Игорь Надежкин
Гвозди

Пора домой

Светало! А мы все не идем домой.

Все смотрим пьяными глазами,

Как свет и ночь ведут свой бой,

Как чахнет прошлое за нами.

Как из квартирок выползают,

Гонцы начертанного дня.

Как ветер гулко завывает,

На гнутой шее фонаря.

Как стонет полная луна,

В предсмертном предрассветном крике.

Тоски и ярости полна –

Ей умереть пришлось на пике,

Все того, к чему стремилась.

Ради чего взбиралась ввысь.

Она с кончиной не смирилась,

К прыжку готовится как рысь.

Чтоб ненавистное ей солнце,

Не смело больше выползать.

Чтоб не тревожила оконца,

Где людям хочется поспать.

Но солнце лезет все упрямо.

Рассвет все тянет за собой.

А мы устали, и мы пьяны,

Нам, кажется, пора домой.

Руины

Я видел, как рушится мир!

Как разлетается в клочья все, что мы знали.

Как люди падали на землю без сил.

Как ногами топтали забытое знамя.

Как падали звезды на землю бессильно.

Как рушилось небо под гнетом ночи.

Как осыпались со стен белила.

Как рассыпалось то, что казалось прочным.

Как за мгновенье уничтожилось все,

Что строилось, до того, годами.

Мы не смогли создать своего.

Не сберегли, что создано было не нами.

И вот наступил тот злосчастный день,

Когда осыпались на землю витрины.

Исчезло все. Ничего не осталось.

Лишь мы сидим на руинах.

Оглянувшись

Я торопился познать людей.

Спешил им навстречу наивно.

Будь-то праведник, или злодей,

У всех искал я любви взаимной.

Открывал свою душу каждому.

Принимал их в своей обители.

Страшась не узреть в них важного,

Почитал как своих родителей.

Теперь не ищу виноватых. Нет.

Их поиск подспорье для глупости.

Но за множество прожитых мною лет,

Я не нашел ничего, кроме лжи и трусости.

Я не поэт

Поймите ж, наконец. Я не поэт!

Я выходец из городских квартирок тесных.

Во мне возвышенности нет.

Я лишь дитя, идей телесных.

Земель чудесных я не видел.

Словам искусным не научен.

Я весь невзрачен и обыден,

А голос мой, как лязг не звучен.

Я не хочу менять умы,

Судить о святости и зле.

Но помните, что как и вы,

Жил тоже на земле.

Серая масса

Сквозь проходную, как сквозь мясорубку,

Ползу среди серой рабочей массы.

Уставшие лица, пальцы-обрубки,

Кивки голов седовласых.

На грубых робах застывший пот.

На спинах боль приютилась.

Молча идем мимо старых ворот,

А в небе луна заблудилась.

Затем автобус, такой же усталый,

И давно заслуживший отдых.

Оттуда, где юность наша пропала,

На брошенных всеми заводах.

Дальше домой, в наши тесные клети.

Бетонные норы, где холод завелся,

К нашим усталым женам и детям,

Что придут нам на смену, когда мы загнемся.

Утром проснемся, раньше чем люди,

Чей ласковый сон рассветом укутан.

И лица умоем вязким как будни,

Липким и черным мазутом.

И пойдем по дорогам, что мы положили.

Мимо зданий нами построенных.

Стоять у станков ради чьей-то наживы,

И чьей благости мы не достойны.

Вместо вас мы запустим стальные составы.

Вместо вас черноземы распашем.

Вместо возведем дворцы золотые.

Вместо вас мы на войнах поляжем.

Вместо вас укротим мы стихию лихую.

Вместо вас ковшами в недра вгрыземся.

Вместо вас покорим мы высоты любые.

Вместо вас в небеса вознесемся.

И не нужно нам жалости вашей.

То, что наше мы сами клещами вырвем.

Нам ни Бог, ни сам черт не страшен.

Мы не жили, а значит не вымрем.

Нас не вспомнят в помпезных хвалебных речах.

Мы для всех лишь серая масса.

Но помните! Мир ваш стоит на сутулых плечах,

Проданного рабочего класса.

Больше некому смотреть.

Живем, ни в чем мы не уверенны,

Страшась угаснуть прежде времени.

И ночью долгой слепо верим,

Что сможем, однажды к звездам взлететь.

Вот только не знаем, зачем они светят,

Если некому больше на них смотреть.

Салют

Привет, неизменно любимый город!

Я не видел тебя семь дней.

О чем без меня тут идут разговоры?

Не тяни, расскажи поскорей.

Как ты тут? Устоял? Уцелел?

Знаю ждал моего ты прибытия,

Чтоб сказать: Белгородский район – обстрел.

Срочно спуститесь в укрытие.

Ты прости мне измену мой милый.

Я был далеко, с другой.

Она ночами меня не будила

Грохотом над головой.

Знаю рад снова стать ты моим приютом.

В честь меня проведешь торжество.

И если вдруг не найдется салюта

Отстреляется ПВО.

Забывай

Не думай обо мне хорошо,

А лучше не думай вовсе.

Ведь я просто мимо прошел,

И не был тебе ни другом, ни гостем.

Я не буду менять твой мир.

Не буду тянуть тебя из пучины.

Я просто веду, как конвоир,

Свое тело навстречу морщинам.

Торопись же меня забыть,

Как сон тревожный и страшный.

Ведь я не буду твой образ хранить.

Я тебя не запомню даже.

****

Наверное, война меня все же сломала.

Сижу в центре Москвы и жду сирену.

Все жду напряженно обстрела начало.

Пустой, как чудаки-манекены.

Все жду, что вот-вот, вот сейчас, что все кончится.

Что снова сыграю со смертью в рулетку

Что скоро я буду в агонии корчится.

Что судьба на глаза мне положит монетки.

Все жду, что бдящие ангелы в Панцире.

Все же проспят мою ракету.

Что заголовки скажут между делом и вкратце.

Один погибший. Раненых нету.

Я словно чужой здесь – ненужный и странный.

Словно попал я в царство обмана.

И вроде здоровый. И вроде не старый.

Но война меня все же сломала.

Жажда

Всегда мне будет мало, хоть мир мне весь отдай,

Хоть волею Всевышнего мне новый изваяй.

Мне нужно больше взглядов. Мне нужно больше фраз.

И в ночи этой звездной, мне нужен лишний час.

Хочу, чтоб ярче солнце, чтоб гуще темнота,

Чтоб небо было выше, чтоб глубже пустота.

Мне всюду мало места. Мне мало всех земель.

Мне мало жара в зное, и холода в метель.

Мне нужно больше страха, мне нужно больше грез.

Улыбок дай мне больше, и больше дай мне слез.

Не хватит мне закатов, не хватит всех ночей.

Не хватит мне рассветов, и мало будет дней.

Не хватит одной жизни, не хватит всех времен.

И что бы мне назваться не хватит всех имен.

Так дай же мне свободы, даруй же больше дней.

И на пути несчетно пусть встретиться людей.

Молю, даруй мне дали, и кров из всех светил.

Еще одну минуту с теми, кого любил.

Еще одно мгновенье, еще один ночлег.

Еще одну дорогу, еще один побег.

Плодов не хватит райских, что б голод усмирить.

И мрачным мукам ада, души не устрашить.

Мне мало будет смерти, так дай еще пожить.

Гимн дороге

Дорога гладкая стелется в ночь.

Семьсот километров пути.

Едем молча. Говорить невмочь.

Да и чего зазря говорить?

Ночь, должен сказать, прекрасна.

Просто слушаем шум колес.

Водитель со мной согласен.

Что бывает совсем не часто.

В приемнике тихо играет джаз.

Как нельзя к месту.

Что тоже бывает нечасто,

Если честно.

Мужчина небрежно бросил руки на руль.

Барабанит по коже пальцами.

На обочине мигает огнями патруль.

Траки устало цепочкой тянутся.

На улице май, вы ведь знаете….

Самое лучшее время.

Стекло опусти, и вникай,

Как звездами вечность вселенную меряет.

Капот глотает жадно дорогу.

Спешит ретиво домой,

Что б появиться скорей на пороге,

И прижаться к своей родной.

А мне бы, путь растянуть подольше.

Застрять между мест и времен.

И с небом чистым, говорить истошно.

Забыв о приличье имен.

На грязных улицах

Вечером, выйдешь из дома,

Погасив как обычно свет.

И все так же бросишь,

Все тому же нищему,

Всю туже пригоршню монет.

А там, на улице, сотнями окон,

В домах дырки насверлены.

И что же, не люди мы вовсе?

Звери мы?

Что бродим как волки –

Голодные, злые.

Глаза сужены точками.

А наше счастье, где-то заперто,

под золотыми замочками.

И те переходы, что пешим измерил,

забыты что ли вовсе?

Как в старом парке, всеми забыт,

Старик с надломленной тростью.

И ты пройди, хоть от Байкала до Терека,

и снова вернись обратно,

Все так же будешь себя раздавать,

людям, за так, за бесплатно.

А когда уже, до косточек,

голодные выгрызут грудь,

Домой ты вернешься, ночью,

и как прежде сможешь заснуть.

Утром проснешься.

Снова к ней – сердце свое на блюдце.

А она его выбросит, с невинной улыбкой,

дергая пальцем пуговицы.

И тогда обезумев, измученный,

ляжешь в могильную жуть.

И будешь кориться,

что не смог однажды,

просто взять и взбрыкнуть.

****

Я никогда не встречал тебя прежде.

У нас что-то общее вряд ли б нашлось.

Лишь кровь твоя на моей одежде.

Даже имя узнать мне не удалось.

Нам с тобой не пришлось говорить.

Не пробить нам уже молчания стены.

Да и вряд ли б я смог голос твой уловить,

За тревожным воем серены.

Только сердце все рвется, все мается.

Вижу взгляд твой я часто во сне.

И вроде бы не в чем мне каяться,

Извиняться не за что мне.

Лишь 30 минут наша длилась встреча.

Мы с тобой не друзья. Не соседи мы.

Но мне полчаса показались вечными.

Для тебя они стали последними

Ночь

Улицы источают одиночество.

Это их обычай.

Желание ночи – ее высочества.

Для нее это привычно.

Ночь не любит случайных встреч.

Не терпит звонки от старых знакомых.

Она не любит пустую речь,

И живет по своим законам.

Не пытайся что-то искать в ночи,

Она тебя в дураках оставит.

Ночь всегда безучастно молчит,

И оскал озверевший скалит.

В ночи не бывает плохих и хороших.

Лишь мчатся куда-то тени.

Пустые тени дневных прохожих,

Потерянных, как солнце в затменье.

И ты будешь брести, не чувствуя ног,

Километрами путь измерив.

Но в ночи, всегда будешь ты одинок.

Одинок и для всех потерян.

Подземные

Забудьте наши имена.

И нас самих забудьте.

Пусть погребут нас времена,

В забвенье, вечной смуте.

Оставьте нас умирать на холоде.

Назовите, старьем ненужным.

Но мы, словно крысы, ведомые голодом,

Вылезем снова наружу.

Старый работяга

Задворки старого завода,

Уставший и заброшенный гигант.

Убитый временем и непогодой,

Былых времен измученный атлант.

Прервалось черное дыханье труб,

И словно ребра ржавые, торчат в нем балки.

Не слышно больше крика грозных губ,

Цеха его – теперь лишь свалка.

Размыта у его ворот дорога,

Разбита черепица крыши русой.

Когда-то, так хотел он отдохнуть немного.

Теперь же производит только мусор.

Гвозди

Мои рифмы просты как гвоздь.

Им чужда любовь. Их питает злость.

И неприглядность их гордость.

Я просто бросаю их как гроздь,

Совершенно ни о чем не заботясь.

Думать о том, что пишешь нельзя!

Мысль убивает творенье.

Мешает постичь озарение,

И лишь довлеет мнением,

Тех, кто эти мысли изрек.

Тех, кто в сердце их не сберег,

И убил, озвучив их вслух.

И обрек на скитанье бесплодный дух,

Того, что когда-то они означали.

Когда-то в самом начале,

Когда были просты как гвоздь.

Где мальчик мой

Да где же тот мальчик, что спал в колыбели?

Где его беспокойные ножки?

Где же те песни, что ночами я пела?

Где голова, что вмещалась в ладошке?

Коли страшно ему, коли больно,

Коли смерть ему смотрит в лицо,

Долетит до него пусть звон колокольный,

Да из старой молитвы словцо.

Хоть бы знак от него, хоть бы весточку.

Знать живой, иль сгинул в бою.

Где ж теперь родное мне темечко,

Запах коего в сердце храню.

Как спасти мне его? Как помочь?

От него отвести как беду?

Отогнать от него как тревожную ночь,

Когда будет лежать он в бреду?

Как согреть его пальцы от пороха черные?

Уберечь как от пули шальной?

Оградить как глаза голубые, задорные

От тел друзей, убитых войной?

Как же уши, которым шептала люблю,

Мне укрыть от грохота сотен орудий?

Защитить как его мне в жарком бою,

Придет когда час его судный?

Как мне жить без него на земле?

Как смотреть мне на детский портрет?

Не принесет голубь коль на крыле,

От сыночка мне больше ответ.

Я отдам все богатства, все ценное.

Все я сделать позволю с собой.

Только б знать, что вернется он целый,

Только б знать, что вернется живой.

На задворках

Однажды,

На задворках городских университетов,

И в клетках казарм душных,

На поездах без билетов,

И кухнях до одури скучных,

На жестких кроватях провизорного,

Где воздух прогнил удушливый,

На улицах городка крошечного,

Не поднимая взгляд равнодушный,

На пустынных аллеях сшибая мелочь,

На депрессию темных баров,

У закусочных в полночь,

На тротуарах,

На мрачных квартирах,

Сорвавших со стен покров обоев,

И в пойманных ночью машинах,

Мчащих нас за собою,

В пропахших потом спальнях,

Избитых отцом или мужем,

Что пришел под утро пьяный,

Принеся шлюший стон натужный,

Родилось то, что было всего важней,

Что скрыли мы ото всех,

Ища вдохновенье вине,

И на кафель выплюнув смех,

Несли в проклятье февраля,

Не чувствуя пальцы ног,

Туда? где жизнь словно пуля,

Всему подведет итог,

Где нас осмеют и зароют,

В рутину отнятых дней,

Где сложены мерзкой горою,

Убитые надежды людей,

Где юношей взоры самые светлые,

Казнили цинизмом будничных дел,

И девушек чувства заветные,

Давили похотью тел,

И ворвавшись в это безумие,

Нестерпимым криком горло порвав,

И сказав во всеуслышание:

«Мир ошибался! Мир был не прав!»

И тут же за это распяли нас,

Руганью грубой и злобными взглядами,

Страшась нас словно смертельной заразы,

Именуя самыми мерзкими гадами.

И бросили нас под промозглый дождь,

Без сил подыхать на улице.

И юность свою продавая за грош,

Под солнцем, палящим щуриться.

Бесцельно бродить по обрывкам дорог,

И в ночной лихорадке кашлять,

Зная, что не пустят нас на порог,

Когда утро беспечно запляшет,

А потом на постелях, застеленных болью,

Где нет ни последних, ни первых,

Умирать от любви и заботы,

Что пульсирует в наших нервах.

И тут же быть забытыми, выгнанными,

Уступив это место другим.

Спотыкаясь о сердечные выбоины,

Оставаясь навеки одним.

И пытаться забыть все что видели.

Попытаться забыть все что знали.

Забыть, как сердце горячее вынули.

Забыть, как его растоптали.

Забыть задворки городских университетов.

И забыть казармы душные.

Забыть поезда без билетов.

И кухни до одури скучные.

Забыть кровати провизорного,

Где воздух прогнил удушливый.

Забыть улицы городка крошечного.

Забыть взгляд равнодушный.

Забыть все эти места.

Раз и навсегда их забыть.

Навсегда забыть, что однажды,

Мы захотели жить.

Завтра

Завтра будет обычный день.

Люди встанут, пойдут на работу.

Встань и ты, и пальто как обычно надень.

Отгоняя сон сквозь зевоту

Затем вниз, за ступенью ступень.

Рутина и быт, как смерть неизбежны.

Завтра будет обычный день.

День без рук нежных

Усталость

Три дня не выходил из дома –

Закрылись, с женой и пили чай.

Не отвечал на звонки знакомых,

Наплевал на плывущий по городу май.

Я просыпался утром лениво,

Не сдирая шторы с окон,

Готовил завтрак любимый

И шел курить на балкон.

До ночи лежали в постели.

И так трое суток к ряду.

Пока улицы шумно галдели,

Облачаясь весенним нарядом.

И все что снаружи серым казалось.

Я лежал – ванну налив до краев.

И так и не понял – это усталость,

Или годы берут свое.

Город в котором…

Я застрял в городе невероятных высоток,

грязных ночлежек и слишком пафосных баров.

В городе, совершенно пустых сердец,

И слишком полных тротуаров.

В котором я,

Непростительно бледен и сер.

В котором, мне нет места

Среди важных до ужаса дел.

Слова здесь искусственны,

Как полиэтилен.

От дождя спасет,

снующий метрополитен

Спустился. Толпа давит.

Давит толпа. Толпа чертовски давит.

Безразличие тысячи глаз ранит.

И так метаться. От станции к станции.

Но мне это даже нравится.

Потом, в безудержность, миллиона истоптанных улиц.

К миллионам истоптанных лиц.

Которые слишком устали топтать миллионы

Истоптанных улиц и лиц.

И прячутся под сотней замков, от тысяч

Воров и убийц.

О которых, говорят в новостях обыденно,

Но никто их в общем-то и не видел.

Зато видели, как в переходе пинали,

Упавшего на землю осетина.

Увидели и прошли мимо

Ведь этого требует город, в котором я застрял.

Сойдя на людный вокзал.

Город, от которого веет депрессией

И желанием броситься на холодные рельсы.

И умереть пред величием дворцов и сказочных парков.

Растянутых словно на сотни акров.

Самой бесценной земли,

На которой поселят тех, кто навечно осел на мели.

И в этом, слишком большом городе,

Мне слишком не хватало места.

Я чувствовал себя неуместным.

Слишком большим для этих людей,

Слишком маленьким для этих домов.

И слишком расслабленно мыслящим,

Для этих напряженных умов.

Хотя… Особой разницы нет.

Столица – провинция. Все равно.

Везде люди хотят ухватить побольше,

Но чтобы с ними делились поровну.

Конечно, костюмы другие, другие кумиры

И все немного иначе.

Но слова, значат все тоже самое,

Если они вообще что-то значат.

Все тоже самое… Но ставки выше.

Богаче богатые. Беднее нищие.

Хотя им обоим кажется, что он не последний в ряду.

И встречая друг друга, они говорят:

«Я точно таким не буду»

В этом городе люди слишком важные,

Люди здесь слишком заносчивы.

Даже те, кто когда-то был с тобой мил,

Вдруг окажется склочником.

Этот город не терпит тех, кто спешит довериться

Слишком рано.

И тот, кто днем пожимал тебе руку,

Ночью обчистит карманы.

Этот город оставил меня без сил.

Долгими дневными прогулками, и ночами,

С бутылкой финской водки.

В крохотной квартирке, давно не знавшей уборки.

Где старый паркет ревел под ногами

И стены убиты годами.

А в субботнюю ночь этот город сошел с ума.

И увлек меня за собой, в череду баров.

В безудержность местных нравов.

Улыбался лицами утонченных красавиц

И кивками разодетых парней.

И глазами, искрящими от избытка

Веществ и идей.

А утром стал все таким же безучастным.

И вновь показался опасным.

Поэтому я поспешил на вокзал.

Что бы поскорее покинуть город,

В котором я застрял.

В грязной робе

Всегда я думал, что поэт,

Стихи свои творит вальяжно.

Шагами мерит кабинет,

Задумчивый, и с видом важным.

Или в богемных кабаках,

Он ходит, вознося бокал,

В своих оливковых штанах,

Жилет накинув на бока.

Но видно, облажалось провиденье,

И души спутались в утробе,

Но эти строки, к удивленью,

Писал я в грязной синей робе.

На кухне ночью

Дружбе былой почести возданы.

Высочайшие чувства давно уж воспеты.

Трудами геройскими подвиги созданы.

А тайны вселенной наукой раздеты.

Не сбылись предсказания грозные.

Коварные замыслы никем не разрушены.

Утихли несчастных стенания слезные,

И разменяны, на мелочи сущие.

Ничто не тревожит уж мертвого сердца.

Пытливого разума ничто не манит.

Из тела, уставшего некуда деться,

А в душе лишь холод царит.

Дни чередой, до минуты отмерены,

Текут бесконечной вязкостью лет.

Любви былой воспоминания преданны

И подле плеча никого уже нет.

Лишь мрачной кухни, тихие шорохи

Скребут по углам одиночеством.

А память пьяная тащится волоком,

Плюясь не угодным пророчеством.

Старый блокнот

Вокруг меня было много людей.

Многих я называл друзьями.

Но самым верным из всех друзей,

Был старый блокнот в моем кармане.

Он выслушать был всегда готов.

Он меня никогда не осудит.

От меня он хочет лишь сотни слов.

И всегда он мне верен будет.

Он прошел со мной миллионы дорог.

Побывал он во всех передрягах.

Он был со мной, когда за порог,

Выгоняли надменным взглядом.

Со мной он прошел нужду и голод.

Был рядом, когда деньги лились рекой.

Не покинул, в самый ужасный холод,

И когда палил меня зной.

Он видел стыдливые слезы мои.

И со мной разрывался от хохота.

Он ждал, когда не было сил идти,

Он со мною бежал, обливаясь потом.

Вокруг меня было много людей.

Многих я называл друзьями.

Но самым верным из всех друзей,

Был старый блокнот в моем кармане

Молчание осени

У осени нет для нас ответов.

Она приходит ни на что не смотря.

Холодами дождливых рассветов,

В которых тонет заря.

И листьями желтыми в лужах,

И укрытой в плащи толпой.

Первым снегом, что ночью кружит,

И гнетущей дворовой тишиной.

Осень нам ничего не расскажет.

Она просто придет и уйдет.

Лишь один она путь подскажет –

Курить всю ночь напролет.

Только вперед

Проснулся. Чертовы шесть утра.

Ноют руки, спина не гнется.

Комбинезон на вешалке: «Славным рабочим ура!»

Сквозь тучи рассвет никак не пробьется.

Холодно. Давно уж весна, а мороз беснуется.

Вода и каша. Молоко закончилось еще вечером.

Душ. Оделся. Вышел на улицу.

И лишь бездомные псы мне навстречу.

Старый автобус грохочет отчаяньем.

Рабочего дня отмерен срок нам.

Звезды в небе тлеют свечами.

Люди сонно уткнулись в окна.

Мне бы домой. Мне бы отсюда подальше.

Но руки вновь до крови растерты.

Вот так и проходят годы лучшие наши,

Пройдут так и те, что в грядущем простерты.

Снова стемнело – день закончен.

В старую, пропахшую сыростью комнату.

Вопли. Стоны. Пьяные крики, бессонной ночи.

Озноб. Замерзшие пальцы. Не унять ничем ломоту.