Историк и власть, историк у власти: Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (к 800-летию со дня рождения)
Под общей редакцией О.В. Аурова, А.В. Марея, Р. Пичеля

…El rey faze un libro, non por quél lo escriva con sus manos, mas por que compone las razones dél, e las emienda, e yegua, e endereça, e muestra la manera de cómo se deuen fazer, e desi escrívelas qui él manda, pero dezimos por esta razón que el rey faze el libro (Alfonso X. General Estoria. I.16.14)

…Король создает книгу не в том смысле, что пишет ее своими руками, но потому, что собирает ее части, исправляет их, и выверяет, и показывает, каким образом их следует писать, и в таком виде их фиксирует на письме тот, кому он приказал, и на этом основании мы говорим, что король создает книгу (Альфонсо Х. Всеобщая история. I.16.14)

Эпохи. Средние века. Исследования

HISTORIADOR Y PODER, EL HISTORIADOR EN EL PODER:

ALFONSO X EL SABIO Y SU ÉPOCA

(AL VIII CENTENARIO DEL NACIMIENTO)

Editores:

OLEG AUROV, ALEXANDER MAREY, RICARDO PICHEL

Корона Санчо IV (так называемая Корона с камеями), ранее принадлежавшая Альфонсо Х, упоминается в его завещании, датированном 21 января 1284 г. Музей собора св. Марии в Толедо (Испания)

Исследование выполнено в рамках проекта «Интеллектуальная элита в политической жизни Европы (на примере профессиональных историков)» научного центра мирового уровня «Центр перспективных социальных исследований» (ЦПСИ) ИОН РАНХиГС (№ соглашения о предоставлении гранта Минобрнауки РФ: 075-15-2022-326)

Оформление обложки:

Альфонсо Х как участник турнира. Иллюминированный картулярий собора Св. Иакова (Сантьяго) (Tumbo A). fol. 71r (ок. 1229–1255 гг.). Архив собора Сантьяго-де-Компостела (Испания)

Научные рецензенты:

Ершова Ирина Викторовна, доктор филологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник (ИМЛИ РАН)

Волосюк Ольга Виленовна, доктор исторических наук, профессор (НИУ ВШЭ)

© Ауров О.В., Марей А.В., Пичель Р., составление, общая редакция текста, 2024

© Ауров О.В., Марей А.В., вступительная статья, 2024

© Коллектив авторов, текст, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Вступление

Олег Валентинович Ауров, Александр Владимирович Марей
Эпоха Альфонсо X: к постановке проблемы

Этот небольшой вступительный текст преследует две цели. Прежде всего он написан, чтобы проблематизировать устоявшееся на сегодняшний день выражение «эпоха Альфонсо Х». Вторая – и по-своему не менее значимая цель состоит в том, чтобы представить читателю по-настоящему великолепный коллектив авторов, чьи исследования, посвященные Альфонсо Х, собраны в этой книге.

Подступая к разговору о понятии «эпоха Альфонсо Х», нужно сделать несколько достаточно простых, но важных предварительных оговорок. Прежде всего, когда речь в принципе заходит об «эпохе такого-то человека», вне зависимости от его имени, это выражение может содержать в себе два возможных смысла: либо речь идет просто о времени, когда жил обсуждаемый персонаж, и в этом случае слово эпоха мыслится синонимичным слову период; либо же мы говорим о некоем протяженном во времени историко-культурном феномене, созданном (или возникшем) благодаря тем или иным действиям, мыслям или словам обсуждаемого персонажа. То есть это тоже, несомненно, период времени, но важным в нем становится не сама его темпоральная протяженность, а некий отпечаток индивидуальности того человека, именем которого мы его называем. И представляется, что если речь идет о попытке собрать понятие «эпоха Альфонсо Х», – имеет смысл говорить только о втором значении этого словосочетания.

Далее, если принять такое понимание «эпохи Альфонсо Х», становится очевидным, что для ее определения оказываются парадоксально маловажными те факторы социальной, культурной и политической реальности, которые перешли в правление Альфонсо Мудрого от его предшественников, то, что он, в известном смысле, унаследовал. Ведь очевидно, что, став королем, Альфонсо в значительной мере продолжал и завершал политические начинания своего отца, Фернандо III Святого (1214/1230–1252), и было бы предельно странным, если бы он этого не делал. Также очевидно и то, что в сфере интеллектуальной культуры Альфонсо продолжал – с известными изменениями, о которых скажем позже – те тренды, которые были заложены до него, при его отце или даже, возможно, бабке, королеве Беренгеле. Причем в число этих трендов и начинаний попадают и весьма значительные, как, например, идеология крестового похода, унаследованная Мудрым королем от отца, или универсалистская традиция историописания, в рамках которой история Испании вписывалась в контекст всеобщей истории от сотворения мира – ведь в этом Альфонсо Х продолжал традицию, начатую Родриго Хименесом де Рада и Лукой Туйским. Эти направления политической, социальной и культурной деятельности, важные сами по себе, безусловно, присутствуют в эпохе Альфонсо Х, но не создают ее отличительных черт. Естественный вопрос, возникающий при таком ограничении, состоит в том, а что именно, какие начинания, идеи и проекты Мудрого короля будут считаться важными для определения «эпохи Альфонсо Х».

Прежде всего это, разумеется, реформа языка, замысленная Альфонсо Х еще в самом начале его правления. В этом контексте особенно нужно упомянуть обширную программу переводов, предпринимавшихся либо по прямому указанию короля (или даже с его участием), либо инспирированных им, вдохновленных его деятельностью. «Хроника Альфонсо Х» указывает на то, что король, «чтобы понимать все записи, приказал перевести их с латыни на романсе», а также «приказал перевести на романсе все писания Библии, и всю книгу Иисуса сына Сирахова, и искусство природы, и астрологии»[1]. Одним из первых таких переводных произведений стала знаменитая книга «Калила и Димна», анализу которой посвящены две главы этой книги, написанные немецкими исследовательницами Ульрике Беккер и Матильдой Альберт. «Калила и Димна» была переведена в 1251 г., вскоре за ней последовал «Сендебар» (1253), созданный при участии брата короля, инфанта дона Фадрике, а за ними начался практически безостановочный поток переводов самого разнообразного наполнения и содержания[2].

Наряду с переводами нельзя оставить без внимания и большой корпус текстов разного жанра, изначально создававшихся на старокастильском языке. Важнейшее место в нем по праву занимает историографический проект Альфонсо Х, включавший в себя «Всеобщую историю» и вписанную в нее «Историю Испании». Его важность, как самого по себе, так и применительно к этой статье, обусловливают несколько моментов: во‑первых, перед нами первый в европейской истории нарратив такого масштаба, написанный не на латыни, а на национальном языке[3]. Здесь позволим себе небольшую интерлюдию.

Обычно считается, что для самого Альфонсо Х характерно использование универсалистской парадигмы в историописании, тогда как его наследники переходят к изображению истории как последовательности правлений отдельных королей, от «Истории Испании» к королевским хроникам. Это утверждение не совсем справедливо, ведь кажется очевидным, что Альфонсо Х сам подготовил почву для того, чтобы его наследники перешли к династической модели историописания. Практически с самого начала правления он учредил, по сути, культ своего отца, Фернандо III, о чем подробно рассказывает «Хроника Альфонсо Х». По словам хрониста, король «приказал каждый год отмечать годовщину своего отца, короля дона Фернандо, таким образом: со всех частей Андалусии собирались в его честь огромные толпы народа, и все несли флажки и знамена, каждый – того места, откуда прибыл. И с каждым флажком несли много восковых свечей, и размещали все принесенные флажки в соборной церкви, и зажигали с раннего утра свечи, и горели они весь день, так как были очень большими. Абен-аль-Амар, король Гранады, каждый раз, как устраивалась эта церемония, слал королю дону Альфонсо грандов своего дома и с ними сто пешцев, каждый из которых нес горящую свечу белого воска, и эти свечи ставили вокруг могилы, где покоился король дон Фернандо. И делал это Абен-аль-Амар из почтения к королю. Подобную годовщину король дон Альфонсо устраивал каждый год, пока правил в своих королевствах. И обычно в день этой годовщины, а также в день перед ней, были закрыты все торговые лавки и не работали ремесленники»[4]. Представляется, что логичным продолжением этой политики короля было бы создание хроники Фернандо III, и она, как известно, была составлена вскоре после смерти Альфонсо Х, стараниями его невестки, королевы Марии де Молина[5]. После этого переход историографии к модели династического историописания был просто делом продления заложенной традиции.

Во-вторых, историографический проект Мудрого короля позволяет проанализировать «эпоху Альфонсо Х» не только в хронологическом и социокультурном, но и в историко-географическом аспекте, понять, как сам монарх и те, кто работали под его началом, понимали границы своего мира и роль в нем Испании.

И прежде всего привлекает внимание то, что Альфонсо Х и его сотрудники понимали себя – и, шире, Испанию – как часть Европы. Конечно, в «Истории Испании» и «Всеобщей истории» упоминается не только Европа, но и Азия (главным образом, Ближний Восток) и Африка (от Марокко до Египта), но применительно к своему времени Альфонсо Х говорит в первую очередь о Европе. Его понимание Европы, ее миссии в современном для него мире – ключевой момент для понимания того содержания, которое Альфонсо Х и его соавторы вкладывали в понятие «Испания», ради раскрытия которого и была создана хроника.

Следует подчеркнуть, что ранее, по меньшей мере с начала VIII в., с момента крушения Толедского королевства вестготов, павшего под натиском мусульман, под «Испанией» понималась не страна, а (как и в античную эпоху) регион Европы. Попытку восстановить политический смысл понятия «Испания» первым в XIII в. предпринял выдающийся политический и церковный деятель и писатель, архиепископ Толедо и примас испанской церкви Родриго Хименес де Рада (ок. 1170–1247). В центр своей «Истории об испанских событиях» (лат. «De rebus Hispaniae»), датируемой 1247 г., Родриго Толедский поставил именно образ Испании, восходивший к концепции выдающегося богослова и писателя Исидора Севильского. Альфонсо Х шел в своем понимании за ним, развивая и углубляя его концепцию и тесно связывая этот образ со своим пониманием Европы, при этом Европа важна для него из-за своей теснейшей связи с историей Испании.

Представления Мудрого короля о внешних географических пределах Европы выстраивались в соответствии с античными идеями. Северо-восточный предел Европы фиксировался скандинавскими землями, прежде всего – Норвегией, а восточные пределы – при декларативной границе по реке Дон, – обозначались королевствами Польши и Венгрии. Никаких политических образований восточнее Польши, то есть всей средневековой Руси, в Европе Альфонсо Х как бы и не было. Византии, собственно, тоже не было: она появляется в «Истории Испании» только тогда, когда речь заходит о Латинской империи, основанной крестоносцами после IV Крестового похода.

Общие принципы внутренней структуры Европы определялись наличием в ней империй, прежде всего – империи Римской, которая мыслилась вечной и отсчитывалась от времен Юлия Цезаря. Императоров в Риме и Милане сменили императоры в Константинополе, затем некоторое время фоном повествования было параллельное сосуществование империй с центрами в Ахене и Константинополе. На короткое время оно дополняется упоминаниями о новой империи на Востоке, то есть о халифате. Затем появляется империя Оттонов, а упоминания о Византийской империи исчезают, как и было сказано, до момента появления Латинской империи. При этом, можно отметить и еще одну тенденцию – чем ближе повествование становится ко времени Альфонсо Х, тем больше упоминания об империях ограничиваются лишь датировками событий, определяемых, как правило, годами понтификата римских пап и правления императоров и королей Кастилии и Леона. Рассказ же об истории империй сходит на нет, сменяясь повествованием о жизни королевств (reinos). Таких королевств оказывается относительно немного, но именно они и являются главными протагонистами политических процессов в Европе. Одним из них, со временем – центральным, становится Испания.

При ближайшем рассмотрении дать ей четкую характеристику оказывается непросто. Испания (или Испании – Españas) фигурирует в хронике и как «земля», и как королевство, и как совокупность королевств – христианских и мусульманских. К первым относятся Астурия, Галисия, Арагон, Кастилия, Толедо, Леон, Наварра (или королевство Памплоны) и Португалия. Ко вторым – мусульманским, то есть тайфам, – относятся (до их покорения христианами) Кордова, Бадахос, Дения, Сарагоса, Толедо, Валенсия, Севилья и некоторые другие.

Порой возникает ощущение, что Испания – это просто механическая совокупность отдельных частей, связанных лишь территориально. Но это не совсем так: в ряде случаев Испания предстает как несомненно единый субъект, утраченный в результате мусульманского завоевания. Такова она в главе 558 «Истории Испании», то есть в кастильском переложении знаменитой «Хвалы Испании» из «Истории королей готов, вандалов и свевов» Исидора Севильского, или в следующей, 559‑й – в плаче об Испании, опирающемся на «Историю об испанских событиях» Родриго Толедского.

Не все ясно и с соотношением Испании и ее населения. Если применительно к римской эпохе хронисты уверенно оперируют понятием «испанцы» (espannoles) (причем в их числе оказываются знаменитый римский оратор Марк Фабий Квинтиллиан и император Траян), то чем дальше, тем реже встречается этот этноним. После рассказа о мусульманском завоевании он появляется лишь в контексте рассказов о битвах в Ронсевальском ущелье и при Лас-Навас-де-Толоса, где обращение «испанцы» вкладывается в уста короля Кастилии Альфонсо VIII, победителя альмохадов. Забегая вперед, отметим, что «создать испанцев» ни самому Альфонсо Х, ни его преемникам не удалось, этот этноним начинает всерьез использоваться лишь в правление Изабеллы и Фернандо. Применительно же ко времени Альфонсо Х Испания (вроде бы как) уже была, а вот испанцев еще не было; их место занимали кастильцы, леонцы, галисийцы, наваррцы, каталонцы и представители других пиренейских этносов, связанных со средневековыми политиями полуострова.

Изучению тех или иных аспектов историографического проекта Мудрого короля посвящено огромное количество книг и статей на самых разных языках. В рамках нашей книги эти вопросы рассматриваются в статьях Натальи Киселевой, Ольги Писниченко, Елены Марей и Марио Коссио Олавиде. Отдельно стоит отметить главы, написанные Энгусом Уордом и Инес Фернандес-Ордоньес, в которых речь идет о перспективах нового, цифрового издания «Истории Испании» и «Всеобщей истории».

Не меньшую, чем исторические сочинения, важность для определения «эпохи Альфонсо Х» имеют и его правотворческие труды. Речь идет о широко известном корпусе текстов, который формируют, в первую очередь, «Королевское фуэро», «Зерцало законов» и «Семь Партид». К ним примыкает ряд текстов меньшего объема, но не меньшей важности, среди которых нужно назвать «Семичастие», «Новые законы», «Уложение об игорных домах» и «Законы о порядке действий» (Leyes del Estilo), известные также как «Разъяснения к законам Королевского фуэро». Применительно к этим текстам написано и сказано уже очень много, в том числе и авторами этих строк, а потому позволим себе ограничиться лишь несколькими предельно краткими соображениями.

Как и описанные выше памятники историописания, весь правовой корпус Альфонсо Х был составлен на старокастильском языке. С одной стороны, это способствовало развитию языка и, как следствие, национальной испанской культуры, постепенному формированию той самой, упомянутой выше, общности «испанцев». С другой стороны, что даже более важно, создание единого для всего королевства права, существующего и функционирующего на национальном языке, было весьма серьезной претензией на суверенитет Кастильской монархии и на представление ее короля как «императора в своем королевстве». На первый взгляд, с этим контрастирует замысел создания «Семи Партид», как его видит целый ряд исследователей, писавших об этом памятнике как об имперском своде права[6]. Однако, как предполагает в своей главе, написанной для данной книги, Мануэль Гонсалес Хименес, с которым мы, в данном случае, солидаризуемся, Альфонсо Х стремился скорее не к занятию трона Священной Римской империи, но к созданию своей, Иберийской империи, сердцем и средоточием которой стала бы Кастилия. Если принять это предположение за истинное, в составлении Партид появляется новый смысл – превосходя практически любой из современных им правовых текстов как в объеме материала, так и в юридической технике, они вполне могли бы претендовать на то, чтобы заменить на территории полуострова своды как римского, так и канонического права. При таком же повороте событий (надо признать, совершенно фантастическом) территория королевства Кастилии, а в перспективе и вся Испания, оказалась бы практически независима по отношению к европейской системе общего права, ius commune.

Впрочем, совершенно независимо от истинности или ложности высказанных предположений, необходимо отметить, что Альфонсо Х своей правовой реформой серьезно опередил время, по сути, выстроив в своих нормативных текстах идеал корпоративного государства, противостоявшего феодальной разобщенности, царившей в то время[7]. Созданные Мудрым королем памятники права, прежде всего Партиды, продолжали применять в судах спустя много десятилетий и даже веков после смерти их создателя. Так, последний известный авторам этих строк случай применения нормы из Партид в суде имел место в 80‑х гг. XX в. в Испании.

Разумеется, говорить об эпохе Альфонсо Х имеет смысл совсем не только применительно к интеллектуальной культуре. Мудрый король провел несколько серьезных реформ в области экономики, на которых стоит кратко остановиться сейчас.

Резкое увеличение территории Кастилии за счет завоеваний «великой Реконкисты» привело к потере баланса в сфере экономики. С одной стороны, сильное расширение ресурсной базы – в состав королевства вошло несколько крупных, развитых городов, а также большое количество податного населения – повлекло за собой увеличение доходов, поступающих в казну. Этому же способствовала и богатая добыча в золоте и драгоценностях, полученная при взятии Кордовы и Севильи. С другой стороны, сильно выросли и расходы. Короли (сначала Фернандо III, а за ним Альфонсо Х) были вынуждены благодарить тех, кто помогал им в их победах, то есть прежде всего светскую и церковную знать Кастилии, Леона и Галисии. «Благодарить» означало увеличивать их богатства, раздавать им в держание земли, делиться иными источниками доходов. Все захваченные земли подлежали перераспределению – т. н. repartimiento, а если с земель выгоняли их исконных собственников-мусульман, то и новому заселению. Выселение мавров, переселение людей с севера полуострова, проведение мероприятий по переделу земли – все это были достаточно затратные мероприятия. Все больших средств требовали и новые военные кампании, сначала по завоеванию Андалусии, затем по замирению мудехаров. Нужны были деньги на оплату рыцарей, на постройку и поддержание флота, на строительство, ремонт и снабжение крепостей, стоящих по границе с маврами. Наконец, надо учитывать и то, что вновь заселенные города, городки и поселки далеко не сразу начинали приносить доход в казну – новым поселенцам требовалось пусть и небольшое, но время на то, чтобы обустроить свою жизнь и начать извлекать хоть какую-нибудь прибыль. Сюда же следует добавить и огромные расходы короны на обеспечение имперского проекта Альфонсо Х. Таким образом, казна Кастилии во второй половине XIII в. практически никогда не находилась в профиците, вопрос был лишь в том, насколько серьезным будет дефицит бюджета на каждый последующий год.

Пытаясь изменить эту ситуацию, Альфонсо Х провел несколько реформ монетной системы королевства (в 1264, 1270, 1281). Ему удалось, во многом, удержать «монетарный суверенитет» – на территории Кастилии в его правление, в основном, имели хождение монеты, отчеканенные на королевских монетных дворах. Но из-за ухудшения отношений с бану-марин, с одной стороны, и прекращения активных завоеваний – с другой, достаточно быстро закончилось золото, а месторождения серебра начали постепенно иссякать. Монеты Кастилии все в большей мере чеканились из биллона[8], причем содержание в нем серебра становилось все меньше. Как следствие, в королевстве росли цены и увеличивались темпы инфляции. Попытки короля установить «максимумы цен» (например, постановления кортесов в Севилье 1252 г.) результата не имели.

Реформы, проведенные Альфонсо Х в сфере податного обложения, также вызвали у современников только негатив, хотя он и принял много важных решений, опережавших свое время. Во-первых, король отменил т. н. педидо – чрезвычайную подать, взимавшуюся по запросу короля, обращенному к кортесам. Этот сбор был введен при Альфонсо VI после прихода в Испанию альморавидов и распространялся на податное население, то есть ни рыцари, ни представители духовенства его не платили. Вместо него Альфонсо Х вводит сервиции – другой чрезвычайный сбор, распространявшийся на все население королевства, включая сюда знать и клириков. Во-вторых, при Альфонсо Х упорядочивается система таможенных сборов, в пользу короны начинают взимать т. н. «таможенную десятину» со всех ввозимых товаров, за королем закрепляется право получения пошлин с добычи железа и соли. В-третьих, король возвращает практику взимания т. н. «форальной монеты» – подати, собираемой в обмен на обещание короля не портить монету своего королевства на протяжении следующих семи лет. Наконец, в‑четвертых, Альфонсо Х ставит под контроль короны одну из основных отраслей пенинсулярной экономики – отгонное скотоводство, инициируя создание в 1270 г. Совета Месты Кастилии, совещательного органа, представлявшего интересы наиболее крупных скотовладельцев. Устанавливается и соответствующий сбор – сервиция за прогон скота.

Наконец, еще одной чертой, характеризующей «эпоху Альфонсо Х», стало появление нового врага. Если для Альфонсо VI таким врагом были альморавиды, а для Альфонсо VIII – альмохады, для Мудрого короля им стали представители династии Маринидов, берберы бану-марин. Начало этой вражды стоит искать в знаменитом африканском проекте Альфонсо Х, известном как fecho de allende. Искренней мечтой короля была организация крестового похода в Марокко. Стремясь к этой цели, Альфонсо Х в 1250‑х гг. начал активные военные действия к югу от Севильи, овладел Хересом (1253), подступил к Кадису (1260), осадил и взял Ньеблу (1262). К этому же периоду относится и первая попытка Альфонсо Х перенести военные действия в Африку. В 1260 г., в результате дерзкого рейда кастильский флот разграбил и сжег город Сале на атлантическом побережье Марокко. Удержать город христианам не удалось, туда подошли отряды Абу Юсуфа Якуба – лидера бану-марин, пришедших на смену альмохадам. Город пришлось оставить, а Абу Юсуф Якуб надолго стал врагом Кастилии. Альфонсо Х, в известном смысле, помогло лишь то, что у главы Маринидов были более актуальные заботы, нежели организация ответного вторжения в Кастилию. К планам войны с христианами Абу Юсуф Якуб обратился лишь после 1269 г., когда ему удалось взять Марракеш и де-факто ликвидировать державу альмохадов. С этой поры и практически до битвы при Саладо и осады Гибралтара, случившихся в правление Альфонсо XI, именно Мариниды оставались основным противником кастильских королей.

Попытаемся подвести промежуточные выводы и собрать в одном месте основные черты «эпохи Альфонсо Х», как мы ее себе представляем. Эта эпоха открылась 50‑ми гг. XIII в., когда Альфонсо Х стал королем, и продлилась, сколько можно судить, примерно столетие, до смерти от чумы правнука Мудрого короля, Альфонсо XI, происшедшей во время осады им Гибралтара. Правление Альфонсо XI логично завершило практически все инициативы и проекты, начатые его прадедом.

Во-первых, к этому моменту в целом завершилось становление кастильского как языка не только документов или правовых сводов, но – литературы в самом широком смысле этого слова. Следующий, во многом революционный этап в развитии языка будет связан уже с Мигелем де Сервантесом и придется на середину – вторую половину XVI столетия.

Во-вторых, в правление Альфонсо XI нашла свое высшее развитие и во многом завершение заложенная при Альфонсо Х модель историописания: с одной стороны, в этот период еще продолжается рецепция и развитие модели «Истории Испании» (можно вспомнить, например, «Всеобщую хронику 1344 года»), с другой же – составляется знаменитая «Хроника четырех королей», описывающая правления Альфонсо Х, Санчо IV, Фернандо IV и самого Альфонсо XI. Этот памятник продолжает традицию, заложенную «Хроникой святого короля дона Фернандо», которая, как уже говорилось, была составлена в самом начале XIV в. под покровительством королевы Марии де Молина. Параллельно с этим идет активный поиск новой историографической модели – составляются «Великая хроника Альфонсо XI» и «Поэма об Альфонсо XI», но найти эту новую модель, как представляется, удастся лишь в последующие годы, когда Педро Лопес де Айяла составит цикл хроник: от Педро I до Энрике III, ставший прекрасным примером историописания как политической пропаганды.

В-третьих, как известно, именно Альфонсо XI вернется к осмыслению и отчасти переработке законодательного наследия Альфонсо Мудрого. При нем Партиды официально получат силу закона (это произойдет в 1348 г., в Алькале-де-Энарес) и подвергнутся достаточно серьезной переработке, при нем будет разработана и обнародована первая в истории Кастилии (и, что неудивительно, первая в истории Европы) единая для всего королевства модель источников права.

Наконец, именно Альфонсо XI подхватит и разовьет податную реформу своего прадеда. Он попытается ввести единую для всего королевства систему податей и установит, по сути, первый в истории налог с фиксированной процентной ставкой – знаменитую алькабалу. Удержать монетарный суверенитет королевства, впрочем, преемникам Альфонсо X не удастся, эту проблему всерьез придется решать только Католическим королям, Фернандо и Изабелле. Завершит Альфонсо XI и еще одну политическую линию, унаследованную им от прадеда. Речь идет о борьбе с Маринидами, которой, по сути, положила конец знаменитая победа кастильцев в битве при Саладо, в 1340 г.

Смерть Альфонсо XI в 1350 г., как известно, положила начало затяжному политическому кризису в Кастилии, начавшемуся с восхождения на престол короля Педро I Жестокого и с междоусобной войны между ним и его братом, Энрике Трастамара. Гибель Педро I от рук брата в 1369 г. и приход к власти Энрике II завершили смуту, а правление новой династии открыло уже совершенно новую эпоху в истории кастильской короны и, шире, стран Пиренейского полуострова. Эпоху, отличавшуюся от предшествовавшей им эпохи Альфонсо Х почти во всем и уже поэтому заслуживающую совершенно отдельного разговора.

Перейдем ко второй цели нашего слегка затянувшегося вступления. Без ложной скромности отметим, что представляемая читателю книга не имеет прямых аналогов не только среди отечественной, но и среди иноязычной литературы об эпохе Альфонсо X. В парадоксально далеком отсюда 2021 г. нам удалось собрать в Москве замечательный коллектив историков, филологов, юристов, съехавшихся сюда, несмотря на пандемию, чтобы воздать честь Альфонсо Мудрому в год его 800‑летия. В этот и в следующий годы прошло несколько замечательных конгрессов, посвященных Альфонсо Х, но получилось так, что наш был первым. На основе представленных на конгрессе докладов их авторами были написаны тексты, ставшие главами этой книги. На русский язык их переводили наши замечательные коллеги, которых было бы абсолютно несправедливо не перечислить здесь: Любовь Чернин (Иерусалим, Израиль), Евгения Полетаева (РГГУ, Москва), Елена Браун (РАНХиГС, Москва), Иван Косиченко (РГГУ, Москва), Дарья Стребкова (РАНХиГС, Москва), Анастасия Панфилова (РГГУ, Москва), Дарья Самсонова (РГГУ, Москва). Общую редакцию перевода осуществляли мы, авторы этого вступительного слова. Так что, с полным основанием можем отметить, что все достоинства этой книги стоит относить к авторам соответствующих глав и переводчикам, а все недостатки, надеемся, немногочисленные, к нашей недоработке.

Книга открывается главой, написанной одним из самых знаменитых специалистов по эпохе Альфонсо Х, Мануэлем Гонсалесом Хименесом из университета Севильи. Его текст играет роль, по сути, второго введения в монографию – если наше вступление посвящено самому понятию «эпоха Альфонсо Х», то его текст рассказывает о жизни и правлении Мудрого короля. Весь последующий материал в книге разбит на шесть частей.

В первой из них, посвященной политической истории эпохи Альфонсо Х, собраны статьи Акилино Иглесии Феррейроса, Джозефа О’Кэллэгена, Хосе Санчеса-Арсильи Берналя, Марии Антонии Кармоны Руис, Оскара Вильяроэля-Гонсалеса и Дарьи Омельченко. География авторского коллектива охватывает Барселону, Мадрид и Севилью, Нью-Йорк и Москву. Темы же, объединенные в этот раздел, имеют отношение к формированию института кортесов в правление Альфонсо Х (статьи О’Кэллэгена и Санчеса-Арсильи), к законодательной деятельности Альфонсо Х (статья Иглесии), к развитию кастильской дипломатии (Вильяроэль) и даже к итинерарию самого Альфонсо Х (Кармона Руис).

Вторая часть, названная нами «Эпоха Мудрого короля: политическая теория», объединяет внутри себя главы, посвященные анализу политических идей, высказанных в «Калиле и Димне», «Кантигах Св. Деве Марии» и «Книге об Александре». Несколько особняком стоят две статьи, одна из которых посвящена политической пропаганде эпохи Трастамара, вторая же рассматривает образ «своих» мавров, сформированный в разных текстах исследуемого периода. Авторы глав, включенных в этот раздел, – наши коллеги из университета Бонна (Мехтильд Альберт и Ульрике Беккер), Вирджинского университета (Э. Майкл Джерли), Комплутенского университета Мадрида (Хосе Мануэль Ньето Сория), НИУ ВШЭ (Хуан Сота) и МГУ им. М. В. Ломоносова (Ирина Варьяш).

Третья часть книги посвящена правовым текстам эпохи Альфонсо Х. В нее вошли главы, написанные коллегами из университетов Португалии (Жозе Домингеш), США (Кайл Линкольн), Испании (Хосе Мануэль Фрадехас Руэда, Фаустино Мартинес-Мартинес, Педро Поррас Арболедас) и Франции (Жоан Путчденголас). В своих работах они анализируют практически все крупные своды эпохи Альфонсо Х, в основном, останавливаясь на Партидах и «Семичастии». Отдельно отмечу блестящий текст Фрадехаса Руэды, которому удалось совершить настоящее открытие и установить новое, до этого времени неизвестное исследователям издание «Семи Партид».

Три оставшихся части книги охватывают вопросы историописания в эпоху Альфонсо Х, разную проблематику, связанную с языком и культурой в эту эпоху, и, наконец, современные практики подготовки цифровых изданий «Истории Испании» и «Всеобщей истории». Географический охват авторов, представивших свои тексты для этих частей книги, по-прежнему широк: от Москвы (Наталья Киселева и Елена Марей), через Бирмингем (Энгус Уорд), Вену (Сальваторе Ликкардо), Мадрид (Инес Фернандес Ордоньес и Франсиско Бран Гарсия), Саламанку (Марио Коссио Олавиде), Севилью (Рафаэль Кано Агилар, Кармен Камино Мартинес) и Уэльву (Элена Родригес Диас) до университета Рорайма в городе Боа Виста в Бразилии (Ольга Писниченко). Завершают книгу библиографический указатель и краткие сведения об авторах.

Заканчивая это предисловие нам, его авторам, хотелось бы еще раз поблагодарить всех коллег, принявших участие в работе над этой книгой – нашего коллегу по редакторской работе, Рикардо Пичеля из университета Алькала-де-Энарес, наших авторов и переводчиков. Отдельная наша благодарность руководству РАНХиГС, предоставившему кров и все возможные условия для проведения этого конгресса в непростое время пандемии. Несправедливым будет не упомянуть в благодарностях и Министерство науки и образования РФ, выделившее средства на реализацию этого проекта. Спасибо всем, будем работать дальше!

Мануэль Гонсалес Хименес
История одного правления. Альфонсо X, король Кастилии и Леона (1252–1284)

Альфонсо X, без всякого сомнения, был самым всеохватным и блестящим монархом испанского Средневековья: всеохватным благодаря обширности своих связей, блестящим – по причине широты своей культуры, благодаря реформаторскому духу своих законов, щедрости и размаху художественных и культурных начинаний. А еще он был противоречивым королем, как в жизни, так и в смерти. Печальный финал его правления, когда его покинули многие подданные, предал его сын Санчо, а значительная часть королевства отказалась признавать его королем, – стал причиной неизменно негативной оценки историками всего его правления и ошибочного различения между его провалом как политика и правителя и его успехами в сфере культуры.

Эта оценка, данная ему в XVI в. отцом Хуаном де Мариана в одном впечатляющем суждении: «Изучая небо и созерцая звезды, он потерял землю», была повторена затем поэтом-модернистом Эдуардо Маркина в не менее лапидарных строках: «Он столько смотрел на небо, что с него упала корона». Она доминировала в исторической науке, и у нее, безусловно, есть определенные основания. Но по большому счету, она ложна или по меньшей мере преувеличена.

Самый яркий из европейских королей

Альфонсо X принадлежит к эпохе великих людей и к роду, в котором слились, так или иначе, все великие европейские династии того времени. В самом деле, он был правнуком Альфонсо VIII, победителя при Лас-Навас, внуком короля Леона Альфонсо IX и сыном Фернандо III Святого, покорителя Андалусии. По отцовской линии он соединен с английской династией, так как его прабабушка, Элеонора Английская, была дочерью Генриха II Плантагенета и знаменитой Элеоноры Аквитанской, покровительницы трубадуров. Как знать, может быть поэтическая жилка, которой так отличался Альфонсо X, передалась ему от этого дальнего родства. По линии своей матери – Беатрисы Швабской, Альфонсо Х происходил из императорского рода Штауфенов и, дальше, из византийского рода Комнинов.

Будучи племянником великого Фридриха II, германского императора и короля Сицилии, он в конечном итоге стал наследником прав на Священную Римскую империю. Будучи в родстве, с другой стороны, с королем Франции Людовиком IX Святым, он поддерживал со своими родственниками-капетингами такие отношения, которые не смогли поколебать даже споры об Империи. А заключив брак с Виолантой Арагонской, он стал зятем великого Хайме I, завоевателя Майорки и Валенсии. После того, как его родная дочь, Беатриса, вышла замуж за Альфонсо III, он стал тестем королю Португалии.

Альфонсо X был кем-то большим, чем просто могучим монархом с отдаленных окраин латинской Европы. Его владения, граничившие со всеми христианскими королевствами Полуострова, обеспечили ему господствующее положение, которое пытался укрепить своими походами и дипломатическими трактатами. В результате военных кампаний своего отца он унаследовал, как заявил Фернандо III на смертном одре, абсолютное господство над Аль-Андалусом, полностью подчиненным его власти либо путем завоевания, либо путем уплаты дани.

Нет ни малейшего сомнения в том, что Альфонсо X на заре своего правления был одной из важнейших фигур христианского мира. Его походы и его меценатство способствовали тому, что в скором времени его слава распространилась по всему Западу, а также по Магрибу и мусульманскому Леванту.

Альфонсо Х не досталось жизни в легкое время. В то время как Империя и Папство вели безуспешные сражения, которые в итоге нанесли вред обеим сторонам, экономический кризис, вызванный прекращением территориального расширения, уже стоял у дверей Европы, и Кастилия как раз и стала одной из первых территорий, переживших его. Но все еще были ресурсы и энергия, чтобы продолжать движение. Кастилия могла быть истощена длительными военными действиями, но остатки Аль-Андалуса (Мурсия, Ньебла, Херес и Гранада) благодаря значительным объемам дани, платившейся ими, давали возможности к дальнейшему расширению территорий, позволяли заниматься меценатством и даже проводить сложную административную реформу.

Увлекательная личность

В 1252 г. Альфонсо X взошел на престол, имея славу человека утонченного и образованного, покровителя художников и поэтов, наделенного ненасытным любопытством к получению знаний. При этом он не был молодым неопытным человеком, поскольку ему уже было тридцать лет. Но на его долгом пути становления, начавшемся около 1240 г., когда ему вот-вот должно было исполниться двадцать лет, нам остаются неизвестными многие фундаментальные аспекты. Мы знаем, что он имел весьма значительный военный и политический опыт. Между 1243 и 1246 гг. он завоевал королевство Мурсия, принял участие в завоевании Хаэна и Севильи, заключил с Арагоном договор в Альмисре (1244 г.) и был вовлечен на стороне португальского короля Саншу II Лысого в гражданскую войну против его брата – графа Булонского, будущего Афонсу III. Но нам неизвестно почти ничего из того, что касается его формирования как интеллектуала: кто были его учителя, какие книги он читал, кто, помимо придворных поэтов, одни из которых были галисийцами, а другие португальцами его поколения, входил в круг его общения.

В начале своего правления, он был не только молодым монархом в расцвете сил, но и человеком, осознающим свою ценность, наследником важнейшего из королевств Пиренейского полуострова. Благодаря своим интеллектуальным качествам, он был на голову выше многих магнатов и придворных и даже тех интеллектуалов и поэтов, которыми он любил окружать себя и которые делали его объектом самых горячих похвал. Личная жизнь и неудачи в ней сдерживали его юношеские порывы, а в последние годы жизни переросли в своеобразную апатию, когда он позволял себе отдаться на волю событий, контролировать которые он не мог и не хотел. Из-за своего задумчивого характера он иногда, в моменты принятия решений, казался нерешительным. Его любовь к компромиссам могла быть злонамеренно интерпретирована как признак слабости, а его импульсивность (вспомните его приказ казнить своего брата дона Фадрике) как проявление безумия и жестокости.

Все это известно потому, что относится к публичной жизни короля. Но что мы знаем о его характере? Должны ли мы верить свидетельствам его эпохи, в особенности – придворным поэтам, согласно которым король был благороден, любил принять участие в поэтических состязаниях, был язвителен, остроумен и блестящ. Тексты его непосредственного авторства – две дюжины мирских песен, приписываемых ему и несколько из «Кантиг Деве Марии» – свидетельствуют нам о поэте, наделенном значительным чувством юмора, резком, безжалостном и временами неблагочестивом, но, в то же время – о поэте глубоко верующем, влюбленном в Святую Деву Марию, свою Даму, наиболее преданным трубадуром которой он провозгласил себя. Он был человеком чувствительным и щедрым на дружбу. Мы также знаем, что он чрезмерно доверял своим друзьям, что не раз приносило ему страдания, о которых он потом писал в известных текстах. По той же причине он был порой чрезмерно чист в политике, ему недоставало той «капли зла», столь необходимой тем, кто, как он, вынужден отдавать приказы. По словам францисканца Хуана Хиля де Самора, он был «до того щедр, что сама его щедрость смотрелась расточительностью». В общем, он был своеобразным интеллектуалом, наделенным практически всесторонней любознательностью. Как мы уже сказали, он совершенно точно осознавал как свое интеллектуальное превосходство, так и свое родство с наиболее знатными родами христианского мира. Мудрость, власть и происхождение должны были сформировать уверенную в себе личность, несмотря на его частые сомнения и колебания, следствия его вдумчивого характера. Единожды приняв решение, Альфонсо X был склонен придерживаться его любой ценой, даже если это столкнуло бы его с ближайшими соратниками или с родными. Его современники, видимо, плохо понимали это сложное сочетание самоуважения и эмоциональности, чувствительности и вдумчивости. Его самооценка и интеллектуальное превосходство рассматривались как признак почти «сатанинской» гордыни, его задумчивый характер трактовался как признак слабости, его решительность, в некоторых случаях, как авторитаризм, а его творческая натура – как легкомыслие, неподходящее королю.

Только малая доля современников Альфонсо X была способна понять его личность в полной мере. Из его огромного труда потомки взяли лишь его энциклопедическое знание, которое сопровождало его имя после смерти наряду с его увлечением астрологией. Лишь с появлением труда дона Антонио Бальестероса – не считая вышедшего в конце XVII в. сочинения маркиза де Мондехар – начала развеиваться жестокая и несправедливая оценка, данная королю Хуаном де Мариана. Ее можно суммировать в одном абзаце, что я привожу дальше:

Король дон Альфонсо был смирен нравом и велик духом, он больше жаждал славы, чем наслаждений. Он был предан искусствам и не чужд политики, но весьма несдержан и удивительно непостоянен в своих делах, алчен до денег, каковой порок, если за ним не следить, причиняет тягчайшие беды, как в итоге и произошло, когда он потерял расположение народа и не смог завоевать его у магнатов.

Начало правления

Начало правления Альфонсо X было многообещающим, и уже там королю удалось наметить главные направления своей будущей деятельности. Некоторые из них продолжали то, что было начато при его отце Фернандо III, как, например, Крестовый поход за море, который планировал довести до конца святой король. Строительство севильских верфей и учреждение должности «старшего адмирала моря» наряду с другими инициативами доказывают, что этот проект занимал мысли Альфонсо X, по крайней мере, до кортесов в Севилье в 1261 г. До сих пор нет удовлетворительного объяснения, почему король забросил его, но начиная с 1264 г., как мы увидим, король был вынужден ограничить свои заботы территорией Полуострова.

Однако, несмотря на то что можно подумать, в том числе, основываясь на некоторых словах самого Мудрого короля, его правление не было простым продолжением правления его отца. Разумеется, также оно не было и разрывом с ним. Это, по крайней мере на первых порах, было правление, переполненное новшествами, явный знак того, что у Альфонсо Х был свой политический проект, мало-помалу оформлявшийся. Постараюсь вкратце изложить основные направления его деятельности.

Первые шаги правительства Альфонсо Х были, неизбежно, обусловлены сложившимся на тот момент положением дел. Надлежало разобраться с рядом проблем, решение которых ранее откладывалось из-за длительной болезни его отца и прочих обстоятельств. Это относилось, например, к вызвавшему противостояние между королем и его магнатами переделу (repartimiento) Севильи, за который Альфонсо Х взялся сразу же и который завершил к 11 мая 1253 г. Уточним для начала одну вещь: передел Севильи был затеян изначально для того, чтобы привлечь в Севилью как можно больше переселенцев, между которыми и было разделено 88 % доступных земель. Это означает, что магнаты должны были довольствоваться лишь малой толикой делимой земли. Это стало первым указанием на скрытое противостояние между королем и знатью королевства.

Длительная военная кампания, начатая Фернандо III, привела к тому, что королевство было истощено, и спровоцировала ряд экономических проблем, которые требовали быстрого и эффективного вмешательства. С этой целью были созваны кортесы в Севилье, в 1252 или 1253 гг., которые хотя и не решили проблемы, но, по крайней мере, на них была сделана попытка принять серию мер, призванных сдержать инфляцию, умерить цены, определить заработки и снизить излишние расходы на роскошь. Схожие меры будут затем приняты на кортесах в Вальядолиде в 1258 г., в Севилье в 1261 г. и в Хересе в 1268 г. По поводу этих мер говорили (и, по-моему, слишком много) о построении Альфонсо Х плановой экономики, хотя дело было не в этом. Речь шла о принятии мер, считавшихся наиболее адекватными для того, чтобы удержать кризис, предвещавший, после двух веков устойчивого экономического развития, великую депрессию XIV в.

Но Альфонсо Х занимался не только решением проблем, унаследованных от предыдущего правления. Для начала он реформировал основные должности при дворе, тем самым открыв путь ко двору новым людям его поколения. Одновременно с этим он провел административную реформу, целью которой было наделение более широкими полномочиями лиц, ответственных за управление крупными территориальными округами королевства: с начала 1253 г. былые мэрино начали сменяться аделантадо. Сам королевский двор как административный центр должен был быть перестроен в соответствии с тем, что излагалось в Партидах, так, чтобы в его состав вошли многочисленные профессиональные чиновники, среди которых следует отметить королевских алькальдов, бывших, по большей части, экспертами в новом праве, которое с таким энтузиазмом вводил в своем королевстве король.

Собственно, проблемой, требовавшей неотложного решения, был вопрос о реформе законодательства в соответствии с новыми веяниями юридической мысли и с мыслями на этот счет самого короля. Здесь на самый первый план выходили проблемы создания законов и отправления правосудия. Как отметил Акилино Иглесия Феррейрос, Альфонсо Х в полной мере присвоил себе монополию на издание законов, стремясь, в то же время, к обновлению права путем включения туда лучших достижений общего права и юридической унификации своих королевств.

На этом пути Альфонсо Х последовательно опубликовал «Королевское фуэро» (1254–1255), распространявшееся прежде всего по Старой Кастилии и кастильской Эстремадуре, «Зерцало» (1255), обнародованное прежде завершения его окончательной редакции, так и оставшейся неоконченной из-за того, что в 1256 г. была начата работа над Партидами, законченными около 1265 г. Нет сомнений в том, что все эти своды были составлены при Альфонсо. Еще предстоит решить такие проблемы, как вопрос о хронологии их составления, хотя наиболее вероятной представляется изложенная мной выше; как вопрос о прекращении работы над «Зерцалом» и замена его Партидами, причиной чего, по мнению А. Иглесии, стало провозглашение Альфонсо Х кандидатом на имперскую корону, имевшее место в 1256 г.; как вопрос о том, были ли Партиды обнародованы как закон королевства или же нет. Но нет сомнений в том, что, говоря о юридическом проекте Альфонсо Х, мы говорим о ключевом моменте в развитии средневековой правовой науки как Полуострова, так и всей Европы и об одном из наиболее важных успехов его правления, даже учитывая относительную неудачу короля при попытке придать своим законам полную силу.

На будущее от него остались незыблемые принципы, такие как: монополия короля на законодательство вместо «свободного правотворчества» посредством судебных решений и традиционных практик; создание единой нормы всеобщего значения для всего королевства, преодолевающей множественность фуэро; возможность для монарха в любой момент вмешаться по своей инициативе в судебный процесс посредством королевских алькальдов. Все это дало монархии, по словам проф. Гонсалеса Алонсо, «невиданную свободу действия и возможность неограниченно усиливать свою власть».

Эти реформы требовали серьезной финансовой поддержки, которая была возможна лишь в результате глубокой реформы податного обложения. До этого времени королевская казна пополнялась некоторыми традиционными сборами (форальная монета, мартиньега, фонсадера), доходами от штрафов и конфискаций, а также поступлениями от эксплуатации королевского патримония, отдельными сборами, унаследованными от исламского мира (альмохарифадго в Толедо, Мурсии и Андалусии) и иногда иными чрезвычайными обложениями. Альфонсо Х, для начала, после тяжелых переговоров с Церковью, получил контроль над частью церковной десятины (так называемая королевская треть), которая, будучи добавленной к дани, уплачиваемой вассальными мусульманскими королевствами и андалусийскими мудехарами, давала короне серьезную свободу действий. К этим поступлениям нужно добавить сбор экстраординарных податей в форме двойной форальной монеты или сервиций, одобренных кортесами. Вместе с тем, надо сказать, что этот сбор был достаточно редок до восстания мудехаров в 1264 г. Начиная же с этого момента и, особенно, с 1269 г. (год свадьбы наследного инфанта, дона Фернандо де ла Серда) сервиции стали взиматься с невиданной прежде частотой, отчасти, чтобы возместить потерю дани, особенно же для того, чтобы удовлетворить растущие нужды королевского двора и королевства, а также покрыть расходы, причиной которых стала политика короля, связанная прежде всего с так называемым fecho del Imperio, в которое Альфонсо Х вложил столько денег и ожиданий. В итоге, финансовые запросы короля легли невыносимой тяжестью на королевство, что привело к тому, что страна обеднела, а большинство подданных отвернулись от короля. Отсюда идет та слава «жадного до денег», которую Хуан де Мариана приписывает Альфонсо Х.

Имперские дела

Fecho del Imperio, возможно, было тем аспектом политики Альфонсо Х, по поводу которого было пролито наибольшее количество чернил, и не всегда оправдано. Часто вопрос ставится так, будто бы речь шла о чем-то таком, что перечеркнуло жизнь короля, сбив его с пути, на который он встал в начале своего правления. В ином случае полагают, будто это было личным делом короля, ослепившим его до такой степени, что он утратил чувство перспективы и контакт с реальностью. Я же считаю, что эти точки зрения не учитывают глобальность проблемы и, разумеется, не понимают, на что, в самом деле, претендовал Альфонсо в своем упорном требовании императорского титула.

В начале 1256 г. скончался анти-император Вильгельм II Голландский, выдвинутый папством в качестве противовеса великому Фридриху II Гогенштауфену. Он, в свою очередь, умер в 1250 г., а его сын, Конрад IV, в 1254-м. В этих обстоятельствах пизанские гибеллины поспешили признать императором Альфонсо Х, и началась тяжба, которую, с разной интенсивностью, Альфонсо Х поддерживал вплоть до своего знаменитого свидания с Григорием Х в Бокере.

Удивил ли Альфонсо Х внезапный приезд посольства, возглавленного синдиком Пизы Бандино Ланча? Это вопрос. У Альфонсо Х были собственные источники информации, и, после того, как преемник его дяди, императора Фридриха II скончался, оставив наследником малолетнего сына, он сделал все возможное для того, чтобы его имя, как старшего в роде Штауфенов, всплывало в любых вопросах наследования, связанных с императорским домом: герцогство Швабия, королевство Италии, да и сам имперский трон. Значимым представляется также и то, что Альфонсо Х возражал против того, чтобы его брат, инфант дон Фадрике, претендовал на титул герцога Швабского, сохраняя это право для себя самого. Это – явный знак того, что империя не была чем-то чуждым его устремлениям. Когда его уже предложили как кандидата на императорский титул, когда уже провели, хотя и в необычной форме, предварительные выборы, когда он получил даже поддержку папства, видевшего в его кандидатуре возможность убрать с политической доски прямых потомков Фридриха II, Альфонсо Х полагал, что Империя уже практически у него в руках. Отказаться от этого значило отказаться от чего-то, что подобало ему по праву и что служило к чести как его самого, так и его королевства. Кроме же этого, стать императором означало усилить его позиции в укреплении Кастилии в политическом контексте Полуострова.

По сути же, с самого начала правления Альфонсо Х стремился реализовать давний проект своего отца – стать императором Испании. Речь не шла о простом воскрешении старой леонской идеи империи, чьи идеологические основания оставались в прошлом, отмеченным готицистскими идеалами и устаревшим феодализмом. Как отметил Сокаррас, речь шла скорее о подкреплении с помощью титула императора решительного превосходства Кастилии над всеми прочими королевствами Полуострова. Эту идею прекрасно понял каталонский хронист Рамон Мунтанер, утверждавший, после описания провала Альфонсо Х в Бокере, что то, что на самом деле интересовало кастильского короля, – это стать императором Испании.

В свете этого проекта становятся прекрасно понятны некоторые факты, которые сами по себе не имеют достаточного объяснения, как например, уступка Наварре портов в Сан-Себастьяне и в Фуэнтеррабии, отказ Альфонсо Х от Альгарве и даже поддержание всеми правдами и неправдами заморского дела или крестового похода в Африку. Одним словом, за одержимостью Альфонсо Х империей стояло нечто большее, чем просто династическая гордость и жажда известности. Учитывая его претензии на гегемонию в Испании, дело было вовсе не в полном отсутствии у Альфонсо Х политического чутья. Напротив, это был наиболее эффективный путь к достижению того, что его интересовало более всего.

Трудные годы

Вплоть до восстания мудехаров в 1264 г. политическая звезда Альфонсо Х сияла во всю силу, как в Испании, так и вовне ее. Начиная же с этого года проблемы начали накапливаться.

Оставляя в стороне вопрос Гранады, чьи отношения с Кастилией уже не стали такими, какими они были до разрыва в 1264 г., и бесконечные имперские дела, о которых мы только что упоминали, Альфонсо Х в последние годы его правления пришлось столкнуться с двумя тяжелыми проблемами: восстание магнатов в 1272 г. и вопрос престолонаследия, вставший в 1275 г. из-за непредвиденной смерти наследного инфанта дона Фернандо де ла Серда, что завершилось в итоге восстанием другого его сына, инфанта дона Санчо, и лишением короля всей его власти и полномочий.

Я не буду долго останавливаться на первой из проблем, я упоминаю ее здесь лишь потому, что это стало яркой иллюстрацией сопротивления знати, как социальной группы, инновациям и законодательным реформам Мудрого короля и его практически самодержавной форме правления. Своими законами и иными конкретными распоряжениями Альфонсо Х сократил власть знати и особенно ее свободу действий. С другой стороны, политика Альфонсо Х по отношению к городам последовательно лишала знать одной из базовых опор ее социального влияния. В самом деле, распространение «Королевского фуэро» в Старой Кастилии и в кастильской Эстремадуре имело серьезнейшие политические и социальные последствия. Речь идет о прямой связи рыцарей – членов муниципальных олигархий с королем посредством вассальной связи. В знаменитой Привилегии Эстремадуры, изданной в 1264 г., Альфонсо Х превратил всех рыцарей, исполнявших муниципальные обязанности, в своих вассалов или в вассалов наследного инфанта, взяв на себя к тому же обязательство платить им индивидуальные сольдады, как вассалам. В то же время, он угрожал лишить привилегий тех, кто был вассалами магнатов или инфантов, за исключением лишь вассалов наследного инфанта.

Эти меры, среди прочего, объясняют недовольство знати и ее бунт в 1272 г. На кортесах, созванных в Бургосе осенью того года, Альфонсо Х добился того, чтобы бунт не распространился на другие сословия, то есть на горожан и духовенство, но не смог избежать того, что значительная часть грандов отправилась в добровольное изгнание в Гранаду, откуда они вернулись несколько месяцев спустя, когда король решил удовлетворить большую часть их требований.

Проблема престолонаследия

Проблема престолонаследия была более значимой и сложной. В середине XIII в. наследование трона регулировалось традицией, в силу которой отдавалось предпочтение первородству по мужской линии и, в отсутствие первенца, старшему из выживших детей. В случае отсутствия детей мужского пола, доступ к трону могли получить женщины. Таковы были принципы, регулировавшие порядок престолонаследия в течение веков с XI по XIII, со времени смерти в 1072 г. Санчо II, не оставившего прямых наследников, и вплоть до несчастного случая, положившего конец короткой жизни Энрике I в 1217 г. Так бы продолжалось и далее, если бы в Кастилии благодаря законодательной деятельности Альфонсо Х не началась бы рецепция римского права. Мудрый король был весьма далек от мыслей о том, что это вмешательство в публичное право принципа, происходящего из римского частного права (ius representationis), повлечет за собой не только раскол в королевстве и в его собственной семье, но даже гражданскую войну, которую прервет лишь его смерть в апреле 1284 г.

Факты общеизвестны. В июле 1275 г. в Сьюдад-Реаль, по дороге в Андалусию, скончался наследный инфант дон Фернандо де ла Серда. Согласно Партидам, его старший сын и внук Альфонсо Х, также носивший имя Альфонсо, должен был быть провозглашен наследником кастильского короля. Тем не менее, как по причине его малолетства, так и из-за того, что инфант дон Санчо и с ним вместе добрая часть знати и народа предпочитали, чтобы применялась традиционная норма о наследовании, место первенца оказалось занято вторым сыном. Таким образом, Альфонсо Х вскоре обнаружил, что он попал в западню между законностью, созданной им же самим, и мнением и общества, и даже его собственной семьи, державшейся того, что именно Санчо был тем, кто обеспечит продолжение династии.

Но имели ли Партиды достаточную силу для того, чтобы оправдать сомнительную активность короля, пытавшегося ввести норму, не утвержденную официально? Ведь согласно общему мнению историков, Партиды не были провозглашены при жизни их автора и получили силу закона лишь во времена его правнука, Альфонсо XI, который в «Уложении Алькалы» в 1348 г. признал Партиды как «официальное право кастильско-леонского королевства». Это известно. Но тем не менее мы располагаем свидетельствами в поддержку того, что Партиды прекрасно действовали, то ли в силу простого их провозглашения при дворе короля, о чем у нас нет сведений, то ли, как считает О’Кэллэген, по той простой причине, что Партиды были расширенным и пересмотренным «Зерцалом», кодексом, провозглашенным в Паленсии в 1255 г., право пересмотра которого в случае необходимости оставалось за королем.

Впрочем, есть и еще один довод в поддержку тезиса о том, что Партиды имели силу во времена Альфонсо Х и, как следствие, их распоряжения о порядке престолонаследия были законом. Несколько лет назад профессор Макдональд привлек внимание к существованию нескольких рукописей Второй Партиды, в которых, в результате умелого вмешательства, был изменен смысл закона 2 из титула 15 в том смысле, что в случае смерти старшего сына право на трон не переходило к его детям (то есть к инфантам де ла Серда, сыновьям первенца Альфонсо Х), но уходило ко второму сыну правящего монарха. Более того! До сего дня никто не обращал внимания на один пассаж из «Истории Испании» (или «Первой всеобщей хроники»), составленной по приказу Альфонсо Х, в который был вставлен почти дословно тот же самый пассаж по поводу завещания короля вандалов Гензериха. Этот бесценный текст я воспроизвожу ниже дословно:

Он установил в своем завещании, чтобы после него правил его старший сын. Если же он умрет, то, хотя бы у него и были дети, чтобы правил следующий его брат, родившийся после него, и далее, все прочие дети, которые будут у короля, один за другим, и чтобы внуки им не мешали (История Испании, гл. 242).

Эта вставка или исправление в тексте «Истории Испании» должно было быть сделано несколько лет спустя после смерти Мудрого короля, поскольку пересмотр этого текста начался в правление Санчо IV, в 1289 г.

С исторической точки зрения престолонаследие после Альфонсо Х создает в целом меньше проблем. Одна из них – имея в виду ту энергию, с которой Филипп III Французский защищал права на трон своих племянников, инфантов де ла Серда, – в том, существовала ли в брачном соглашении между доном Фернандо де ла Серда и доньей Бланкой Бургундской клаузула, фиксировавшая решение вопросов престолонаследия в порядке, предусмотренном Партидами. Каталонский хронист Бернар Дескло отметил по этому поводу следующее: было соглашение… что после смерти дона Фернандо его внуки должны стать королями. А одна версия Четвертой всеобщей хроники, составленная в середине XV в., воспроизводит ту же информацию, когда сообщает, что:

Этот инфант дон Фернандо, в бытность свою инфантом, женился на дочери короля Франции по имени донья Бланка. И женился с таким условием, что если у нее будут от него дети, они будут править Кастилией после него. И они, спустя много лет, потребовали королевство себе.

В апреле 1278 г., после долгих колебаний, Альфонсо Х, ради блага королевства и дабы утихомирить возмущение, вызванное в 1277 г. странным заговором, возглавленным инфантом доном Фадрике и доном Симоном Руисом де Камерос, признал своим наследником инфанта дона Санчо. Это признание Санчо старшим сыном и наследником принесло королевству покой, хотя и повлекло бегство в Арагон королевы, сопровождаемой ее невесткой и внуками, инфантами де ла Серда. Вопрос о престолонаследии стал причиной раскола внутри семьи короля и фактического разрыва его брака. Как если бы этого было мало, отношения Альфонсо Х с Филиппом III Французским, весьма напряженные с 1276 г., дошли практически до вооруженного противостояния между двумя королевствами, результатом чего стало предложение Альфонсо Х уступить своему внуку, Альфонсо де ла Серда, дальнее и маловажное королевство Хаэн, в качестве компенсации за то, что он был отстранен от наследования трона Кастилии. Решение это не удовлетворило ни Францию, ни тем более инфанта дона Санчо.

Чувствуя себя ущемленным в правах и боясь, что король вновь переменит свои распоряжения относительно наследства, дон Санчо порвал с отцом и начал при поддержке большей части королевства восстание, которое завершилось сентенцией о лишении Альфонсо Х его королевских функций, провозглашенной в Вальядолиде в апреле 1282 г. инфантом доном Мануэлем. Перед фактом подобного восстания реакция Альфонсо Х не могла быть иной, кроме как проклясть и лишить наследства дона Санчо. Представляется, что это проклятье преследовало его до могилы, несмотря на то что незадолго до смерти король, его отец, озвучил намерение простить сына. Однако он этого так и не сделал, по меньшей мере, формально, хотя хронист и говорит обратное. Будь оно так, не имели бы смысла слова, которые, согласно племяннику Альфонсо Х и двоюродному брату инфанта дона Санчо, знаменитому писателю и политику дону Хуану Мануэлю, произнес король дон Санчо на своем смертном ложе:

Поверьте, что моя смерть не от болезни, но от моих грехов и особенно от проклятья, посланного мне моим отцом за многие мои дела, которыми я его заслужил.

А тогда, в 1282 г., когда инфант дон Санчо отозвал у своего отца все его королевские прерогативы (фактически это было низложение) во время торжественного собрания в Вальядолиде, Альфонсо Х остался лишенным любви большей части своей семьи и уважения большей части своего королевства. Лишь небольшой отряд знати и города Мурсия, Бадахос и Севилья продолжали хранить ему верность и повиноваться ему. Это объясняет, почему, узнав о восстании и о предательстве своего сына Санчо, король отозвал свое признание того наследником и вернулся к своему изначальному намерению применить распоряжения Партид по этому поводу, то есть объявить наследниками высшей власти над королевством своих внуков. Что наиболее удивительно, он, предполагая, что инфанты де ла Серда умрут, не оставив наследников, распорядился, чтобы им наследовал король Франции, поскольку он происходит от той же линии, что и мы.

Можно сказать, что это удивительное, если вовсе не нелепое решение было отражением семейной ситуации, которую Альфонсо Х был вынужден признать, как бы больно это ни было: что осенью 1282 г. вся его семья была на стороне мятежного инфанта и что, за исключением дона Диниша Португальского, внука кастильского короля, не сделавшего ничего, чтобы помочь ему в противостоянии с доном Санчо, ему оставалось надеяться только на короля Франции. Самое же интересное и, в известном смысле, странное то, что это распоряжение относительно престолонаследия содержалось в последней воле, или в кодициллах Альфонсо Х, составленных 10 января 1284 г., когда его сын инфант дон Хуан вновь принял его сторону, и ему, в уплату за верность, король пожаловал королевства Севильи и Бадахоса. По уму, Альфонсо Х должен был распорядиться, что, в случае кончины инфантов де ла Серда без наследников, их права вернутся вновь к основной ветви рода, представленной доном Хуаном, а не уйдут к французской ветви, как бы близко к кастильской она ни была. Если бы было так, Мудрому королю не пришлось бы вновь возвращаться к обоснованию правоты своего решения, говоря, что ни у кого нет оснований говорить, что мы забираем власть у своего рода и передаем ее чужакам.

Смерть Альфонсо Х, последовавшая 4 апреля 1284 г., положила конец наследственному кризису, по меньшей мере, внутри королевства. Инфант дон Хуан и все кастильские магнаты, оставшиеся верными покойному королю (а в 1284 г. их было уже немало), признали королем дона Санчо.

Заключение

Время, когда жил Альфонсо Х, было великолепным, хотя и полным трудностей. Ему на долю выпал век великих перемен, и монарх, без сомнения, содействовал глубоким изменениям в своем королевстве. В этом смысле Альфонсо Х решительно вел Кастилию в то, что мы, историки, называем Новым временем. Он делал это сознательно, хотя многие из его проектов и начинаний и оказались обречены на провал. Возможно, что в свои последние дни король, вспоминая все то, что было в течение его правления, пришел к выводу о том, что история, во многом, это длинная дорога обманов, часто личных. По меньшей мере он умер, покрытый любовью своей незаконнорожденной дочери Беатрис, португальской вдовой королевы, дочери любви его юношеских лет, а не политических соглашений, как остальные его дети.

Несмотря на все это, мы должны отметить, в качестве заключения, что Альфонсо Х был, без сомнения, интеллектуалом, поэтом и человеком искусства. Но также он был великим политиком, во многом опередившим свое время. Он не только удержал все земли, оставленные ему его отцом, но и раздвинул пределы королевства, и довел до конца беспрецедентный труд по заселению новых земель. Поэтому мнение Хуана де Мариана и многих других, последовавших за ним, не только несправедливо, но поверхностно и глупо. Как написал профессор О’Кэллэген, большой специалист по эпохе Мудрого короля, «более чем тридцатилетнее правление Альфонсо Х было отмечено не только великими триумфами и тяжкими тревогами, но и значимыми и важными успехами».

Эпоха Мудрого короля: политическая история

Акилино Иглесия Феррейрос
Вклад Альфонсо X в развитие правовой традиции на Пиренейском полуострове

Я решил обойтись без традиционных слов благодарности[9], но не могу не выразить удивления, вызванного полученным мною приглашением, поскольку несколько лет назад оставил изучение законотворческой деятельности Альфонсо Х Мудрого. Начатые исследования остались незавершенными и, сосредоточившись на других проблемах, я едва следил за последующими научными достижениями в этой области. Таким образом, моим возможным вчерашним слушателям и сегодняшним читателям не стоит надеяться на научную новизну, но они могут рассчитывать на то, что я постараюсь не злоупотреблять той широтой, которую предполагает данное моему сообщению заглавие.

Тем не менее я воспользовался этой возможностью, чтобы ознакомиться с публикациями последних лет, посвященными законотворчеству Альфонсо Х Мудрого, и обнаружил, не без определенного удовлетворения, что идеи, высказанные мной еще сорок лет назад, сохраняют свою актуальность и, став своего рода бесхозяйным имуществом, переходят от автора к автору[10]. В основе моей концепции лежала идея о тройной задаче, стоявшей перед Альфонсо Х в области законодательства и подразумевавшей обобщение и систематизацию определенной историографической традиции. И эту идею можно найти на первой странице веб-сайта, посвященного изданию Партид[11].

Возможно, не будет лишено интереса упомянуть причины, побудившие меня сформулировать вышеприведенную триаду. Это потребует обращения к новой ситуации, сложившейся после оккупации полуострова мусульманами в первые годы VIII в., с одной стороны, и, с другой, к новым перспективам, появившимся в XIII в., когда Альфонсо Х разворачивает свою деятельность.

Период, начавшийся в VIII в., ознаменовался падением власти вестготских королей и постепенным ее замещением другими королевскими (или равнозначными королевским) правлениями на севере полуострова, со временем увеличившими свои территории и количество подданных. Теоретико-юридические аспекты этой ситуации отражены в моей работе «Муниципальное право, сеньориальное право, королевское право»[12], заглавие которой отсылает к моей концепции, развивающей идею Альфонсо Х об исчезновении с приходом мусульман единой правовой системы вестготов и ее сложном восстановлении в последующие годы[13]. Одним словом, речь идет о кризисе власти и формировании новых правовых механизмов, строящихся сообразно сложившимся обстоятельствам. С подобными трудностями столкнулись Капетинги в процессе утверждения их власти[14]: таким образом складывается общество, так называемая res publica christiana, чьи истоки Исидор Севильский относит ко временам вестготского королевства; общество, в котором задачей короля после прихода мусульман было вершить правосудие светское, для чего необходимо было определить божественный порядок творения. Папе при этом отводилась подобная задача в области правосудия духовного[15].

В этот период на полуострове еще действуют некоторые старые, освященные авторитетом Вестготской правды, законы, которые сосуществуют с привилегиями, раздаваемыми новыми королями при распределении своих земель. Новые законы появляются в XIII в., и их редакции способствует восстановление права, которое несколько неточно называют ius commune (общее право)[16].

В этом столетии складывается ситуация, когда короли, позиция которых уже достаточно упрочилась, стараются расширить свою власть – свои привилегии. Это новое положение дел описывает Э. С. Проктер, отмечая, что Альфонсо Х правит многосоставным королевством, о чем свидетельствует применяемое титулование: «Дон Альфонсо Божией милостью король Кастилии, Толедо, Леона, Галисии, Севильи, Кордобы, Мурсии, Хаэна и Алгарве»[17]. Нечто похожее можно было бы сказать о Хайме I, который в те годы носил титул «дон Хайме Божией милостью король Арагона, Майорки, Валенсии, граф Барселоны и Урхеля и сеньор Монпелье»[18]; Фридрих II в момент обнародования конституций именуется следующим образом: ««Imperator Fridericus semper Augustus, Ytalicus, Silicus, Ierosolimitanus, Arelatensis, Felix, Pius, Victor et Triumphator»[19]. Тем не менее непосредственный преемник Хайме I, его сын Педро Великий, захватив Сицилийское королевство, подписывается как король Арагона и Сицилии: «Nos, Petrus, dei gracia rex Aragonum et Sicilie»; «Signum Petri Dei gratia Aragonum et Sicilie regis»[20].

Сейчас нет возможности останавливаться на этом различии, но необходимо подчеркнуть, что я исхожу из существования королевства, состоящего из нескольких королевств. Для того чтобы понять, о чем далее пойдет речь, необходимо учитывать, что в титуле Альфонсо Х упоминаются королевства, к моменту его правления существовавшие уже только формально, поскольку после последнего объединения Леона и Кастилии существовали только кортесы, называемые кастильско-леонскими или кастильскими, хотя после 1230 г. время от времени могли происходить созывы, отдельные для Кастилии и Леона[21].

Фридрих II обнародовал в 1231 г. в Мелфи книгу конституций для подданных Сицилийского королевства[22]; Хайме I, которому приписывают авторство «Книги мудрости» (Libro de saviesa), представляющей собой перевод трактата «Золотые частички» (Bocados de oro или Bonium), около 1240 г. издал фуэро Валенсии (Fori Valentiae) – по сути, комментарий к Кодексу Юстиниана, а в 1247 г. обнародовал фуэро Арагона (Fori Aragonum), другой свод законов, дать определение которому несколько сложнее[23]. В Каталонии мы не находим ничего подобного, но это объясняется тем, что на этих территориях действовала Вестготская правда, и решение 1251 г. о ее отмене также указывает на причины, по которым здесь так и не удалось утвердить новый свод законов. Таким образом, одна и та же традиция развивалась с различными особенностями. Альфонсо Х был первым, кто дал Кастилии свод законов. Итог его деятельности – «Книга законов» для всех его подданных, для всех земель и их жителей, называемая «Семь Партид», была следствием объединения всех его королевств в единое целое.

По изложенным выше причинам в данный момент не следует вновь обращаться к этой концепции. Кроме того, как указано в одной статье 2020 г., «Иглесиа Феррейрос начал ожесточенную дискуссию на эту тему в своих многочисленных исследованиях, написанных в 1980–1986 гг. Тогда, в 1986 г., появилась его наиболее авторитетная работа, выдвинувшая образцовую концепцию в этой области, которую в том же году развил Крэддок»[24].

Объяснение, данное мной так называемым «загадкам Партид», ограничивается лишь причинно-следственной связью между событиями, книгами и документальными свидетельствами: в соответствии с рукописной традицией, «Королевское фуэро», в основном предназначенное для Кастилии и обеих Эстремадур, не имевших своего королевского законодательства, с 1255 г. стало распространяться посредством личных пожалований в виде привилегий. К этому времени относится начало работы над «Зерцалом», так и оставшимся незавершенным. В марте 1256 г. в Сорию прибыло посольство из Пизы для того, чтобы предложить Мудрому королю выдвинуть свою кандидатуру в качестве претендента на престол Священной Римской империи[25]. Это предложение привело к прекращению работы над «Зерцалом», и в канун дня Св. Иоанна началась работа над Партидами. О незавершенности «Зерцала» очевидным образом свидетельствуют сохранившиеся списки, с одной стороны, и, с другой, внутренние отсылки, точные, когда речь идет о законах первых пяти книг, единственных сохранившихся, и неточные, когда относятся к содержанию следующих книг, при этом восьмая книга, ссылка на которую присутствует, не должна была стать заключительной. Если принять предположение Крэддока о том, что составление Партид было завершено в 1267 г., закон о введении их в действие по времени совпадает с прологом. Их распространение было осложнено не только объемом текста, но и начавшимся в 1270 г. мятежом знати, направленным против Альфонсо Х. На кортесах в Саморе, созванных в 1274 г., было достигнуто соглашение, согласно которому впредь все тяжбы следовало подразделять на королевские и подлежащие рассмотрению на основании фуэро. В отношении первых применялось королевское законодательство, тогда как вторые велись в традиции, предшествовавшей началу законотворческой деятельности Альфонсо Х.

Согласно сохранившимся свидетельствам, при решении королевских тяжб прибегали как к «Королевскому фуэро», так и к Партидам. Таким образом, оба свода законов сохранили свою ведущую роль, но только в делах, входящих в королевскую юрисдикцию. Кроме того, «Королевское фуэро» продолжало использоваться там, где оно было принято и действовало как муниципальное право. Плюс ко всему, за исключением полномочий, ограничивающих муниципальную автономию, – назначение алькальдов, апелляции к королю, установление денежных штрафов, – оно использовалось также применительно к сфере сеньориальной юрисдикции, о чем свидетельствует так называемое Фуэро Вервьески или Бривиески.

Эта ситуация сохранялась, пока в 1348 г. в Алькала-де-Энарес король Альфонсо XI не установил приоритета источников права, которыми впредь судьям надлежало руководствоваться при принятии решений. Согласно постановлению, в первую очередь следовало обращаться к королевскому законодательству (в данном случае, к самим «Уложениям Алькалы»). Во вторую очередь можно было прибегать к муниципальным фуэро и обычаям с рядом ограничений, каждое из которых утверждало приоритет «Королевского фуэро» над фуэро муниципальным. Предписания фуэро поддерживались при условии, что они использовались, за исключением тех случаев, когда монарх сочтет, что их тексты следует улучшить или исправить, или же они противоречат Божьей воле и справедливости и законам «Уложения», которые затем будут приравнены к законам короля. Альфонсо XI, противореча свидетельству, сохранившемуся в «Хронике Альфонсо Х», утверждает, что, поскольку Партиды не были введены в действие, он обнародует их заново, для того чтобы к ним могли обращаться в случаях, когда в перечисленных выше источниках судья не мог найти подходящей нормы[26].

Таким образом, первое провозглашение Партид источником законодательства относится к 1265 г. (даже если обнародованный текст не был идентифицирован), и в 1348 г. кодекс был провозглашен вновь. При этом оба экземпляра промульгации (документа о провозглашении), оригиналы которых хранились в Королевской палате на случай необходимости прибегнуть к ним для разрешения споров о букве закона, в настоящее время не найдены, и, следовательно, установить их содержание невозможно.

Судя по всему, сейчас в центре научных дискуссий стоит вопрос о возможных редакциях Партид между промульгацией 1267 г. и новой промульгацией, осуществленной Альфонсо XI в 1348 г. В моем понимании, эти дискуссии не опровергают высказанного ранее, поскольку не похоже, что ни одна из них не была обнародована[27]. Я лишь утверждаю следующее: один текст Партид был обнародован в 1265 г., и в 1348 г. Альфонсо XI заявляет, что, упорядочив труд Альфонсо Х, обнародует его впервые[28]. И в этом случае ключевая проблема состоит в идентификации обнародованных в эти годы оригиналов, что никак не противоречит общей картине.

Вне зависимости от того, какие варианты могут быть найдены в манускриптах, я обращаю особое внимание на одну цитату, которая доказывает существование устоявшейся редакции, единого утвердившегося текста Партид. Только таким образом можно объяснить, что итальянский юрист Ольдрадо, который к 1348 г. уже умер, цитирует их так, как мы это делаем сегодня: номер книги, номер раздела и номер закона[29]. И так как его ссылка на Partid. II.15.3 сегодня находится в месте, указанном в издании Королевской академии[30], а также в изданиях Диаса де Монтальво и Грегорио Лопеса, следует сделать вывод: утвердившийся текст Партид существовал до 1348 г., и, по крайней мере, в этом конкретном месте в него не привнесла изменений ни промульгация, осуществленная Альфонсо XI, ни промульгация, проведенная в 1555 г. Карлосом I, когда издание Грегорио Лопеса приобретает официальный характер и его текст признается оригиналом, к которому нужно прибегать в случае возникновения споров о букве закона[31].

Учитывая, что направления исследований, – изучение документов эпохи Альфонсо Х исходя из их оборота[32], исследование кастильских актов, опубликованных в последние годы, анализ сочинений юристов для того, чтобы установить момент, с которого начинают ссылаться на Партиды, и проверка используемой системы цитирования, – должны оставаться неизменными, мне показалось уместным по-своему последовать примеру поэта Эухенио Монтеса, весьма поэтично сравнившего короля Сицилии Фридриха II и кастильского короля Альфонсо Х. Два деятеля XIII в., в течение своего правления вступавших в конфликт с папством, которых, кроме того, сближает оценка их интеллектуальной деятельности, данная почти восемьдесят лет назад во времена расцвета империализма[33], что сейчас, после Гражданской войны, открывает широкий простор для обсуждения.

Сравнения всегда одиозны и, как правило, некорректны, особенно когда они производятся за пределами контекста[34], без необходимой точности. Хайдеггер указывает на то, что математика – наука точная, чего нельзя требовать от истории, но «математическое познание не строже, чем историко-филологическое»[35].

Исследователи, говоря об этих деятелях, обычно выделяют их роль интеллектуалов, порой используя современные определения этого понятия. В случае Фридриха II следует уточнить, что английский клирик XIII в. Матвей Парижанин (Мэтью Пэрис) был первым, кто определил его как stupor quoque mundi et immutator mirabilis[36], и что сам Фридрих II в прологе к своей книге об охоте с ловчими птицами представляет себя следующим образом: «Auctor est vir inquisitor et sapientie amator Divus Augustus Fredericus secundus Romanorum imperator, Ierusalem et Sicilie rex»[37]. Таким образом, не следует ни связывать эти обозначения, приписывая им одинаковое происхождение[38], ни влагать в уста современников характеристику, придуманную самим императором[39], поскольку даже Данте отмечает, что он славился как человек рассудительный и высокообразованный – «loico e clerigo grande»[40]. Меньше вопросов вызывает прозвище, под которым известен только Альфонсо Х – «Мудрый»[41].

Эта слава двух высокообразованных людей не имеет непосредственного отношения к их роли законодателей, и поэтому следует покинуть царство поэзии и сосредоточиться на конкретных аспектах их законотворческой деятельности, чтобы указать на определенные схожие моменты в процессе решения трудностей, с которыми они неизбежно сталкивались. Я не пытаюсь установить текстуальные тождества между Liber Augustalis (Мельфийские конституции) и трудом Альфонсо Х, которые бы позволили констатировать взаимосвязь между этими текстами. Находясь внутри идейного контекста так называемого res publica christiana [христианского государства (лат.)], оба деятеля подойдут к решению одних и тех же проблем по-своему и, на тот момент, независимо друг от друга. Речь идет не об установлении связей, а об указании на совпадения при использовании общих мест.

В 1231 г. в Мелфи, городе в области Базиликата (совр. пров. Потенца), Фридрих II обнародовал так называемые Liber Augustalis для своего Сицилийского королевства[42], а несколькими годами позднее Альфонсо Х издал «Королевское фуэро» для Кастилии и обеих Эстремадур, затем – «Семь Партид» для всех жителей своего королевства. Таким образом, они воплотили в жизнь теорию, которую впоследствии систематизирует Джакомо да Витербо, подчеркнув, что король-судья должен был превратиться в короля-законодателя для того, чтобы посредством законов отвечать на запросы времени.

Оба законодателя действовали в рамках одной и той же правовой концепции власти, основывавшейся на послании апостола Павла, в котором признается ее божественное происхождение. Эта концепция прошла через фильтр так называемого политического августинианства и нашла точное выражение в трудах Исидора Севильского. Таким образом, обрисованная в послании папы Геласия res publica christiana, становилась политической реальностью. В конечном счете, короли были поставлены во главе своих людей, – своих народов, – божественным проведением для того, чтобы, внушая страх, устанавливать христианскую справедливость, за что им надлежало давать отчет перед Богом. Для выполнения своей задачи королям следовало дать своим вассалам законы, чтобы те знали, как можно и как нельзя поступать, а судьи, назначенные королем, должны были поклясться судить справедливо, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей[43].

Тем не менее два названных законодателя исходили из разных ситуаций. Фридрих II был призван стать императором с детства, как только его избрали королем римлян. Несмотря на драматические первые годы царствования, 22 ноября 1220 г. в Риме папа Гонорий коронует его как императора[44]. Когда Альфонсо Х составил «Королевское фуэро» и приступил к работе над «Зерцалом», он еще не принял пизанское посольство и предложение императорской короны.

Позиция Фридриха II четко определена в прологе его Liber Augustalis или Liber Constitutionum[45] (так обычно называют конституции, провозглашенные Фридрихом II в Мелфи). Изложив доктрину res publica christiana, он постановляет, что только данные законы, то есть Мельфийские конституции, составленные от его имени, имели нерушимый характер и наделялись юридической силой в Сицилийском королевстве. Упразднив там все устаревшие законы и обычаи, противоречащие названным конституциям, император повелел, чтобы впредь все неукоснительно следовали новым установлениям, поскольку по приказу Фридриха II в них были сведены воедино все предыдущие законы сицилийских королей и его собственные в том числе, и чтобы законы, не вошедшие в этот корпус, не имели никакой правовой силы и власти как в суде, так и вне его[46].

В «Королевском фуэро» аргументация по очевидным причинам иная, но вывод идентичен: Альфонсо Х пожаловал «это фуэро, записанное в этой книге, чтобы вершился суд над мужчинами и женщинами в соответствии с ним» и далее повелел, «чтобы этому фуэро следовали всегда, и никто не осмеливался пойти против него» (FR. Pro.)[47].

Помимо общей теории, Фридрих II включил в Liber Augustalis конституцию о происхождении права (LA. I.31), в которой, изложив выработанную римскими юристами концепцию перенесения величия (maiestas) римского народа на императора, напоминает, что Бог среди прочих королевств поручил его попечению и Сицилию, и объявляет о своем желании вершить правосудие через своих чиновников[48].

Следует отметить стремление Альфонсо Х создать труд, достойный хвалы в области права, о чем он в очевидной форме сообщает в «Зерцале», определив эту книгу как «Зерцало, то есть отражение всех законов» (Espéculo. I.13). Это осознание свершения чего-то нового проявляется во включении в «Зерцало» закона, титул которого говорит сам за себя (Еspéculo. I.1.3)[49]; мне же хотелось лишь подчеркнуть, что Альфонсо Х, взывая к разуму, утверждает: «если императоры и короли, избранные править своими империями и королевствами, могли устанавливать законы в землях, которые были поручены их ведению, тем более такое право есть у нас, получивших королевство по праву наследования».

Представление о короле как законодателе обнаруживается и в других местах, например, в регламентации клятвы, приносившейся судьями. Многочисленные проблемы, связанные с изучением Liber Augustalis, свидетельствуют о том, что лучше не вступать на чужую территорию[50]. Поэтому я сосредоточусь исключительно на первой редакции конституции Puritatem в том виде, в котором она сохранилась в версии, обнародованной в 1231 г., не касаясь трансформаций, которые текст претерпел вследствие включения в него императорских новелл (novellae) в октябре 1246 г.

Конституция Puritatem, входящая в состав титула «De sacramento a baiulis et magistris camerariis prestandis» [О клятве, которую надлежит приносить бальи и магистрам судебной палаты (лат.)], устанавливает, что упомянутые оффициалы должны приносить клятву добросовестно исполнять свои обязанности[51]. Ее формулировка напоминает мне более позднюю клятву викариев Каталонии[52]. В «Королевском фуэро» мы находим эквивалент этой конституции, в одних аспектах упрощенный, а в других – расширенный. Если оффициалы сицилийского короля, занимающиеся правосудием, должны были клясться на Святых Евангелиях, произнося «prompto zelo justitiam ministrare» [открыто и ревностно вершить правосудие (лат.)], то же самое должны были делать алькальды, назначенные королем Кастилии. Их клятва звучала следующим образом: «в соответствии с законами, записанными в этой книге, и никакими другими» (FR. I.7.1). Таким образом, еще раз утверждается идея, изложенная в другом месте, когда монарх подчеркивает, что «все тяжбы должны решаться в соответствии с законами этой книги, которую мы даем и приказываем хранить нашему народу» (FR. I.6.5)[53].

Различие, на мой взгляд, объясняется особенностями контекста. В «Королевском фуэро» отражается та римско-правовая традиция Кодекса Феодосия, которая сохранилась в Вестготской правде. Альфонсо Х перефразирует ее, указывая, что «если характер спора не определен в этой книге, нужно довести это до сведения короля, чтобы он установил такой закон, по которому можно судить, и закон этот следует поместить в эту книгу» (FR. I.7.1). В то же время вторая редакция конституции Puritatem противоречит прологу, поскольку, как отмечают разные издатели, содержит интерполяцию, происхождение которой вызывает вопросы[54]. В ней говорится, что упомянутые чиновники должны клясться «secundum constitutiones nostras et in defectu earum secundum consuetudines approbatas ac demum secundum jura communia, Longobardorum videlicet et Romanorum, prout qualitas litigantium exiget, iudicabunt» [в соответствии с нашими постановлениями (конституциями), а при отсутствии таковых, следуя одобренным обычаям, а также ius commune, то есть лангобардским и римским нормам, пусть судят в зависимости от того, чего потребует харктер тяжбы (лат.)][55].

Если ограничиться первым изданием LA I.62, то можно сказать, что конституция I.79, относящаяся к назначению судей и секретарей и их подготовке[56], совпадает с законами «Королевского фуэро» в том, что касается заботы об образовании оффициалов. Альфонсо Х, снова следуя римской традиции Кодекса Феодосия, сохранившейся в Вестготской правде, признает желательным, чтобы образование судей не ограничивалось знанием «Книги законов», и что им следовало бы знать и другие знаконы, но отмечает, что к ним нельзя прибегать при решении тяжб, хотя судьи могут ссылаться на них, чтобы подкрепить решение, вынесенное на основании «Королевского фуэро» (FR. I.6.5).

Учитывая задачи данного сообщения, изложенные соображения представляются достаточными, поскольку те, что можно было бы добавить, повлекли бы за собой сопоставления, к которым я не могу в данный момент обращаться, тем более что я уже прибегал к ним в других случаях в связи с законами Альфонсо X.

Если для правовой реальности Сицилийского королевства с изданием второй редакциеи конституции Puritatem (1246 г.) открылся новый путь, то Альфонсо Х перед лицом новой ситуации, связанной с предложением пизанских послов [выдвинуть свою кандидатуру на выборах на престол Священной Римской империи], должен был скорректировать свой проект, который в итоге был свернут из-за мятежа знати под руководством его второго сына Санчо IV. Таким образом, потерпела крах его попытка заменить «Королевское фуэро» (традиция римского права Кодекса Феодосия) на Партиды (традиция юстинианова римского права)[57]. Позднее, в 1505 г., в так называемых «Законах» Торо будет предпринята попытка согласовать эти две римско-правовые традиции[58].

Это повсеместное присутствие Партид в кастильском законодательстве столь значительно, что я могу, перефразируя слова других авторов, признать, что кастильское право заключено в Партидах, кроме тех конкретных случаев, когда его регулирование подвергалось изменениям посредством издания королевских законов. Переформулируя утверждение Августина, обычаи, признанные королями, – законы. Утверждение это, на мой взгляд, требует уточнений в том смысле, что кастильское законодательство во всей его полноте не фиксируется ни в Партидах, ни в «Уложениях Алькалы»[59]. Здесь я сошлюсь на свою работу, не упомянутую отдельно в приведенной выше библиографии и посвященную «Книге о законах и привилегиях»[60].

Я вынужден признать свое неведение относительно судьбы тех двух пропавших рукописей (одна отмеченная золотой печатью, другая – свинцовой), о которых упоминает Альфонсо XI. Появление печати и первого печатного издания Партид, подготовленного юристом Диасом де Монтальво, которому было поручено составление так называемых «Кастильских королевских уложений», не решает вопросов, связанных с буквой Партид.

В 1555 г. из печати вышло издание Партид, осуществленное Грегорио Лопесом, выдающимся комментатором памятника[61]. Это издание сопровождается королевскими документами, выданными в тот же день, – 7 сентября 1555 г. Первое предоставляет право публикации и продажи с глоссой, составленной автором. Во втором, гораздо более интересном, упоминается, что лиценциату Грегорио Лопесу было поручено прокомментировать Партиды, но также и отредактировать их текст, поскольку как в печатных книгах, так и в рукописных содержалось множество опечаток и описок. После представленного членам Королевского совета сообщения о внесенных изменениях и вслед за долгим обсуждением был утвержден текст, который должен был оставаться неизменным, а на Грегорио Лопеса была возложена обязанность проследить за процессом печати, для того чтобы избежать новых ошибок.

Еще большим значением обладает другое свидетельство, также выданное в Вальядолиде 7 сентября 1555 г., в котором, после упоминания означенного процесса фиксации текста Партид, постанавливается, что они должны быть напечатаны «в книге на пергаменте и помещены в наш архив, для того чтобы, если в будущем в типографской форме будет допущена ошибка или в том издании появится какой-то изъян, можно было бы исправить его согласно этой книге; и когда возникнет сомнение относительно сути законов этих “Семи Партид”, прибегали бы к этой книге как к первоисточнику». Также добавляется, что, согласно приказу, эта книга была помещена в архив крепости Симанкас, и снова указывается на ее значение в случае сомнений относительно буквы Партид[62]. Тем не менее это предписание не возымело действия, поскольку те, кто работал над анастатическим изданием, использованным здесь, признают, что «при подготовке, естественно, обратились к Архиву Симанкас и убедились, что данный экземпляр там отутствует. Судьба его неизвестна, хотя даже если бы мы узнали изначальное место хранения экземпляра».

Таким образом, с этого момента существует официальный текст Партид, снабженный глоссой, задачей которой является уточнить сферу действия законов. Здесь нет смысла останавливаться на его дальнейшей судьбе и тем более на последствиях, которые для традиции Партид имело восприятие через Кадисскую Конституцию 1812 г. идей Просвещения, при этом не сопровождавшихся импортированием социально-экономических структур, порожденных Французской революцией. Тем не менее стоит напомнить, что их статус «зерцала всех законов» («Зерцала»), в которое надлежало смотреться всем королям, стремящимся исполнить высокое предназначение, возложенное на них Богом (Партиды), объясняет авторитет, достигнутый ими в сфере действия ius commune. На это указывает кардинал Джованни Баттиста де Лука (1614–1683), итальянский юрист, родившийся, несомненно, в Базиликате, но завершивший обучение в Неаполе, где он начал блестящую карьеру адвоката, а затем перебрался в Рим. Его сугубо практическое отношение отразилось в признании того, что при интерпретации гражданских законов необходимо учитывать и принимать во внимание Партиды, поскольку законы эти взяты оттуда.

Хотя в Испании не произошла Революция, но посредством Кадисской Конституции 1812 г. в стране получили распространение идеи, восторжествовавшие благодаря Французской революции, которые, правда, были восприняты далеко не сразу. Сейчас наша задача состоит не в обсуждении отдельных последствий, а в привлечении внимания к основополагающим идеям, которые предполагали, в конечном счете, полную замену всех тех представлений, на которых зижделись правовые системы с момента падения Римской империи и до Французской революции, пусть и не всегда сохранявшихся в неизменной форме. Не нужно забывать, что укорененное сегодня фундаментальное представление заключается в признании того, что суверенитет, незаконно удерживавшийся королем, на деле принадлежит народу, нации.

В «Королевском фуэро» в отношении поединков устанавливается привилегированное право идальго на эту процедуру[63] и устанавливается, что они должны происходить перед лицом короля, поскольку только он может признать побежденного изменником [то есть виновным в преступлении] или невиновным. Кроме того, далее указывается, что король может признать его верным [то есть невиновным], даже если доказательства свидетельствуют о его вероломстве, поскольку «так велика власть короля, что заключает в себе все законы и все права, и власть эта дана ему не людьми, а Богом, место которого он занимает во всех земных делах» (FR. IV.21.5). Мне удалось осмыслить это утверждение, сузив его до королевского прощения, основанного на понятии caritas [любви к людям, гуманизма][64], исключив его функцию внутри сферы summa potestas [полной власти (лат.)], и даже внутри применяемой ex plenitudine potestatis [исходя из всей полноты власти (лат.)], присущей средневековому королю. Позднее это понятие трансформировалось в новый концепт, что нашло отражение в постановлениях кортесов в Ольмедо в 1445 г., когда горожанами было признано право короля устанавливать законы, и что было четко сформулировано в приписке к завещанию Изабеллы I еще до того, как Боден дал свое классическое определение суверенитета. У меня складывается впечатление, что в современную эпоху это право прощения – в форме смягчения или амнистии – уже принадлежит не носителю суверенитета (если признать, хотя бы формально, что правом северенитета обладает нация), а одной из ветвей власти, что, как представляется, подтверждает лживость утверждения о том, что кортесы являются средоточием национального суверенитета.

Хосе Санчес-Арсилья Берналь
Кортесы во времена правления Альфонсо Х Мудрого

Кортесы эпохи Альфонсо Х: свет и тени

С тех пор как в конце XIX в. В. Пискорский[65] опубликовал первый систематический институциональный анализ кастильских кортесов, количество исследований, посвященных этому знаковому институту, значительно увеличилось. Был сделан значительный шаг вперед по сравнению со старыми исследованиями Мартинеса Марины[66], Семпере[67], Кольмейро[68] или Санчеса Могеля[69]. В последней трети ХХ в. испанские[70] и зарубежные[71] медиевисты начали изучение многих вопросов, связанных с кастильско-леонскими кортесами, но по-настоящему интерес к этой теме оживили конгрессы, прошедшие в Бургосе (1986)[72], Саламанке (1987)[73] и Леоне (1988)[74] и приуроченные к юбилею леонских кортесов 1188 г., вызывающих множество споров.

По очевидным причинам в этом исследовании речь пойдет лишь о кортесах эпохи правления Альфонсо Х Мудрого, с которыми также связано немало научных проблем. Одна из них, влияющая, разумеется, на понимание функционирования этого института в позднее Средневековье, это строгость, с которой к изучению кортесов подходят в рамках институционального метода. Действительно, зачастую в результате проведения систематического анализа этого института из вида терялась перспектива или историческая эволюция кортесов. В этом смысле мы, историки права, в значительной степени способствовали сужению исследования институтов власти до рамок нормативных стандартов, хотя как юристам нам следует знать, что во многих случаях орбиты движения права и реальности не совпадают. Именно реальная действительность обычно вызывает институциональные изменения. А для институтов – и здесь я не делаю никакого открытия – характерна своя собственная эволюция. Кортесы в этом плане не исключение. Были написаны десятки исследований и выдвинуты многочисленные гипотезы о причинах, способствовавших их появлению в результате трансформации королевской курии во времена раннего Средневековья[75]; последующую же их эволюцию, напротив, еще предстоит проанализировать основательно, переходя от правления одного короля к правлению другого, чтобы понять их истинное значение и изменения в позднее Средневековье. В течение XIII в. кортесы, на мой взгляд, зарождающийся институт, который приживется лишь во времена малолетства Фернандо IV и Альфонсо XI, и продолжит эволюционировать при Энрике II и Хуане I вплоть до своего прочного закрепления при Хуане II и Энрике IV.

Во времена правления Альфонсо Х кортесы – еще не до конца установившийся институт, как в политическом, так и в правовом плане, и именно в таком контексте они должны быть изучены, что позволит понять их реальное институциональное значение в данную эпоху.

Оставляя в стороне труды общего характера, в которых значительное внимание уделяется правлению Мудрого короля, а также сотни исследований, затрагивающих отдельные аспекты его правления, на сегодняшний день, помимо ставшей уже классической монографии Мануэля Бальестероса Беретты[76], изданной после смерти автора, мы располагаем научными трудами Хулио Вальдеона[77], Джозефа Ф. О’Кэллэгена[78] и, в особенности, Мануэля Гонсалеса Хименеса[79], автора, безусловно, лучшей обобщающей работы об эпохе Альфонсо Х. Что же касается непосредственно кортесов этого времени, то здесь в нашем распоряжении исследования Х. Вальдеона[80], К. де Айяла и Ф. Х. Вильальбы[81], Г. Мартинеса Диеса[82].

Одна из проблем, с которыми сталкивается исследователь, приступающий к изучению кортесов во времена правления Мудрого короля, – это разногласия в историографии по поводу характера, природы и даже самого факта существования собраний, которые можно было бы назвать «кортесами». Нет необходимости указывать на тот факт, что разногласия эти обусловлены скудостью и неоднозначностью источников, которыми мы располагаем для изучения данной эпохи. Это касается не только источников по истории институтов, но и всего наследия Мудрого короля в целом.

За изначальную точку отсчета мы можем принять превосходную таблицу, составленную в свое время де Айялой и Вильальбой, в которую внесены заседания, проходившие во время правления Альфонсо Х, с указанием даты, места, присутствующих, географического охвата участников, важнейших принятых решений, наименований и, наконец, источников, подтверждающих факт существования данных кортесов или собраний[83]. Если не считать два собрания под председательством инфанта дона Санчо (в Вальядолиде в 1282 г. и в Паленсии в 1283 г.), при Альфонсо Х, согласно названным авторам, прошло 21 заседание представителей королевства с монархом во главе, среди которых, судя по всему, лишь некоторые могут быть названы аутентичными кортесами с участием трех сословий.

Исследование, которое я представляю вашему вниманию, соответствует первой части другого, более широкого исследования. Здесь я стремлюсь более точно определить характер этих заседаний. Во второй части, которую я завершаю в данный момент, я перехожу к более глубокому анализу сущности решений, принятых во время этих ассамблей.

Кортесы во времена правления Альфонсо Х и историография

Договоренности 1252–1253 гг.

М. Бальестерос в своей монографии об Альфонсо Х не проводил институциональный анализ кортесов, но упоминал в хронологическом порядке заседания, состоявшиеся во времена правления Мудрого короля. Этот автор первым привлек внимание к тетрадям кортесов (cuadernos de Cortes) 1252–1253 гг., несколько экземпляров которых сохранилось в муниципальных архивах Алькалы, Бургоса, Нахеры, Асторги, Ледесмы и др. городов. Эти документы не были включены Кольмейро в издание актов кортесов Кастилии и Леона, выполненном при поддержке Академии истории. Сам Бальестерос опубликовал тетради, отправленные в консехо мэриндада[84] Буребы и в земли Нахеры[85]. По мнению ученого, речь шла о тетрадях первых кортесов, созванных Альфонсо Х после смерти его отца[86].

В этом небольшом исследовании, посвященном кортесам 1252 г., Бальестерос подтвердил, что они были созваны в Севилье и «возможно, заседали с конца лета 1252 г.». Сходство содержания некоторых тетрадей, датированных октябрем 1252 г. (Калатаньасор, Алькала, Нахера и Бургос), и других тетрадей, относящихся к февралю 1253 г. (Асторга, Ледесма, Сантьяго-де-Компостела и Эскалона), заставило упомянутого ученого задаться вопросом, идет ли речь об одних и тех же кортесах или о двух разных[87], склонившись, в итоге, к выводу, что в октябре 1252 г. на кортесах присутствовали консехо Кастилии, в то время как кортесы 1253 г., также прошедшие в Севилье, были созваны для королевства Леон[88].

Бальестерос сделал акцент на том, что вышеназванные кортесы были созваны не для того, чтобы «требовать с подданных податей», причиной было «стремление к справедливости», поскольку король «желал блага своим людям», избегая, таким образом, множества злоупотреблений со стороны сеньоров и королевских оффициалов. Историк заходит еще дальше, когда, оценивая содержание тетрадей, утверждает, что они «направлены на благо народа в духе здоровой демократии и в них предвещаются не привилегии, а городские льготы»[89].

Эвелин Проктер учла данные, представленные Бальестеросом, согласно которым Альфонсо Х покинул Севилью в ноябре 1252 г., чтобы направиться в Бадахос, как это отражено в итинерарии, а следовательно, невозможно, чтобы кортесы продолжали заседать в отсутствие короля. Она объяснила существование тетрадей октября 1252 г. и февраля 1253 г. либо созывом отдельных кортесов для Кастилии и Леона (как предположил Бальестерос), либо задержкой в канцелярии тетрадей, подготовленных для леонских консехо, вплоть до октября 1253 г. Заключила Проктер утверждением, что содержание тетрадей – «в основном, экономическое» – настолько схоже, что они вполне могли быть составлены во время одной и той же ассамблеи[90]. Что Проктер не приняла во внимание, так это различий между кастильскими и леонскими тетрадями, из которых последние включают примерно на тридцать соглашений процессуально- и уголовно-правового содержания больше.

О’Кэллэген, в свою очередь, допускает, что кортесы, проходившие в Севилье в 1252–1253 гг., в действительности являлись «региональными», то есть были созваны по отдельности для королевства Леон и королевства Кастилия, хотя затем он квалифицирует их как «полные кортесы»[91]. По мнению ученого, для Альфонсо Х это были «его первые кортесы», в ходе которых были установлены основы экономической политики, позволившие смягчить инфляцию, сохранить природные ресурсы и попытаться поддержать благоприятный торговый баланс.

Мануэль Гонсалес Хименес первоначально допустил, что ассамблеи, собравшиеся в Севилье в октябре 1252 г. и в феврале 1253 г., могут быть названы «кортесами»[92]. Однако позднее, рассуждая о том, можно ли считать севильские ассамблеи 1252–1253 гг. аутентичными кортесами, он признал ограничения, обозначенные Г. Мартинесом Диесом (к которым мы еще вернемся). Также он считает, что нельзя с точностью сказать, были ли созваны два собрания, отдельно для Кастилии и отдельно для Леона. Ученый склоняется к гипотезе о двух созывах, на которых присутствовали одновременно консехо обоих королевств, учитывая, что представители консехо Эскалоны присутствовали на собрании февраля 1253 г. Он оставляет подвешенным в воздухе вопрос о том, были ли договоренности, принятые в Севилье, утверждены на кортесах или на «простом, но многолюдном собрании»[93].

Хулио Вальдеон отметил существование «разногласий» по поводу собраний 1252–1253 гг., и потому не включил их в список кортесов, проводившихся в период правления Мудрого короля[94].

Для де Айялы и Вильальбы, основывающихся на известных тетрадях из Алькалы, Бургоса, Нахеры, Асторги, Ледесмы, Сантьяго и Эскалоны, первые кортесы правления Альфонсо Х – те, что были проведены в Севилье в 1252–1253 гг., – «не представляют собой проблемы». Они полагают, что заседания прошли отдельно для Кастилии (1252 г.) и для Леона (1253 г.), признавая при этом, что ни в одном из документов эти собрания не названы «кортесами». Наконец, решения, принятые в ходе собраний, исследователи определяют как «уложение» (ordenamiento)[95].

На фоне практически всеобщего признания севильских кортесов 1252–1253 гг., Гонсало Мартинес Диес отрицает, что они собирались в Севилье в правление Альфонсо Х.

Вместе с тем ученый допускает, что монарх составил некое уложение, которое было направлено в консехо королевства в течение последней трети 1252 г. и первых месяцев 1253 г. Мартинес Диес отмечает, что в то время как тетради Нахеры (изданные Бальестеросом), Бургоса, Алькалы-де-Энарес и Калатаньасора датированы 1252 г. и практически идентичны, леонские тетради Асторги, Сантьяго и Ледесмы (почти одинаковые между собой), помимо того, что они датируются 1253 г., содержат 27 новых договоренностей, поставленных перед скопированными (с некоторыми изменениями) положениями кастильских тетрадей. Эти обстоятельства заставляют исследователя думать, что речь идет о разных тетрадях, хотя в леонские включены договоренности, присутствовавшие в кастильских. Подтверждению этой гипотезы служит и тот факт, что тексты были утверждены разными людьми, и то, что Альфонсо Х в кастильских тетрадях упоминает своего прадеда Альфонсо VIII, в леонских же – деда Альфонсо IX[96]. Наконец, в качестве решающего аргумента Мартинес Диес ссылается на грамоту, пожалованную 4 марта 1254 г. Педро Нуньесом де Гусманом монастырю Санта-Мария-де-ла-Вид, в которой рядом с датировкой четко указано, что «тяжба» происходила «когда король Дон Альфонсо созвал первые кортесы в Толедо».

Несколько лет назад я посвятил исследование проблеме, связанной с различием подходов к понятию, которое сегодня мы могли бы обозначить как «теория закона», в «Зерцале» и Партидах[97]. К этому вопросу я вернусь позднее, но сейчас мне бы хотелось затронуть один аспект, тесно связанный с интересующей нас темой. Я имею в виду проблему «договоренностей» (posturas) и их определения с нормативной точки зрения в связи с кортесами.

Никто из вышеназванных авторов, изучавших кортесы эпохи Альфонсо Х, не уделял внимания договоренностям. Бальестерос в своей работе о кортесах 1252 г. упоминает их, но не вдается в детали. Он нигде не называет опубликованный им текст «тетрадью законов» («cuaderno de leyes»), хотя недвусмысленно дает понять, что признает его таковым[98].

Более радикальную позицию занимает Э. Проктер, отождествляющая договоренности с некими декретами Альфонсо VIII и Фернандо III[99]. О’Кэллэген, в свою очередь, не допускает подобной ошибки, и, комментируя преамбулу к кортесам 1252 г. относительно неисполнения договоренностей, установленных Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, отмечает, отсылая к «Зерцалу», что, очевидно, «договоренности были неким контрактным соглашением между королем и его народом», однако тут же, ссылаясь на упомянутый юридический документ, без колебаний утверждает, что «договоренности, таким образом, были законами и в 1252 г. были обнародованы королем по совету и с одобрения кортесов»[100]. Гонсалес Хименес отождествляет договоренности с нормами уложений, обнародованных на кортесах в Севилье[101]. И, наконец, де Айяла и Вильальба[102], равно как и Мартинес Диес[103], определяют договоренности 1252–1253 гг. как уложения.

Изучая теорию закона в правовом наследии Альфонсо Х, я постарался проанализировать различные виды нормативных актов, встречающихся в этих документах, поэтому сейчас ограничусь ссылкой на соответствующую работу[104]. Однако необходимо сделать некоторые уточнения относительно договоренностей, с которыми мы сталкиваемся, когда речь идет о кортесах 1252–1253 гг.

Важно отметить, что авторы «Зерцала» (1,1,7), определяя, что такое закон, дают не конкретную, а описательную дефиницию: «Закон – это записанное наставление, которое учит человека не делать зла и ведет его к тому, чтобы быть верным и поступать правильно». Авторы, таким образом, не попытались найти соответствующие термины или объяснить, что такое закон, с помощью более употребимых слов. Они определяют закон прежде всего как наставление, для того чтобы затем, выделив одно из формальных свойств – письменный характер, – указать на его цели: научить человека не делать зла и направить его на путь верности и исполнения правовых норм. Как можно заметить, на первое место выдвигается санкционирующий характер закона. Но до этого, в прологе, обосновывая составление этой «книги фуэро», король недвусмысленно заявляет, что дал эти «законы» (которые понимаются как новое право), потому что они проистекают из его законодательных полномочий, а те, в свою очередь, происходят от его обязанности «сохранять своих людей в мире, справедливости и праве». Затем король, стремясь к еще большей ясности, указывает на источники законов, собранных в «Зерцале»: «договоренности, и установления, и фуэро» («posturas e establesçemientos e ffueros») («Зерцало» 1,1,1).

Эти различные типы норм были источниками, которые Альфонсо Х использовал для разработки законов «Зерцала». О’Кэллэген использует данный текст для того, чтобы отождествить (на мой взгляд, неверно) «договоренности» с законами, тогда как в действительности это разные нормативные категории. Более того, в самом же прологе «Зерцала» указывается, что для сохранения подданных в мире и справедливости монарху следует «устанавливать законы и договоренности». По сути, исследователь отождествил часть с целым, отсюда его утверждение о том, что «договоренности, таким образом, являлись законами, и в 1252 г. были обнародованы королем по совету и с согласия кортесов». Одно дело, если бы король придал статус законов некоторым «договоренностям», равно как и некоторым «установлениям и фуэро», и совсем другое дело отождествлять разные нормативные категории, что приводит ученого к утверждению, что договоренности «были обнародованы».

В «Зерцале» самим королем разъясняется, что такое договоренности: «всякое доброе соглашение, которое заключает король или кто-то другой по его приказу или же люди заключают между собой для общего блага королевства или отдельных мест, и затем король устанавливает это и подтверждает с помощью привилегии или грамоты, где приказывает соблюдать его». Договоренности были, таким образом, пактами, договорами, соглашениями, которые мог заключать король или другой человек, делегированный монархом, с отдельным лицом или группой лиц, или же люди между собой, целью которых было благо всего королевства или отдельной его части. Договоренности имели стипуляционную, пактовую природу, в которой проявлялось взаимное согласие сторон. Особенностью этого типа соглашений, несомненно, придававшей им бóльшую силу, являлась необходимость их одобрения королем и подтверждения с помощью привилегии или грамоты с повелением исполнять их. В случае несоблюдения условий договора накладывались определенные санкции. Своеобразие договоренностей по сравнению с другими видами соглашений заключалось, в первую очередь, в том, что их целью было общественное благо всего королевства или его отдельных частей и, во‑вторых, в вышеупомянутой особенности – необходимости одобрения и подтверждения монарха, определявшего их исключительное значение через привилегию или королевскую грамоту. Это последнее обстоятельство подразумевало, что договоренности в рамках специального или привилегированного права превалировали над любой другой нормой общего характера, существовавшей ранее.

Мне бы хотелось особо подчеркнуть некоторые аспекты, которые не были в достаточной мере выделены авторами, занимавшимися этой темой. В преамбуле к тетради 1252 г., разосланной в кастильские города, Альфонсо Х ясно говорит: «я видел договоренности, установленные моим прадедом королем доном Альфонсо[105] и моим отцом королем доном Фернандо, направленные на их благо и благо их народа и всей их страны». И чуть ниже продолжает: «и вы мне указали на зло, произошедшее оттого, что договоренности не соблюдались так, как они были установлены. А также множество раз вы мне говорили о злоупотреблении властей и о великой дороговизне вещей. И я счел за благо и пользу, чтобы те договоренности, которые они установили, и те, о которых мы сейчас договариваемся, выполнялись, и это будет в моих интересах и интересах всех[106]».

Во-первых, нужно выделить тот факт, что как Альфонсо VIII Кастильский и Альфонсо IX Леонский, так и Фернандо III прибегали к практике (нельзя сказать точно, насколько она была распространена) оформлять договоренности с советами своих королевств. Эти договоренности, как отражено в определении «Зерцала», заключались для «их [королей] блага и блага их народа и всей их страны». Насколько эта практика была общепринята в королевствах Леона и Кастилии? Мы этого не знаем, но из слов Альфонсо Х из преамбулы к договоренностям 1252–1253 гг. следует, что в первой половине XIII в. она была достаточно распространена. Более того, рискну предположить, что многие привилегии, пожалованные монархами советам, могли быть результатом предварительного договора – договоренности – между королем и представителями советов.

Во-вторых, судя по всему, договоренности необязательно должны были быть оформлены во время заседания кортесов. Учитывая, что Альфонсо Х отсылает к эпохам правления Альфонсо VIII и Альфонсо IX, все указывает скорее на то, что их составляли в королевской курии, либо в момент, когда король находился в соответствующих землях, либо когда представители консехо приезжали ко двору, чтобы заключить соглашения с королем. Таким образом, более чем вероятно, что договоренности обсуждались заранее и затем утверждались в присутствии членов королевской семьи, высших чинов церкви, знати, рыцарей военных орденов (все они входили в курию) и, разумеется, «добрых людей» – представителей низшего сословия – из городских консехо, явившихся для обсуждения договоренностей с королем. Неудивительно, что договоренности заключались «по совету и с согласия» («con conseio e con acordo») членов курии – королевской семьи, высших церковных иерархов, магнатов и рыцарей военных орденов, – учитывая важность, которую они могли иметь для королевства или для отдельных его частей. И именно это отразилось в тетрадях договоренностей для Кастилии и Леона в 1252–1253 гг.

В-третьих, обязательно ли присутствие «добрых людей» из городов и иных «добрых людей» подразумевает, что речь идет о заседании кортесов? Даже если мы предположим, например, что несколько представителей консехо кастильской Эстремадуры прибыли ко двору короля, чтобы изложить ему свои проблемы и нужды, и даже если они были призваны самим королем, стоит ли рассматривать это собрание как кортесы? Очевидно, нет. Я полагаю, что при определении собрания курии в полном составе как кортесов придается чрезмерное значение присутствию горожан. Присутствие представителей городов является одной из отличительных особенностей кортесов, но, на мой взгляд, не единственной.

В-четвертых, из пролога однозначно следует, что соглашения, упомянутые в договоренностях, подписанных Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, не могли быть выполнены из-за «войн и великих бедствий», которые принесли вред городам. Сюда нужно добавить «творившиеся злоупотребления и великую дороговизну вещей»[107]. Ввиду этого Альфонсо Х счел за лучшее признать все договоренности, установленные его предшественниками, к которым добавились те, что были согласованы с ним.

Возможно (это не более чем гипотеза), что 27 договоренностей[108], присутствующие в леонских тетрадях, в отличие от кастильских, были заключены – и не выполнены, как свидетельствует сам Альфонсо Х, – с Альфонсо IX Леонским. Действительно, в двух из них упоминается непосредственно «король Леона дон Альфонсо». В равной степени важно то, что эти первые 27 леонских договоренностей имеют принципиально иной характер и контрастируют с остальными, которые, в свою очередь, совпадают с договоренностями кастильских тетрадей. На самом деле, в то время как последние в большей степени касаются экономических вопросов, первые договоренности леонских тетрадей направлены на решение проблем общественного порядка и связаны с аспектами процессуального и уголовного права.

Так, например, в 4‑й договоренности устанавливалось новое регулирование в отношении права «мира дома» («paz de la casa»[109]) – института, упомянутого, как известно, во многих средневековых фуэро.

Сосредоточимся на тетрадях, отправленных в консехо Ледесмы. В фуэро этого города[110] были включены пять предписаний, регламентирующих означенное право. В первом рассматривался случай разрушения дома[111]. Во втором, помимо разрушения, предусматривался случай, когда житель находился внутри дома и был ранен[112]. В третьем обеспечивалась защита сельских домов и хижин[113]. В четвертом устанавливалось наказание для того, кто с оружием в руках или безоружный жестоко вторгся в чужой дом или корраль, ранил, схватил за волосы, толкнул или сбил с ног хозяина[114]. И, наконец, еще одно предписание, схожее с предыдущим, предусматривало меры в случае проникновения в чужой дом или за ворота корраля или погони, с оружием или без, с намерением ранить или обесчестить, но без совершения преступного деяния – то, что сейчас мы называем покушением. В этих случаях фуэро устанавливало денежное взыскание меньшего размера[115].

Если обратиться к 4‑й договоренности из тетради Ледесмы, совпадающей с соответствующей договоренностью из тетради Асторги, можно заметить, что вторжение в дом другого человека с целью нанесения ему вреда влекло за собой гораздо более серьезные последствия: разрушение дома правонарушителя, изгнание из королевства и, кроме того, штраф в 1000 мораведи в королевскую казну. Если вследствие вторжения в дом нападающий становился причиной гибели одного из его обитателей, он становился «подозреваемым», что подразумевало объявление его «врагом»[116].

Таким образом, мы можем удостовериться, что, в соответствии с данной договоренностью, «мир дома» приобрел территориальный аспект или, если угодно, «сверхправовой», начиная с того момента, когда монарх (нам неизвестно, был ли это Альфонсо IX, Фернандо III или сам Альфонсо Х) с согласия консехо ввел гораздо более строгое наказание для нарушителей этого мира, при этом теперь король получал денежную комиссию за исполнение карательных мер, ранее предназначавшуюся консехо (если действие было совершено на королевских землях) или сеньору (в случае, если преступление произошло в сеньориальных владениях).

В этом исследовании я не буду касаться вопроса о сфере воздействия или влиянии этих 27 договоренностей из сохранившихся леонских тетрадей (Асторга, Ледесма и Сантьяго) на фуэро соответствующих городов, но нельзя отрицать, что результатом их принятия была территориализация этих распоряжений и доработка форальных уложений.

Сделанные в отношении договоренностей уточнения с неизбежностью заставляют нас по-новому подойти к вопросу о природе ассамблей, по итогам которых были составлены тетради 1252 и 1253 гг. Я склоняюсь к гипотезе Г. Мартинеса Диеса[117]: речь идет о разных протоколах, хотя в леонские были включены договоренности, составленные кастильскими консехо и королем за несколько месяцев до этого. Равным образом, нормативная природа этих тетрадей – договоренностей, а не уложений, как их определяет вышеназванный ученый, – указывает на то, что они были оговорены, согласованы представителями нескольких консехо Кастилии в 1252 г. и Леона в 1253 г. Скольких консехо? Этого мы не знаем.

Трудно предположить, как это сделали некоторые авторы, что монарх созвал кортесы в Севилье в 1252 г. для Кастилии, а несколько месяцев спустя – в том же самом городе для Леона. Кроме того, это были его первые кортесы – событие настолько значимое, что даже первая часть «Хроники» Альфонсо Х, столь неполная и изобилующая хронологическими ошибками, не могла умолчать о нем. Следовательно, договоренности 1252 г. и 1253 г., на мой взгляд, были оговорены, согласованы и затем утверждены в соответствующих куриях, а не кортесах.

Толедские кортесы 1254 г.

Еще Бальестерос в свое время отметил, что мы не имеем даже «отдаленного представления» о решениях, принятых во время Толедских кортесов, ни о вопросах, которые там обсуждались[118], хотя он и ссылается на оригинальный документ той эпохи, в котором ясно указано на время, «когда король дон Альфонсо созвал первые кортесы в Толедо». Еще раз подчеркнув, что неизвестно, о чем шла речь на этих кортесах, Бальестерос рискнул выдвинуть предположение об их решениях. Считая несомненным собрание кортесов в 1252 и 1253 гг. в Севилье, ученый утверждал, что, поскольку «консехо не выступали с каким-либо прошением», Толедские кортесы были созваны специально, поскольку монарху был необходим сервиций[119] для ведения войны[120].

Учитывая тот факт, что не сохранились тетради с записями того, что обсуждалось и было принято в Толедо, Бальестерос предполагает, что их не существовало, поскольку, по его мнению, в тетрадях фиксировались только «законодательные акты, при этом почти ото всех кортесов, целью которых было получение денежных субсидий, не осталось документальных свидетельств»[121].

Проктер принимает объяснения Бальестероса, согласно которым тетради не сохранились, «потому что не содержали законодательных актов», и при этом приводит другой документ, в котором Альфонсо Х упоминает, что ездил в Толедо, чтобы «созвать там свои кортесы». При этом позиция исследовательницы отличается в вопросе о том, чему были посвящены Толедские кортесы 1254 г. По ее мнению, на них инфанта Беренгела, первенец короля, родившаяся за несколько месяцев до этого, была провозглашена законной наследницей кастильской короны при отсутствии наследников мужского пола. Согласно свидетельству, датированному маем 1255 г., прелаты, знать и представители городов прибыли в Толедо, чтобы принести присягу и оммаж донье Беренгеле, в мужья которой был предназначен сын французского короля Людовика IX[122].

В подобном же ключе высказался О'Кэллэген, который помимо этого выдвинул гипотезу о том, что на этих кортесах также обсуждался проект Мудрого короля по вторжению на север Африки посредством «традиционного созыва крестового похода»[123].

Вальдеон утверждает, что первые кортесы правления Альфонсо Х прошли в Толедо в 1254 г., и разделяет мнение Проктер относительно цели этого собрания – принесения присяги донье Беренгеле как наследнице короны[124]. Гонсалес Хименес также поддерживает эту точку зрения, в соответствие с которой Толедские кортесы 1254 г. связаны с провозглашением Беренгелы наследницей. Дату проведения собрания он определяет как конец февраля или начало марта[125].

Де Айяла и Вильальба собрали имеющиеся данные, указав источники, в которых упоминается собрание кортесов в Толедо в 1254 г. По мнению этих исследователей, признание доньи Беренгелы наследницей короны было одним из вопросов, рассмотренных на тех кортесах. При этом гипотеза Бальестероса, согласно которой кортесы были созваны для получения военных субсидий, напротив, ставится ими под сомнение, равно как и предположение о том, что тогда было утверждено «Зерцало».

Наконец, Мартинес Диес снова упоминает документы, совпадающие по времени с проведением этих кортесов: подтверждение Альфонсо Х привилегии, дарованной его отцом Толедскому собору, датированное 2 марта 1254 г., в котором кортесы упоминаются как уже произошедшее событие; грамота Педро Нуньеса де Гусмана, в которой ясно говорится, что король «созвал свои первые кортесы в Толедо»; наконец, документ, датированный в Паленсии 5 мая 1255 г. и упоминающий принесение присяги донье Беренгеле как наследнице престола.

Мартинес Диес утверждает, что кортесы были созваны вскоре после рождения принцессы (6 декабря 1253 г.) в Толедо, чтобы облегчить доступ прокурадорам кастильских и леонских городов, и заседали с 20 января по 1 марта 1254 г. По его мнению, не сохранилось никакого постановления, поскольку целью кортесов было исключительно принесение присяги принцессе Беренгеле как наследнице. И добавляет: «Снова очевидным становится разделение между кортесами и уложением; в 1252 г. есть уложение без кортесов, а в 1254 г., наоборот, кортесы без уложения»[126].

Таким образом, все действительно указывает на то, что первые кортесы при Мудром короле прошли в Толедо в 1254 г. и заседали с конца января до начала марта. Поводом для их созыва, вероятно, было признание королевствами доньи Беренгелы наследницей короны. Несомненно, по поводу этого события должен был быть составлен торжественный акт, затем переданный на хранение в королевскую канцелярию и позднее утраченный, как и вся документация, во время войны комунерос.

Кортесы в Бургосе 1254 г.

Единственное указание на эти кортесы содержится во Второй анонимной Саагунской хронике, в которой зафиксировано, что в год 1252 король «созвал очень большие кортесы с князьями и знатными людьми своих королевств».

Бальестерос не упоминает эти кортесы[127], равно как и Проктер, хотя О’Кэллэген[128] и Р. А. Макдональд[129] признают их таковыми. О’Кэллэген считает, что брак инфанты Леонор, сестры короля, с Эдуардом, наследным принцем Англии, был заключен во время заседания кортесов в Бургосе в 1254 г. Не похоже, что королевская свадьба могла послужить поводом для созыва кортесов, а если они уже заседали ко времени ее проведения, причины их собрания неизвестны. Макдональд, в свою очередь, предположил, что на этих кортесах было обнародовано «Зерцало».

Гонсалес Хименес, следуя за О’Кэллэгеном, сначала признал собрание в Бургосе 1254 г. пленарными кортесами[130], но позднее не высказывался в этом ключе и, касаясь вопроса о браке принцессы Леонор с принцем Эдуардом Английским, не выдвигал смелых предположений (как это делал североамериканский ученый) о том, что данный союз был заключен во время Бургосских кортесов в День Всех Святых[131]. Вальдеон[132] также не признает и даже не упоминает собрания кортесов в Бургосе в 1254 г. Де Айяла и Вильальба[133] называют «необоснованным» предположение о проведении кортесов в Бургосе в конце 1254 г., а Мартинес Диес также их не упоминает.

Судя по всему, бургосское заседание было ограничено полным собранием курии, более соответствующим празднованию бракосочетания принцессы Леонор.

Кортесы в Витории 1255–1256 гг.

Единственное упоминание о собрании кортесов в Витории в 1256 г. встречается в тексте Чудес на романсе, автором которого был приор монастыря Санто-Доминго-де-Силос Педро Марин. В одном из «чудес» рассказывается о посещении монастыря Альфонсо Х во время войны, которую тот вел с королями Наварры и Арагона. Святой Доминик явился Мудрому королю и сообщил, что его молитвы будут услышаны и воцарится мир с его недругами. Здесь есть отрывок, в котором упоминается, что король Наварры Тибо явился в Наварру, где находился Альфонсо, «в его кортесы и стал его вассалом».

Бальестерос упоминает, что в январе 1256 г. Альфонсо был в Витории и «возможно, собрал кортесы, чтобы признать и принести присягу инфанту дону Фернандо». Далее он поясняет: «Толедские кортесы были созваны для присяги инфанте Беренгеле, и с еще большим основанием можно предположить, что эти собрались для оммажа первенцу мужского пола». И немного ниже: «Единственное свидетельство в пользу существования кортесов в Витории нам дает Педро Марин, который, приведя упомянутый пассаж, считает правдоподобным, что принесение клятвы верности Тибо совпало с заседанием кортесов»[134].

Эвелин Проктер также обращалась к тексту Педро де Марина, но, так как договор о заключении мира с Наваррой не сохранился, она считает, что нет доказательств принятия вассалитета Тибо I, хотя Сан-Себастьян и Фуентераббия стали феодами наваррского короля, что могло бы быть поводом для принесения оммажа в Витории[135]. Британская исследовательница, таким образом, не отрицает возможности проведения кортесов в Витории в 1256 г.

О’Кэллэген, в свою очередь, обходит молчанием это собрание, прошедшее в алавских землях, в то время как Гонсалес Хименес сначала счел его маловероятным[136], но затем, вслед за Бальестеросом, высказал точку зрения, согласно которой Альфонсо Х в 1256 г. созвал в Витории кортесы для принесения присяги наследнику дону Фернандо. От также обращается к пассажу Педро Марина, уточняя, как и Проктер, что Теобальд I никогда не значился в перечне вассалов кастильского короля. Ученый ссылается на новый текст, свидетельствующий в пользу проведения кортесов в Витории: в «Хронике наваррских королей», написанной в середине XV в., упоминается, что, согласно мирному договору, заключенному в Витории, король Наварры или его сенешаль должны были являться в кортесы для возобновления вассальной клятвы каждый раз, когда это потребуется[137].

Вальдеон не упоминает таких кортесов. Де Айяла и Вильальба считают, что трудно допустить существование этого собрания, поскольку «не очень убедительным выглядит главный аргумент, к которому прибегают для их констатации». Действительно, фраза «поехать в кортесы» («ir a las cortes») необязательно означает «поехать в собрание сословий»[138]. Мартинес Диес придерживается этой же точки зрения, поскольку фраза Педро Марина указывает лишь на «присутствие наваррского короля в курии Альфонсо Х». Не самым целесообразным было бы проведение генеральных кортесов у границы королевства в Витории в разгар войны и во время мятежа Лопе Диаса де Аро, сеньора Бискайи[139].

Таким образом, мы видим, что мнения историков относительно проведения кортесов в Витории в 1256 г. разделились: Бальестерос, Проктер и Гонсалес Хименес признают их существование, в то время как О'Кэллэген, Вальдеон, де Айяла и Вильальба, а также Мартинес Диес – отрицают. Аргументы последних мне кажутся в достаточной мере убедительными для того, чтобы разделить их точку зрения: в 1256 г. в Витории генеральные кортесы не собирались.

Кортесы в Сеговии 1256 г.

Бальестерос, опираясь на сведения, которые приводит Кольменарес в «Истории прославленного города Сеговии», считает несомненным проведение кортесов в этом городе в 1256 г. По мнению исследователя, это собрание имело большое значение, поскольку в его ходе были достигнуты соглашения относительно цен и порчи монеты. Утверждение Диего Кольменареса Бальестерос подкрепляет отрывком из «Хроники», где речь идет о повышении цен, в результате которого король был вынужден установить предельные цены на все товары, хотя позднее ему пришлось отменить их и разрешить свободную торговлю.

Бальестерос идет гораздо дальше и утверждает, что «проведение кортесов» совпало «с законодательной деятельностью короля». Ученый соотнес проведение Сеговийских кортесов с прологом Партид, в котором указано, что составление этого кодекса началось на несколько дней ранее – 23 июня 1256 г. Далее он перечисляет пожалования, сделанные королем во время его нахождения в Сеговии в июле 1256 г., зафиксированные в «Королевском фуэро»[140].

Проктер высказала серьезные возражения против аргументов Бальестероса и сочла факт заседании кортесов в Сеговии в 1256 г. «недоказанным»[141]. По мнению О’Кэллэгена, речь идет лишь и собрании, на котором присутствовали представители городов[142]. Гонсалес Хименес по этой причине определил собрание в Сеговии как «съезд», где собрались представители городов Старой Кастилии, Кастильской Эстремадуры и королевства Толедо[143]. Вальдеон не упоминает эти кортесы. Также их существование отрицают де Айяла и Вильальба[144], равно как и Мартинес Диес, который полагает, что Кольменарес, опиравшийся на «Хронику» короля, совершил ошибку, датировав 1256 годом договоренности 1252–1253 гг., заключенные в Севилье[145].

Таким образом, Бальестерос – единственный, кто признает без оговорок собрание кортесов в 1256 г. в Сеговии. О’Кэллэген и Гонсалес Хименес определяют это собрание как «съезд», поскольку на нем не присутствовали привилегированные сословия и представители леонских городов. И, наконец, Проктер, Вальдеон, де Айяла и Вальальба, а также Мартинес Диес не признают существования этих кортесов.

Кортесы в Вальядолиде 1258 г.

Вальядолидские кортесы 1258 г., напротив, не связаны с такого рода научными проблемами. Сохранилось несколько тетрадей соглашений, принятых во время их заседания, которые Королевская Академия истории использовала для своего издания[146]. Проведение кортесов в Вальядолиде в 1258 г. признают все историки без исключения: Бальестерос[147], Проктер[148], О’Кэллэген[149], Вальдеон[150], Гонсалес Хименес[151], де Айяла и Вильальба[152] и Мартинес Диес[153]. Проблема, которую ставят перед нами Вальядолидские кортесы 1258 г., заключается, на мой взгляд, не в сомнительности самого факта собрания, а в природе соглашений, которые были там достигнуты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Марей 2021: 51.

Вернуться

2

 В частности, о переводах книг астрологического и астрономического толка см. статью Г. А. Поповой и цитированную там библиографию: Попова 2015.

Вернуться

3

 Мы понимаем всю анахроничность термина «национальный» применительно к XIII в. Однако здесь и далее в этом тексте мы используем его, чтобы избежать практически бесконечной игры в слова, состоящей в чередовании прилагательных «разговорный», «народный», «протонародный», «вернакулярный» и т. д., тем более что ни одно из них в полной мере не соответствует описываемой ситуации.

Вернуться

4

 Марей 2021: 52.

Вернуться

5

 Funes 1995; Fernández Gallardo 2009 etc.

Вернуться

6

 Iglesia Ferreirós 1982, 2002–2003; Keller 1967; O’Callaghan 1993, 2019; etc.

Вернуться

7

 Об этом см. классическую работу Х. А. Маравалля: Maravall 1967а.

Вернуться

8

 Биллон – сплав меди и серебра с содержанием серебра менее 50 %.

Вернуться

9

 Здесь я с некоторыми поправками и дополнениями воспроизвожу свое выступление на конференции. Интересующихся моим подходом отсылаю к работам: Iglesía Ferrerós 1996b.; Iglesía Ferrerós 1996a. Здесь можно найти факты, на которых я базируюсь.

Вернуться

10

 Об Альфонсо Х см. библиографии: González Jiménez 2004; González Jiménez, Carmona Ruiz 2012. Эта библиография может быть дополнена материалами следующих сайтов: Biografía. 2023; Bibliografía. 2021.

Вернуться

11

 Siete Partidas Digital.

Вернуться

12

 Iglesía Ferrerós 1977: [1]115–[83]197. Ср.: Iglesía Ferrerós 1989: 115 (117)–145; Iglesía Ferrerós 1999: 397–409, с исправлением опечаток, допущенных в предыдущей работе.

Вернуться

13

 Зерцало. 5, 1, 1.

Вернуться

14

 Kluckhohn 1857: 6. Разговор между графом Адельбером де Перигор и Гуго Капетом, который передает Буке (Scr. Rer. Franc. X. Р. 146): «“Quis te Comitem constituit?” Et Adelbertus remandavit ei: “Quis te Regem constituit”» [«“Кто сделал тебя графом?” И Адельбер ответил ему: “Кто сделал тебя королем”»].

Вернуться

15

 См. ниже прим. 43. Kern 1973.

Вернуться

16

 Ср.: Wolf 1973: 517.

Вернуться

17

 «Альфонсо правил многосоставным королевством, о чем свидетельствует его тщательно продуманный официальный титул <…>» (Procter 1961: 3).

Вернуться

18

 Huici, Cabanes 2021: 3.

Вернуться

19

 Stürner 1996: 145.

Вернуться

20

 Caravyc I. 22 (C. Barcelona 1283) 140. Педро Великий больше не созывал кортесы в течение своего правления, и после его смерти преемники восстановили старый титул. Король именуется следующим образом: «nos Alfonsus, Dei gratia rex Aragonum, Majoircarum et Valencie ac comes Barchinone» (Valls Taberner 1928: 265–272).

Вернуться

21

 O’Callaghan 1989. Также напомню о работе Piskorski 1930.

Вернуться

22

 См. ниже прим. 42.

Вернуться

23

 Обхожу молчанием другие скандинавские свидетельства. См.: Tamm 1986: 81–100. В этой работе речь идет о книге законов датского короля Вальдемара II, относящейся к началу XIII в., что выходит за рамки наших интересов.

Вернуться

24

 Sanz Martín 2020.

Вернуться

25

 Ballesteros Beretta 1963: 153 ss. В работе González Jiménez 2004: 111 ss. отмечается, что 18 марта 1256 г. в Сории королем и пизанскими послами были подписаны важные документы.

Вернуться

26

 См. ниже прим. 59.

Вернуться

27

 Я не вступаю в эти дискуссии, но следовало бы четко определить, что понимается под редакцией, так как то, что касается одной-единственной книги, неприменимо ко всем семи.

Вернуться

28

 Вместе с другими авторами я полагаю, что эта работа по упорядочиванию сводилась к разработке самого Уложения Алькалы, в который включены модификации текста Партид, не претерпевших, таким образом, изменений в результате этой промульгации.

Вернуться

29

 Vallsecchi 2013; Ольдрадо родился в Лоди ок. 1230 г. Стоит лишь подчеркнуть, что он переехал во Францию и с 1311 г. находился при Папской Курии в Авиньоне; здесь же 3 августа 1334 г. он составил завещание. Похоже, к этому периоду относятся сборники его консилий (советов). Некоторые авторы полагают, что он умер в 1335 г. Согласно другим свидетельствам, в 1336–1337 гг. он был еще жив, а смерть его следует отнести к 1343 г. Но достоверно известно лишь то, что 10 сентября 1348 г. он был мертв, так как в документе, датированном этим числом, он упоминается как покойный («quondam Oldradi de Ponte de laude legum doctor»). Мне не удалось ознакомиться с работой: Vallsecchi 2000.

Вернуться

30

 Ср.: Craddock 1991. Как указывает Крэддок, это древний манускрипт Bb42 Национальной библиотеки, использованный Академией (Aa54. P. 51).

Вернуться

31

 См. ниже прим. 62.

Вернуться

32

 См. выше прим. 10.

Вернуться

33

 Montes 1943: 1–31.

Вернуться

34

 Ср.: «Malgrado questo difetto di organicità nella disposizione della materia <…> il Liber Constitutionum di Federico II è stato giudicato ben a ragione il piú grande monumento legislativo laico dell’età di mezzo, non solo in Italia, ma anche in Europa» (Calasso 1954: 441–442), а также см. Otero Varela 1964: 142.

Вернуться

35

 Heidegger 1963: 17 (русский перевод: Хайдеггер 2013: 25).

Вернуться

36

 [… изумление мира и творец чудесных изменений… (лат.)]. “Obiit autem circa eadem tempora principum mundi maximus Frethericus, stupor quoque mundi et immutator mirabilis” (Richards Luard 1880: 190). (Эти сообщения относятся к 1250; на левом поле страницы напротив этого сообщения указывается, что император умер 13 декабря). См. Weiler 2008: 63–95.

Вернуться

37

 [Вдохновитель, пытливый муж, любящий знание, божественный август Фридрих второй, император римлян, король Иерусалима и Сицилии (лат.)] Trombetti Budriesi 2011: 6; в сети можно найти издание пролога, выполненное Biblioteca Augustana (Willemsen 1942). Не имею возможности проверить, могли ли эти слова быть дополнением одного из его сыновей.

Вернуться

38

 «Exactly at the time the Libro de Alexandre was being composed, the Emperor Friderick II, cousin to Alfonso X, and stupor mundi, vir inquisitor et sapientiae amator [wonder of the world, investigator, and lover of wisdon], as he proudly calls himself in the prolog to De arte venandi cum avibus (On the Art of Hunting with Birds [1942, I, 1])» (Gerli 2021: 25).

Вернуться

39

 «Универсальность его знаний, критический дух и неутолимая жажда познания воодушевляли этого vir inquisitor et sapientiae amator, как называли его современники» (García Pelayo 1968: 144). С этим утверждением согласен, среди прочих Pérez Martín 2019. В его работе указывается на общность установок Фридриха II и Альфонсо Мудрого.

Вернуться

40

 [… великий мирянин и священник (итал.)] «che messere lo imperadore in questa parte non erró pur ne le parti de la diffinizione, ma eziandio nel modo di diffinire, avvegna che, secondo la fama che di lui grida, elli fosse loico e clerico grande» (Dante 1993: 257 [IV 10, 6]).

Вернуться

41

 Мне неизвестно, кто первый использовал это нарицание. Ср. Iglesia Ferrerós 1982: [1] 9–[109] 114, в особенности Ibid.: 11, где цитируется письмо от 27 февраля 1269 г. епископа Бадахоса, указывающего на «книгу законов и суждений славного и мудрого и победоносного короля Дона Альфонсо»; уже в прологе Хроники Альфонсо Х, возникшей в окружении Альфонсо XI, встречается: «чтобы было известно о том, что произошло во времена короля Дона Альфонсо Мудрого, его прадеда» (Gónzalez Jiménez, Carmona Ruiz 1998: 3–3).

Вернуться

42

 LA. Далее я буду цитировать Liber Augustalis по этому изданию с указанием страницы. См. выше прим. 22.

Вернуться

43

 См. выше прим. 15.

Вернуться

44

 См. Winckelman 1889, где отвергаются другие датировки, среди них 14 декабря 1220 г. Его выводам следует, ссылаясь на упомянутого автора, Э. Канторович (Kantorowicz 1976: 96–97, 146). В свою очередь, Жак Ле Гофф (Le Goff 1979: 221) утверждает, отсылая к работе Канторовича как основополагающей (Ibid.: 307): «в декабре 1220 г. после императорской коронации папой в Риме он вернулся в свое Сицилийское королевство».

Вернуться

45

 См. Capasso 1869: 20 и замечания Штюрнера (LA: 7–8), из которых следует, что об оригинальном названии ничего нельзя сказать наверняка.

Вернуться

46

 LA Proe. Р. 148: “Presentes igitur nostri nominis sanctiones in regno Sicilie tantum volumus obtinere, quas cassatis in regno predicto legibus et consuetudinibus hiis nostris constitutionibus advesantibus antiquatis inviolabiliter ab omnibus in futurum precimus observari; in quas precedentes omnes regum Siciliae sanctiones et nostras jussimus esse transfusas, ut ex eis que in presenti constitutionum nostrarum corpore minime continentur, robur aliquod nec auctoritas aliqua in iudiciis vel extra iudicia possim assumi”. См. ниже в прим. 53 о «Королевском фуэро».

Вернуться

47

 См. ниже прим. 53.

Вернуться

48

 LA I.31.

Вернуться

49

 Iglesia Ferrerós 2002–2003: 5591.

Вернуться

50

 Все эти вопросы освещены в издании Штюрнера, содержащем обширную библиографию; ограничусь напоминанием об одной из работ, также включенной в этот список: Trombetti Budriesi 1987. См. ниже прим. 54.

Вернуться

51

 LA I.62.1: “quod pure et sine fraude, non pretio nec timore omnibus conquerentibus absque personarum acceptione prompto zelo iustitiam ministrabunt, curie nostre demania et iura quelibet illesa servabunt, et quod ipsa non negligent et ea in alios nullo alienationis vel locationis titulo transferant, nec per se occupabunt aut occupari permittant, sed occupare et detenta ab aliis nostre curie nuntiabunt, nec a partibus plus recipiant, nisi quod eis constitutione regia et nostra permisimus”.

Вернуться

52

 Iglesia Ferrerós 2008: 641 ss.

Вернуться

53

 Что касается схожих формулировок в «Зерцале» и Партидах, отсылаю к прим. 9. Относительно их эквивалентов в Liber Augustalis см. выше прим. 46 и 47.

Вернуться

54

 Carcani, Romano 1992: 63; Huillard-Bréholles 1854: 42 y n. a: «Hec omnia desunt tam in graeco quam in codice latino 4625». См. выше прим. 50.

Вернуться

55

 LA. I.62.1 (левая колонка). По поводу вопросов, касающихся этой интерполяции, и ее связи с Liber Augustalis I.1.47; I 73.1; I 95.3 ссылаюсь на упомянутое издание. См. ниже прим. 63.

Вернуться

56

 LA I 79: «et quod in ipsius loci consuetudinibus sit instructus. Examinationem autem litterature et etiam iuris scripti nostre curie examini reservamus».

Вернуться

57

 См. выше прим. 31.

Вернуться

58

 Iglesia Ferrerós 2006: 549 [551]–595. См. выше прим. 31.

Вернуться

59

 См. выше прим. 26.

Вернуться

60

 Iglesia Ferreirós 1995: [117] 119–175. Относительно привилегий см.: Fernández Gómez, Ostos Salcedo, Pardo Rodriguez 1995.

Вернуться

61

 Partid. Я использую анастатическое переиздание в трех томах, выполненное Boletín Oficial del Estado.

Вернуться

62

 См. выше прим. 31.

Вернуться

63

 Ср. LA. I.47. См. выше прим. 55.

Вернуться

64

 Buisson 1982.

Вернуться

65

 Piskorsky 1930.

Вернуться

66

 Martínez Marina 1813.

Вернуться

67

 Sempere y Guarinos 1815.

Вернуться

68

 Colmeiro 1883–1903.

Вернуться

69

 Sánchez Moguel 1894.

Вернуться

70

 Помимо обязательных общих работ и посвященных правлению отдельных королей монографий, в которых исследуются проблемы, связанные с кортесами, можем сослаться на: Valdeón 1970–1971, 1977b, 1991; Pérez-Prendes 1974; González 1977; Ruiz 1982; Ladero Quesada 1984; Oliveira Serrano 1988; Martín 1989; Fernández Catón 1993.

Вернуться

71

 Это направление исследований было открыто Р. Б. Мерриманом в нач. ХХ в. работой Merryman 1911, но наиболее важные труды в этой области принадлежат Дж. Ф. О’Кэллэгену: O’Callaghan 1969, 1971, 1981, 1983, 1987, 1989. Равным образом обязательна для ознакомления книга Эвелин Проктер – Procter. 1980.

Вернуться

72

 I CC.CCL

Вернуться

73

 II CC.CCL

Вернуться

74

 III CC.CC

Вернуться

75

 Об этой трансформации см.: Procter 1980: 86–109; O’Callaghan 1989: 21–31; Martínez Díez 1988, 1991. Обобщение наиболее значимых гипотез о происхождении и природе кортесов можно найти в работе Valdeón 1977b.

Вернуться

76

 Ballesteros Beretta 1984.

Вернуться

77

 Valdeón 1986, 2003.

Вернуться

78

 O’Callaghan 1996.

Вернуться

79

 Первым приближением к теме было исследование González Jiménez 1993, расширенное затем в работе González Jiménez 2004, с дополнением González Jiménez, Carmona Ruiz 2012.

Вернуться

80

 Valdeón 1977a.

Вернуться

81

 Ayala, Villalba 1990.

Вернуться

82

 Martínez Díez 1991.

Вернуться

83

 Ayala, Villalba 1990: 263–270.

Вернуться

84

 Мэриндад – административно-географическая единица, существовавшая с XII в. и далее в Арагоне, Кастилии и Наварре. – Прим. пер.

Вернуться

85

 Ballesteros Beretta 1911. Бальестерос указывает, что Антонио Лопес Феррейро в своей работе Historia del municipio de Santiago, так же как и Матиас Родригес в Historia de Astorga опубликовали, сами того не подозревая, тетрадь 1253 г., не отдавая себе отчет в том, что речь идет о тексте, выпущенном кортесами.

Вернуться

86

 Ballesteros Beretta 1911: 114.

Вернуться

87

 Ballesteros Beretta 1911: 120.

Вернуться

88

 Ballesteros Beretta 1911: 121.

Вернуться

89

 Ballesteros Beretta 1984: 70.

Вернуться

90

 Procter 1980: 140–141.

Вернуться

91

 O’Callaghan 1989: 35; 1996: 70.

Вернуться

92

 González Jiménez 1993: 216–217.

Вернуться

93

 González Jiménez 2004: 49–50.

Вернуться

94

 Valdeón 1977а: 60–62.

Вернуться

95

 Ayala, Villalba 1990: 241, 263.

Вернуться

96

 Martínez Díez 1991: 131–133.

Вернуться

97

 Sánchez-Arcilla Bernal 2009 = Санчес-Арсилья 2015.

Вернуться

98

 Безусловно, Бальестерос нигде не использует термин «тетрадь законов» («cuaderno de leyes»), но, говоря о тетради Нахеры (которую он публикует) и тетради Бургоса, утверждает, что их форма и содержание показывают «общий характер их законов» (Ballesteros Beretta 1911: 115). В своей работе (Ballesteros Beretta 1984) он отмечал, что «договоренности или решения кортесов в большинстве своем сводятся к пространному закону о пошлинах». И затем продолжает: «…тетради кортесов 1252 г. служат матрицей для всех распоряжений кортесов, опубликованных благодаря огромной и плодотворной законодательной энергии Альфонсо Х». По поводу содержания одной из договоренностей Бальестерос пишет: «Закон суров и категоричен…» (Ballesteros Beretta 1984: 70–71, 73).

Вернуться

99

 Procter 1980: 223.

Вернуться

100

 O’Callaghan 1989: 136.

Вернуться

101

 González Jiménez 2004: 50.

Вернуться

102

 Ayala, Villalba 1990: 263.

Вернуться

103

 Martínez Díez 1991: 132–134.

Вернуться

104

 Sánchez-Arcilla Bernal 2009: 92–108.

Вернуться

105

 В тетрадях, отправленных в королевство Леон в 1253 г., он по очевидным причинам вместо своего прадеда Альфонсо VIII ссылается на деда Альфонсо IX. Я обращаюсь к экземпляру, сохранившемуся в Муниципальном архиве Ледесмы. См. (Martín Expósito, Monsalvo Antón 1986: 19–36), док. № 2, датированный 10 февраля 1253 г. в Севилье и обозначенный как «Хартия Альфонсо Х консехо Ледесмы, в котором содержится уложение о ценах и различные нормы, … которыми должны будут руководствоваться жители». Мы ссылаемся на это издание.

Вернуться

106

 С незначительными изменениями этот текст воспроизводится в версии, которая хранится в Ледесме.

Вернуться

107

 В леонских тетрадях: «вред, что вы претерпевали вследствие злоупотреблений, когда продавалось даже то, что продавать не должно».

Вернуться

108

 В версии тетради Асторги 24 договоренности, так как копист объединил некоторые из них. Договоренности были опубликованы М. Родригесом Диесом: Rodríguez Díez 1909: 698–701.

Вернуться

109

 См.: Orlandis 1944.

Вернуться

110

 См.: Castro, Onís 1916, в частности, фуэро Ледесмы: Castro, Onís 1916: 215–286.

Вернуться

111

 Fuero de Ledesma, 14: «Todo uizino de Ledesma aquien su casa deronpieren, se poder prouar, peche CCC soldos; e se non, iure con XII uicinos».

Вернуться

112

 Fuero de Ledesma, 16: «Todo omne de Ledesma aquien su casa desronpieren e dentro firieren, se firmas podieren auer, peche CCC soldos; e si non poder firmas, iure con XII uizinos e ixca de calomia».

Вернуться

113

 Fuero de Ledesma, 17: «Et quien aldea o casa de aldea o cabanna ayena o era derompier, peche CCC soldos; e si firmar non poder, iure con XII e ixca de calonmia».

Вернуться

114

 Fuero de Ledesma, 18: «Todo omne que por sanna fura casa ayena, e corral ovier, o casa sin corral, e armas leuar o sin armas, e de la puerta adentro entrar e ferir o mesar o enpellar o derribar, peche CCC soldos; se negar e non ouier firmas, iure con XII e iure manquadra».

Вернуться

115

 Fuero de Ledesma, 19: «Todo omne que ua acasa ayena con armas, e de la puerta del corral o de casa entrar con armas por ferir o por deshonrar, e en carrera otrossy, o sin armas, e non ferir nin mesar nen enpellar nin derribar, peche LX soldos, si lo poder firmar; se non iure si quinto».

Вернуться

116

 Cuaderno de posturas del concejo de Ledesma [4]: «Qui fuere a casa de otri de morada por fazerle mal, derríbenle a él las casas e salga del regno e peche al rey mille moravedis; e si omne matar (vaya) por (sospechoso)» (ed. cit. p. 21). В кратком изложении этой же договоренности в тетради Асторги есть ошибка, допущенная копистом: «De qui prendar a otri».

Вернуться

117

 Martínez Díez 1988: 133.

Вернуться

118

 Ballesteros Beretta 1984: 90.

Вернуться

119

 То есть внеочередной платеж, устанавливавшийся кортесами по запросу короля.

Вернуться

120

 Ballesteros Beretta 1984: 90. Затем Бальестерос приводит грамоту, датированную в Толедо 11 мая 1254 г., в которой речь идет о «рассмотрении тяжб и судебных запретах», высказывая предположение, что она могла быть составлена на этих первых кортесах в Толедо (Ballesteros Beretta 1984: 92). Мартинес Диес относит это последнее утверждение Бальестероса к «Уложениям о назначении и поведении в суде алькальдов Толедо», датированным 15 мая, а не к документу от 11 мая. См.: Ballesteros Beretta 1935: 473.

Вернуться

121

 Ballesteros Beretta 1984: 90–91.

Вернуться

122

 Procter 1980: 141. На самом деле, в оригинальном тексте говорится «generali curia celebrata», но в присутствии «ciuitatum castrorum et villarum procuratores ad hoc a suis communitatibus destinatos». Выражение «generali curia» Проктер отождествила с кортесами, и таким же образом его понял О’Кэллэген (O’Callaghan 1996: 71–72). По мнению этого исследователя, именно в 1254 г. был впервые использован термин «кортесы» для обозначения ассамблеи, собравшейся в этом году в Толедо. См.: O’Callaghan 1988: 158.

Вернуться

123

 O’Callaghan 1989: 36; 1996: 213.

Вернуться

124

 Valdeón 1977: 60; 1986: 151.

Вернуться

125

 González Jiménez 2004: 80.

Вернуться

126

 Martínez Díez 1991: 134–135.

Вернуться

127

 О праздновании свадьбы доньи Леонор и церемонии инвеституры принца Эдуарда см.: Ballesteros Beretta 1984: 100–101.

Вернуться

128

 O’Callaghan 1989: 34–36; 1996: 72.

Вернуться

129

 McDonald 1986. К этой гипотезе я вернусь позднее.

Вернуться

130

 González Jiménez 1993: 214.

Вернуться

131

 González Jiménez 2004: 77; cfr.: O’Callaghan 1989: 36.

Вернуться

132

 Valdeón 1977: 60; 1986: 151.

Вернуться

133

 Ayala, Villalba 1990: 241.

Вернуться

134

 Ballesteros Beretta 1984: 146.

Вернуться

135

 Procter 1980: 142.

Вернуться

136

 González Jiménez 1993: 214.

Вернуться

137

 González Jiménez 2004: 88.

Вернуться

138

 Ayala, Villalba 1990: 242, nota 13.

Вернуться

139

 Martínez Díez 1991: 139.

Вернуться

140

 Ballesteros Beretta 1984: 167–168.

Вернуться

141

 Procter 1980: 142–143.

Вернуться

142

 O’Callaghan 1996: 72.

Вернуться

143

 González Jiménez 1993: 214; 2004: 93.

Вернуться

144

 Ayala, Villalba 1990: 243, nota 14.

Вернуться

145

 Martínez Díez 1991: 140–141.

Вернуться

146

 В частности, оригинал от 18 января 1258 г., который хранился в муниципальном архиве Ледесмы. Он был дополнен достоверной копией оригинала, датированной 1577 г., которая находилась в муниципальном архиве Понферрады. См.: CLC 1: 54–63. Также сохранились тетради Бургоса, Эскалоны, Лорки и Леона. См.: Ayala, Villalba 1990: 243, nota 15.

Вернуться

147

 Ballesteros Beretta 1984: 201–206.

Вернуться

148

 Procter 1980: 143.

Вернуться

149

 O’Callaghan 1989: 35; 1996: 72.

Вернуться

150

 Valdeón 1977: 60; 1986: 151–152.

Вернуться

151

 González Jiménez 1993: 214; 2004: 128–130.

Вернуться

152

 Ayala, Villalba 1990: 243.

Вернуться

153

 Martínez Díez 1991: 141. Ученый, однако, отмечает, что ни в уложении, которое тогда было принято, ни в каком-либо известном нам указе того времени не встречается точного определения «кортесы», но это не мешает ему признать, что, вполне возможно, собрание это «имело институциональный характер кортесов».

Вернуться