорты на пол, и разваливаюсь на диване.

Анюта снимает полотенце одним движением. Довольно грациозным, но слишком быстро. Поднимает руки вверх, вытягивая великолепное тело. Кружится несколько раз. Вот вроде все, как на берегу, но чего-то не хватает. Сейчас она зажата. Стесняется – ничего не поделать. Все-таки на берегу она была естественной, считая, что одна. Придется моему фетишисту довольствоваться тем, что дают.

А когда она подходит ко мне, опускаясь на диван я понимаю, что нет… это не "довольствоваться"… я наслаждаюсь этой ее зажатостью и стеснением. Тем, как мило заливаются румянцем ее щеки, опаской, с которой она приближается ко мне. Есть в этом что-то безумно возбуждающее, кружащее голову. В легком прикосновении ее губ к моим. И в том, как она увильнула от настоящего поцелуя, не пустив мой язык в свой рот, словно никогда не целовалась так раньше. Но мне нужно попасть туда, почувствовать ее вкус. И я не тороплюсь начать трахать ее, забывая про пульсирующий член. Медленно изучаю губами ее тело, пахнущее летней ночью. Девушка затихает совсем, чуть потрясываясь. Наслаждаюсь вкусом ее груди, втягивая маленький розовый сосок, кайфуя от того, как закрываются глаза шутницы. Спускаюсь губами к плоскому животику, уже раздвигая руками ее бедра. Я хочу попробовать ее вкус. Если ее запах сводит меня с ума, то от ее вкуса я попаду в рай. Целую внутреннюю часть бедер, подбираясь к заветному месту и провожу языком по розовым влажным складкам ее промежности, натыкаясь на крохотные острые волоски. И это сейчас не важно. Эта девушка великолепна. Она мутит мое сознание. Я забываю все, что было в моей голове от ее вкуса, ее запаха, от прикосновений к ее коже. Она перестает дышать, замирая от ощущений, которые я дарю ей. И мне нравится это молчание, потому что ее тело реагирует напряжением, говорящим лучше любых слов. Животик вжимается сильнее, и я кладу на него ладонь, чтобы ощутить, как он отреагирует на приближающуюся разрядку, ведь мой язык уже чувствует пульсацию клитора. Втягиваю его губами, обводя языком, и животик под моей ладонью пульсирует в такт розовой горошине. Под протяжный тихий стон русалки ввожу во влагалище средний палец, прижимая его к лобку, чтобы ощутить пульсацию и там. В ней тесно. Слишком. Второй палец помещается с трудом.

Да не может этого быть! Ну нафиг!

Поднимаю к ней глаза и по испуганному затуманенному оргазмом синеющему взгляду понимаю, что чуйка не обманула. Вот почему она так нервничала. Как до меня раньше не дошло? Где, блин, была чуйка раньше? Девчонка девственница.

Она реагирует на мой вопросительный взгляд легким кивком. Она поняла, о чем я молча спрашиваю ее.

– Какого хера ты не сказала мне?

Я взбешен. Не нужны мне сейчас эти девственные заморочки. Я не хочу брать на себя такую ответственность. Я хотел просто потрахаться и забыться. А быть первым парнем девушки, значит открыть ей дверь в мир секса, и, желательно, не кинуть ее сразу после окончания траха.

– Прости, я забыла справку от гинеколога у гинеколога, – выговаривает она, сжимая мои пальцы сильнее и выгибаясь, потому что я с психу давлю ими на лобок сильнее.

Романтика, блин.

– Ты ведь уже начал, просто доведи дело до конца, или я буду шутить над этим вечность.

– Ладно, расслабься, – прошу я. – И скажи мне, если будет больно, или некомфортно, или даже просто неуютно. Хорошо?

Аня кивает. И я с сильнее проступающим желанием присасываюсь обратно к ее промежности, орудуя пальцами во влагалище, растягивая его. Сам не понимаю, почему так кружит голову, и почему прикосновения к ней доставляют наслаждение, давно не испытываемое мной при сексе. Это первая девушка, после Золотаревой, с которой я испытываю подобное.

Вхожу в нее медленно, проталкивая головку и доставая ее несколько раз, продвигаюсь осторожно, наблюдая, как расширяются ее зрачки от каждого заполняемого сантиметра. Останавливаюсь ненадолго, давая ей привыкнуть. Девушка смотрит широко открытыми глазами, словно ожидает чего-то.

– Вот теперь ты можешь пошутить, – мягко говорю я, даже не улыбаясь.

– Я всегда думала, что когда парень лишает девушку девственности, – балаболит русалка, – он кусает ее за ушко.

– Что?

Что она несет?

– За ушко меня укуси, – просит она.

– Где ты это вычитала?

– Какая разница? Что, укусить за ушко жалко? Будь человеком, укуси!

Никогда так много не разговаривал во время секса.

Ее дыхание сбивается, потому что я продвигаюсь немного дальше, хотел поцеловать ее, но она балаболит без умолку. Мне уже тяжело сдерживаться от того, чтобы не засмеяться. Поэтому я закрываю ее рот своим ртом, сжимая сосок между пальцами, оттягивая его, и когда она стонет в мой рот, резким движением разрываю ее, тут же выпуская сосок и поглаживая его. Двигаюсь в ней медленно.

– Ты в норме?

– Ты меня не укусил, – твердит она.

Мне начинает казаться, что русалка не в себе. Но это уже не важно, потому что такого кайфа, как в ней, я ни в ком не испытывал. По телу разносятся электрические разряды. Я чувствую ее каждой своей клеточкой. Каждый миллиметр моего члена пульсирует от единения с ее телом. Я готов рычать от удовольствия. Я даже кусаю ее за ушко, как она того просит, и благодарно целую ее шею за долгий, нежный стон.

– Остановись, ненадолго, – просит она.

Выполняю ее просьбу, но не вытаскиваю из нее член. Я просто не могу этого сделать. Глажу пальцами клитор, чтобы утихомирить ее возможные неприятные ощущения. А через несколько секунд ожидания с ее молчаливого согласия двигаюсь снова. Медленно и аккуратно, следя за каждым ее движением, максимально сосредоточившись на доставлении удовольствия ей.

Она неловко начинает двигаться мне в такт, прикрывая глаза, и я позволяю себе немного увеличить темп. Приподнимаю ее за бедра, впиваясь пальцами в упругую плоть, но двигаться становиться сложнее, потому что она сжимается вокруг меня железными тисками. Наслаждаюсь ее сбившимся дыханием, приподнятой грудью и тем, как кулачки сжимают простынь, стаскивая ее с матраса. Делаю бедрами круговые движения, чтобы продлить ее оргазм, который хотел бы запечатлеть на видео, чтобы иметь возможность наблюдать его в любое время. Она не отрывает от меня бирюзовых глаз, и я жадно облизываю губы, проводя большим пальцем по ее промежности, отчего Анюта выстанывает все известные мне гласные, немного расслабляясь. Я могу двигаться в ней снова, с нарастающей силой. Теперь она полностью моя. Я могу делать с ней все, что захочу, ее тело благодарно поддается моим рукам, отзываясь на любое движение. И грация, с которой это происходит, возбуждает меня сильнее. Она словно была рождена, чтобы лежать сейчас вот так, раскинув руки в стороны, и отдаваться мне, расслабленно и беззаботно.

Слишком беззаботно.

– Мне послышалось, или машина к дому подъехала?

Она вскакивает он четкого вопроса, испугавшись, видимо, приезда родителей, но я ловлю ее за бедра, разворачивая задом к себе, прижимаю к члену, придерживая за животик. Вхожу снова, выгибаю ее тело, присасываясь ртом к ушку.

– Ты у нас не одна такая шутница, – шепчу, сжимая рукой ее грудь.

– Тоже нервничаешь?

Ее дыхание сбито, она исступленно двигается вместе со мной, подводя меня к разрядке.

– Еще как, – усмехаюсь, – никогда не драл русалок.

Загибаю ее, ставя на четвереньки, раздвигаю бедра, чтобы можно было проходить до самого конца. Стараюсь быть аккуратным, все-таки у нее первый раз. Но голову туманит окутавший запах. Вжимаюсь в ее бедра сильнее, натягивая их на себя, и взрываюсь с животным рыком, не переставая двигаться, пока последний электрический разряд не утихает. А затем, не выходя из нее, склоняюсь к ее спине, провожу языком по выпирающему позвоночнику. Я не могу отпустить ее. Не могу подняться сам и уйти. Я все еще хочу чувствовать ее. А еще хочу, чтобы она пошутила, потому что сейчас я смог бы посмеяться.

– Давай, Леш, – хрипит Анюта, – хвост мой ты уже порвал, теперь еще раздави меня.

Смеюсь над "порванным хвостом", перекатываясь с нее на соседнее место. Тут же притягиваю ее к себе, присасываясь к ней губами. Теперь меня уже пускают в рот, и я могу играть с ее языком своим. Только вот русалка какая-то вялая.

– Устала?

– Как будто марафон пробежала, – бурчит она, но все же улыбается.

– Надо поработать над твоей выносливостью. Завтра ночью будешь плыть против течения пятнадцать минут.

– Если только ты будешь плыть со мной, – взгляд какой-то просящий.

– О, – провожу ладонью по ее телу, – я теперь до самого отъезда буду с тобой плавать, русалка, – ухмыляюсь.

– Родители приедут через два дня.

– Скажешь, что тебе надо в город. Мы придумаем что-нибудь.

Есть что-то необыкновенно теплое лежать с ней вот так и наблюдать рассвет из окна ее старенькой комнатки. Мы оба не спим, перекидываясь разными фразами. Ничего важного мы не сообщаем друг другу, ничего серьезного не узнаем друг о друге. Сейчас это было бы лишним.

И когда она засыпает, положив голову на мое плечо, я не хочу тревожить ее и не ухожу. Бережно укрываю нас обоих, жалея, что не могу дотянуться до окна, откуда уже светят солнечные лучи, и закрываю глаза, уперевшись подбородком в ее макушку.

И только тут до меня доходит. Я трахал ее без резинки. Черт! Как такое могло случиться? Я же всегда пользуюсь презервативом! У меня никогда не было незащищенного секса. Я даже с Золотаревой никогда не трахался без него! А сейчас у меня его даже с собой не было. Пачка валяется в бардачке тачки и в сумке. Но на реку я с собой ничего не брал. Кто мог знать, что мне встретится там русалка, которая будет не против напоить меня "чаем"?

ААА! Сегодня дебильный день. Я же взрослый мужик, но косячу, как пацан. Пялился из кустов на бедную девчонку, потом напугал ее резким выпадом по поводу голого купания, напросился на "чай", испугался родителей… и мало того, что не предохранялся, так еще и кончил в нее.

***

Если бы не Саня, с чертовой яблоней мне не справиться. Парень орудует электропилой и лопатой, словно родился с ними. Никогда не подумал бы, что этот парень умеет работать руками. А я вот нихрена не догоняю, как вытащить остатки спиленного древнего дерева из земли. Но делаю знающий вид, потому что Анюта за мной наблюдает и на милом, покрытом веснушками лице, проступает недоверчиво-саркастичное выражение. Не то, чтобы оно меня обижает, но все-таки я взрослый парень и должен уметь управляться с этим простым, по ее мнению, действием.

Возимся с деревом несколько часов, потом еще несколько часов разгребаем кучу веток, распиливаем их. В общем, к вечеру русалкин сарай заполнен дровами, а я выжат, словно после месяца, проведенного в военном палаточном городке в поле, как было на первом курсе учебки.

Анюта откармливает нас приготовленным супом и макаронами по-флотски. Неугомонный младший Романов до самой ночи мастерит деду Васе стулья. А я еду с Анютой в магазин, открывая на обратном пути бутылку пива, потому что сотрудников ГИБДД на дороге быть не должно.

– Мог бы подождать, когда до дома доедем, – ворчит девушка. – За рулем пить опасно.

Останавливаюсь на повороте в поселок, заезжая в кусты.

– На заднее сиденье, – требую я, – мигом, и оставь нравоучения на потом.

– На потом, это на когда? – интересуется рыжая, невинно хлопая длинными ресницами.

– Можешь задать свои вопросы ночью, когда будешь плыть против течения, – ухмыляюсь ей, слизывая с губ капли пива.

– Ага, тогда я говорить вообще не смогу!

– В том и суть. На заднее сиденье, мигом!

Повторяю угрожающе. Мои яйца наполнены, а член просится в нее с самого момента пробуждения.

– Нет, я не могу в машине. Тут неудобно.

– Тут удобно, Аня, – объясняю, как теорему. – Ты просто никогда не пробовала.

– А ты пробовал?

– Нет, что ты, у меня вчера тоже был первый раз, – говорю с серьезным лицом, усмехаясь про себя ее вопросительному взгляду.

– А сколько тебе лет?

Девчонка удивлена. Она реально поверила?

– На следующей неделе будет двадцать, – отвечаю, как она вчера.

– А так и не скажешь, – присвистывает русалка. – Я думала тебе лет двадцать пять, или около того.

– Да это не важно! Перелазь на заднее сиденье.

– Нет, пожалуйста, – просит она, прижимаясь губами к моему плечу, – я боюсь тут. Вдруг увидит кто-нибудь. Тут же машины ездят. Давай спрячемся в доме, как вчера. А ночью сходим на Каму.

– Ладно, но ты будешь читать стихи голой.

– А ты все же маньяк, – хихикает девушка.

Еще какой.

Везу ее домой. Забывая про привезенные стариками продукты и обещанную Сане бутылку светлого пенного. Тащу ее в комнату на кровать, где на нестиранной простыне виднеются капли засохшей крови Анюты, и от этого мой рассудок мутится. Накидываюсь на нее, как путник в пустыне на оазис. Усмиряю резкие движения лишь от ее несмелой просьбы. Ей еще немного больно. Становится стыдно. Но я не могу дать ей отдохнуть этот день. У меня осталось слишком мало времени, чтобы насладиться ей. Я хочу использовать каждую минутку.

Она выгоняет меня ночью. Ей надо сполоснуться. А мне надо появиться дома, потому как я приехал ни к ней, а к бабушке с дедом. Вот только деда с Саней, как и прошлой ночью дома нет. Баба Марина объясняет, что они рыбачат ночью.

– Не вздумай обижать Анечку, – бабуля выставляет на стол оставшиеся с завтрака перепечи, – она хорошая девочка.

– Какую Анечку? – делаю непонимающий вид.

– Думаешь, я не знаю, где ты пропадаешь? Не надо думать, сынок, что мы с дедом старые и глупые. Сами молодые были. Все знаем. Нельзя поматросить девку и бросить, как ты собираешься.

– Ба, – открываю бутылку пива, делая щедрый глоток, – давай мы не будем обсуждать это. Никого я не матрошу.

– Знаю я, как там у вас в столице, – ворчит старушка. – Девки сами на шею вешаются. Вот с такими и развлекайся. А с Анечкой так не надо. Я ее с детства знаю.

– Бабуль, – целую старушку в щеку, – ну что ты, в самом деле… при чем тут столичные, не столичные, таких везде полно.

– Вот и не трогай Анюту!

Настаивает бабушка. Что тут сказать? «Прости, бабуль, я уже»?

Черт! Есть доля правды в ее словах. Хорошая девушка. Приятная, милая, красивая. Мне бы такую в Москву. Надоело по клубам таскаться, телок перебирать. И не до этого сейчас. С Крымскими событиями я туда-сюда мотаться буду еще как минимум год.

– Я ее с собой в Москву заберу, не переживай, – обнимаю бабульку, которая от чего-то стирает слезу с морщинистого века.

– Да больно нужна ей, Москва твоя. Она тут на медсестру учится. На бюджете, сама поступила. И мне всегда помогает. То укол поставить, то с уборкой помочь, то в магазин съездить. На той неделе вот весь огород мне выполола.

– Так тем более, – смеюсь, – такую надо брать. Смотри, – загибаю палец, – хозяйственная, умная, – загибаю второй, – красивая, и с чувством юмора, – загибаю еще два. – И тебе нравится, что немаловажно.

– Свадьбу сначала сыграй, а потом вези. А то вернешь через полгода, как вон Наську, соседкину дочку, в Испанию увезли на три месяца. Теперь пузатая ходит. Испанец себе другую нашел.

Хочется спросить та ли это Настя, которую Романов оприходовал в наш пьяный приезд сюда. Но я умолкаю. Ответ и без этого витает в воздухе. Доедаю выпечку, забираю бутылку пива и вылетаю из дома, желая бабуле спокойной ночи.

На реке меня уже ждет Анюта.

Нагая и нежная, она выходит из кустов, где оставила одежду, читая все ту же «Волгу» Е.Евтушенко. Приятный мелодичный голос наполняет меня изнутри. Я никогда не испытывал ничего подобного. Это не романтичный мальчишеский настрой, который окружал меня рядом с Золотаревой. Это что-то большее, чего я не могу пока понять. Я почему-то боюсь сейчас прикоснуться к этой девушке с прозрачной кожей. Аккуратно прижимаю ее к себе, не отпуская в воду, куда она стремится попасть. Укладываю ее рядом с собой, на разложенном полотенце, зарываясь носом в золотые волосы, вдыхая их запах, стараясь запомнить его как можно лучше. Не могу ей надышаться. Брожу ладонями по мягким округлостям ее тела, не в состоянии оторвать взгляда от бирюзы ее глаз, которая, не смотря на темноту, ярко светится для меня. Она продолжает читать стихи, мягко, проникновенно, рассматривая мое лицо.

– Анька, а поехали со мной, – прошу я.

Я серьезен. Я хочу ее себе. Я готов расстаться с одиночеством. Я хочу засыпать и просыпаться, зарывшись лицом в ее волосы, как сегодня. Хочу видеть ее в своем доме. Хочу познакомить с дедом. Она понравится ему. Хочу малышку с ее глазами и волосами. Хочу возвращаться со службы и прижимать ее к себе вот так, как сейчас.

– Думаешь, – девушка опускает глаза на мою грудь, прикасаясь к волоскам теплыми пальчиками, – раз лишил меня девственности, теперь несешь за меня ответственность? Леш, – по берегу разносится ее тихий смешок, – ты мне ничего не должен.

– Я хочу тебя рядом, понимаешь?

– А когда надоем? Домой отправишь?

– Не надоешь, – я уверен в этом.

– Что я там буду делать? Я и города не знаю, и тут у меня учеба, родители.

– Это все не важно, ты переведешься в медицинский в Москву.

– Нет, Леша. Мы сейчас тут, и нам хорошо, ведь так? – киваю. – Большего не надо. Скоро ты уедешь, и мы вернемся к своим жизням. Это что-то типа курортного романа. У меня такого еще не было, – снова хихикает.

А я не могу улыбнуться. Это отказ? Что за дерьмо?

Мне уезжать через несколько дней, но я не готов расстаться с ней.

– Может, подумаешь? Я помогу с переводом.

– Давай не будем говорить больше об этом. Я останусь тут. Я люблю этот город. Мне хорошо тут. Тут мои друзья, вся моя жизнь, понимаешь?

Да, я понимаю. Я не смог бы переехать из Москвы в любое другое место. Командировки даются мне нелегко, ведь приходится долгое время обходиться без привычных вещей и людей. Но что-то внутри отзывается болью на ее слова. Я не имею права заставить ее бросить свою жизнь ради того, чтобы я мог наслаждаться ей каждый день.

– Поднимайся, – Анюта вскакивает с полотенца и тащит меня за руку вверх, – ты обещал тренировку на выносливость. Я укрощу эту реку!

После купания я снова остаюсь у нее. Я не могу заставить себя уйти. Рассматриваю лежащее рядом тело, поглаживая его. Свет в комнате выключен, лишь несколько лунных лучей, попадающих в окно, освещают нас. Но я запоминаю каждую частичку этой девушки, от веснушек и родинок до смешных пухлых пальчиков на ногах. Треугольник светлых отросших волосков на лобке и немного вывернутый пупок. Острые худые коленки и трехсантиметровый шрам на одном из бедер. Четко очерченные скулы и неровный загар, улегшийся по контуру купальника. Острые соски на небольшой груди и аккуратные розовые губки.

Я провожу с ней еще неделю. Мы прячемся на реке от ее родителей. Я поджидаю ее в кустах возле ее дома, как малолетка, ожидая, когда она выберется из окна своей комнаты и максимально аккуратно скатится по шиферу крыши прямо в мои руки. Мы ездим в магазин по три раза на дню, случайно забывая что-нибудь купить. Она приходит помогать по дому бабе Марине, которая спокойно спит днем, пока мы, стараясь не шуметь, занимаемся друг другом на втором этаже. И когда я прощаюсь с бабушкой и дедушкой, уезжая, она ждет меня на том углу, где отказалась заниматься сексом в машине. Теперь она согласна. Но в машине Саня, и я говорю ему, что мне срочно нужно отлить и прячусь в кустах со своей русалкой. Романов младший все понимает и загадочно улыбаясь, уходит в другую сторону, откуда через секунду доносится аромат табака. Но я не стану гнать на него за курение, потому что сам накосячил не меньше.

Я оставил эту девушку, как выразилась бабуля «поматросив» неделю.

И первые несколько часов пути назад я молчу, выжимая из тачки всю скорость, на которую она способна. Саня включает музыку на полную катушку, откидываясь на мягком сиденье, и рассматривает моментально проносящиеся картинки за окном.

Она в моей голове. Она рядом со мной. От меня еще пахнет летней ночью, запахом, оставленным на мне ею. И, возможно, я не стану мыться так долго, как смогу. Я не беру звенящий телефон, не хочу ни с кем говорить. Останавливаюсь только по просьбе моего спутника, он проголодался. Ему нужно в туалет. Он хочет искупаться. Я не хочу ничего… только прозрачное тело моей русалки рядом.

Как же я вляпался!

***

Мужчина моей мечты уехал. И это не просто случайно встреченный мной человек. Это парень, которым я грезила с восьми лет. С того самого момента, когда увидела его распевающим песни на крыше в поселке, окутанном летней ночью. Он выделялся из компании своих друзей мелодичным голосом и нежными чертами. Он словно сошел со страниц детских сказок. Настоящий принц со светлыми коричневыми волосами, яркими пухлыми губами и прекрасными глазами, отдающими золотом. Мальчишки навели в поселке переполох, возмутив общественность. Взрослые кричали, а я смеялась так громко, что мама увела меня на чердак и запретила выходить. Но мое детское сердце было уже покорено этим мальчиком, его голосом и смехом. Следующую неделю я наполняла бутылку водой и ходила, таская ее под мышкой, парадируя пьяную походку ребят. Распевала фразы, которые мне удалось запомнить, и пыталась залезть на крышу, за что была наказана отсутствием мороженого на всю неделю.

А когда подросла, вспомнила, что мальчик с золотыми глазами читал с крыши стихотворение. Теперь «Волга» Е.Евтушенко – мое любимое стихотворение. Я вызубрила его наизусть в одиннадцать лет и почти каждый день повторяла перед сном, воспроизводя в памяти образ читавшего его мальчишки.

А теперь, когда я побывала в его ласковых руках, слышала его голос, читающий любимый стих мне на ушко, разнося тепло по моему телу, я не могу думать ни о ком другом. В моей голове всегда был этот мальчик. Я не могла встречаться с парнями, потому что все они другие, не такие, как он. Он – моя детская мечта, ставшая реальностью.

Только я поступила с ним ужасно. Да и с собой тоже.

Это грустно. Но я обещала себе не плакать. Еще два месяца назад, когда мне сделали первую операцию по удалению трубы, я решила, что слезы меня ни к чему не приведут. Тем более, что силы мне понадобятся, ведь предстоит вторая операция. Второй трубы я тоже лишусь, но будет это через год. Гидросальпинск – это не шутки. Улучшений нет. Так что не ходить мне полноценным человеком.

После первой операции дома стояла гробовая тишина. Еще бы! Вторая операция лишит меня возможности забеременеть самостоятельно. Врач посоветовала забеременеть до операции. А как я могу забеременеть, если у меня даже парня нет? И никогда уже не будет. Кому нужна молодая женщина, не способная зачать? Погулять кому-то сгожусь. А семью со мной заводить никто не станет. Не могу же я ошарашить мужа после свадьбы новостью о том, что забеременеть смогу только от процедуры искусственного оплодотворения? Это нечестно по отношению к мужчине, который решит связать свою жизнь со мной. ЭКО не дает стопроцентной гарантии беременности. Может потребоваться вторая и третья процедуры. Бюджет не каждой семьи потянет такие затраты.

Решение забеременеть до второй операции, было принято мной сразу после разговора с Татьяной Аркадьевной, моим врачом. Я присматривала варианты среди однокурсников, ведь других парней в моем окружении нет. Я не собиралась просить помощи у отца моего ребенка. Мне просто нужна была жизнеспособная сперма, чтобы оплодотворить мои яйцеклетки. Один раз дело даже почти дошло до секса. Почти. На одной из курсовых посиделок я закрылась с парнем в комнате его квартиры. Он поцеловал меня пару раз, освободил член от штанов и пристраивался к моему влагалищу. Стало слишком противно и я, скинув с себя ничего не понимающего Рому, выбежала из комнаты, и из квартиры. Вопрос о беременности стоял остро, потому как одной меня для зачатия маловато.

Когда на Каме из кустов вышел Леша, идея пришла в голову моментально. Это то, что мне нужно. Я узнала его сразу, не смотря на то, что за двенадцать лет парень сильно изменился, превратившись из подростка в красивого мужчину, каждый сантиметр которого покрыт мышцами.

Я повела себя, как малолетняя дурочка, говоря глупости и практически предложив себя ему. Но все это не важно, ведь я провела с ним самую великолепную неделю в своей жизни, о которой теперь буду вспоминать в тяжелые моменты. Но самое важное, это две полоски, ярко выделяющиеся на тесте. И это уже третий тест для определения беременности. Ошибки быть не может! У меня будет ребенок! Мой! Зачатый естественным путем! И более того, надеюсь, у него будут золотистые глаза, как у любимого человека, с которым он был зачат.

Мое решение может показаться глупым. Но остаться в двадцать лет без ребенка слишком безрадужная перспектива. Пусть я стану матерью-одиночкой в двадцать. И пусть у этого малыша не будет полноценной семьи. Я буду любить его, как люблю его отца. А когда малыш вырастет, я объясню ему все.

Осталось объяснить ситуацию родителям. Это очень сложно и страшно, так что я решаю оставить тяжелый разговор на потом, когда буду уверена в том, что малыш внутри меня точно есть.

И вот сейчас, узнав результаты всех анализов, сбегаю с лестницы районной женской консультации, размахивая сумочкой и улыбаясь открытым ртом. Я счастлива так, как никогда не была. Ребенку быть.

Моему! Маленькому! Счастью! Быть!

Спасибо золотоглазому красавчику с голосом, достойным лучших хитов Джона Леннона за то, что так опрометчиво забыл о презервативе.

Покупаю тортик и еду к Оксанке, которой только что сообщила новость по телефону. Она уже ставит чайник. Дома меня все равно никто не ждет – родители с сестрой на даче.

– Дура ты, Соколова.

Подруга встречает меня безрадостно.

– Ты хоть знаешь, сколько стоит ребенка вырастить? Одни пеленки чего стоят, памперсы, смеси разные, лекарства. Я уже молчу про садики и школы.

Окси поправляет свою светлую, недавно обновленную химической завивкой, шевелюру, разливая кипяток в кружки.

– Я справлюсь. И родители помогут. Я все им объясню.

А что мне унывать? Не выгонят же они меня из дома? Я не просто так залетела. Я залетела, потому что хотела этого. Мне это нужно.

– Все лучше, чем без ребенка остаться. Вот у тебя двое бегают, и ты счастлива.

Оксана родила в восемнадцать. И ничего, живет вот уже три года с мужем и двумя малышками. Оленькой трех лет и Мишенькой, которому сегодня как раз полгода исполнилось.

– Так у меня Валерка есть, – она заботливо кладет на мое блюдечко большой кусок торта, покрытого арахисом. – Он зарабатывает, пока я в декрете сижу. А тебя кто кормить будет? Ты еще даже медучилище не закончила. А вот как ты его заканчивать собралась? С пузой будешь на сессии ходить?

– Оксана, не надо готовить меня к худшему, – прошу я, не желая сбивать позитивный настрой.

– И Леха твой козел, каких мало. Притащился со своей Москвы, ребенка тебе зарядил и свалил. Наверняка его там баба ждет. А тут он развлечься решил, с симпатичной провинциалкой. Ну как тебя угораздило то?

– Ты же знаешь, что я сама хотела!

Начинаю раздражаться от исходящего от подруги негатива. Почему все нужно воспринимать именно так? Тем, у кого дети есть никогда не понять страдания людей, лишенных этого счастья.

– Ну ладно, знаю я, – соглашается подруга, усаживаясь, наконец, за стол. – Но на алименты ты все равно подай. Он наверняка зарабатывает неплохо. Деньги лишними не бывают.

– Ни в коем случае. Он не знает ничего. И не узнает, – отрезаю я. – Это мой ребенок.

Я не рассказываю ей, что Леша звал меня с собой. Я не отношусь серьезно к его предложению. Он просто вину свою почувствовал, вот и решил меня к себе пригласить. А узнает, что я беременна, пошлет меня куда подальше. Я просто не буду приезжать на дачу, когда он будет там. Это не сложно. Он приезжает раз в несколько лет. И вообще, лучше совсем туда ездить не буду, чтобы никто ничего не смог заподозрить.

Родителям рассказываю только на пятом месяце, когда скрывать живот уже не получается. Папа расстроен, но не ругается. Мама всплакнула, но поддержала меня. Сестра Сонечка ждет, когда ребенок начнет шевелиться. Я умалчиваю о том, что ребенок не один. На втором месяце меня ошарашили новостью о двойняшках. В тот день я немного расстроилась, двоих тяжело будет одной растить. Но потом заела грусть тортиком и сообразила, что двое лучше, чем один. Вот бы еще разнополые ребята родились, сразу девочка и мальчик, и будет мне счастье.

Большую часть стипендии откладываю, мне пригодится на будущее. Предстоит немало растрат. Родители тоже начали откладывать деньги. Подумывают продать дачу, но я решительно против этой затеи. Мы обязательно справимся. Когда есть поддержка, все становится проще.

Леша иногда звонит, бередя мне душу. Неизвестно, откуда у него мой номер, мы не обменивались контактами. Но трубку беру, а то заподозрит что-нибудь неладное. Мне приятно думать, что парень по мне скучает. Только вот гормоны зашкаливают, и пару раз я разревелась в трубку, так что пришлось скинуть вызов. Он перезванивал, но я не стала брать, потому как ревела взахлеб.

Папа порывается ехать в Москву и серьезно поговорить с этим «кутилой». Опасаюсь, он вполне может это сделать, так что слезно отговариваю родителя. Леша не виноват. Он не готов к этому. У него, наверняка, есть девушка, с которой он создаст семью, когда будет готов.

Ну вот, снова реву, а ведь обещала обойтись без слез. Ох уж эти гормоны.

А еще баба Марина позвонила. Просит приехать поставить ей укол и капельницу. Спину прихватило. Показываться ей нежелательно. Но и отказать в помощи сердце щемит.

Так что одеваю теплую тунику, скрывающую живот и еду к старушке.

У них трехкомнатная квартира в новостройке, недалеко от центра города. Я уже бывала там пару раз, так что дорога мне знакома.

Бабушка Леши встречает меня двигаясь медленно, но с улыбкой. Мы с ней друг другу нравимся. Процедуры длятся недолго, так что через полчаса я уже надеваю зимние сапоги и натягиваю шубку, которая еле сходится на животе.

– Анечка, это Лешин?

Останавливаюсь в раскрытых дверях, сжимая с силой дверную ручку.

– Нет, баба Марина. Это не его, – кладу руку на живот, пытаясь защитить своих малышей.

– Врешь, – старушка видит меня насквозь, и я опускаю голову, – Лешин. Так я и знала. Вот же мелкий гаденыш!

Баба Марина вскидывает руки, и мотает головой.

– Баб Марина, вы не волнуйтесь. Мне от Леши ничего не нужно. Не переживайте, – улыбаюсь, не хочу, чтобы старушка нервничала.

Но тут из зала в коридор выходит дед Вася, и по его лицу я понимаю, что он все слышал.

– Я притащу его сюда за уши! – кричит старичок, ища что-то глазами.

– Не надо! – кричу я, потому что дед Вася уже берет мобильный телефон и я точно знаю, кому он собирается звонить. – Пожалуйста, не говорите ему ничего. Прошу… он ничего не знает! У него своя жизнь, а у меня своя.

И я выбегаю из квартиры, стараясь держать голову ровно, чтобы слезы не пролились из глаз.

Ну и пусть. Старички позвонят ему. Что он сделает? Сдалась я ему со своими детьми. Я сама практически затащила его в свою кровать. Он не виноват в том, что я решила сделать его отцом.

***

Вечер проводим с Коршуном в кафе, из смотрового окна которого виден берег моря. Последнее время зачастили сюда. А что еще делать в Крыму? Нас, наконец-то стали выпускать из части по вечерам. Даже в штатской одежде. Кормят прилично. И выпить можно. Не злоупотребляем, но пара бокалов светлого разливного – это святое. Миха счастливо болтает со своей Ритой, а как только заканчивает разговор, возвращает на лицо страдальческое выражение. Он все еще чувствует вину перед женой за первую брачную ночь и за то, что в первые месяцы после родов не может быть рядом. Страдания Коршуна передаются и мне, ведь моя рука тоже тянется к мобильнику в надежде, что Анюта ответит. Но я подавляю это желание.

Она не ответила на три моих последних звонка и несколько сообщений. Хочет дать понять, что между нами ничего нет? В общем, она права. Между нами, и правда, ничего нет. Русалка украсила неделю моего пребывания в гостях у стариков и на этом все. Но вот проблема – она никак не выходит из моей головы. Ни эта неделя, ни девушка с которой я провел ее. Я был бы рад сейчас услышать ее голос. Или хотя бы на фотку посмотреть. Но девушка удалила профиль из социальной сети, что странно. Что заставило ее сделать это?

Зато Золотарева названивает каждый день. Сменил бы номер, но не могу, во всех служебных контактах указан этот. Поставил Машу в черный список, так что ее звонки меня не особо достают. Заблокировал ее во всех чатах. Я не хочу ее больше. Она опошлила все, что я к ней испытывал. Я не думаю больше о ней. В моих мыслях совершенно другая девушка. Как же хочется прикоснуться к ее тонкой коже. Черт!

– Думаешь, она меня простит?

Вопрос друга застает меня врасплох.

– За что?

– Ты знаешь! За то, что сделал, за то, что сейчас она одна!

Генеральский сын выпячивает голубые глаза. Да, я знаю. Ему не удалось справиться со своей экспрессией, отчего Рита пострадала. Никогда не мог понять, как можно так поступить с девушкой. Но… такие уж у меня друзья.

Большие губы Мишеля кривятся от неудовлетворенности. Не могу себе представить, как ему хотелось бы сейчас быть рядом с женой и их маленьким птенцом. Вчера вечером он болтал без умолку о том, как закроется с мелким в комнате и не пустит туда никого, пока сам ни навидается. Даже показывал на примере подушки, как научился укачивать грудничков. Укачивал, пока сам не уснул. Мы с парнями чуть от смеха не умерли, потому как кудрявый еще и песни пел, а это вообще не его. В общем, нарисовали на подушке детское лицо и сунули ему под мышку. Коршун все утро с ней общался, уговаривал поесть. Беспокоит он меня, не свихнулся бы.

– Я думал, вы уже помирились. По-моему, она уже отошла.

Стараюсь успокоить друга, но сам себе не верю. Я на месте Риты бежал бы от этого человека. Но женщины странные существа. Вот взять хотя бы Тину. Она смирно сидит в доме Романова и выполняет все его команды, как дрессированный пес, как не жалко говорить об этом. И это при том, что Юран озверел в конец, когда вывез ее в лес. Насколько лояльна жена Коршуна, я не знаю. Я мало с ней общался. Да и Коршун не такой, как Романов. Юран умеет управлять людьми, это в нем заложено природой. Он может вселять страх в людей, если хочет этого. Даже мне, натренированному со всех сторон бойцу элитного спецподразделения иногда хочется сжаться под его взглядом. Особенно, когда друг разъярен внутри, а внешние проявления эмоций напрочь отсутствуют. Коршун же не умеет управлять эмоциями. Вообще. Никак!

– У нее швы улеглись уже?

Мишаня был не слишком аккуратен в первую брачную ночь, и у Риты началось кровотечение. Я сдавал дня нее кровь, у нас одна группа. И хоть травма не дала о себе знать при родах, я могу предположить, что ее организм еще не до конца восстановился.

Друг кивает в ответ на вопрос. Вижу, как по его лицу пробегает боль от содеянного. Видимо, не смотря на прошедшее время, он еще не справился с тем, что натворил.

– Она пока с отцом. Тот специально вышел в отставку, чтобы быть рядом. У меня уже все тело зудит, в голове только они. Не могу тут сидеть. Никогда так не хотел свалить со службы.

До нашей пересменки еще две недели. Я тоже жду этого момента. Как раз к Новому году буду в Москве. Подумываю слетать в Ижевск. И стариков повидаю и… я очень… очень… очень хочу увидеть Аню. Я готов сделать все, что угодно, чтобы она была в моем доме. Жениться? Без проблем. Перевезти ее в Москву? С этим тоже не возникнет трудностей. С переводом в медицинский я справлюсь. Я справлюсь со всем, только бы она была рядом. Тонкая и высокая, словно береза в роще перед моим домом, девушка с золотыми волосами и смешной россыпью веснушек на носу. Почему она не захотела уехать со мной? Я могу позаботиться о ней.

Кладу в рот кусок мясного рулета. Его тут неплохо готовят. Запиваю пенным. Снова устремляю взгляд на воду. Мы познакомились с ней у реки. Морская волна сейчас серебрится в свете луны, как и Кама тогда.

Да почему так бывает то? Почему я должен был встретить ее и сразу потерять? Хотя нет, я не терял ее. Я всего лишь не стал уговаривать, дав право выбора ей. И она выбрала неверно.

– Пошли, надоело тут сидеть, – Коршун поднимается, кидая на столик деньги, проверяя, взял ли мобильник и ключи от машины.

– Иди, я посижу еще.

– Нет, – его огромные губы растягиваются в кривой усмешке, – ты не посидишь, ты пойдешь со мной. И мы будет развлекаться. Хватит смотреть на закат, как старперы.

– У тебя есть повод для развлечений?

– Да сколько угодно, – на ходу придумывает будущий генерал. – Смотри, первое, Крым вернулся домой!

Смеюсь. У Коршуна все не как у людей. Вместо того, чтобы загибать пальцы он, наоборот, разгибает их, начиная со среднего. Так что сейчас он показывает мне свой огромный неприличный жест.

– Ой, черт, извини, – до него доходит, что он сделал, и парень разгибает указательный палец, а потом теряется в них, задумывается, что можно изменить, и несколько секунд пялится на два разогнутых пальца. – Да блин, плевать, – сжимает руку обратно в кулак, сует его в карман, – да хватит ржать!

– Мих, как ты вообще выжил?

Я не могу остановиться от смеха. Сейчас на его лице глупое, но задумчивое выражение.

– Так вы же все время были со мной. Или, может, тот шаман на Байкале меня это… типа заколдовал, и я теперь не убиваемый, – гордится парень. – Ладно, че расселся то? Пошли, потусим где-нибудь. Телочек местных посмотрим. Они тут ниче такие.

– А как же Рита?

Достаю несколько купюр, оставляя их на столе. Поднимаюсь.

– Да я теперь только смотрю. Типа эстетическое удовольствие получаю, – раздосадовано протягивает кудрявый. – У меня все равно не стоит.

Сидящие за соседним столиком девушки поворачиваются в нашу сторону, прервав свою беседу. Последний комментарий их заинтересовал. Но Коршуну плевать на окружающих. Он с детства такой.

– Но с тобой, – он соблазнительно улыбается одной из девушек, – я бы попробовал.

– Боюсь, у меня упадет самооценка, если у тебя не получится, – не теряется девушка.

– Тебе нечего бояться, милая, от меня еще ни у кого ничего не падало, – парирует Миша. – Кстати, девчонки, вы местные? – девушки кивают. – Пошлите с нами. Покажете нам самый крутой клуб полуострова. Мы тут недавно.

Девушки не двигаются. И Коршун накидывает на одну из них курточку, висящую на стуле.

– Давай-давай, – поднимает незнакомку за плечи, кидает на их столик несколько купюр, – ты тоже вставай, – громко говорит второй. – Вечер за наш счет и вам даже не придется отрабатывать. Я ж говорю, не стоит у меня на всех. На одну только. Рядом ее нет, так что вам ничего не угрожает.

Черт! Я не могу находиться рядом с ним и оставаться серьезным. Девчонки поднимаются, накидывая на себя верхнюю одежду, ища взглядом пути отхода.

– Это, кстати, Леха, у него, конечно, стоит, но только на рыжих, а вы обе блондинки. Так что предлагаем вам крепкую дружбу.

Отношусь к его фразе спокойно. От Мишани мы всегда ждем чего угодно, и не удивляемся уже ничему. А вот девчонки в замешательстве.

Одна из девушек подходит ко мне. Коршун ее напугал. Он многих пугает сначала. Но после получаса с ним девчонки визжат от восторга. Природное обаяние кудрявого зашкаливает.

– Он всегда такой? – тихо спрашивает девушка, смотря вслед своей удаляющейся подруге и моему другу.

– Всегда, – смеюсь я. – Не переживай, он абсолютно безобиден.

Во всяком случае был, до встречи со своей Маргаритой.

– Я Таня, – представляется девушка.

– Ну что, Таня, где тут у вас хороший клуб?

– А ты тоже безобиден? – тонкие пальчики проходятся по моему плечу.

– Это зависит от твоих предпочтений, – усмехаюсь, приобнимая ее за талию и веду к выходу.

Через пару часов мы греемся в местной, типа элитной сауне. От элитного тут только зеркальный потолок в комнатушке с кроватью и бархатные занавески. Но нам эта комнатка не пригодится. У Коршуна, действительно, не стоит, так что он развлекает девчонок, мучая микрофон не слишком хорошего караоке и вытанцовывая один из своих реперских танцев. Вот сколько лет прошло, а этот парень ни капли не изменился. У меня настроение для близких знакомств тоже отсутствует. Может, это что-то типа передоза? Бывает же такое, что наешься чего-нибудь, например шоколада, как в детстве и долгое время потом его не хочешь, или вкус к нему вообще пропадает. Вот так и с женщинами. Перебираешь их, пробуешь на вкус, наслаждаешься, упиваешься кайфом, который они могут принести в твою жизнь, а затем наступает пресыщение и ты больше не хочешь менять их, а нуждаешься в какой-то одной. Или это просто период у меня такой? Может, кризис среднего возраста наступает? Рановато что-то. Или есть же теория о половинках для каждого человека. Аня моя половинка. Просто еще не поняла этого, испугалась переезда, что в принципе, понятно. Лет ей не много, она одна никогда не жила.

А если теория о половинках просто херня? Когда-то я думал, что Машка моя половинка, и мы будем вместе всю жизнь. Но после нее было так много баб, что я не смогу вспомнить их всех. И Золотарева достаточно быстро исчезла из моей головы. Я понял, что это была первая влюбленность, первый опыт. Не представляю сейчас нас вместе, и не хочу этого.

И вообще, как можно быть с кем-то с самой школы?

Хотя, Романов свихнулся на Тине, как только увидел, и до сих помешан на ней. Значит, все же бывает такое.

Просто ко мне это пришло позднее. К Коршуну тоже, раз он теперь женщин только созерцать может. До Самойлова эстафета еще не дошла.

– Леш, может, искупаемся?

Рядом материализуется Таня. Посыревшее от купания соблазнительное белье не скрывает грудь полного третьего и упругую попку. Пять месяцев назад я имел бы ее по третьему кругу. А сейчас не реагирую на ее ладонь, лежащую на моем плече.

– Да настроения нет что-то, – поднимаюсь с кресла, – и мне уже пора.

– Как пора? Я думала мы с тобой…

Девушка облизывает губки, отодвигая волосы с декольте и выпячивает красивую грудь, предлагая ее мне. Улыбаюсь понимая, что мне это не интересно. Удивительно, как становится легко, когда из жизни исчезает соблазн. В моей голове только Анька. И не смотря на приподнятый член, среагировавший чисто физиологически, я не хочу девушку, сидящую передо мной и просящую трахнуть ее.

– Прости, – извиняюсь, потому что если бы меня обломали, я хотел бы услышать извинения, – но я не могу.

– Ты же хочешь, – она видит настроение моего мужского органа, явно выделяющегося в боксерах.

– Да, но не сейчас. Еще раз прости. И я окуплю испорченные ожидания мужским стриптизом. Пойдет?

Глаза девушки загораются.

– Мих, – ору, перекрикивая бред, несущийся из микрофона, – собирайся. Нам пора.

– Нееет! – стонет его подружка, которая подпевает во второй микрофон, у них что-то типа баттла. – Я почти его выиграла!

– Да его все выигрывают, – ржу я.

– Я не пойду. Мне тут нравится, – объявляет МС Коршун в микрофон.

– Ну как хочешь, потом не жалуйся!

Одеваюсь. Оплачиваю девчонкам сауну до утра и прошу админа вызвать двух мужчин-стриптизеров. Пусть повеселятся. Ну… и Коршун пусть развлечется вместе с ними.

В части почти никого нет. Половина на вечернем дежурстве, которое не прекращается на полуострове ни на минуту. Половина отдыхают.

Набираю телефон своей русалки. Я знаю, что она скинет. Но это меня успокаивает. Я хотя бы знаю, что она жива.

Привожу в порядок форму. Она понадобится завтра к вечеру, но мне нравится, когда все готово заранее. В казарму заходят двое моих сослуживцев. Армен тащит Влада, укладывает его на кровать и по казарме разносится возмущенное "Вы, русские, неустойчивы к хорошему, настоящему коньяку".

Вот он это зачем сказал? Я готов был лечь спать. Но теперь никто из нас не уснет, пока я не докажу ему насколько мы, русские, устойчивы к любым видам алкоголя.

Следующие полчаса мы бегаем по местным кафешкам, набирая хороший коньяк, отбираемый Арменом, раз уж он взялся быть у нас знатоком. Возвращаемся в казарму, где выпиваем по рюмке за рюмкой, при судействе вернувшегося с гулянки Стаса. На улице глубокая ночь, но остановиться теперь мы не можем. У нас договоренность. Один должен вырубиться. И я не хочу быть первым.

Спор прерывает раскатистый громовой голос пьяного Коршуна.

– Где этот гад?

Дверь открывается с пинка моего гигантского друга. И Мишаня разъярен.

– Вот ты где, маленький говнюк! Стриптизеров мне заказал? Я же теперь всю ночь не усну! Вот же ты урод!

Я ржу и не могу остановиться. Пьяный Арменка и не менее пьяный Стас, который не смог остаться просто судьей и подключился к соревнованию, таращат глаза, потому что не видели еще Коршуна таким злым.

– Они перед моей рожей членами трясли! Я чуть не блеванул! Мне пришлось втащить одному, потому что у него, блин, встал! На меня встал! Че ты ржешь то постоянно?! Мне надо выпить.

Парень выпивает залпом одну треть бутылки коньяка и ставит ее на стол с такой силой, что рюмки, стоящие рядом, опрокидываются.

– Вот тут я их члены видел, – орет Мишаня, водя ладонью перед носом. – Он меня чуть концом своим не коснулся! И если я после этого стану педиком, я тебя, Кобарь, первым трахну!

Парни начинают гоготать, понимая, во что я втянул друга.

– И поверь, – шипит обиженный, – ходить после этого ты сможешь не скоро.

На глаза выступают слезы. Хватаюсь за живот. Ноздри генеральского сынка ходят ходуном. Но я знаю, что бить меня он не станет. Еще несколько минут, и он успокоится. Это же Мишаня, с ним и не такое случалось. Он выживает в любых условиях.

Мишель делает еще несколько глотков коньяка из бутылки и садится за стол напротив меня.

– Ладно, чем вы тут занимаетесь? – успокаивается кудрявый. – Хватит ржать, дебилы! Вашего товарища чуть два мужика в сауне не трахнули, где ваша братская поддержка?

Прерванное соревнование возобновить не удалось, но оставшийся алкоголь мы выпили, в чем помог настрадавшийся Коршун.

– Чувак, серьезно, мужики отвратительны, – шепчет Мишаня, засыпая на соседней кровати. – Мне теперь жалко телок. Как они видят это постоянно? Его яйца тряслись прямо перед моими глазами, словно два колокола… повезло еще, что не звенели…

– Да замолчи ты, наконец, – умоляю я друга, – у меня уже горло болит ржать.

– А прикинь, как у телок горло болит, когда им туда член суют?

– Все, хватит, пожалуйста…

Но Мишаня болтает до самого рассвета. Его нежная психика не может смириться с увиденной картиной. Надеюсь, этот стриптиз не останется в его голове надолго, иначе, боюсь, он не сможет наслаждаться сексом. Как-то его напугали две окровавленные медсестрички в туннеле ужасов, куда мы ходили с классом, так он до сих пор не любит белые халаты.

***

Следующий день ходим коматозные, после выпитого накануне. Но полковник быстро приводит нас в чувство, отправив всех в ледяной душ и обрадовав запретом на выход из казарм после отбоя. Наша попойка дошла до его ушей. Мы виним в этом громкоголосого Коршуна.

А еще через день мне звонит бабушка. И этот звонок выбивает меня из колеи и меняет всю мою жизнь.

Баба Марина никогда не кричала на меня. Она слишком любит единственного внука. Но сейчас она плачущим голосом бросает в меня оскорбления, и требует больше никогда не приезжать к ним, и не сметь называться их внуком, потому что… потому что я поступил безответственно, обрюхатив Аню и бросив ее.

До меня не сразу доходят ее слова. Обрюхатил? В смысле? Она беременна? От меня?

Полдня обдумываю ее слова, пытаясь созвониться хоть с кем-то, чтобы получить больше информации. Но теперь мои вызовы скидывает не только Аня, но и дед с бабушкой.

А вечером звонит мой московский дед Валера, и требует немедленно привезти обманутую мной девушку. Ведь если у меня нет чести, то он, мой дед, возьмет ответственность на себя, раз уж он вырастил такого, как он выразился, ублюдка.

Так меня еще не называли.

Срываюсь к полковнику. Врать командиру я не собираюсь. Сергей Михайлович человек серьезный, и лучше сказать ему правду. Он спокойно выслушивает меня. Я получаю четыре дня увалов.

Беру на прокат потрепанный внедорожник и несусь в Москву, не успев обдумать услышанное. Авиасообщение Крыма с Россией еще не налажено.

Аня беременна. Если это так, я не сомневаюсь, что это мой ребенок. Не могу объяснить отсутствие сомнений. Просто я уверен, что ребенок мой и все тут. Возможно, именно поэтому она и не брала трубку. Обиделась? Но ведь я звал ее с собой. И какого хера она не позвонила мне, как только узнала о беременности?

В моей голове сумбур. Я не был готов к таким новостям и не могу адаптироваться к ним сейчас. Они не укладываются в моем мозгу. Если все так, как я понял, Анюта уже на пятом месяце.

Управляю машиной автоматически. Не могу даже сосредоточиться на дороге. Не чувствую голода и усталости. В Москве, после разговора с дедом, которого мне удалось успокоить, отсыпаюсь. Меняю тачку на свой Рендж Ровер, отправляя взятое на прокат корыто назад с перегонщиком. Понимаю, что проще было лететь из Москвы на самолете только на середине пути. В Нижнем Новгороде прихожу немного в себя. Отвечаю на вызов Коршуна, который так и не понял, в чем дело и объясняю ему ситуацию, в которой сам еще не разобрался. Друг желает мне удачи.

В Ижевске понимаю, что даже адреса Анюты не знаю. Старички не берут от меня трубку. Звонок Романову решает проблему. Его безопасники узнают адрес за две минуты.

Залетаю в подъезд девятиэтажной панельки, поднимаюсь на четвертый этаж, перешагивая через несколько лестниц. Звонок не работает. Я взбешен, так что просто долблю кулаком в дверь.

На пятом ударе дверь открывается. Передо мной стоит мужик лет сорока пяти. Ниже меня ростом, но мощной комплекции. У него глаза цвета бирюзы. Это ее отец.

– Аня, – выдыхаю я, – мне нужна Аня.

– Вон пошел отсюда, щенок, и чтобы ноги твоей не было в моем доме.

Меня грубо посылают. Меня это даже не обижает. Удивительно, что мужик не встретил меня кулаком в морду. Дергаю резко дверь на себя, отталкивая будущего тестя. Потом помиримся. Прохожу в узкий коридор.

– Аня! – ору громко, она должна быть дома.

– Ты охренел совсем? Пошел вон из моего дома, ублюдок!

Вот теперь мощный кулак летит в мое лицо, но я автоматически перехватываю его, загибая руку мужчины за его спину, и, не обращая внимания на его хрип, так прохожу с ним вглубь квартиры.

– Аня!

Мужик пытается вырваться, так что я просто прижимаю его животом к стене. Выгибаю вторую его руку к первой. Я знаю, что причиняю ему боль. Но сейчас это не важно. Сейчас ничего не важно, кроме ребенка, которого, возможно, носит моя русалка.

Пинаю по двери, рядом с которой прижат к стене мой будущий родственник. Дверь обидно скрипит и раскрывается. В комнате две кровати, и на одной из них сидит округлившаяся Анюта. Вот дурында! Скрыла от меня беременность. Выставила меня говнюком, бросившим ее. Я даже сдерживаться не собираюсь.

– Ну здравствуй, русалка, – пытаюсь улыбнуться, но скорее всего вышел оскал маньяка. – Как твои дела?

– Леш, отпусти папу, ему же больно, – как ни в чем не бывало просит она.

– Думаешь? Вот так больно?

Поднимаю руки папаши вверх, отчего тот хрипит снова. О да, я знаю, как причинить боль.

– Собирай шмотки, русалка, – рычу я, – через пять минут, чтобы стояла одетая у выхода.

– Зачем?

– Затем, чтобы я не оторвал руки твоему папочке.

Вжимаю мужчину в стену, когда он снова пытается вырваться, и тот успокаивается.

– Че замерла? Шмотки собрала! – ору я, и девушка подскакивает с кровати, судорожно открывая дверцы шкафа. – Я Леша, – представляюсь мужчине, одна щека которого вжата в стену, – ваш будущий зять. Извиняюсь за такое неловкое знакомство, но, сами понимаете, ситуация необычная.

– Ты бы меня выпустил, – мужчина уже не орет.

– Вы же не наброситесь на меня? Потому что если наброситесь, я буду вынужден защищаться.

– Ты мою дочь обрюхатил, говнюк.

– Да, и прошу прощенья за то, что не знал об этом. Иначе вы уже давно произносили бы тосты на нашей свадьбе. Кстати, как я могу к вам обращаться?

Тут из комнаты раздается заливистый смех Анюты.

– Неловкое знакомство получилось, да? – девушка теребит сцепленные в замок руки, как в первую нашу с ней встречу. – Я всегда думала, что приведу жениха домой на ужин, и папа будет задавать ему серьезные вопросы. А жених будет нервничать, пытаясь понравиться папе.

Что она мелет?

– Леш, ты нервничаешь? – обращается ко мне.

– А ты не видишь? Твой отец нагнал на меня ужас, – решаю, что девушка снова разпереживалась.

Отпускаю мужчину, готовый к обороне. Но тот лишь разминает плечи и запястья.

– Моя дочь никуда с тобой не поедет, – выговаривает он сквозь зубы.

– А еще я хотела на вечер знакомства тортик купить, знаете, такой, с розочкой посередине. Я бы сейчас поела. Я очень хочу. Вы не хотите?

Смотрю на побледневшее лицо не отрываясь, пытаюсь понять, как она себя чувствует. Может, у нее от гормонов нервный срыв? Несет чушь всякую.

– Жаль, что мамы с Соней дома нет. Ты бы им понравился, – не останавливается она. – Но они в санатории. Через неделю вернутся. Хочешь, подождем их?

– Ты бы присела, – стараюсь не орать, – мне кажется, тебе не очень хорошо.

– Я же говорила, что шучу, когда нервничаю, – девушка выкручивает тонкие пальчики.

– Это у нее с детства, – папаша понижает голос, словно не хочет, чтобы дочь услышала его.

Ну прямо как у моего кудрявого друга.

– Одевайся, – командую я, кидая взгляд на собранную сумку, стоящую на кровати.

Оглядываю коридор. На тумбе валяется записная книжка и ручка. Вырываю листок. Пишу свои контакты и протягиваю его папаше.

– Это мои номера, московские адреса, номер моего жетона и военной части. Можете звонить мне в любое время. Приглашение на свадьбу и билеты до Москвы получите по электронке. За дочь не переживайте, с ней все будет хорошо.

– Ты военный? – удивляется мужчина.

– Ага, – киваю я, поворачиваясь к своей русалке, – и у меня всего два дня осталось увала, так что собирайся быстрее.

– А я готова.

Пузатая выходит из комнаты, таща собранную сумку. Выхватываю тяжесть из ее рук. Протягиваю руку ее отцу.

– Я приношу свои извинения за подобное знакомство и тем более за то, как поступил с вашей дочерью, – я должен это сказать. – Я приехал, как только узнал. Вам не о чем переживать. Я позабочусь о ней. Так как я могу к вам обращаться?

– Соколов Андрей Петрович, – мужчина крепко жмет мою руку.

– Кобарь Алексей Владимирович.

– Шикарный захват, – мужик серьезен.

– Еще бы, – горжусь я, – служу России.

– Мне бы присесть на дорожку, – привлекает внимание пузатая.

Папаша тут же вытаскивает из кухни пару табуретов.

Сидим молча, как придурки. Ну а что, раз такая традиция.

***

Я не могу успокоиться. То, что Аня поставила меня в такое дурацкое положение, бесит. Жму на педаль газа, несясь по заснеженному городу. Вот бы в Москве так было – ни тебе пробок, ни толп пешеходов. Красота. Посматриваю иногда на девушку, сидящую рядом. Она расстегнула коричневую норковую шубку и держит руку на животе, опасливо посматривая на дорогу. Вцепилась в ручку дверцы. Ремень безопасности не пристегнут. Может, на пузо давит?

Останавливаю тачку у дома своих стариков. Выскакиваю из машины, обхожу ее и открываю пассажирскую дверцу.

– На выход, – я все еще рявкаю, не могу успокоиться.

Девушка аккуратно ступает на порог машины. Придерживаю ее за локоть, помогая сойти. На меня не смотрит. Да и плевать. Я слишком зол и не могу заставить себя поговорить с ней.

Жму на звонок домофона.

– Это я, – рычу в динамик в ответ на вопрос деда.

– Чего приперся? – рычит дед.

– Дед, открывай, поговорить надо.

– Видеть тебя не хочу. Проваливай.

Ну это уж совсем… охренели что ли все? Злобно смотрю на прячущую глаза Анюту. Понимает, мелкая, что все возненавидели меня из-за ее молчания. Дергаю резко железную дверь. Открыть получается со второго раза. А застройщик болтал, что с безопасностью в этой районе все будет круто. Везде обман!

– Прошу, – клоунски раскланиваюсь, пропуская пузатую вперед.

Аня входит, повинно опустив голову. Куда, интересно, подевались ее шуточки?

Жму на дверной звонок. Баба Марина осуждающе осматривает меня, а вот Анюте лучезарно улыбается. Ну конечно, Анечка у нас девочка хорошая.

– Добрый день, баба Марина, – здоровается миленьким голоском.

– Проходи, милая. Я так рада видеть тебя. Проходи, Анюта.

– А меня ты видеть не рада? – бешусь я.

– И не видела бы еще, – ворчит старушка.

Ну пипец! Прожигаю взглядом рыжую, которая собирается уже расшнуровывать короткие замшевые ботиночки.

– Куда собралась? – резко останавливаю ее. – У нас нет времени на посиделки. Дед! – ору.

– Пошел вон отсюда! – доносится из зала хриплый голос. – Нет у меня больше внука!

– Я привез твою невестку, – кричу, чтобы он точно меня расслышал, – но ты можешь дальше протирать диван. Билет до Москвы на свадьбу пришлю. Хорошего дня, – желаю бабушке уже вежливее, и даже вытягиваю губы в улыбке.

Старушка вытирает глаза полой халата и подходит ко мне.

– Спасибо, сынок, спасибо.

Что-то внутри немного успокаивается от того, как она прижимается к моей груди морщинистой щекой.

– Баб, да я с улицы, холодно же, – прижимаю к себе малюсенькую женщину.

– Ой, у меня же шаньги поспели, вы проходите. Поешьте.

– Нет времени, баб.

– А я бы поела.

Это что за писк слева? Рыжая сглатывает слюну. И правда, только сейчас чувствую разносящийся по квартире аромат свежей выпечки.

– Я от нервов есть хочу, – бормочет себе под нос.

– Что-то ты слишком уж нервная, – шиплю я.

После заполнения желудков бабулиными шаньгами и разговора с дедом, усаживаю Аню снова в машину.

Но как только выезжаем из города она просит остановиться. Ей надо в туалет. В кустах она не может. И правда, застудится. Придется привыкать, что теперь я не один, и организмы у нас разные, к тому же она носит моего ребенка. Ожидаю ее у дверей туалета придорожного кафе.

И через полчаса снова.

И опять.

Мы останавливаемся каждые сорок минут. Молчу. Не хочу с ней разговаривать. Взбесила меня. И девушка тоже молчит. Боится. И правильно. Пусть прочувствует свою вину. Пусть до нее дойдет, что она натворила, скрыв от меня моего же ребенка.

Ребенок! Не могу в это поверить! Я мог вообще не узнать о нем. Вдруг в ее рыжую голову взбрело бы свалить куда-нибудь?

– Знаешь, – еле слышный голос разносится по салону, выводя меня из раздумий, – говорят, погибнуть в автомобильной катастрофе одна из самых лучших смертей.

Пялюсь на нее, пытаясь понять, что она сейчас сказала.

– У тебя мозг совсем повредился на почве беременности?

У меня нет сейчас сил, чтобы разговаривать с ней нормально.

– Если врезаться на такой скорости в дерево или в другую машину, то умрешь моментально, ничего не почувствуешь. Это лучше, чем умирать, например, от продолжительной болезни.

Смотрю на спидометр. Я гоню на двести тридцать, выжимая из тачки почти все, на что она способна, и не замечаю скорости. А в салоне стояла гробовая тишина до того, как Анюта заговорила. Скидываю скорость до ста пятидесяти. Включаю радио, тихо, чтобы разбавить гнетущую тишину.

Анюта разговаривает по телефону с мамой, успокаивая ее. Потом с сестрой. После с отцом. Трещит с какой-то Окси. А после разговоров снова умолкает, засыпая.

Я проезжаю Казань, когда она просыпается и тихим шепотом, как тогда на реке, просит остановиться. Она проголодалась.

Мы в каком-то небольшой населенном пункте, я не запомнил названия. Ищу более или менее приличное место для ужина. На улице уже темно, ночь не за горами. Останавливаюсь у ресторана с дурацким названием «Лосиная долина». Сам тоже проголодался.

Девушка молча, но с аппетитом наворачивает принесенный ей стейк из говядины и овощной салат. А я не могу оторвать глаз от ее пополневшего лица. Какая же она хорошенькая. Загар давно сошел с ее кожи, и веснушки на тонком прямом носике проступают сейчас ярче. Мне хочется сосчитать их.

– Леш, мне бы прилечь, – тихо просит она. – Хоть на полчасика. Спину тянет очень. И помыться хочется. И ноги замерзли.

Да, я не подумал об этом. Я вообще ни о чем не подумал. Ни о том, что в ее положении тяжело ехать в машине на такое расстояние. Что у нее есть определенные бытовые потребности, к которым я равнодушен. Что я привезу ее домой и оставлю с дедом, а сам уеду в Крым. Вот же черт! Я оставлю ее!

Какой же я идиот. Поддался минутному позыву и забрал ее из знакомого места, от людей, заботящихся о ней, и везу туда, где оставлю одну. Ей было бы гораздо проще остаться дома. Но возвращать ее я не собираюсь. Пусть привыкает, что я не всегда буду рядом.

– Потерпи немного, – стараюсь говорить мягче, чем обычно, – я найду отель какой-нибудь. Как ты себя чувствуешь?

– Как беременная, проехавшая пять часов в машине, – она находит в себе силы улыбнуться.

Интересуюсь у официанта, где тут можно остановиться на ночь.

Отельчик так себе. В комнате большая кровать, телевизор, туалет с душем. Ничего, на одну ночь пойдет.

Аня молча уходит в душ, а я валюсь на кровать, растягивая тело, закрывая на минутку глаза. Напряжение этого дня дает о себе знать.

Как я смогу оставить ее одну? Кто будет ходить с ней по больницам? Ей нужно переводиться в институт. Она взяла с собой жалкую сумку с вещами, а значит, только самое необходимое. Как она разберется с московскими дорогами? Придется найти человека, который будет возить ее везде, пока я не вернусь. А потом разберемся.

Нужно приготовить дом к рождению ребенка. А как его готовят к этому? Купить кроватку и коляску? Еще бывают такие маленькие ванночки, где малыш купается в первые месяцы. И пеленальный столик. Купить всякие распашонки и маленькие простынки. Как они называются?

Черт! У меня будет ребенок! Ребенок! Маленький человек! Такой же, как я, только очень маленький. Даже меньше, чем Джес. С ума можно сойти…

Кровать рядом со мной прогибается. Открываю глаза и вижу спину Ани. Со спины и не скажешь, что она беременна. Такая же тоненькая и позвоночник так же выпирает. Хочу провести по нему рукой, но заставляю себя встать с кровати и пойти в душ.

А когда выхожу, девушка лежит на кровати. Длинные ноги обтянуты черными лосинами, а животик прикрыт длинной серой туникой. Ее рука лежит на животе, а на лице воодушевленная улыбка. Естественная и прекрасная, как летняя ночь, принесшая мне эту девушку.

– Хочешь потрогать? – она указывает взглядом на живот.

Подсаживаюсь на кровать, рядом с ней. Я хочу. Я хочу этого больше всего на свете. Она поднимает тунику, оголяя тонкую светлую кожу, берет мою ладонь в свою и кладет ее на верх животика. Под моими пальцами что-то двигается. Легкий толчок, еле различимый, еще один, сильнее. Дыхание перехватывает. Я боюсь спугнуть это движение. Оно возбуждает во мне что-то теплое, разносящееся по всему телу. Поднимаю глаза к лицу девушки, она уже смотрит на меня. В ее глазах столько радости, любви и тепла, что я не могу сделать вдох.

– Это Вовчик, – улыбается девушка. – А вот тут, – она берет вторую мою ладонь и прижимает ее рядом с первой, я снова чувствую шевеление, но уже под другой рукой, – пока неизвестно кто.

Что она сказала? Неизвестно кто? Не понял.

Она ловит мой вопросительный взгляд.

– Вовчик показался, он мальчик, – осторожно выговаривает Аня, – а второй прячется.

– Второй? – до меня не может дойти эта информация.

– Да, ты только не нервничай, ладно? – ее теплые ладони ложатся поверх моих. – Их двое. Они двойняшки.

– Двойняшки?

– Леш, что с твоим слухом? Я думала, ты здоров, – неловко смеется она.

– Я здоров, – отрезаю я. – Я просто еще не понял, что у меня будет один ребенок, а тут двое.

Выходит так, словно я расстроен. Но я не расстроен. Это же настоящее чудо! Их двое! Они будут похожи друг на друга и на нас! По моему дому будут бегать две пары маленьких ножек… У меня не хватает слов, чтобы выразить ей то, что я чувствую сейчас.

– Как ты посмела лишить меня всего этого?

Глажу ровный животик, пытаясь поймать шевеление. Аня виновато опускает голову, ежась.

– Как посмела лишить их меня? Где была твоя голова в тот момент, когда узнав о них, ты забыла обо мне? Когда ты собиралась сказать, что я стану отцом? Или ты вообще не хотела просвещать меня? И я жил бы дальше, не зная, что у меня есть дети? Кто так делает вообще?

***

Я только теперь начинаю понимать, что натворила. Я подумать не могла, что Леше нужны дети. Что он хочет их. Или захочет, когда узнает. Мне казалось, он к этому не готов. Мы же просто переспали, случайно встретившись однажды ночью.

А теперь, когда его ладони гладят мой живот, нежно нащупывая движения Вовика и его братика или сестренки, мне хочется плакать. От того, что так поступила, что обманула его, что все эти пять месяцев мои малыши думали, будто у них нет отца. А он есть. Этот сильный, красивый мужчина, как дикий зверь ворвавшийся сегодня в мой дом и почти насильно забравший меня от туда, их отец. Папка.

– Прости меня, – говорю тихо.

Я не стану плакать. Да, я совершила глупость. Но из благих намерений. Я не думала, что все получится так.

– Ты простишь? – переспрашиваю, потому что сидящий рядом со мной мужчина с золотыми глазами молчит. – Понимаешь, мне нужно родить. Потом я уже не смогу.

Его глаза расширяются в немом вопросе. И я выкладываю ему все, как на духу. Начинаю с того, что втюрилась в него, когда он распевал пьяные песни на крыше дома своих дедушки с бабушкой. Изображаю, как ходила по поселку, пошатываясь, таская за собой бутылку с водой. Леша смеется, не отрывая от меня глаз. Прикрывает мой животик туникой заметив, что тот покрылся мурашками от прохлады в номере. Заботливо укрывает меня одеялом.

– Ты видела этот позор?

Он красиво смеется. Мне нравится, как его пухлые губы, яркого морковного цвета, расходятся в широкой улыбке, оголяя ровные белые зубы, по которым он проводит языком.

– Бабушка до сих пор считает Романова исчадием ада. Это он тогда стащил самогон.

– Он прыгал по крыше, как волшебник, – смеюсь, вспоминая высокого парня с черными волосами.

– Подожди, тебе было тогда, получается, – Леша задумывается на мгновение, – восемь?

Киваю.

– Я не помню тебя, – сознается он.

– Еще бы, – мне не обидно, – у вас были занятия поважнее, чем присматривать за восьмилетней соседкой. А я следила за вами каждый день. Таскалась за вами на Каму, пытаясь так же нырять и плавать против течения. Отец не мог загнать меня домой! Я постоянно караулила ваш выход из дома. Но вы выходили чаще всего по ночам. Так что я бдила за вами из окна, и тихонько вылезала, чтобы следить. Это я разболтала всему поселку, что один твой друг залез в окно Насти и вышел оттуда только утром. Родители не могли заставить меня замолчать!

Леша не может угомониться. Его хохот разносится по небольшой комнатке.

– Настя до сих пор меня ненавидит! Я выучила то стихотворение наизусть, потому что ты читал его.

– Серьезно? Не помню этого.

Парень ложится рядом со мной, подкладывая согнутые в локтях руки под голову. А мне хочется положить голову на его руку, которая кажется уютной. А я могу это сделать? Раз он меня забрал, значит, мы вместе. То есть мы пара… а раз пара, значит, я могу касаться его, не так ли?

– Но я вообще плохо помню ту поездку. Мы слишком увлеклись дегустацией самогона. Никогда до этого его не пили.

Мы немного молчим, восстанавливая дыхание после смеха. А потом я решаю рассказать еще кое-что, о чем он должен знать. О том, что это единственные дети, которых я смогла зачать. И что я не хотела обижать его. Просто в тот момент он был мне нужен.

– У нас будет столько детей, сколько мы захотим.

Его тихий, но сильный голос рассекает тишину комнаты после минутного молчания. Он обдумывал мой рассказ.

– Ты не думаешь, что такая, как я, тебе не нужна?

Я должна задать этот вопрос. Я хочу, чтобы он принял решение. Я готова уехать прямо сейчас, если он решит отказаться от больной женщины.

– Какая же ты еще маленькая и глупая, Ань, – Леша выдыхает. – Для начала, – поворачивается ко мне лицом, поддерживая голову рукой, отчего мышца на ней набухает, возбуждая более сильное желание коснуться ее, – пусть родятся двое парней. А потом займемся двумя девочками.

Он приближается ко мне и нежно касается губами моих губ.

– Трубы не приговор. Есть другие способы забеременеть. А если ты решишь, что нам хватит двоих, то мы остановимся на этих. Хорошо?

Киваю. Надо же, как все просто. Мне стоило всего лишь раньше сказать ему все это, и не было пяти месяцев беспокойства, жалости к себе, сдерживаемых слез и страха остаться одной.

– И давай договоримся, чтобы в будущем не возникало таких ситуаций. Ты не одна. У тебя есть я. Сначала ты говоришь мне о проблеме, потом думаешь, что с ней делать, а потом я решаю эту проблему. Пойдет?

Моргаю глазами, соглашаясь.

– Обнимешь меня?

Мне хочется почувствовать на себе его руки, как в первый раз. Мне в них уютно и тепло. И еще мне хочется вновь ощутить трепет, вызываемый его прикосновениями и поцелуями.

Чувствую себя неуверенно. Возможно, он приехал за мной только потому, что бабушка Марина заставила его. Или узнав о моей беременности он почувствовал ответственность. И пусть это так. Зато его золотые глаза смотрят сейчас на меня, и я чувствую тепло его мощного тела. И я постараюсь стать для него нужной. Он сказал папе про свадьбу, значит, он собирается жениться на мне. Я стану ему хорошей женой. Приложу для этого все усилия.

Мускулистая рука прижимает меня к себе слишком сильно. Живот вдавливается в его торс. Отодвигаюсь немного.

– Что такое? – Леша опускает глаза на меня.

– Ты нас сдавил.

Улыбаюсь. Я не могу перестать улыбаться. Он обнимает меня и мне кажется, что я в розовой вселенной, окруженной райскими созданиями, а где-то вдалеке на арфах играют маленькие ангелочки.

– Блин, я не хотел, извини, – парень расслабляет обнимающую меня руку, все так же разглядывая мое лицо. – А мне вообще можно с тобой спать? Вдруг я во сне повернусь как-нибудь и задену живот? Или опять сдавлю тебя?

Хихикаю. Такой большой и смешной. Испугался, как будто беременных никогда не видел.

– Я сама сначала боялась, а потом привыкла. Они меня будят, если я что-то не так делаю. Как-то хотела на животе уснуть, так они зашевелились, сдавили мочевой пузырь. Пока до туалета бежала, сон как рукой сняло.

Теперь смеется Леша. Я слишком много болтаю.

– А… тебе можно.., – парень снова проводит языком по зубам, обдумывая вопрос, – как бы выразиться то… заниматься сексом?

– Я не спрашивала у врача, – немного тушуюсь, хотя этот вопрос должен был прозвучать. – Но беременность протекает хорошо, так что, думаю, можно. Только очень аккуратно. Ты сможешь?

– Что?

– Быть аккуратным, Леш, – хихикаю снова.

***

А мне не до смеха, я никогда не занимался сексом с беременной девушкой, и не представляю, как это делать. А делать хочется. Решаю потерпеть, во всяком случае до того, как в голове устаканятся мысли о том, что я скоро буду отцом.

Она засыпает резко. Вот только на меня смотрели светлые бирюзовые глаза, а сейчас веки плотно прикрыты и светлые реснички подрагивают от моего дыхания. Она прекрасна в своем сне, своей юности и новости, огорошившей меня. Мне приходится заставить себя перестать смотреть на нее. Я должен поспать, у нас не так много времени, чтобы добраться до Москвы, и мне следует быть внимательным и аккуратным на трассе, теперь я не один.

Завтракаем в кафетерии при отеле и пускаемся в дорогу. Аня молчит, стесняясь разговаривать со мной, словно мы чужие друг другу люди. Это странно. У нас ведь скоро будут дети. Чтобы избавить от неловкости, расспрашиваю ее сам, обо всем, и останавливаюсь чаще, чтобы ей не пришлось говорить о своих нуждах. Понимаю, что близок к цели, когда русалка миленьким голоском, немного смущаясь, просит пустить ее за руль, хотя бы на несколько минут, хотя бы пока дорога прямая, хотя бы пока снег снова не пошел. Она за рулем уже два года, она считает себя хорошим, аккуратным водителем, ни разу не попадала в аварии и всегда мечтала поводить большую машину. Я не против. Ей все равно нужно привыкнуть к рулю, первое время ей придется ездить по Москве на этой машине.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.